Джастин Скотт

Женщина без мужчины

Пролог

НАТАЛИ И УОЛЛЕС

Октябрь. 1987 год

Когда шепот и смешки, бурные изъявления восторга при встрече старых знакомых, сплетни, передаваемые во всеуслышание в голос или на ухо собеседника — весь этот нестройный гул голосов поглотила волна музыки, исполняемой специально приглашенным оркестром, Натали поняла, что Уоллес, как всегда, оказался прав. Его идея возобновить демонстрацию новых моделей фирмы «Котильон» на яхте, купленной им когда-то у разорившегося от коммунистической национализации румынского миллионера, и совершить маленькую прогулку по Гудзону вокруг статуи Свободы была блестящей. Напоить гостей шампанским в главном салоне под уникальной хрустальной люстрой, дать расслабиться всем приглашенным — владельцам пушных факторий, посредникам, денежным тузам, их любовницам, редакторам ведущих журналов мод, собрать их всех вместе и ошеломить — этот замысел удался в полной мере.

Кто не пил и не болтал, тот смотрел в огромные окна салона на освещенные осенним солнцем небоскребы Манхэттена, разглядывал довольно скромные, весьма целомудренные женские формы статуи Свободы, потом устремлял взор на роскошество темных, серебристых и ослепительно белых мехов и понимал, как богаты страна, называемая США, и фирма «Котильон» — символ этого богатства.

Звероводы с хищными, как и у выращенных ими соболей глазками, напившись чистого виски и шампанского, жевали копченую семгу, ложками глотали икру и с вожделением поглядывали на одиноких женщин. Журналисты поглаживали пальцами меха и сочиняли возвышенные фразы, которые завтра появятся в утренних выпусках газет. Серьезные люди пытались протолкаться к хозяевам приема.

Натали чувствовала себя победительницей. Она как бы находилась на вершине, где воздух ледяной и свежий, а все остальные толпились внизу и дышали бензиновым смогом. Конкуренты — Бен Кахн, «Джилдо» — все эти мелкие людишки копошились у подножия «Котильона».

Она чувствовала себя уверенно, потому что рядом с ней был Уоллес, высокий и непоколебимый, как средневековая каменная башня, и одновременно приветливый, отвечающий на каждую обращенную к нему улыбку.

— Дорогая, кто это? — спросил он, отвлекшись на мгновение от приветствий и рукопожатий.

— О ком ты спрашиваешь?

— Вот та женщина… с большими подложными плечами?

— Не знаю.

Натали и Уоллес одновременно улыбнулись. Каждая деталь туалета и ошибка в пропорциях оценивались ими мгновенно и одинаково.

— Кто ее пригласил?

— Не знаю.

Уоллес встревожился. Натали — нет. Потом она проклинала себя за свою рассеянность, за то, что поддалась эйфории праздника. Целая армия охранников, одетых в безупречные смокинги, отфильтровывала приглашенных. У Натали не могло возникнуть и мысли, что какой-то нежелательный гость проникнет на борт яхты.

Блондинка с чересчур широкими плечами растворилась в толпе, а к Уоллесу и Натали устремился, широко расставив руки и растопырив пальцы, как спрут щупальца, «соболиный король» из Канады.

Своими щупальцами он впился в одежду хозяев и, дыхнув на них запахом виски, с упреком заявил Уоллесу:

— Продал ты меня за русские рубли и бриллиантики!

От объятий спрута помогла избавиться седая леди — судя по бриллиантам в колье на морщинистой шее, супруга «короля Голконды».

— Как там гласность и перестройка в Москве?

— Процветают, — тут же откликнулся Уоллес.

На произнесенное слово «Москва» тут же слетелись, как воробьи на хлебные крошки, любопытные.

— Гласность в Москве… Она есть и еще продлится… Стоит потратить пару тысяч долларов, съездить туда и послушать. Возле кремлевских стен звучит отборный русский мат и современный рок. И все говорится в открытую. Однажды у ГУМа — это главная русская торговая клоака прямо напротив Кремля — громко объявили о продаже дешевой итальянской обуви. Средства массовой информации распространили эту новость на всю русскую столицу. Меня охватило любопытство, и я решил пожертвовать одним деловым днем, чтобы узнать, чем все это кончится. Я был пассивным наблюдателем русской реальности. Очередь почти мгновенно достигла невероятных размеров. Хвост этого «змея» кончался возле знаменитого здания на Лубянке. Я успел съесть свой ленч — он был превосходен — и вновь отправился к магазину. Мне повезло. Вышел на улицу администратор ГУМа с мегафоном и объявил, что обуви очень мало, она будет выдаваться по паспортам и лицам еврейской национальности советуют покинуть очередь…

Евреи разошлись по домам… А я, естественно, остался наблюдать и вскоре был вознагражден за свою настойчивость. Тот же администратор, кстати, облаченный в безупречный деловой костюм, объявил, что граждане Прибалтийских республик, не прописанные в Москве, могут не рассчитывать на покупку обуви.

Через некоторое время с таким же сообщением обратился к гражданам Среднеазиатских республик или, как их называют в Москве, «чуркам», затем к «чернозадым» — это выходцы с Кавказа, потом еще к кому-то. Таким образом, громадная очередь, основательно промерзшая под дождем и мокрым снегом, растаяла и в конце концов у священных врат ГУМа остались два самых привилегированных гражданина — два инвалида. И вот тогда вышел к ним этот юнец и произнес задушевно:

— По секрету скажу вам, дедушки, обуви итальянской сегодня не завезли…

Ушел он вовнутрь и запер за собой дверь. И как же отреагировали старики-ветераны? Те самые, что отстояли Москву от бронированных полчищ Гитлера?

Они постояли молча, потом один шепнул другому на ухо:

— Кому я завидую, так это евреям!

— Почему?

— Они всегда в выигрыше. Первыми ушли по домам… А мы тут зазря стояли и мерзли…

Вот такие у них там реформы на Руси! — тихо добавил к своему рассказу Уоллес. Было непонятно, сочинил ли он эту историю целиком или была в ней доля горькой правды.

Натали подняла голову и заглянула в лицо мужу. Лед был в его глазах. История, рассказанная им, была хоть и смешна, но горестна. Однако все вокруг хохотали.

Блондинка с неестественно широкими плечами вновь мелькнула в толпе… Ее роскошная, обнаженная вызывающим фасоном вечернего платья спина привлекала внимание среди поднятых вверх хрустальных бокалов с французским шампанским.

— Опять эта белокурая бестия, — шепнул на ухо Натали Уоллес. — Если у нее на голове парик, то он превосходен. Кто ее пригласил?

— Я уже сказала тебе, что не знаю.

— Может быть, этот чертов Стив Вайнтрауб протащил свою очередную шлюху? Кстати, как он здесь очутился?

— Я пригласила его. Пока ты мерз в России, он грел мою душу лисьим мехом. Целой партией меховых курток. Они взорвут рынок, как динамит. Он показал мне образцы…

— Берегись, Натали! Когда-то я довел его дедушку до банкротства. И что сделал этот портняжка? Бросил на произвол судьбы свое потомственное дело, стер в порошок и развеял по ветру память о трех поколениях мастеров и стал импортировать готовые изделия из Гонконга!

Натали понимала, как рискованно пренебрегать правилами игры и устоявшимися обычаями в узком, замкнутом мирке меховщиков-профессионалов, где велись многолетние династические войны, но ей так понравились эти меховые куртки! Жажда самостоятельной деятельности буквально сжигала ее. Она мечтала сотворить самостоятельно что-то полезное на благо фирмы «Котильон».

— Во-первых, ты не так стар, чтобы иметь честь сразиться с его дедушкой. Ты разорил не деда, а его отца. Во-вторых, Стив сейчас крупнейший импортер в Нью-Йорке, а не портняжка. В-третьих, — тут Натали решила слегка съехидничать, — эта лиса очень идет нашей с тобой любимой Диане Дарби. Взгляни!

Натали нежными пальцами коснулась подбородка мужа и повернула его массивную голову туда, где в отблесках фотовспышек демонстрировала свой анфас и профиль, свое тело и свой наряд несравненная Диана Дарби, героиня двух самых многосерийных и самых популярных «мыльных» мелодрам. Какие только шампуни, моющие средства, автомобильные покрышки и вот, наконец, меховые жакеты не продавались благодаря милым глазкам и гладкой коже Дианы Дарби!

Натали знала, что Уоллес выписывает ей крупные чеки за рекламу. Но, может быть, он расплачивался с нею не только деньгами?

— Больше нежности, больше теплоты во взгляде! — взмолился хорошо знакомый им фотограф из еженедельника «Женские будни».

Уоллес улыбнулся и, не стесняясь объектива фотокамеры, приник к губам Натали долгим поцелуем. Она была польщена, она готова была растаять, раствориться в его объятиях.

— Отлично! — воскликнул фотограф и исчез.

Уоллес еще не стер улыбки с лица, но тон его стал деловым.

— Мы не импортируем готовые изделия, — заявил он.

— Но мы продаем канадский импорт, — возразила Натали. — Шубы из меха, купленного тобой в России…

С тех пор, как законодатели США запретили ввоз в страну русских норковых шкурок, Уоллес направлял партии мехов в Канаду и потом выкупал изделия канадских меховщиков и продавал их в США.

— Вон Стив! — сказала Натали. — Будь с ним мил. Не бей его сразу в челюсть…

— Я не пью рабский пот, Натали. Дорогой мех не должен пахнуть потом и нищетой. А у него люди работают за чашку риса в день. С пятнадцати лет я член профсоюза…

— Ты теперь член профсоюза миллионеров, — напомнила Натали.

— Эй, Уоллес! Ты свой гарем засыпал бриллиантами. Ты словно Кубла-Хан плаваешь по Гангу… Сколько ты тратишь на бензин?

Бесцеремонный палец скользнул по бриллиантовой серьге в ушке Натали и уткнулся в драгоценную булавку в галстуке Уоллеса.

— И с этим дикарем ты собираешься вступить в сделку? — спросил Уоллес у Натали.

«Дикарь» был облачен в безупречно скроенный кожаный пиджак. Он был молод и нагл. Пышные черные усы контрастировали с его бледным лицом. Tяжелый золотой браслет свободно болтался на его тощей руке. Стив коснулся губами запястья Натали. Поцелуй был мерзким. Он прилип к ее коже, как клейкая бумага.

— Ты спрашиваешь меня, как я могу содержать такую яхту? Бери пример с Моргана.

— С пирата?

— Нет. С Джи Пи Моргана. Он банкир, а я женат на банкирше.

— Бывшей…

— Она под платьем вся обклеена бумажками в тысячу долларов в несколько слоев. Каждую ночь я снимаю столько, сколько мне нужно.

Натали обожала Уоллеса именно за то, что он мог разговаривать с каждым на его языке — с мерзавцем, грубияном, утонченным эстетом. И каждого обезоруживать шуткой, доступной чувству юмора собеседника.

Юный Вайнтрауб произнес «ха-ха-ха» и скрылся, не придумав ничего достойного в ответ.

— Агрессор получил отпор, — улыбнулся Уоллес. — Но он еще вернется. Ему нужен «Котильон»… Но нам не нужен Вайнтрауб.

— Ты в этом уверен? — спросила Натали. Ей было обидно, что ее первая самостоятельная сделка могла сорваться. Каким бы ни был Вайнтрауб мерзавцем и кровопийцей, ей так хотелось проявить себя и заслужить одобрение Уоллеса!

Она бросила взгляд на отпечатанный список приглашенных.

— Дорогой! Разреши тебе представить: Брюс и Джуди Хэтч из Айдахо.

Глаза миссис Хэтч искрились от выпитого шампанского.

— Вам не говорили, что ваша очаровательная жена, мистер Уоллес, вылитая Сибилла Шепхерд, только темноволосая?

— Мне постоянно твердят об этом, — отозвался Уоллес. — Но Натали, я считаю, гораздо красивее.

В голосе Уоллеса звучала такая убежденность, что Натали поверила: это не пустая светская болтовня, он действительно так думает.

— Я весь вечер любуюсь вами, — продолжала миссис Хэтч. — Вы по-настоящему романтическая пара.

Уоллес вдруг наклонился и шепнул на ухо гостье:

— Мы актеры, специально нанятые фирмой «Котильон». Мы играем роль… Реальные Натали и Уоллес наблюдают за нами по телевидению из своей спальни…

Когда достопочтенная пара удалилась, Натали осмелилась произнести вслух:

— Мне показалось, что они уже полвека пролежали в нафталине…

— Без радио и телевизора… — подхватил Уоллес. — Как шкурки норки на давно забытом складе… У мадам, конечно, в голове свободно гуляет сквознячок, но муж, хоть и отъявленный консерватор, каких осталось мало на свете, пользуется большим влиянием в наших сферах…

— Смотри, вот она опять! — прервала его Натали.

Роскошная блондинка внезапно возникла из толпы и тут же опять скрылась, как будто она специально пряталась от взглядов устроителей праздника. Девушка не могла быть отлынивающей от работы манекенщицей, затесавшейся в число гостей. Первое, что узнала Натали, попав в мир пушной торговли, было то, что элегантные меховые модели демонстрируют только темнокожие манекенщицы или китаянки. Блондинки выходят на подиум в роли деловых женщин или «домашних» жен.

— Я хочу выяснить, кто она.

Уоллес остановил Натали, задержав ее руку в своей:

— У нас есть охрана. Мы платим им за их работу… Наше с тобой дело улыбаться и развлекать гостей. Разделение обязанностей и полномочий… Ты не забыла про это, Натали?

Это было его любимое выражение: разделение полномочий. Он всегда настаивал на том, чтобы каждый отвечал за свой участок работы и не совал нос куда не следует.

В последнее время в связи с расширением сферы деятельности «Котильона» это стало особенно актуально. Банки-инвесторы, кредиторы и наемные менеджеры стали проявлять усиленный интерес к общему положению дел в фирме. Уоллес воевал с ними. По его мнению, всю картину целиком должен знать только хозяин.

— Она опять здесь крутится, — почему-то занервничала вдруг Натали. — Я скажу охране. Пусть ее перехватят и выяснят, кто она такая.

Уоллес вновь остановил ее порыв:

— Дорогая! Давай вместе поприветствуем Лео.

Низенький крепыш Лео Моргулис демонстрировал все три признака успеха на жизненном поприще — отличный загар, приобретенный на французском курорте, дорогую сигару во рту и бриллиантовый перстень старинной работы на мясистом пальце. Если дешевый импорт, которым занимался Вайнтрауб, представлял новые веяния в меховой торговле, то Лео изготовлял вещи стоимостью не меньше четверти миллиона долларов из шкурок русской рыси. Его имя означало высшее качество материала, превосходное, истинно художественное исполнение и безупречный вкус. И все это при внешности и манерах внезапно разбогатевшего мелкого скорняка из еврейского захолустья.

Он и Уоллес дружили уже на протяжении пятидесяти лет.

Игнорируя протянутую руку Натали, Лео выдохнул в ее сторону сигарный дым и вперился взглядом в Уоллеса.

— Что там произошло, черт возьми, в Ленинграде? — хрипло, словно пролаяв, как старый цепной пес, спросил он.

Натали знала, что ветераны пушной торговли в Нью-Йорке, ставя Уоллеса на первое место в своей среде, ее, как его партнера, не признавали всерьез. Они признавали за ней талант и умение торговать акциями, но не мехами. Их смущала ее принадлежность к истинно аристократической американской семье: белая, англо-саксонских кровей, протестантского вероисповедания — куда уж дальше? Для них это было слишком благородно и утонченно.

То, что Натали была вдвое моложе Уоллеса, не прибавляло ей достоинств в их глазах. Они считали, что она из породы юных охотниц за состоятельными пожилыми мужчинами. Уоллес, не мешкая, решил преподать старому другу урок вежливости:

— Лео, милый, если ты не умеешь или не хочешь как положено приветствовать хозяйку приема и мою супругу, то тогда, пожалуйста, будь добр, встань на цыпочки и попытайся поцеловать в щеку самого красивого меховщика из всех, кто находится на борту этой яхты.

Лео поморщился, когда Уоллес назвал Натали меховщиком. Он считал, что доступ к этому званию достигается не красивой фигурой и хорошо подвешенным языком, а упорным трудом и безупречной репутацией нескольких поколений, поднимающихся с самых низов от простого скорняка все выше и выше к миллионным операциям с партиями драгоценной пушнины. Ее опыт и знания он расценивал не выше знаний рядового журналиста, делающего репортажи о показах мод для женских журналов.

Натали в чем-то была согласна с Лео. Она прочла уйму специальной литературы, провела многие часы в мастерских, даже ездила на некоторые аукционы самостоятельно, когда Уоллес занимался какими-то другими проблемами, но все тайны этого бизнеса она не смогла постичь. Прежде всего она узнала, что снятые со зверька шкурки режут пополам, по хребту. Половинки шкурок растягиваются, чтобы они стали длиннее, тоньше и мягче. Весь процесс она старательно наблюдала собственными глазами, но Уоллес, Лео, отец Стива Вайнтрауба и подобные им люди из когорты меховщиков были не только сторонними наблюдателями. Они работали и руками. Их пальцы, их глаза приобрели благодаря этому сверхчувствительность. Натали изучала шкурки через лупу, выискивая брак, Лео же мог невооруженным глазом обнаружить изъян на меховой накидке у дамы, сидящей в противоположном от него конце Карнеги-холла.

Лео, чтобы стать выше ростом, действительно приподнялся на носках и вытянул шею. Он коснулся губами щеки Натали и пробормотал:

— Ты, сладкая моя, чертовски хорошо замаскировалась под меховщика. Но под твоей шкурой я вижу волка, то есть банкира.

Уоллесу не понравилась эта шутка. Лео зашел слишком далеко в своем стариковском фамильярном юморе и должен когда-нибудь расплатиться за это. Но внешне Уоллес ничем не проявил своего недовольства.

— Это был лучший аукцион за всю историю русских пушных аукционов. Я купил партию мехов белых, как крылья ангелов. За них любой, даже ты, будет готов перерезать мне горло.

— Ой, как страшно! — захохотал Лео.

— Но я боюсь не за себя!

— А за кого же?

— Я опасаюсь, что ты, увидев их, решишь от зависти покончить с собой. Или совсем удалишься от дел.

— Что? — Лицо Лео мгновенно налилось кровью. Он вытащил сигару изо рта и придвинулся к Уоллесу поближе. Его нос почти уперся Уоллесу в грудь. — Что это значит — уйти от дел? От каких дел? От этой партии пушнины? Ты хочешь оставить ее себе? Не забывай, что ты мой брокер. Ты покупал для меня. Мне нужны эти меха. Не шути с этим, Уоллес.

Уоллес действительно был ведущим закупщиком пушнины для всей международной сети меховой торговли класса люкс. Он сновал, как челнок, между Ленинградом, Копенгагеном, Сиэтлом и Онтарио, просматривая сотни тысяч шкурок различных зверьков за год, заключал сделки и заносил каждую из них в свой личный каталог. Отмеченные им отдельные экземпляры и целые партии шкурок гарантировали их безупречное качество. Он покупал шкурки лисиц и норок для «Котильона» и на комиссионных началах отбирал меха для многих других фирм.

Наибольшее удовольствие испытывал он, отбирая для своего каталога русские меха, добытые охотниками в тайге. Это было как первая любовь, как восторг перед природной красотой. В этой сфере он мог блеснуть своим мастерством, знаниями и опытом эксперта.

— Извини, Лео, но этот мех я уже отметил для Натали.

— Совершенно верно! — Натали нашла в себе смелость уколоть Моргулиса за только что испытанное от него унижение. — «Котильон» для нас на первом месте.

— Что?! — взорвался Лео. — Ваши покупатели никогда не отличат русский мех от искусственного дерьма. Даже если этот мех спрыгнет на них с дерева и укусит за задницу.

— Не будь так суров, Лео, — тихо возразила Натали. — Мы кое-чему научим покупателей. Мы проведем серию показов по специальным приглашениям с участием Дианы Дарби. Я надеюсь, что сначала ты нам изготовишь партию меховых накидок с капюшонами. Но только с условием, чтобы они стоили каждая не дешевле автомобиля «БМВ».

Лео сердито оскалил зубы.

— Слушайте, вы оба, особенно ты, девочка! Женщины, те, что носят русские меха, имеют богатых хахалей. Твои сопливые подружки слишком заняты своей деловой карьерой, чтобы найти себе щедрого любовника.

— Ошибаешься, Лео. Натали провела кое-какие расчеты для «Котильона» и опросила сотню наших покупательниц. Две из каждых пяти, то есть сорок процентов этих, как ты выразился, «соплюшек», имеют шанс повстречать нужного человека во время своих деловых встреч и поездок.

Лео знал, что империя «Котильон» возникла именно благодаря изучению спроса на меховые изделия среди вновь появившейся социальной прослойки молодых работающих и хорошо зарабатывающих женщин. Но он сделал вид, что его ничто не может разубедить.

— Кончим этот разговор, — буркнул он. — Ты не единственный брокер, кто покупает шкурки для Лео Моргулиса. В конце концов я сам отправлюсь в Ленинград и куплю там то, что мне надо.

Уоллес с улыбкой обнял его за плечо.

— Не сотрясай воздух пустыми заявлениями, дружище! Ты слишком богат и слишком ленив, чтобы ездить куда-то на другой край света. Предлагаю тебе самый легкий и самый приятный выход из положения. Пригласи Натали на ленч. Обсуди с ней фасоны. Потом мы встретимся в офисе и ты отберешь шкурки. Ты получишь все, на что положишь глаз. А выберешь ты самое лучшее — уж я-то тебя знаю.

— Я вам не мячик для пинг-понга, чтобы вы мною играли. Я буду с тобой судиться!

— Я тебе подсовываю свою красивую жену, а ты мне в ответ какого-то мерзкого адвоката. Кто из нас великодушнее? Ты бы лучше подал в суд на хирурга, который недорезал твою простату.

— Уоллес! — вмешалась Натали. — Ты ведешь себя отвратительно.

— Прости, дорогая.

Моргулис решил сделать вид, что не расслышал последних слов Уоллеса.

— Что он сказал? — переспросил Лео.

По распоряжению Уоллеса яхта развернулась. На палубу, защищенную от ветра, вынесли стулья для гостей и расстелили ковровую дорожку для прохода манекенщиц. На какое-то мгновение Уоллесу и Натали удалось наконец остаться наедине. Они укрылись от гостей позади рулевой рубки. Уоллеса пробирала дрожь от холодного вечернего воздуха, и Натали обняла мужа, как бы защищая от ветра и согревая его.

— Устал?

— Смертельно. Полет был тяжелый.

Он только что сошел с самолета и сразу же примчался на яхту к началу торжества. Натали чувствовала, что он весь на нервах.

— Ты можешь простудиться. Пойдем вниз.

Уоллес опустил руки ей на плечи и крепко прижал к себе. Его сила всегда поражала Натали. В его руках она была как игрушка. Но поцелуй его был нежен.

— Прости меня.

— За что?

— За то, что я отшил Стива Вайнтрауба. Твой проект сделки с ним не показался мне удачным.

Натали была немного обижена на мужа, но ее сопротивление уже было сломлено.

— Ты прощен.

— Я так скучал по тебе.

— В следующий раз возьми меня с собой.

— Я не хочу брать тебя на аукцион. Там я совсем другой. Ты бы не узнала меня и испугалась. Слишком велико напряжение. Шкурки, сотни тысяч шкурок перед глазами. Режим дня, ритм всей жизни совершенно сумасшедший.

— Я не была в России с тех пор, как мне исполнилось три года. Все, что я помню, это запах щей из кислой капусты и дым от каких-то мерзких папирос.

— В столовых и кафе на Невском пахнет тем же самым. Мало что изменилось. Только проститутки у гостиниц стали моложе… совсем школьницы. И это очень печальное зрелище.

Будучи студенткой, Натали просила разрешения на стажировку в СССР, но ее отец, бывший посол в Москве, видимо, чем-то не угодил в прошлом советским властям, и ей отказали в визе без объяснения причин. Долгие годы она хранила в душе смутное, но приятное воспоминание о прогулках по бесконечно длинному заснеженному бульвару, о вкусном мороженом, которое ей покупала добрая старушка-няня. Но как-то раз отец в приступе откровенности рассказал ей, что милейшая няня Нина была сотрудником КГБ и имела звание чуть ли не майора госбезопасности.

— Я бы хотела видеть тебя там за работой. Когда ты весь вдохновение, когда…

— С тобой я весь вдохновение… только с тобой.

— Может быть, мы проведем там Рождество?

Натали тихонько касалась губами его лба, щеки, подбородка.

— Мы еще поговорим об этом…

— Я уже слышала это раньше.

— Я обещаю! — Он сказал это твердо, и она поверила ему.

Рука об руку они вернулись в салон. Толпа гостей окружила их. Уоллес щедро расточал вокруг себя энергию. Откуда только она у него бралась? Натали нравилось, как он вел себя в толпе, как умел вызвать к себе симпатию самых различных по характеру и настроению людей.

Он был торговцем до мозга костей, настоящим, прирожденным продавцом товара, он был гением в своей области. Большой рост не мешал ему двигаться с грацией танцовщика, жестикуляция его была плавной и изящной, мощный голос не раздражал, а ласкал слух. В жестокой битве за место под солнцем, за богатство он пользовался самыми цивилизованными методами. Он был рыцарем торговых турниров, и никто не мог обвинить его в грубости и нечестной игре. Манеру общения с врагами и друзьями он приобрел не сразу. Сказывался долгий и извилистый жизненный путь.

Уоллес шутливо скомандовал:

— Поднимите руки те, кто когда-то присутствовал на показе первой коллекции «Котильона». Кто знает, может салютовать, как русские пионеры.

Гости засмеялись, и в воздух в пионерском салюте взметнулось с десяток рук.

— Вспомнили? Мы собрались тогда в отеле «Уорлдорф». Нам хватило в тот раз двухкомнатного люкса. Пять лет прошло. И теперь, если бы я пригласил всех желающих, яхта ушла бы на дно от перегрузки… Задаю вопрос вам и себе: почему?

Он сделал паузу. Затихла на мгновение и публика. Натали вновь заметила блондинку в толпе. Восемь или десять человек заслоняли ее от свободного пространства перед подиумом для манекенщиц, но ее обнаженные плечи мелькнули в свете люстры, и Натали разглядела крупные бриллиантовые серьги в ее ушах и большой камень без оправы, уместившийся в глубокой ложбинке соблазнительного декольте. Чем-то эта незваная гостья раздражала Натали. Она вспомнила, что по рассеянности так и не распорядилась, чтобы охрана выловила эту «золотую рыбку» из пруда.

— В чем тайна нового взлета «Котильона» на волну успеха? — услышала Натали слова Уоллеса. — В идее! Меха должны ласкать кожу не только счастливо вышедших замуж жен миллионеров, но и их потенциальных невест. То есть девушек, делающих карьеру. Тех, кто работает и зарабатывает. Натали Стюарт, а теперь Натали Невски подкинула мне эту идею. Мех на теле женщины не только символ богатства или ее продажности, это символ ее самостоятельности, умения зарабатывать себе на жизнь, ее консервативных взглядов на дырявые шорты, мятые джинсы и прочий мусор. Мы, фирма «Котильон», — консерваторы, и если меня убьют за такие взгляды, я прошу написать на памятнике: «Последнему консерватору». Одежда определяет личность. Добился успеха — приобретай изделия фирмы «Котильон»!

Включили прожекторы, реостат увеличил яркость люстры. В поток света устремились манекенщицы «Котильона».

Классические норки, меха черные как ночь или с благородной сединой проплывали мимо в волшебном параде. Музыка плавно менялась от классики до разнузданного рока. И мех, и тела манекенщиц подчинялись волшебной палочке дирижера. Натали была заворожена этим зрелищем, хотя ясно ощущала, что многими зрителями каждый шаг манекещицы оценивается в цифрах, умноженных на количество купленного товара. А то, что сверкают фотовспышки и раздаются аплодисменты, лишь гарнир к дорогому кушанью.

Один особо энергичный фотограф все время мельтешил перед ее глазами. Он улыбнулся ей, она ответила ему тем же. Ей хотелось его поощрить. Не так давно парень поведал ей, что у него на шее большая семья, а за пару хороших фотографий с показа «Котильона» его могут взять на постоянную работу в парижский «Вог».

Наступил тот момент, который у всех завсегдатаев показов мод вызывал дрожь в коленках и мурашки по коже. Демонстрировались меха, которые никто не купит. Не было сумасшедшего, который мог бы заплатить такую цену. Но был расчет, что где-то есть такой международный вор, политик или фальшивый банкрот, желающий потешить свое тщеславие или отблагодарить свою «массажистку».

Девушки, чьей кожи касались эти драгоценные меха, уже не чувствовали себя живыми. Ни один самый придирчивый наблюдатель не заметил бы даже капельки пота на их коже, нескольких волосиков, выбившихся из безукоризненных причесок, дрожи волнения. Они были как камни в ювелирной оправе.

Уоллес взял в руки микрофон на гибком сверкающем в лучах света кабеле.

— «Котильон» не волнует война цен на рынке мехов и иностранная конкуренция. Наши покупательницы сами зарабатывают деньги и сами тратят их на то, что хотят купить. Мы не торгуем дешевкой, не используем труд нищих в других странах. Мы живем в богатой стране, мы сами богаты и продаем свои изделия тем, кто уверен в своем будущем. Молодым женщинам и девушкам, кто не опускает голову, а вздергивает свой носик кверху и чует свежий ветер удачи. С сегодняшнего дня «Котильон» вкладывает миллионы долларов в рекламу истинно американских изделий высшего качества. Это работа для тысяч американцев, их заработок, их налоги, их покупки и наше общее благополучие.

Натали окинула взглядом аудиторию. Сколько было там смертельных врагов вроде Стива Вайнтрауба, нажившихся на дешевом азиатском импорте!

Уоллес продолжал:

— Поднимем бокалы, леди и джентльмены, за «Котильон» и за наших покупательниц, за женщин, которые сами прокладывают себе дорогу в жизни!

Натали понимала, что этот тост произнесен ради нее.

Это поняли и те, кто ее ненавидел, завидовал ей или ревновал к Уоллесу. Но все ее враги пригубили шампанское и на время затаились. Это был момент ее торжества!

Речь Уоллеса добавила ей уверенности в себе. Она досконально знала вкусы и возможности будущих покупательниц. Она столько лет вращалась в среде работающих молодых женщин, когда занималась банковской деятельностью. То, что Уоллес и вместе с ним фирма «Котильон» поверили ей, стало воплощением ее мечты.

— Как тебе понравился наш спектакль? — шепотом спросил ее Уоллес.

— Ты превосходный режиссер!

— А ты — автор!

Блондинка в вечернем платье внезапно возникла в двух шагах прямо перед ними. Ее обнаженная рука взметнулась вверх. Взгляд Натали привлек сверкающий бриллиантовый браслет, стягивающий ее руку чуть выше черной перчатки. Но тотчас же Натали заметила кое-что другое, совершенно неожиданное, во что невозможно было поверить.

Пальцы, туго обтянутые черной перчаткой, сжимали небольшой тупорылый револьвер. Соскользнувший на мгновение вниз рукав платья скрыл и руку в перчатке, и револьвер. Никто, кроме Натали, не заметил оружия в руке блондинки. Вокруг все сверкало и искрилось. Хлопали пробки, и шампанское, пенясь, лилось в бокалы.

Внезапно появившийся и исчезнувший револьвер в черной руке застыл перед глазами Натали словно на фотографии, наложенной на предыдущий снимок. Сквозь нее проступали картина праздника, оживленные лица гостей, улыбающийся Уоллес, собравшийся произнести очередной тост.

Мысли Натали во много раз опережали ее способность действовать. Она не увидела, а скорее почувствовала, как напряглись мышцы незнакомки под тонкой тканью платья, как сузились ее глаза, как стиснулись зубы.

Натали потянулась рукой к револьверу, чтобы перехватить его, но ее пальцы схватили лишь пустоту. Натали опоздала.

Револьвер дернулся. Раздался хлопок, ничем не отличимый от хлопков открывающихся бутылок шампанского.

Уоллес замолк на полуслове словно поперхнулся и с удивлением взглянул на Натали. На его лице было такое выражение, как будто он только что понял, что совершил какую-то ошибку.

Натали показалось, что губы неизвестной женщины шевельнулись. Она прошептала что-то, прежде чем вновь скользнуть за спины гостей и исчезнуть как призрак в праздничной толпе.

Глаза Уоллеса стали вдруг удивительно печальными. Как будто он горько сожалел о чем-то, известном лишь ему одному. Он наклонился к Натали. Он уже падал, когда она подхватила его.

— Полюбуйтесь на эту парочку, — сказал кто-то. — Они опять целуются!

Книга первая

НАТАЛИ БЕЗ УОЛЛЕСА

1

В первые минуты после трагедии Натали существовала как бы в двух измерениях. В одном Уоллес был мертв и она умерла вместе с ним. В другом она еще на что-то надеялась и поэтому находила в себе силы что-то говорить, как-то двигаться и отвечать на вопросы полицейских. Каждый инспектор начинал разговор с одной и той же ошибки:

— Ваш отец…

— Мой муж, — тихо поправляла она и повторяла, черпая в этом какую-то крайне необходимую ей в данный момент твердость: — Мой муж. Мой муж.

— Простите! Какого года рождения был мистер Невски?

— Уоллесу было за шестьдесят.

Полицейские расхаживали по каюте, огромными ручищами трогали разбросанные повсюду меха. Манекенщицы использовали каюту владельца яхты для переодевания потому, что здесь было много хороших зеркал, и, поспешно покинув ее, оставили все в полном беспорядке. Везде были заметны следы их пребывания: рассыпанная пудра, кисточки для макияжа, шпильки и окурки длинных тонких сигарет со следами губной помады.

— А сколько лет вам?

— Тридцать два.

Детективы обменивались многозначительными взглядами.

— А какого возраста была, на ваш взгляд, эта женщина с револьвером?

— Мне показалось, лет двадцать пять.

— Вы знаете ее?

— Нет.

— Можете ее описать?

Натали уже сообщила приметы убийцы специалисту по составлению компьютерного фоторобота, но она терпеливо повторяла раз за разом свой рассказ. Все происходило точно так же, как в прочитанных ею книгах и детективных фильмах, и поэтому казалось нереальным.

Реальностью было ее острое желание покинуть яхту, отправиться домой и встретить там Уоллеса — живого и невредимого, усталого после долгого перелета, облаченного в мягкий кашемировый халат и бормочущего ворчливо:

— Немного теплого молока с бренди и в постель… В постель.

— Миссис Невски!

Натали вернулась из мира видений в действительность.

— …Привлекательная блондинка. Широковатое лицо. Я думаю, ее платье европейского производства. О, я вспомнила: Уоллес решил, что она носит парик.

— Это уже кое-что! — заметил инспектор полиции. — Так это был парик, или это ему показалось?

— Раз он так сказал — значит, она была в парике.

— Почему мужчина, ваш муж, заметил парик, а вы нет?

— Мужчина, продающий меха на протяжении десятков лет, знает о женщинах больше, чем женщины сами о себе.

— У вас есть какие-нибудь предположения, почему неизвестная стреляла в вашего мужа?

— Нет.

— Мистер Невски узнал ее?

— Я не думаю, что он смог разглядеть ее лицо.

— У него были враги?

— Нет.

— Не может быть. Ваш муж почти полвека торговал пушниной. За такой срок в этой сфере деятельности обязательно наживешь себе врагов. Уж я-то знаю. Мой отец в прошлом был меховщиком.

— Так спросите у своего отца. Спросите у него: кто такой Уоллес Невски? Кто такой Казак? Его обожали! — Она вдруг заговорила громко. — Он был пушным брокером. Он выбирал на аукционах сырье для других меховщиков. Ему верили, как верят в Бога. Он заключал многомиллионные сделки без всяких протоколов и расписок. Одним кивком головы или звонком по телефону.

— У брокера есть много способов работать на свой карман, — настаивал отпрыск бывшего меховщика. — Иногда брокеры берут производителей за горло.

— В Нью-Йорке нет меховщика, который не доверил бы Уоллесу свой последний доллар!

— Хорошо, хорошо! — успокоил ее инспектор. — А если мы поговорим о вашей собственной фирме «Котильон»? Были в фирме какие-нибудь конфликты? Прогоревший инвестор, например? Кредитор, которому не заплатили?

Натали решительно мотнула головой.

— Не ищите здесь… Это бесполезно. Я отвечаю за фирму, а не Уоллес. Я президент и распоряжаюсь финансами. Ни один вкладчик не имеет к фирме претензий. Никто не был обманут.

Это был третий или четвертый детектив, который ее допрашивал. Их лица в глазах Натали слились в одно. Она уже не различала их индивидуальных черт, фамилий и званий. Наконец ее оставили в каюте наедине с вновь прибывшим полицейским.

Детектив — лейтенант Каниц, как он представился, — несколько минут хранил молчание, просматривая записи ее ответов на предыдущих допросах. Он был массивным, по-медвежьи неуклюжим, но, когда он заговорил, голос его оказался на удивление мягким и интеллигентным.

— Я хотел бы, миссис Невски, чтобы мы с вами совершили небольшое путешествие во времени, отправились в прошлое на несколько часов. Я понимаю, как вам будет это тяжело, но все это может помочь успешному расследованию. Итак, давайте буквально по минутам, восстановим ход событий после возвращения вашего мужа из России.

— Я согласна, — кивнула Натали.

— Ваш шофер уже говорил нам, что мистер Невски прибыл в аэропорт Кеннеди в пятнадцать часов, задержался на минутку-другую в ваших апартаментах возле Центрального парка и появился на яхте где-то около семнадцати часов.

— Я не знала, что он заезжал домой.

— Он также выходил из машины у телефонной кабины на Риверсайд-драйв. Он звонил вам?

— Нет. Зачем ему было пользоваться платным телефоном? В машине есть телефон.

— Он сказал водителю, что телефон в машине неисправен.

— Он не звонил мне.

— Тогда кому же?

— Кому угодно. Он закупил в России шкурки для дюжины фабрикантов.

— Итак… — продолжал полицейский. — Он взошел на борт, и яхта тотчас же отчалила. Что дальше?

— Уоллес спустился вниз, чтобы переодеться в вечерний костюм.

— Вы видели его?

— Конечно. Он сказал мне «хэлло» и сбежал по трапу.

— Только «хэлло»?.. Вы же не виделись две недели…

— Мы устроили прием для двух сотен человек, и гости уже находились на яхте. Мы были на виду у всех. Я сказала, что спущусь к нему вниз на несколько минут, чтобы помочь застегнуть запонки.

«Боже, о каких пустяках я говорю!» — подумала Натали.

— Продолжайте, — настаивал детектив.

— Я спустилась. Он был уже почти готов. Я застегнула ему запонки…

— О чем вы разговаривали?

— У нас не было времени.

Полицейский вновь углубился в записи. Натали показалось, что все эти вопросы задаются для проформы.

— Свидетели утверждают, что вы появились вместе с ним в салоне в семнадцать двадцать пять или семнадцать тридцать. Тут есть маленькое расхождение. Во всяком случае, вы провели наедине почти двадцать минут… О чем вы беседовали с мужем?

Натали старалась сдержать подступившие слезы. На такое бесцеремонное вторжение в их личную жизнь надо было отвечать с ледяной сдержанностью.

— Мы не разговаривали…

— В течение двадцати минут? У меня это не укладывается в голове.

Натали вздернула подбородок. Ее глаза потемнели от гнева, в голосе появилась непоколебимая твердость.

— Мы занимались любовью.

— Боже, простите меня! До меня как-то не дошло… Ведь за дверью ждали две сотни людей.

Ярость освободила Натали от всякой стеснительности. Ей вдруг захотелось быть откровенной до конца.

— Я поцеловала его… сначала руку, когда вдевала запонку, потом… губы. Он поднял меня на руки и… Вам этого достаточно или вас интересуют все подробности?

— Хватит, хватит, — попытался успокоить ее детектив.

Его взгляд невольно устремился на постель, бесцеремонно смятую хозяйничавшими здесь недавно манекенщицами.

На самом деле это произошло не на кровати. Уоллес обхватил Натали, поднял ее в воздух, прижал к туалетному столику, и они целовались жадно, прижавшись друг к другу бедрами, выгнув спины, как пара диких кошек, чтобы не помять свои вечерние туалеты.

— Что ж, теперь мне легче задать вам следующий вопрос… — Слегка смущенно детектив протянул Натали прозрачный пластиковый пакет, в котором лежали ее белые шелковые трусики.

Натали тоже смутилась, но решила признаться.

— Уоллес любил поддразнивать меня. Он спрятал их себе в карман… вместо носового платка.

— Я возвращаю их вам, — сказал детектив. — Думаю, они нам не понадобятся. Им не следует фигурировать в деле в качестве вещественного доказательства. Как он выглядел? Я имею в виду, в каком он был настроении?

На мгновение Натали забылась. Память подарила ей волшебное воспоминание. Какой он был тогда? Когда бежал по трапу? Когда обнимал ее? Восторженный, бурлящий, торжествующий! И изголодавшийся по любовным ласкам! Как воин, одержавший победу и жаждавший получить награду за свой ратный труд!

Об этом бессмысленно было рассказывать кому-либо, тем более полицейскому, сидящему напротив. Словами не передашь, как выглядел Уоллес в эти мгновения. Он всегда был непредсказуем…

— Мы обрадовались, что снова наконец вместе. Так было всегда…

Ее голос дрогнул. Она опустила глаза.

— Он что-нибудь говорил о своей поездке?

— Только то, что дела идут прекрасно.

— Вы заметили что-нибудь необычное в его поведении?

Натали украдкой взглянула на туалетный столик. Они тогда чуть не сломали это хрупкое сооружение. Такими жаркими были их объятия, таким мощным был его мужской напор… И потом быстрый неожиданный оргазм. Все напоминало извержение вулкана. И это при том, что две сотни гостей с нетерпением ждали их появления в салоне. Он не хотел отложить любовь до того момента, когда закончится праздник фирмы «Котильон» и они окажутся в домашнем уюте супружеской спальни. Эта его стремительность тогда удивила ее… Как будто он спешил насладиться… Чем? Плодами одержанной победы? Или боялся, что ему не хватит времени? Неужели он предчувствовал что-то? Нет! Этого не может быть!

— …Ничего необычного? — Голос полицейского прервал ее мысли.

— Он всегда был разным… — ответила она. — Каждый день, каждую минуту.

— Он был озабочен, расстроен?

— Совсем нет.

— Рассеян?

— Нет. Уоллес всегда был сосредоточен на чем-нибудь одном. Он полностью отдавался моменту. Его ничто не могло отвлечь. Это был особый дар…

— Эта женщина произнесла что-нибудь? — вдруг резко сменил тему разговора детектив.

Натали встала, прошла к вешалке, машинально коснулась пальцами драгоценного меха модели, которую они с Уоллесом решили никогда не продавать, а только выставлять как истинное украшение ежегодных показов фирмы моделей «Котильон».

— Миссис Невски! Я задал вам вопрос…

Она погладила рукой мех. Слишком дорогой для их покупательниц и бесценный для Натали как воспоминание…

— Миссис Невски! Я очень благодарен вам за сотрудничество. Уделите мне еще немного внимания. Что все-таки сказала эта женщина… до или после выстрела?

— Я не могла остановить ее. Все произошло так стремительно, — ушла от ответа Натали.

— Не упрекайте себя. У вас не было никаких шансов… Что она произнесла?

— Как она скрылась с яхты? — Натали ответила вопросом на вопрос.

— Мы этого пока не знаем. Вероятно, ей помог как раз тот парик, на который обратил внимание ваш муж. Так все-таки, что она сказала?

Его мягкая настойчивость располагала к откровенности, но почему-то Натали воспротивилась. Как будто что-то грозило ей самой, ее достоинству, независимости, уверенности в себе, если она сейчас начнет говорить.

— Ведь она что-то сказала? Не так ли, миссис Невски?

Натали испугало то, что инспектор как бы прочел ее мысли.

Женщина прошептала одно слово — «предатель» и нажала курок. «Предатель» — вот что было произнесено.

— Что она сказала?

— Ничего.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы говорили, что ваш муж никогда не обманывал, не подводил никого.

— Спросите любого — в Нью-Йорке, в Лондоне, в Ленинграде…

— А вас?

Натали шагнула к выходу.

— Я уже сделала официальное заявление. Все, что, по-моему, положено в таких случаях. Я хочу вернуться к себе домой.

— Он не обманывал вас? — Как настойчив был этот полицейский! — Я имею в виду других женщин… Вы меня понимаете?

— Вы бы не задали этого вопроса, если б его застрелил мужчина?

— Вы правы, — согласился инспектор. — Его застрелил не мужчина. Женщина привлекательной внешности и при этом моложе вас, миссис Невски.

Натали уже видела компьютерный портрет убийцы, сделанный на основании ее показаний. Сходство было полным. Не было только энергии и ярости в глазах, что больше всего запомнилось Натали. Этого компьютер передать был не в состоянии. И слово «предатель», произнесенное шепотом, осталось неизвестным полиции. Это был секрет двух женщин — Натали и незнакомки-убийцы.

Натали вызвала по внутренней связи Джоан Фрей — администратора «Котильона».

— Мы отправляемся по домам. Вызови, пожалуйста, машину.

— Вы что-то скрываете! — убежденно произнес детектив.

Да, она скрыла кое-что. Но это было ее личное дело. Ее и Уоллеса, пусть его уже нет в живых… Ее решимость ничего больше не сообщать полиции крепла с каждой секундой.

— Вы что-то прячете от нас.

— Я прячу от вас мои слезы. Уже много часов я отвечаю на ваши вопросы. Я хочу поплакать в одиночестве.

— Простите. Я вас понимаю…

Он проводил ее до машины. На пирсе толпились репортеры.

— Мы сможем поговорить с вами в ближайшее время, миссис Невски?

— Обратитесь к Джоан! Она свяжет вас со мной.

Полицейский и Джоан обменялись взглядами и оценили друг друга. Он понял, что эта женщина воздвигнет теперь непроходимую стену между ним и Натали. Что же, ему придется примириться с этим.

— Может, кто-нибудь будет представлять ваши интересы при расследовании? Ваш адвокат, например?

Натали попыталась собраться с мыслями. Кто же? Скорее всего Грег. Тот, кто когда-то познакомил ее с Уоллесом.

— Мой кузен Грег Стюарт. Он живет в Гринвиче.

Она почти упала на сиденье лимузина. Инспектор прикрыл дверцу машины и уже собирался удалиться. Судорожным движением она прильнула к окну, опустила стекло и окликнула его.

— Мой муж был еврей. Он говорил мне, что хотел бы быть похороненным на закате солнца.

— Боюсь, что похороны могут состояться только через несколько дней. В интересах следствия… Медицинская экспертиза и прочее… Он был религиозен?

— Нет… Но он уважал старые обычаи.

Репортеры сопровождали ее на всем пути до дома. Их квартира располагалась с западной стороны Центрального парка. Уоллес занимал ее с начала пятидесятых годов. Когда они поженились, то начали мечтать о приобретении собственного дома где-нибудь на новом месте, но дела в «Котильоне» отнимали столько времени, что им было не до этого.

— Тут их целая стая, этих газетных шакалов, — заметила Джоан. — Я вызвала Кенни, но его еще держат копы.

Кенни Уилсон возглавлял службу безопасности «Котильона», но в данный момент он ничем не мог помочь Натали.

Свора фотографов и тележурналистов ринулась к остановившейся у подъезда машине. Они прилипли к окнам, влезли на капот, кто-то барабанил по крыше. Водитель растерялся от этого напора.

— Кто убийца?! Вы ее знали?!

За стеклами мелькали разинутые в крике рты. Натали смотрела на них ненавидящими глазами.

Помощь подоспела неожиданно. Старый привратник-пуэрториканец появился из служебного входа со шлангом, из которого он обычно мыл тротуар перед домом, и, торжественно подняв его над головой, начал поливать взбесившихся репортеров.

— Смывай их к черту, стервятников! — возбужденно кричала Джоан.

Старик был решителен в своих действиях. Натали вспомнила, что когда-то Уоллес помог его детям получить гражданство и устроиться на работу в Штатах и пуэрториканец обожал его. Спасибо Уоллесу! Память о его добрых делах сейчас помогла Натали. Джоан, буквально закрывая ее своим телом, провела Натали к спасительной двери. Наконец они оказались в вестибюле.

— Мне побыть с тобой? — спросила Джоан.

— Нет. Езжай к себе и хоть ненадолго усни. С утра у тебя будет по горло дел. Ты же знаешь: все теперь свалится на тебя.

Джоан попыталась обнять ее, но Натали легонько отстранилась и вошла в лифт.

Оставшись одна в большой пустой квартире, она вдруг ощутила, что не в состоянии ни лечь в постель, ни даже сесть в кресло. Она расхаживала по комнатам и как будто вновь отвечала на бесчисленные вопросы полицейских. Сможет ли она когда-нибудь забыться сном и, встав утром, заняться обычными делами? Ей казалось, что этого уже никогда не будет.

Она чувствовала, что все тело отказывается служить ей, не было сил раздеться. Она скинула туфли и заставила себя прилечь на кровать. Ее рука наткнулась на что-то твердое и большое по размеру. Включив свет, она достала коробку, обернутую фольгой и перевязанную ленточкой. Значит, полицейский говорил правду. Уоллес заезжал домой по пути из аэропорта на яхту. Она осторожно развернула коробку. Этот предмет был связан с последним днем жизни Уоллеса.

Она нашла в коробке конверт с двумя билетами Аэрофлота, туристской карточкой на заказанные в ленинградской «Астории» и московском «Национале» номера-люкс и билетами на поезд «Красная стрела».

«Моей Наташе с любовью. Пусть нам будет тепло там, в таинственной России, этой зимой». У Натали перехватило дыхание. Он любил сюрпризы и ничего не сказал ей об этом вечером. Он хотел осуществить мечту Натали — повидать страну своего детства. И вот теперь этот неожиданный подарок доставил ей не радость, а причинил нестерпимую боль.

Когда он писал эти строки, его рука, видимо, дрогнула… Первая буква следующей фразы получилась какой-то неуверенной… Она прочла:

«Может быть, мы сотворим себе ребенка в прекрасном городе, где когда-то правили русские цари!»

Она изумилась. Что-то было не так! Что могло повлиять на ход его мыслей? До безумия любящий детей, он отказывался завести своего ребенка, утверждая, что он уже стар для того, чтобы стать отцом.

Как будто кто-то другой вписал за него эту фразу. Но почерк был, несомненно, его и постскриптум был совершенно в его стиле.

«Будь смелой, детка, и надень это на встречу с подружками твоей юности. Пусть их ужалит оса зависти»… Если бы он был сейчас жив и находился здесь, в спальне, она бы вскричала: «Боже, Уоллес! Зачем ты это сделал?»

Она вскрыла пакет, который вместе с конвертом лежал в коробке с фирменным знаком Лео Моргулиса — лучшего меховщика в Штатах.

Даже в таком состоянии, в котором она сейчас находилась, Натали воскликнула: «О боже! Он сошел с ума!» В тусклом свете ночника над кроватью мех искрился, как бриллиантовый водопад. Русский таежный мех. Шкурки девственной сверкающей белизны с безупречным вкусом и мастерством чередовались с полосами более темного меха, цвета палой осенней листвы, подернутой первыми морозами. Мех для жакета был подобран экспертом высшего класса, без сомнения, самим Уоллесом, и пошит искусным скорняком. Она вспомнила своих подружек по Лиге юных дарований, как они называли себя, девушек, пытающихся сделать карьеру и регулярно собирающихся в кафе «У Нелл» для обмена деловой информацией и просто женской болтовни. Там ее не узнали бы в этих мехах и приняли бы за жену свихнувшегося от богатства саудовского хозяина нефтяных месторождений. В этом подарке был весь Уоллес с его страстью доводить все до совершенства. Это был символ их любви и счастливого брака. Теперь наступил конец всему. Без него она никогда не осмелится показаться на людях в этом жакете.

Она надеялась, что слезами сможет как-то облегчить ту боль, которая волнами подступала к сердцу, что чем-то заполнится страшная пустота, образовавшаяся в ее душе. Но слезы почему-то все не приходили. Дрожа от озноба, она свернулась калачиком на широкой постели и укрылась мехом.

События вновь и вновь, как кинокадры одного и того же фильма, возникали перед ее мысленным взором. Яхта «Колдунья» в лучах осеннего солнца, лица гостей, словесная перепалка с Лео Моргулисом, показ мод, их любовная сцена в каюте, черная перчатка и револьвер в ней, падающий ей на руки Уоллес и полиция… полиция.

«Вы сказали, он никогда никого не обманывал. Ни в Нью-Йорке, ни в Лондоне, ни в России. А вас он не обманывал? Лично вас, Натали Невски?»

Уже ближе к рассвету ее вдруг охватил гнев. На весь мир и на саму себя. Она стремительно вскочила с кровати, сбросила всю одежду, вбежала в ванную и встала под горячий душ. Она долго грела свою кожу под обжигающими струями.

Первые лучи солнца застали ее у окна смотрящей на просыпающийся парк. На ее плечи был наброшен меховой жакет — подарок мужа.

— Кто я теперь? — спросила она. Не у себя, она спросила это у Уоллеса, который уже ничего не мог ей ответить.

И только теперь Натали разрыдалась.

2

С утра в день похорон она стояла возле гроба в часовне на Риверсайд-драйв. Церемония должна была начаться позже. Натали на какое-то время осталась в одиночестве. Боль от утраты чуть притупилась. К ней вернулась способность размышлять. Что связывало человека, которого она любила, и женщину, стрелявшую в него?

Знал ли ее Уоллес?

Это был мучительный для Натали вопрос. По их прошлому, казавшемуся Натали таким лучезарным, полным страстного влечения друг к другу, словно проползла громадная безжалостная ледяная лавина, сметающая все на своем пути. Теперь все можно поставить под сомнение. Был ли искренним Уоллес со своей молодой женой или разыгрывал перед ней спектакль и какая-то, может быть, очень значительная часть его души была ей недоступна?

Натали потеряла не только мужа, она потеряла воспоминания о лучших годах своей жизни, но не хотела примириться с этой мыслью и противилась изо всех сил.

Прежде всего ей нужна была ясность, что же произошло? Может быть, Уоллес пал жертвой какой-то ошибки? Или эта женщина была нанята кем-то для совершения убийства? Но в ее глазах было столько злобы! И что означало слово «предатель»? Может быть, она была сумасшедшей, как те маньяки, что стреляют в президентов или кинозвезд? Уоллес был заметной и популярной фигурой не только в бизнесе. Его имя и портреты часто появлялись на страницах газет и журналов. Но эта версия отметалась сразу. Слишком профессионально было совершено преступление и заметены все следы. Маньяк обычно не уходит от погони. Он стремится к тому, чтобы о нем узнала публика. Наоборот, «загадочная блондинка», как ее окрестила пресса, пропала бесследно. Полиция допросила сотни людей, проверила все лодки и катера, составила полную картину передвижения всех плавающих средств в этот отрезок времени, обыскала дно в тщетной надежде обнаружить тело преступницы. Все было безрезультатно.

Газетный карикатурист изобразил весьма сексуальную зверушку, уплывающую прочь от яхты, где она расправилась с известным меховщиком и отомстила за своих подруг, с которых он сдирал шкурки.

Загадка так и не была разгадана, и душу Натали терзали не только боль утраты, но и чисто женские сомнения и ревность.

Кто-то тихо постучал в дверь. Потом она услышала за спиной осторожные шаги. Она инстинктивно протянула вперед руки, загораживая гроб.

— Я еще не готова!

Она подумала, что служащие похоронного бюро собираются выносить гроб.

— У нас еще есть пара минут в запасе, — успокоил ее знакомый голос. — Правда, все в сборе и ждут нас, так что придется немного поторопиться.

Это был Грег Стюарт, ее кузен, который взял на себя все хлопоты. Он буквально выцарапал тело Уоллеса из лап полиции. Грег и Натали дружили давно, уже почти двадцать лет, с того солнечного летнего дня, когда восемнадцатилетний Грег пригласил двенадцатилетнюю Натали на морскую прогулку под парусом. Это было одно из самых радостных и ярких событий ее детства. И дружба их впоследствии осталась такой же безмятежной и безоблачной, как и тот незабываемый день.

Сейчас это был худощавый мужчина с седеющими висками, облаченный в траурный костюм, а в ее памяти мелькнул на мгновение золотоволосый студент, похожий на викинга, управляющий парусом на фоне голубого неба и морских волн.

Он обнял ее за плечи, и Натали прижалась щекой к его руке.

— Бог послал мне тебя. Я бы не справилась со всем этим.

— Сейчас от тебя требуется только мужество…

— Я знаю. Как странно все получилось! Ты познакомил нас и ты же собираешь кусочки разбитой вдребезги моей жизни.

— Я делаю, что могу.

— Я хочу знать, почему его убили.

— Разумеется, Натали. Но сначала давай переживем этот тяжелый день. И помни: я всегда и во всем готов помогать тебе.

— Спасибо, но, кажется, в фирме все идет само собой. Я подобрала хороших людей… — Я говорю не только о бизнесе. Вот на этой карточке мои номера телефонов в Вашингтоне. В ближайшее время я буду находиться там. Обратись ко мне, если произойдет что-то неожиданное или необычное…

— О чем ты? Об этой женщине? Здесь ты ничем не сможешь помочь.

— Да, — согласился Грег. — Это дело полиции.

— Что там за шум?

— Явилась Диана. Вероятно, со свитой. Публике будет продемонстрирован ритуальный плач.

— Мне не хочется ее видеть.

— Что поделаешь! Она давнишний друг Уоллеса. От нее не отделаешься.

Он положил ладонь на полированную крышку гроба, и Натали вдруг заметила, что его жесткие мужские глаза наполняются слезами. Он быстро промокнул их платком. Натали не ожидала такой реакции от Грега. Он всегда умел владеть своими эмоциями.

— Все в порядке, Натали. Во всем положись на меня.

Натали подумала, что Грег и Уоллес были связаны крепче, чем она считала ранее. Какие-то нити были протянуты между ними, о которых она не знала до этой самой минуты. Она решила об этом спросить Грега, но тут дверь распахнулась и Диана ворвалась в часовню, как комета, с хвостом белокурых локонов, в черном траурном шелке и облаках запахов фирменной парфюмерии, которую она рекламировала.

— О, Натали! Бедная девочка!

Частная школа, танцевальный класс, уроки светских манер и чаепития с бабушкой как раз готовили Натали для таких ситуаций, когда нужно было сразу выбрать верный тон поведения.

— Хэлло, Диана! Спасибо, что пришла.

— Если б только я была там рядом, я бы что-нибудь смогла сделать.

— Ничего нельзя было сделать.

— Я бы остановила эту безумную…

— Я пыталась, но все произошло мгновенно.

— Я могу побыть с ним наедине? Одну минуту?

Это было как удар ножом. Диана и Уоллес были друзьями и, вероятно, в прошлом более чем друзьями. Натали не спрашивала его о Диане. Она боялась, что вынудит его на ложь. Сейчас Натали была непреклонна.

— Нет. Извини, Диана, нет.

Грег решительно шагнул к Диане, взял за локоть и повел к выходу. На его лице было такое выражение, которое исключало всякие попытки что-то возразить и сопротивляться. Глаза актрисы сверкнули гневом, но внезапно огонь погас, она сломалась и искренние слезы потекли по ее щекам.

— Конечно, Диана. — Натали охватили такая же тоска и сочувствие к этой женщине. — Я оставлю вас на минуту.

Она вышла из часовни вместе с Грегом и встала у двери, отсчитывая точно шестьдесят секунд.

— Грег!

— Что?

— Ты согласишься сопровождать меня на кладбище на своей машине?

— Разумеется. Но как же Майк и твои родители?

— Я знаю, что думает Майк. Что в мужчин не стреляют незнакомые им блондинки. И я не хочу сидеть рядом с отцом и матерью, притворяющимися, что они не знают о том, что мой муж торговал пушниной.

Они вернулись в часовню. Диана уже постепенно приходила в себя.

— Какая потеря! Он мог бы прожить еще двадцать лет!

— Пора отправляться, — сказал Грег.

— Пусть подождут. Я хочу что-то сказать тебе, Натали.

— Уже нет времени. Мы опоздаем.

— Без Уоллеса никто никуда не поедет. Ведь правда? Мы должны поговорить.

— О чем же нам говорить именно сейчас?

— Группа акционеров «Котильона» хочет, чтобы я выступила с ними заодно…

— Против чего?

— Против тебя. Они не верят, что ты управишься с фирмой без Уоллеса.

— Я уже управляю ею.

— Номинально. Уоллес покупал мех и договаривался с фабриками и мастерскими. Ты продавала то, что производил он.

— Они считают меня невеждой в меховом бизнесе?

— А ты так не считаешь?

— Я учусь. Уже кончаю курс и скоро сдам экзамен.

Натали говорила с нажимом, серьезно и ответственно. Как бы она ни относилась к Диане, но в деловых качествах Натали не могла ей отказать. Рядовое телешоу она сумела превратить в многомиллионный рекламный бизнес.

— Я назначила на завтра заседание правления.

— Не торопись, — сказал Грег. — Лучше подождать.

— Лучше ли? — язвительно спросила Диана. — В данный момент ты еще можешь получить мои голоса.

— Что значит — в данный момент? А в другой момент?

— Если заголовки типа «Блондинка стреляет в "Котильон"!» не сойдут с первых полос газет, я уберу свое имя из рекламы вашего нового проекта.

— Что?!

— Я пришла на похороны ради Уоллеса. Я не могла не прийти. Я потеряла десять лет жизни, воспевая купальники и дрянную косметику не ради какой-то дешевой мелодрамы со стрельбой и трупами на яхте. — Как ты можешь так говорить?

— Натали! Я Диана Дарби. Мне на тебя насрать! И на все ваши приличия! Почему вы сделали меня своей эмблемой? Потому что я остроумна, сексапильна и искренна. Я продаю честность и искренность. Это мой товар. И я не собираюсь вляпываться со своей репутацией в любовный треугольник. В любовные скандалы попадают только дураки и неудачные мошенники.

— Какой же здесь любовный скандал? Я даже не знаю ее.

— Где тонко, там и рвется. Если моль проела шерсть, вязать из нее что-нибудь бесполезно.

— Это не про меня. И не про Уоллеса.

— Ты уверена в этом, Натали? Давай оживим Уоллеса и спросим его. — Она постучала костяшками пальцев по гробу. — Эй, мистер Невски! Скажи нам наконец правду!

— При жизни он всегда говорил только правду.

— Теперь этого не проверишь. Если копы поймают эту потаскушку и будет скандал, Диана отправится гулять сама по себе, без «Котильона»!

— Изделия уже на потоке!

— Мне очень жаль.

— Что будет с нашей рекламой? Я всю кампанию построила на тебе.

— Молись, чтобы блондинка не объявилась.

— У нас с тобой контракт, Диана!

— Перечитай его. Я плачу штраф, если я плохая девочка и не так веду себя, когда надо. А если мальчик ведет себя плохо, я свободна.

Натали подумала с горечью, что Уоллес нашел бы, что ей ответить. Она же не находила нужных слов.

— Это бизнес, — сказала Диана спокойно.

— Это подлость.

— Что ты имеешь в виду? — Диана скрестила руки на груди. Очаровательная улыбка озарила ее лицо. — Что я мщу тебе за то, что ты оттяпала его у меня?

— Я не оттяпала!

Диана усмехнулась. Натали продолжила:

— Кто я была такая, чтобы увести мужчину из-под носа самой Дианы Дарби? Банковская служащая против великой актрисы?

— Уоллес всегда любил удивлять. Вот он и удивил меня тогда. Преподнес мне сюрприз. — Диана рассмеялась.

3

Траурный кортеж медленно приближался к кладбищу.

— Сегодня я все время вспоминаю тот день, когда ты познакомил нас, — обратилась Натали к Грегу. — Я наконец докопалась до сути. Если что-то пошло не так как положено, это началось именно в тот день.

— А в чем суть? — откликнулся Грег.

Но мысли Натали уже унеслись в сторону, и она заговорила о другом.

— Не я выбрала Уоллеса. Он выбрал меня.

— Уоллес плыл по течению, пока не наткнулся на тебя.

— Я думала, что только я одна такая. Дрейфую по жизни без цели и смысла. Холодная и пустая. Ты знаешь, иногда, просыпаясь рядом с Уоллесом, я вдруг начинала размышлять, к какому берегу прибило бы меня или как бы я жила с родителями и дышала бы только кондиционированным воздухом. И тогда я крепче прижималась к нему и вновь засыпала, счастливая и благодарная за то, что все так сложилось. Я благодарила судьбу и тебя, Грег… Но судьба сыграла со мной злую шутку. Она дала мне всего пять лет счастья.

Она зарыдала. Грег обнял ее.

— У тебя есть что вспомнить. Вы оба умели радоваться жизни. Немногим это удается.

— Это правда, — согласилась Натали. — С первой встречи радость сопутствовала нам. Но вот мы завершили круг и снова на том же месте. И снова я одна. Его нет со мной. Ты такой умный, Грег! Скажи, может, так было заранее предопределено? Может, тот день уже нес в себе зародыш трагического конца?

В тот день они поссорились с отцом в очередной раз. Столкновение, как и всегда, не было бурным, просто с каждой ссорой их отношения становились все холоднее. Лед в душе и крови не могли растопить ни две партии в теннис с кузенами, ни преодоленная в бешеном темпе почти целая миля в бассейне. В конце концов она решила хоть как-то согреть себя шампанским и слишком увлеклась им.

Хозяином традиционного приема семейства Стюартов в ознаменование окончания летнего сезона был Грег Стюарт. Сам он ближе к вечеру удалился от гостей на крокетную площадку, оставшись наедине с бутылкой шампанского и радиотелефоном — в тот год он работал на Управление стратегической обороны. Дети по секрету сообщили Натали, что за день его уже дважды вызывал по телефону Белый дом. Ребятишки показали Натали, куда скрылся их отец. Натали решила нарушить его покой на освещенной вечерним солнцем зеленой лужайке.

— Мой отец сегодня назвал тебя образцовым гражданином, — поведала она.

Ее слегка покачивало от выпитого вина и жарких солнечных лучей.

— В его устах это звучит как комплимент.

Ежегодный прием в День труда был традицией в доме Стюартов, переходящей из поколения в поколение. Обычно все собирались в Бирче — родовом гнезде высоко в горах Беркшира, но тетя Луиза, старейшая в семье и хозяйничавшая там, умерла в июле и Салли, жена Грега, предложила взамен свой дом в Гринвиче.

Больше сотни Стюартов из четырех поколений весь день плескались в бассейне, играли в крокет и теннис, танцевали, ловили бабочек, поедали сандвичи и сладкое, пили вино и бурно общались между собой. Натали, переодевшись в купальный костюм в кабине с зеркалами рядом с бассейном и наплававшись до изнеможения, обнаружила, что жена Грега предложила гостям шампанское. Более столетия на этом семейном празднике угощали только дешевым вином и пивом. Приглашенные ради многолюдного приема официанты наполняли бесчисленное множество бокалов. Натали осушила два или три и отправилась обозревать владения.

Большие деньги были здесь явно потрачены в спешке. Засеянные изумрудной травой лужайки, окаймленные бордюрами из серого камня, спускались к обширному бассейну. Изваянные из камня фламинго извергали в него воду. Причудливой формы фонари в старофранцузском стиле зажгутся вечером и, вероятно, превратят парк в волшебное место.

Она нашла своих родителей, укрывшихся в тени и наблюдавших за веселящейся молодежью. Марта Стюарт была, как всегда, без всякой косметики на лице и одета в самое простое белое летнее платье. Взгляд ее был спокоен и доброжелателен, но он мог стать мгновенно ледяным, если кто-то чем-то задевал ее мужа или неправильно вел себя в ее присутствии. Она могла любого наглеца поставить на место. Несмотря на возраст, она была самой красивой из женщин, присутствующих на празднике.

Отец Натали стоял за спинкой ее стула. Одна рука его лежала на плече супруги, в другой он бережно держал высокий бокал с сильно разбавленным шотландским виски. После сорока лет, проведенных на дипломатической службе, Ричард Стюарт мог себе позволить лишь один стакан разбавленного виски один раз в году на семейном празднике. Слишком много им было выпито за предыдущие годы.

— Вероятно, ты уже устала от поздравлений, — опять съязвил отец. — Как-никак ты теперь вице-президент!

Их перепалка могла вспыхнуть вновь, и Натали, чтобы избежать этого, вновь отправилась в путешествие по владениям Грега и Салли — сначала на теннисный корт, далее в бассейн, потом опять в бар, затем на поиски Грега, но прежде она наткнулась на Салли, которая была не в силах скрыть своего расстройства.

— Я опять шокировала ваше семейство. Откуда я могла знать, что Стюарты не пьют шампанское на пикниках?

— Они пьют его, когда могут себе это позволить, — успокоила ее Натали. — Я лично считаю, что твоя идея насчет шампанского превосходна.

В супружестве Грега и Салли была какая-то тайна для Натали. Красавица, чьи достоинства никто не мог оспорить, единственное и, естественно, избалованное дитя своего папочки, который сам за короткий срок сумел сколотить себе одно из крупнейших в Штатах состояний, Салли всегда боялась нарушить чем-либо обычаи Стюартов. И это не было признаком хорошего воспитания, скорее врожденная робость перед аристократией.

— Плюнь ты на все, — сказала Натали, хлебнув ледяного шампанского. — В нас течет кровь миссионеров, а миссионеры все были лицемеры и ханжи.

Салли опустила голову, уткнувшись подбородком в пальцы, унизанные бриллиантами.

— Может быть, они думают, что Грег женился на мне из-за папиных денег?

— Они просто лопаются от зависти, как пузыри в болоте. А все потому, что вы идеальная пара. Более красивой супружеской четы, чем вы, я не видела ни в кино, ни в жизни! — Натали произнесла это с горячностью, подогретой шампанским.

— Спасибо тебе! Я и Грег можем чем-нибудь помочь тебе?

— Я сама себе помогу.

— Вы, пуритане, — улыбнулась Салли, — считаете своим высшим долгом платить по счетам. А как насчет счетов, которые предъявляет сердце? У тебя их накопилось немало? Неоплаченных?

Салли попала в точку. Салли была не только богата, но и умна.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — продолжала Салли. — Хочешь еще шампанского? Нет? Ну, пожалуйста, развлекайся…

Салли удалилась к бассейну, где молодые Стюарты затеяли шуточный матч в поло. Натали осталась одна с той же пустотой в душе и с обидной мыслью в голове: и отец, и жена Грега, и, наверное, еще многие знают о бесцельности ее существования, о бессмысленности ее попыток что-то сделать в бизнесе, чтобы утвердить свою личность.

— Отдохни, сестренка! — сказал Грег и извлек изо льда бутылку.

Зелень травы, угасающее вечернее солнце, холодное вино, льющееся в бокал, дети Грега, пестрыми пятнышками мелькающие на лужайке, — все навевало покой.

— Мы с тобой не виделись с Рождества. Твой отец намекнул мне сегодня, чтобы я пристроил тебя на государственную службу. Он был полон иронии насчет твоего вице-президентства в «Малкольм и Харди».

— Я не могла найти себе места в банке рангом повыше.

— Чем ты занимаешься? Провожаешь клиентов до лимузинов или до их квартир? Или удается обходиться деловыми ленчами?

— По-разному. Я устала…

— Все люди твоей профессии говорят об одном и том же. Как они устали, как им хочется бросить все к чертям собачьим… Но почему-то никто не уходит из этого бизнеса…

— У меня усталость не та, о которой ты говоришь. Я чувствую, что моя энергия не находит применения. Мне надоело делать деньги для других… Я сыта по горло зрелищем цифр, за которыми неизвестно что стоит. Я хочу иметь свое дело, производить то, что можно увидеть, потрогать, пощупать. Не смотри на меня, как на сумасшедшую…

— Я не верю тебе, Натали. Это твой минутный каприз. Зачем тебе ломать успешную карьеру? Денежный ручеек течет у тебя под носом, и ты можешь черпать из него и утолять жажду…

— И построить точную копию французского замка на тридцати акрах земли возле Манхэттена и наслаждаться там жизнью. Этого я, может быть, хотела бы, чтобы бросить всем вызов, но никогда не достигну. Ты же воплотил мечты в недвижимость.

— Ты имеешь в виду мой удачный брак?

— Конечно. Это тоже поступок. Гордый, но плохо оплачиваемый государственный служащий женится на деньгах.

— А чем я расплатился, ты знаешь?

— Не говори мне, что ты продал свою бессмертную душу.

— Душа осталась при мне. Но женщина требует, чтобы я спал с ней.

Натали бросила взгляд на бортик бассейна, где Салли, приняв изящную позу, демонстрировала окружающим свое тело. — Ее купальник похож на те японские, что в воде становятся совсем прозрачными.

— Надеюсь, она приобрела его по ошибке.

— Как ты это терпишь?

Грег помрачнел, а Натали поняла, что случайно ударила его в самое больное место.

— Прости, я слишком много выпила сегодня. И все-таки Салли прелесть…

— Это далеко не так, — сказал он, поставив точку в конце фразы. Он этим как бы закрывал тему предыдущего разговора. — Скажи, Натали, что тебе помогает преуспевать в банковском деле — трудолюбие или связи?

— Под связями ты подразумеваешь семейную репутацию Стюартов или то, что я держу дверь своей спальни открытой для деловых партнеров?

Грег не стал уводить разговор в сторону.

— Я слышал, что одного партнера застукали в твоей кровати. Дело у вас зашло слишком далеко. Он решил бросить жену.

— Эхо докатилось уже до Вашингтона?

— Фамилия Стюартов слишком известна.

— Ты шутишь. Я думала, что мы интересны лишь тем, кто роется в исторических архивах. Нас воспринимают как музейный экспонат. После «большого краха» двадцать девятого года наше состояние таяло, как глыба льда на солнце. Остался лишь кусочек, который можно расколоть и заполнить один шейкер. Я первая начала зарабатывать хоть какие-то деньги. Имя Стюартов мне не помогает, а только мешает. Многие думают, что я занимаюсь бизнесом ради забавы. — Ее желание высказать Грегу все, что накопилось у нее на душе, вдруг угасло. — Прости, я слишком долго занимаю твое внимание. Ты должен уделить время другим гостям.

— И не подумаю. Привилегия хозяина — развлекать самую привлекательную гостью.

— Это что, комплимент? — Натали недоверчиво заглянула в глаза Грега. По сравнению с идеально сложенной Салли она чувствовала себя неуклюжей, собственные руки и ноги казались ей чересчур длинными.

— Умозаключение, сделанное на основе наблюдений, — улыбнулся Грег и тут же отвлекся, посмотрев в сторону детей, играющих с собакой. — Язон! Если пес укусит тебя за то, что ты с ним вытворяешь, то он будет прав.

Натали с беспокойством взглянула на катающийся по траве визжащий клубок. Детские тела, собачьи лапы и оскаленная пасть мелькали перед глазами. Грег ласково потрепал Натали по руке.

— Не волнуйся, пес не кусается. А если и попробует, то у него тут же вывалятся все зубы, так он стар.

Их взгляды встретились, и они улыбнулись друг другу. Дети оставили в покое собаку, перебежали на другую сторону крокетной площадки и стали будить старую тетушку, которая задремала там в кресле-качалке.

— Я ведь почти не знаю тебя, — призналась Натали.

— Естественно. Мы слишком дальние родственники. Но на летних праздниках и на Рождество мы каждый раз ведем интереснейшие беседы. А иногда немного флиртуем. И такое было.

Натали хотела встать, но Грег удержал ее.

— Помнишь Рождество? Забыл только, в каком это было году. Но ты должна помнить… — Грег весело рассмеялся.

Черт побери это коварное шампанское! Оно обострило все ее чувства. Грег показался ей удивительно красивым. Солнечные лучи так падали на его лицо, что его прозрачные голубые глаза как бы светились изнутри. И улыбка его была обаятельной, располагающей…

— Разве мы когда-нибудь флиртовали? — Натали решила немного пококетничать. — Это событие выпало у меня из памяти.

— Неужели? — с хитрецой спросил Грег.

— Папа! Папа! Смотри! — вскричала на бегу крохотная дочь Грега и указала пальчиком на светлое небо, где появился бледный белый кружок луны, словно облачко, готовое в любой момент исчезнуть.

Грег подхватил девочку на руки и высоко поднял вверх.

— Это луна! Ранняя луна! — вскрикнул Грег.

Натали часто удивлялась, с каким азартом молодые родители вовлекаются в детские игры, как мгновенно преображается все их существо. Еще секунду назад Грег был готов погрузиться в воспоминания юности, флиртовать с понравившейся ему женщиной, и вот уже она перестала для него существовать. И он как бешеный скачет по поляне с ребенком на руках, громко распевая:

Мисс Луна! Мисс Луна!

Слишком рано ты взошла!

Дню еще не вышел срок!

Восторг хохочущих детей от этих незамысловатых стихов был неописуем. Натали подумала, что ей только двадцать шесть и она не лишилась надежды иметь в жизни такие же радости.

— Дальше! — требовала Флора.

Отправляйся ты домой

И укройся с головой

И поспи еще чуток!

Когда наконец дети удалились, Натали сказала:

— Я вспомнила, чем мы занимались в то Рождество. Ты прочел мне лекцию о генеалогическом древе Стюартов.

— Я тогда хотел доказать тебе, что мы далеки от кровосмешения и детишки, которые у нас с тобой появятся, будут не бо́льшими идиотами, чем их родители.

— Какие детишки! Мы с тобой даже не целовались.

— Да. Но ты тогда очень испугалась, потому что думала, что дети рождаются от взаимной симпатии, а не от поцелуев и от того, что за этим следует. Или ты притворялась такой дурочкой?

— Притворялась, — призналась Натали со смехом. Она ощутила, что слезы подступают к глазам. Слишком трогательны были воспоминания о невинной проказливой юности.

— А ведь был шанс смешать в одно твою и мою голубую нью-йоркскую кровь! — поэтично вздохнул Грег.

— Тебе хорошо живется в Вашингтоне?

— Прекрасно. Как выразился один старый сенатор: «Я, как рыба-еж, зарылся в ил на дне и накалываю на колючки то, что падает сверху. И толстею год за годом».

— Ты честолюбив!

— Ты не поверишь, но мы все похожи на твоего отца. Или все, или ничего. «Все» мне не светит, «ничего» у меня есть и даже сверх меры. У тебя, по-моему, тоже.

— Но я больше не хочу служить, я хочу хозяйничать…

Горячий монолог, который собралась произнести Натали, прервал ее младший брат Майк.

Он шел через лужайку, балансируя с полными бокалами шампанского — по три в каждой руке. Этому искусству он обучился в студенческие годы, когда во время летних каникул подрабатывал официантом в курортных ресторанах на Кейп-Код. Это занятие было, конечно, вызовом фамильной амбиции Стюартов, но отец не возражал, потому что оно было анонимным. Никто не знал фамилии одного из бесчисленных официантов.

В это лето она потребовала, чтобы Майк устроился на солидную работу, и предложила ему помощь и место в банке, где тянула лямку она сама. Но Майк не выразил энтузиазма. Похоже, он махнул рукой на свое будущее, как и их мать, которая сочла свое потомство заранее обреченным на жизненную неудачу.

Майк, как и Натали, унаследовал от отца высокий рост, некоторую костлявость и жесткие темные волосы, но его лицо было более полным, расплывшимся и безвольным, чем у старшей сестры.

— Простите, но я принес послание от мамочки. Отец, кажется, в ярости. Он прямо взбесился.

Натали была недовольна, что их беседу с Грегом прервали.

— По-моему, Майк, ты уже вырос из того возраста, чтобы быть у матери мальчишкой на побегушках. Чего они хотят?

— Я не читаю их мысли.

Он с трудом держал равновесие. Солнце и вино подействовали и на него. Натали только сейчас с горечью отметила, что Майк за последнее время сильно обрюзг.

— Ты обгорел. В кабинке есть крем. Пойди и намажься, — посоветовала она.

— Твоя сестра хочет заняться настоящим делом, — вдруг вмешался Грег. — Как ты на это смотришь?

— Кто меня спрашивает? Я в этой жизни нуль. — Кривая улыбка исказила лицо Майка.

Но он притворялся. На самом деле он был польщен, что Грег посвятил его в планы сестры. Уже три года после колледжа он болтался на Уолл-стрит и знал, что «реальное дело» — обманчивая мечта каждого банкира, делающего деньги из денег и зарабатывающего миллионы для других. Но одалживать деньги под залог и знать, что тебе капают проценты, что в случае банкротства ты выжмешь из должника последние капли крови, — это одно, а работать в «чистом поле» предпринимательства — это совсем другое… Майк решил очень красочно обрисовать картину, возникшую в его воображении.

— Предположим, ты закупил весь большой зал в Лас-Вегасе, а эстрадная звезда накурилась травки или сломала ногу. Или ты везешь листовую сталь из Питтсбурга на автомобильный конвейер в Дейтройт, а тут тебе у железнодорожников забастовка, наводнение, и рельсы пошли наперекосяк. Или ты в Лос-Анджелесе хочешь выжимать сок из мексиканских апельсинов — апельсины уже вываливаются из складов, а банок нет и где они — неизвестно…

— Заткнись, Майк! — не выдержала Натали. — Пошел отсюда!

— Уже в пути! — не обиделся Майк. Он оставил им принесенное шампанское, захватив с собой только один бокал. Он прихлебывал вино, ковыляя обратно через лужайку к дому.

— Ты знаешь, Грег, у меня появилась мысль. К нам за кредитами приходят разные люди. И, чтобы выглядеть посолиднее, они приводят с собой женщин. Жен или…

— Или партнерш, — подхватил Майк.

— Да. И все они в мехах. Меха на женщинах — показатель платежеспособности мужчин. Меня это всегда раздражало. Почему женщина сама не может заработать достаточно, чтобы купить себе шубу, а не быть только витриной для амбиций мужа или любовника? Вот какая пчела укусила меня в голову… Может, найти новую нишу в бизнесе… в торговле мехом?

— Мех? — вдруг очень серьезно спросил Грег.

— Да. Он прекрасен. Он сексуален. Он подчеркивает разницу между женщиной и мужчиной и высекает искру влечения… Как два полюса! Помнишь уроки физики в школе и анекдот, как учитель сближает положительный и отрицательный заряды?

— Ты незнакома с дядюшкой Уоллесом?

— Что это за дядюшка?

— Мистер Невски.

— Не слышала о таком.

— Далекая родня твоему отцу. Из каких-то русских корней. В эти генеалогические дебри я еще не забирался… В его крови такой бешеный коктейль: сколько-то процентов донского казака, сколько-то процентов еврея и… вдобавок его усыновил мой дедушка Стюарт в 1922 году. Но он презрел наши семейные традиции, ушел в ремесленники и вот уже сорок лет торгует мехами.

— Я бы хотела переговорить с ним, — оживилась Натали.

— Почему бы и нет… Если старик сидит дома в праздничный день, ему будет приятно, что кто-то вспомнил о нем. Что ты хочешь ему сказать? Тебе нужно манто из сибирских соболей?

— Спроси, нужен ли ему деловой партнер — женщина двадцати шести лет, незамужняя, бездетная, имеющая опыт на финансовом рынке и обожающая меха? И немного пьяная?

— Я не держу в памяти все телефоны. Мне придется обратиться к компьютеру в Вашингтоне, — сказал Грег и занялся набором номеров.

Натали пригубила шампанское, оставленное Майком. Вдруг Грег воскликнул:

— Я до тебя добрался, Уоллес! — Неожиданно еврейский акцент появился в его голосе. — Я для тебя приготовил такую девочку, что ты оближешь пальчики! Она заинтересована в торговле пушниной. Нечего сидеть взаперти, когда еще светит солнце. Это не шуточки, это очень серьезно. Речь идет о судьбе человека. Не смейся, старая ворона, не каркай. Тебя ждут здесь, как евреи манну небесную. Между прочим, она болтает по-русски!

Грег положил трубку.

— Я сделал все что мог. Он будет через сорок минут.

— Ты издеваешься надо мной?

— Нет, я, как волшебная лампа Аладдина, выполняю желания. Хочешь ему понравиться, подумай, как привести себя в порядок.

— Еще выпить шампанского?

— Может быть.

Они успели выпить с Грегом еще по бокалу и выкурить по две сигареты и были в отличном настроении, когда заметили, что к ним направляется через лужайку новый гость. Натали ожидала увидеть благополучного еврея-толстяка с сигарой в зубах, но в ее слегка искаженном от выпитого вина видении окружающего предстала тонкая стройная фигура… Седина серебрилась над головой, как нимб.

— Меховщики зовут его Казаком. У него осанка, как у кавалериста из царской гвардии. Не правда ли? — спросил Грег.

— Он скорее похож на персонаж из Фицджеральда. Вернее, на него самого… — заплетающимся языком шепнула Натали.

— Скотт Фицджеральд умер, кажется, в сорок лет, — вслух размышлял Грег.

— А ему сколько?

— Около шестидесяти.

— Он женат?

— Ой-ой-ой! Ты что-то торопишься, кузина! Он овдовел еще тогда, когда нас с тобой и на свете не было.

Уоллес, подойдя, обменялся рукопожатием с Грегом и поцеловал руку Натали.

— Первый и единственный раз в жизни я видел вас с соской во рту, кузина.

— В Москве? — удивилась Натали.

— У вас удивительная память.

— Нет, но только там я была с соской. В Америке я уже хлещу шампанское.

— Давайте выпьем вместе за нашу встречу!

Его ласковые серые глаза лучились спокойствием и теплотой.

— Вы меховщик? — спросила не очень трезвая Натали.

— Да, мисс Стюарт.

— Вы как будто окутываете меня мехом… мягким, дорогим мехом… Вероятно, я пьяна…

— Я постараюсь догнать вас… Грег, одолжи мне бутылку, ту, которая лежит у тебя во льду…

Два искрящихся бокала в его руке, хлопнувшая пробка, зеленая трава, солнце, склоняющееся к закату… Они почему-то сразу же почувствовали желание побыть в стороне от всех.

— Вы интересуетесь меховой торговлей?

— Я занимаюсь инвестициями, но хотелось бы оторваться от цифр.

— Не суйтесь в нашу сферу. Там правит закон джунглей, или, вернее, закон тайги…

— А если я готова вступить на тропу…

Натали изобразила пантомиму, будто она ступает по рискованному пути через болото. Это было смешно, потому что под ее ногами была ухоженная лужайка для крокета и все вокруг так и дышало благополучием. Она отошла метров на десять от него и оглянулась. За спиной у нее было опускающееся за горизонт, усталое от долгого осеннего дня солнце, позади него — бледный диск луны в вечереющем небе. Солнце пронизывало всю его фигуру, все его стареющее тело. Она видела его насквозь. Перед ней появился как бы рентгеновский снимок. Но она не находила в нем недостатков. Он восхитил ее.

— Почему вы позволяете дурачиться и кривляться перед вами глупой, пьяной женщине, которую вы когда-то видели с соской во рту? — спросила Натали.

— Потому что я любуюсь вами. И… хочу извлечь из вас прибыль.

— Что я могу вам дать? — Натали внезапно почувствовала себя усталой.

— Все! Все, что вы имеете.

Натали беспомощно развела руками.

— Я ничего не имею! Я пуста, как «черная дыра» во Вселенной. Деньги, которыми я распоряжаюсь, не принадлежат мне. Моя фамилия ничего не прибавит к вашей рекламе. Мои идеи — вероятно, детский лепет по сравнению с вашими. Вы же на этом бизнесе съели собаку… или волка… или рысь. Для секретарши я стара и слишком долговяза — не умещусь на диване в кабинете…

— Я предлагаю вам партнерство в фирме «Котильон».

Его просвеченная солнцем фигура вдруг материализовалась. Он говорил спокойно и взвешенно.

— Сколько и чего я должна внести?

— Только веру в меня.

Натали увидела близко его глаза и поверила…

Он положил руку на ее плечо. Рука его была тяжелой, мускулистой, но она наслаждалась ее тяжестью.

Сомнения терзали ее. Ведь она не успела ничего рассказать ему о своих идеях, она не внесла аванса, чтобы закрепить их договор. Она рассуждала, как деловая женщина, а он как кто?

Траурный кортеж медленно продвигался к кладбищу.

— Грег, я хочу признаться тебе… Я не жалею о нем. Я ревную. Я перестала верить, что была счастлива последние годы. Как будто я занимала чужое место. Эти газетные заголовки: «Богатейший меховщик застрелен неизвестной красоткой!» Я готова поверить, что была куклой… подставным лицом. Я уже сомневаюсь в своей любви к Уоллесу. Я, может быть, вобью осиновый кол в его могилу…

— Ты была бы спокойнее, если бы его застрелил мужчина?

— Конечно! Я так и сказала полиции. А они тихонько смеются надо мной. Я хочу воскресить его, чтобы он ответил мне на мой вопрос.

Грег промолчал. Это молчание было ответом на все вопросы Натали. Он оберегал ее. И в то же время он хранил какой-то секрет.

4

Потеряв всякую надежду нормально выспаться и отдохнуть, Натали появилась в здании фирмы «Котильон» наутро после похорон.

— Что-то ты очень торопишься! — упрекнула ее тетя Маргарет. Она по-хозяйски расположилась в конторе и, шурша шелком модного платья, нервно металась между приемной и туалетной комнатой, где, заглядывая в зеркало, поправляла съехавший набок парик.

— На что ты намекаешь? — резко спросила Натали.

— Пяти дней не прошло, как его кокнули, а ты уже готова прибрать все дельце к рукам.

Злоба и ехидство не подействовали на Натали. Она была слишком измучена, чтобы чувствовать мелкие уколы.

Своим собственным ключом она открыла кабинет и села в кресло во главе стола для заседаний правления фирмы. «Дипломат» с бумагами она положила на сиденье стула справа от себя, как будто заняла место для Уоллеса… Как будто ждала, что он появится здесь, вернувшись из очередной деловой поездки.

Тетя Маргарет проникла вслед за ней в пустой, выстуженный за несколько дней кондиционерами кабинет. Она не могла решить, где бы ей сесть, и предпочла прохаживаться туда-сюда.

— Мои друзья из «зеленых» предупредили меня. Они начнут кампанию вслед за Брижит Бардо и раздавят «Котильон». Они объявят бойкот, если мы продолжим убийство диких зверюшек.

— Наша основная продукция выращивается на фермах, — напомнила Натали.

— Я посетила одну, — вскричала тетя Маргарет. — Это Освенцим! Издевательство над живыми существами. Девять месяцев их балуют роскошной пищей, а потом гонят в газовую камеру.

— Тебе предложили продать твои акции? — резко спросила Натали.

— Не ставь вопрос так прямо!

— А как же иначе?

— Я думаю о тебе, деточка! Я так любила вас обоих…

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Ты в чем-то меня подозреваешь?

— Тетя!..

— У нас в жилах течет одна кровь. Я забочусь о твоей репутации. Стреляющие в мужчину любовницы — слишком большая газетная шумиха для нашей семьи. Тебе надо залечь на дно и выждать.

— Покупатели твоих акций не ждут…

Тетя Маргарет не выдержала ее взгляда и опустила глаза.

— Прости, тетя Маргарет! Пока не все в сборе, я посмотрю, как идут дела в мастерских.

Она, как девчонка, стремительно сбежала вниз по грохочущей железной лестнице. На подземных продуваемых через специальные фильтры воздухом этажах располагались мастерские «Котильона». Основную работу там выполняли старые евреи-скорняки, однако большинство рабочего люда составляли эмигранты из карибских стран и неудачливые русские, которых Уоллес подобрал на улицах и в пивнушках Брайтон-Бич. Доллары, которые они здесь получали за свою малоквалифицированную работу, казались им сказочным вознаграждением. Для Натали эти рабочие были людьми из «подземелья». Уоллес, наоборот, знал биографию каждого до мельчайших деталей. У Натали ранее не было возможности, да и желания общаться с ними. Сейчас она была вынуждена сыграть роль доброй и властной хозяйки.

— Я благодарна вам за цветы на кладбище…

Кто-то освободил ей стул, еще кто-то принес чашку черного кофе. Вероятно, от нее ждали слез, а не речей… Она глотнула кофе и пошла по проходу между рабочими столами. Она погружала свои пальцы в мех, электрический ток пронизывал все ее существо, и окружающие вдруг почувствовали, что поведение Натали словно кем-то запрограммировано, как у зомби. Кто-то вдохновлял ее. Хозяин, босс мертв, похоронен, его могила засыпана цветами, но дух его неспокоен. Он воплотился в Натали…

Глаза… Сотни глаз, темных, голубых, карих, следили за каждым ее движением. Усилием воли она уняла отвратительную дрожь, сотрясающую каждую ее мышцу. С четкой ясностью, подобно ребенку, впервые раскрывшему букварь, Натали вспомнила урок пятилетней давности. Уоллес был учителем, она его ученицей. Он был серьезен, и она старалась быть серьезной и впитывать в себя грамоту профессии меховщика. Раньше для нее за роскошными шубами и меховыми манто не таилось никаких секретов. Кто-то охотится за зверьками в тайге, кто-то убивает их газом на зверофермах. Потом с мертвых зверьков снимаются шкурки, и богатые женщины ласкают свою кожу и дразнят воображение мужчин драгоценным мехом. Оказалось, что все не так просто. Уоллес терпеливо преподавал ей азбуку своей профессии, и эти занятия не прошли даром.

Словно пианист по клавиатуре, она пробежалась пальцами по развешанной на металлических штангах партии шкурок, только что доставленных из дубильных цехов в Бруклине. Она выбрала одну шкурку из большой связки. Мех был свернут в узкую трубку. Натали взмахнула им, как хлыстом — так ее учил Уоллес. Трубка развернулась, она подула на мех, волосинки встали дыбом, и проявился мягкий нежный подшерсток. Прикрывающий его ворс был длинным и шелковистым, цвета благородного красного дерева, подернутого серебристой морозной паутинкой. Без Уоллеса «Котильон» вряд ли сможет отобрать на аукционах партии мехов такого качества. Тут не деньги играли роль, а особое чутье.

Натали подошла к рабочим столам, где готовился материал для закройщиков. Ножи, острее, чем бритвы, резали шкурку вдоль по хребту. Затем половинки шкурок закладывались в машину, которая аккуратно разрезала их по диагонали на узкие ленты. В мастерской, где властвовал Лео, эта сверхтончайшая работа производилась вручную. Там выполнялись индивидуальные заказы.

Натали задержалась у одной из машин. Пожилая испанка улыбнулась ей, сверкнув вставными зубами из золота, и продолжала ловко складывать меховые ленточки вплотную одна к другой. Шкурка вновь возрождалась в целом виде. Разрезы не были заметны. Первый профессиональный секрет, который поведал Натали Уоллес, заключается в том, что скорняки обязательно должны резать шкурки на такие вот узкие полосы. Иначе меховое изделие будет топорщиться на его обладательнице, как колокол. Искусство незаметно сшить, подобрать мех ворсинку к ворсинке, создать иллюзию естественного перехода оттенков свидетель профессионализма скорняка. Чем мельче детали и ювелирнее работа, тем восхитительнее конечный результат.

— Сеньора! — обратилась к Натали испанка. Золотые зубы сверкнули под ярко накрашенными губами.

— Я слушаю вас.

— Я могу вас называть теперь «сеньора»?

— Почему бы нет?

— У этого слова есть два значения. Просто обращение к женщине и обращение к старшей из нас. Вы теперь хозяйка?

Вокруг царил страшный шум. В клубах пара проглаживались массивными прессами распластанные шкурки. Лязганье механизмов, шипение горячего пара, гул вентиляторов и музыка из транзисторов — каждый хотел слушать свое — все это смешивалось в невообразимый звуковой хаос.

— Да, я хозяйка, — произнесла Натали. Она возвысила голос, чтобы ее услышали хотя бы те, кто находился неподалеку. — Все останется, как было. Вас не ждут никакие перемены.

— Вы в этом уверены? — услышала она за спиной чей-то вопрос.

Те, кто стоял перед ней лицом к лицу, не решались задать его. Но в глазах их чувствовалось желание услышать прямой и твердый ответ.

— Не надо так давить на меня. Я и так раздавлена, — попробовала остановить этот натиск Натали.

Пет Кастерия, старший мастер по цеху, вмешался в ситуацию. Это был пожилой облысевший грек с пышными усами. Когда он притворялся рассерженным, его черные глаза метали такие молнии, что наводили страх на всех. Уоллес шутил, что его опасно держать в мастерской: он может вызвать короткое замыкание.

— Они скорбят так же, как и вы, миссис Невски.

— Я знаю, Пет, конечно. Скажи им… — Она заглянула в глаза Пета, в которых сверкали молнии. — Нет, я сама скажу…

— Слушайте! — крикнул Пет, и все повернули головы в их стороны. — Миссис Невски хочет вам что-то сказать.

Транзисторы и вентиляторы вдруг выключились как бы сами собой. Море лиц, море глаз вдруг распростерлось перед ней. Она ощутила, что кровь прилила к ее лицу. Щеки горели — вот-вот расплавятся. Уоллес когда-то объяснил ей, что эти люди тратят каждый заработанный ими цент на ежедневные потребности — пищу и жилье, что от этих людей зависит благополучие владельцев фирмы: их дома, теннисные корты, бассейны, приемы и загар на Бермудах. Все держалось на тонкой ниточке, на вере, что тот, кто управляет сложным хозяйством, — это личность, достойная уважения. «Капитализм — это религия, вера не в пророка, а в Хозяина!» — говорил Уоллес.

— Я готова ответить на все вопросы. Спрашивайте! — крикнула Натали.

Ее крик бесцельно прозвучал во внезапно наступившей тишине. Мгновение было упущено. Она почувствовала, что ей не доверяют.

— Черные «кадиллаки» отчаливают от «Котильона», — услышала она. — Крысы бегут с корабля?

«Они все знают! У них работает своя информационная служба», — подумала Натали и сказала:

— Мне нет дела до «кадиллаков» наших членов правления и акционеров. Я полагаюсь на мастерство рабочих «Котильона». Ничто не может бросить тень на марку нашей фирмы… если мы с вами не потеряем свою репутацию… Все зависит от вас… — Она поняла, что присутствующие ждут от нее еще каких-то слов, и тогда произнесла, как могла, громко и раздельно, почти по буквам: — Мы выживем!.. Мы будем жить!..

Пет проводил ее до лестничной площадки. На прощание он произнес неожиданные слова:

— Долгих вам лет жизни, миссис Невски!

На что он намекал? На то, что неожиданная пуля угрожает и ей?

Она вернулась в зал заседаний.

Акционеры уже расселись за столом. Тетя Маргарет успела шепотом спросить у нее:

— А кто этот толстяк?

— Лео Моргулис. Я попросила его помочь нам.

Никогда ранее эта комната не вмешала столько присутствующих. Обычно большинство акционеров и инвесторов ограничивались телефонными звонками и извинениями по поводу своей занятости. Теперь же воронье слетелось на падаль — так это выглядело в глазах Натали. Уоллес был хитрым и дальновидным политиком. Он ввел в правление не только денежных тузов, но и производителей пушнины, людей, чья судьба зависела от каждого потраченного и заработанного доллара. Он мог играть на противоречиях между партиями равнодушных и заинтересованных, которые сами могли ощущать биение пульса меховой торговли. Став женой Уоллеса, Натали уговорила своих родственников купить акции фирмы. В «Котильоне» царил вроде бы семейный уют, тепло от домашнего камина… Благодаря денежным маневрам Уоллеса «Котильон» почти не пользовался ростовщическим капиталом с грабительскими процентами. Образовалась замкнутая семейная фирма, основанная на доверии к личности. И вот назревал дворцовый переворот, взрыв эмоций, панических настроений и сомнений в будущем.

Лео Моргулис занял кресло рядом с пустующим местом Уоллеса, где лежал портфель с документами, положенный Натали специально, чтобы обозначить как бы преемственность власти.

— Благодарю за ваше присутствие, за вашу активность… Я рада всех вас видеть. Мы потеряли Уоллеса Невски. И вы, и я! Незачем говорить, что моя потеря тяжелее вашей. Зато и мои обязательства перед памятью о нем несравнимы с вашими. Я обязана отстоять «Котильон»!

Заслышав ропот, она резко взмахнула рукой, требуя тишины.

— Я знаю, некоторые из вас хотят выйти из дела и пустить свои акции в свободную продажу. Вы, конечно, свободные граждане и вправе распоряжаться своими деньгами, но вы, кроме того, еще не лишены, надеюсь, человеческого сочувствия. Дайте мне время. Я готова выкупить все акции, чтобы «Котильон» не распался, а остался такой же семейной фирмой, чтобы покупатель знал, что он покупает товар не у анонимного торговца… В эти тяжелые для всех нас дни я попросила нашего старого друга и партнера Лео Моргулиса поддержать нашу твердую позицию на рынке. Он ответит на все ваши вопросы…

— Не гони лошадей, Натали!

Голос прозвучал с дальнего конца стола заседаний. Там примостился Майк, ее младший брат.

— В чем дело, Майк?

— Лео хороший специалист в своей узкой области, и наше дело — получать дивиденды с прибыли. Он отличный скорняк, но не Босс, как Уоллес.

— Эй, юноша! — взорвался Лео. — Я сорок лет в меховом деле!

— Ты шьешь двести роскошных манто в год, а мы должны продавать двадцать тысяч, чтобы остаться на плаву.

— У меня есть сыновья, они мне помогут!

— Ты отправил их учиться юриспруденции…

— Они вернутся в «Котильон»… Двести пятьдесят продаж в год я гарантирую…

— Этим ты Натали не поможешь.

— Послушай меня, мальчик! — Еврейская кровь взыграла в Лео. — Три моих сына женились на богатых девушках. Ты понимаешь, о чем я говорю? Или у тебя уши заткнуты ватой? Они должны хорошо зарабатывать, чтобы жены их не стыдили. Тебе это понятно? Моего друга убили! Так я, старый Моргулис, разве не должен лечь костьми, чтоб его вдова осушила слезы?

— Эмоции! — пробормотал Майк и откинулся в кресле, спрятавшись от испепеляющего взгляда Моргулиса.

— Господа! Лео Моргулис не сказал главного! Его невестки вносят пай в фирму «Котильон». Я благодарю тебя, Лео, за помощь в трудный для фирмы момент.

Натали обвела взглядом зал — ни одного доброжелательного лица. Даже Стюарты, родственники, когда-то вложившие доллары в фирму после ее брака с Уоллесом, сейчас были настроены против нее.

— Вы можете обмануть этих школьниц, вышедших замуж за еврейских юношей, но не нас…

Кто это сказал? Эндрю Стюарт? Родственник — седьмая вода на киселе. Когда-то Натали сделала широкий жест и позволила ему купить пакет привилегированных акций. Добро всегда «вознаграждается»!

— Я не хочу слушать бессмысленные выкрики с места… Есть ли у кого деловые предложения?

— Надо выбрать менеджера фирмы, — опять вмешался Майк.

«С чьего голоса он поет?» — подумала Натали.

— У «Котильона» есть менеджер, — сказала она.

— Кто?

— Он перед тобой! — отпарировала Натали. — Менеджер — это я!

По правде говоря, она чувствовала, что сама загоняет себя в западню. Она была нормальной женщиной с нормальными женскими слабостями, типично женской неуверенностью в своих силах. Иногда по ночам, лежа без сна, она анализировала свою деятельность, причины своего успеха, и сомнения грызли ее душу. Если холодно и беспристрастно взглянуть на себя со стороны, то, оказывается, все ее достижения в бизнесе сводились к одной удачной идее уже шестилетней давности… Уоллес воплотил эту идею в реальность. Он создал «Котильон», он руководил мастерскими и фабриками, он закупал сырье. Все держалось на нем. Ее визит вниз, к рабочим, еще раз напомнил ей об этом.

— Ты можешь проталкивать кое-какие сделки… Да, я согласен. — Майк чуть успокоился и теперь осторожно подбирал слова. — Но ты не менеджер.

— Я организовывала сделки, которые положили основание всей нашей компании. И я заключаю и теперь сделки, увеличивающие наш оборот ежегодно на тридцать процентов!

— Готов поклясться, я знаю, кто ты, Натали. Свободный охотник! — Это уже заговорил Эл Сильверман, и все старые друзья Уоллеса дружно кивнули в знак согласия. — Ты въезжаешь в город, как одинокий рейнджер, продаешь партию мехов и скачешь прочь восвояси. Ты умеешь продавать — в этом тебе не откажешь, но ты одиночка по натуре и привыкла работать в одиночку, а не сотрудничать с людьми. Мы не можем ждать, пока ты научишься руководить фирмой.

— Золотые слова! — поддакнул Рони Коссар. — Мы должны наладить твердую и надежную систему, а не кидать все силы и средства в разрозненные кавалерийские атаки. Этим грешила не только ты, Натали, но и наш Казак — пусть земля ему будет пухом. Джоан сейчас собирает по кусочкам ту посуду, которую вы с мужем успели перебить. Занявшись продажей отдельных партий товара, вы махнули рукой на тылы, на себестоимость изделий. Вы видели только то, что маячит в далеком будущем, а не то, что творится вокруг и за спиной у вас. Импортеры душат нас, а вы превысили лимит инвестиций, разбросали средства по разным проектам. Я знаю, Уоллес поддерживал тебя…

— Не будем трогать Уоллеса! Это были мои идеи… — твердо заявила Натали.

— Нам от этого не легче! — воскликнул Рони Коссар.

Их уже невозможно было остановить. Перебивая друг друга, они рисовали перед собранием чудовищную картину развала фирмы. Атмосферу еще более накалило вмешательство денежных тузов. Кто-то из них сообщил, что Диана Дарби выходит из рекламной кампании. Натали молча наблюдала за этим взрывом страстей с ледяной улыбкой на лице. Ее пальцы нервно выбивали дробь по полированной поверхности роскошного стола. Вся обстановка зала заседаний правления — длинный стол черного дерева, обитые кожей стульях с бронзовыми украшениями, зеркала в дорогих рамах — появилось здесь случайно. Один канадский меховщик крупно задолжал Уоллесу за партию русских шкурок — норок, соболей и белого каракуля. Ликвидировав дело, он расплатился с Уоллесом мебелью из своего офиса. Натали, только что пришедшая в фирму из банковской сферы, привыкла работать только с цифрами, а не с реальными предметами. Она не знала истинную цену вещам. Ей было жаль потерянных денег, но Уоллес лишь смеялся над ней: «Вещи дорожают быстрее денег. Канадец вздумал надуть меня, и сам на этом погорел».

— Во всех городах нас теснят конкуренты с дешевым импортом.

Натали очнулась от своих воспоминаний и возразила:

— Покупатели «Котильона» готовы платить за гарантированное качество.

— До поры до времени!

— Удержим ли мы репутацию?..

— Слишком дорого она нам обходится!

— Компания Фреда уже обскакала нас! — опять вмешался в разговор ее младший брат. — Наши покупатели уже перетекают к ним!

Большинство членов правления слышали раньше эту новость и поэтому тотчас поддержали Майка. Уоллес мог бы легко рассеять все эти слухи и домыслы. Он, вероятно, тысячу раз в жизни попадал в подобные переделки, но сейчас его не было рядом с Натали.

Она почувствовала, что ею овладевает та же растерянность, что и там, внизу, среди рабочих. Масса давила на нее, почва ускользала из-под ног. Ни там, ни здесь никто не верил в нее. Если она не подхватит «корону «в ближайшие шестьдесят секунд, то окончательно потеряет «Котильон». Надо было подавить в себе страх перед этой возбужденной публикой, показать всем, что боль утраты не сломила ее. Молчание только вредило ей, надо было говорить… говорить… атаковать противника словами.

— О том, что все так плохо, мы уже достаточно поговорили. Время дорого, а мы его столько потратили! Больше я не намерена тратить его впустую. Я хочу тщательно проверить всю нашу с Уоллесом деятельность, продумать новую систему управления компанией и представить вам полный отчет и свои предложения!

Она обратилась напрямую к тете Маргарет:

— Вы согласны дать мне время на это?

— Господи! Конечно, тебе нужно дать время!

— Сколько?

— А сколько ты просишь?

— Я прошу три месяца. Учитывая рождественские праздники. — Она задумалась над тем, как бы выкроить лишнюю неделю или хотя бы пару дней. — Скажем так, в Валентинов день, 14 февраля. О, это суббота! Значит, условимся на 16-е…

Она так легко оперировала датами, потому что они с Уоллесом давно мечтали отпраздновать Валентинов день — День влюбленных вместе и строили различные планы. Она оглядела зал и заметила, что многие не горят желанием дать ей такой большой срок.

— Я сделаю предварительный отчет в январе и к этому времени намечу перемены в нашей политике. А пока в связи с тем, что близится Рождество, будем продавать и продавать — все наши запасы и то, что на подходе…

— Но, Натали, — возразил Эл Сильверман, — мы должны брать новые кредиты в этом месяце. Банк захочет иметь дело с утвержденным менеджером. Иначе он остановит кредитование.

— Банк не сделает этого, если правление согласится с крупнейшим держателем акций. Только что они согласились дать мне три месяца… — Натали встала. — Давайте прервемся на десять минут. Джоан организует нам кофе. Майк, удели мне минутку…

Они отошли в дальний конец зала. Майк не решался встретиться взглядом с Натали. Он стоял, опустив голову.

— Я не очень понимаю, что происходит… — начала она.

— Я сказал, что думал.

— Это ты поднял бунт на корабле?

— Нет.

— Откуда у тебя вдруг появился такой интерес к меховой торговле?

— Я всегда ходил на заседания правления.

— Но раньше ты предпочитал помалкивать. Разве мы больше не союзники? Что изменилось?

— У меня проблемы. — Он по-прежнему отводил глаза в сторону.

— Какие?

— Я в кризисной ситуации. — Майк уткнулся взглядом в кончики своих ботинок и с трудом выдавливал из себя слова. — Половина банков на Уолл-стрит переживает кризис. Меня выставили за дверь.

— О, Майк!

Признание брата причинило Натали новую боль. Казалось, что беда, словно соглядатай, подстерегает одного за другим членов ее семьи за дверью. Они сами сознательно совершали ошибки и делали самый неудачный выбор. Их отец вел бесцельную и обреченную на поражение войну с госдепартаментом. Майк, способный, быстро схватывающий все на лету, великолепно начинал учебу в бизнес-школе и бросил ее, не закончив курса. Так же он поступил и в отношении юридического колледжа, отказался от выгоднейшей работы в инвестиционном банке ради сомнительной торговой фирмы, и вот теперь остался у разбитого корыта. А у самой Натали ее «Котильон» тоже вот-вот уплывет из рук.

— Чего ты ждешь от меня? — спросила она.

— Не знаю. — Он поднял на нее затравленный взгляд. Губы его дрожали. — Может быть, какой-нибудь работы.

— Работы? Ты только что вбивал в голову правлению, до какого упадка я довела фирму, и теперь ты заявляешь, что хочешь здесь работать! Зачем?

— Я могу помочь тебе.

— Сегодня ты определенно не помог ни мне, ни фирме. Ты наломал дров. Не пойму, чего ты этим добивался? Мой муж умер, я осталась одна, а ты открыл по мне шквальный огонь. И, кажется, командовал атакой… Твоя цель — убрать меня?

— Я не это имел в виду. Послушай… Я мог бы улаживать все дела для тебя, пока ты… скажем, оправишься, придешь в себя.

— Нет уж, благодарю. Я прихожу в себя только здесь, за этим столом, на своем рабочем месте.

Еще одно воспоминание об Уоллесе вдруг пронзило ее мозг словно раскаленной иглой. Уоллес часто повторял, что слабые люди наиболее опасны. Ужасная догадка заставила ее похолодеть.

— Майк! — едва не задохнувшись от возмущения, выкрикнула она. — Неужели ты сам предложил Сильверману и Коссару использовать тебя как говорящую куклу. Сколько ты получил от них за то, что они дергали тебя за веревочки?

— Мы просто переговорили накануне…

— Не лги. Ты связался с этими вонючими подонками. Они-то знали, что инвесторы не станут валить меня сразу и дадут мне время. И семья тоже поддержит меня, хотя бы в данный момент. А ты-то опять попал впросак. Неудачник, вечный неудачник! Признайся: они наняли тебя? Или ты согласился, как дурак, работать на них задаром?

Он попытался увильнуть от прямого ответа.

— Как такое могло прийти тебе в голову? — Он опять прятал глаза от Натали. Его беспомощный лепет бесил ее. Доказательств его предательства было более чем достаточно. Он продемонстрировал их перед всеми на утреннем заседании. У Натали уже не хватало сил на ненависть к брату. Она ощущала только презрение, смешанное с жалостью.

— Ты зачем напал на Лео, как разъяренный пес? Лео непростой человек, все мы это знаем, а ты нарочно дразнил его. Ты не умеешь лгать, Майк, поэтому лучше скажи прямо. Ты накачался с утра и был не в себе?

— Я только хотел открыть тебе глаза, — огрызнулся Майк. — Плохие вести наваливаются со всех сторон. Я уже теряю голову от проблем.

— Ты ее давно потерял. Анни знает, что тебя уволили?

— Нет.

Не так давно он познакомился с молодой медсестрой, женщиной на удивление уравновешенной и уверенной в себе. Их встреча состоялась в отделении «Скорой помощи» госпиталя Бэкмано, куда Майка доставили с сердечным приступом после тяжелейшего «жаркого» дня на Уолл-стрит. Когда некоторое время спустя Натали и Уоллес пригласили их обоих на обед, то пришли к выводу, что Анни — это лучшее приобретение Майка с тех пор, как он начал вести самостоятельную жизнь.

— Ты не сможешь долго обманывать Анни. Ты знаешь это прекрасно!

— Знаю! Она видит меня насквозь. И она бросит меня… Но, клянусь, я завяжу…

— Я не хочу больше слушать твои клятвы. Я устала от них.

— Я обещаю…

— И прекрати копать под меня. Я и так держусь на ниточке… вот-вот сорвусь и утону. А ты помогаешь им вешать мне камень на шею.

— Я не предатель!

— А кто ты? Чем ты занимался все утро?

— Чем я могу доказать тебе?..

— Только одним. Заткнись и молчи. Не будь марионеткой в руках этой банды!

— Я хотел сделать как лучше. Я думал, тебе стоит временно отойти от дел, пока не забудется все, что случилось.

— Это не забудется никогда. И хотя бы в память о своем муже я буду лелеять наше дитя — «Котильон». Теперь я одна отвечаю за его будущее. Это мой ребенок и больше ничей.

— Я как-то не подумал об этом, — упавшим голосом произнес Майк.

— Ты о многом не подумал… Тебе нужна работа?

— Я согласен на любую. Я обивал пороги, чуть ли не клянчил. К тебе я обращаюсь за помощью в последнюю очередь, когда потерял уже всякую надежду…

— Не рассчитывай на меня!

— Что?!

— Когда ты посмотришь мне прямо в глаза и поклянешься, что два месяца не притрагивался ни к наркотикам, ни к спиртному, ты начнешь работать в моем «Котильоне».

— Два месяца? — переспросил он робко.

— Да. И ни на день раньше.

— Я могу тебе верить? — ободрился Майк.

— Мне — да, — ответила Натали, с горечью думая, что разговор этот прошел впустую и Майк не выдержит испытательного срока.

Акционеры настороженно поглядывали на Майка и Натали, когда они вернулись на свои места. По пути она вынула из шкафа жакет, подаренный Уоллесом, и накинула его на плечи. Она ощутила ласковое тепло меха.

Акционеры в правлении не были для нее сейчас главной проблемой. Главная опасность таилась в ней самой. Как побороть свою неуверенность, тоску и мучительное чувство одиночества? Подарок Уоллеса чем-то помог ей. Красота этого изделия не могла не подействовать на истинных меховщиков, присутствующих в зале, и как-то возвысила ее в их глазах.

— Мы увидимся с вами здесь, в этом же зале, 16 февраля.

— А мы услышим предварительный отчет? — все-таки поинтересовался настырный Сильверман.

— Конечно! Кто захочет прийти сюда в январе — милости прошу! Я поручу Джоан сообщить всем точную дату. У меня к вам единственная просьба. В память о моем муже я прошу тех, кто решит пустить в продажу свои акции, пусть сначала предложит их мне. Я буду выкупать любое количество.

Ее меховой жакет приковывал взгляды присутствующих. Словно завораживал их.

— Прежде чем мы расстанемся, я прошу проголосовать за доверие мне в управлении делами на срок в три месяца. Кто согласен — проголосуйте «за».

«За!» — после паузы нарушил тишину нестройный хор. Громче всех звучали голоса Стюартов, возглавляемых тетей Маргарет и Майком. Инвесторы пробормотали свое «за» потише и не так дружно. Этого Натали и ожидала. Три месяца они будут искать новые сферы для вложения своих капиталов, но и она сможет найти новые источники средств. Для всех было лучше выждать некоторое время, чем ввязываться в сражение и разорять фирму. Меховщики мрачно промолчали, но по крайней мере никто не протестовал, когда она заявила:

— Я не слышала голосов «против». Это так? Я не ошиблась?

Меховщики молча поднялись с мест и, не прощаясь, стали расходиться. Уоллес обожал такие драматические ситуации. И, может быть, остался бы доволен поведением Натали. Но она хорошо понимала, что ей дали из милости или каких-то корыстных расчетов лишь короткую передышку. Три месяца плюс одна неделя — слишком малый срок, чтобы показать всем, на что она способна. Она корила себя за то, что не осмелилась потребовать полгода.

Натали вернулась в рабочий кабинет к телефонам и бумагам, и холод одиночества охватил ее. Отсутствие Уоллеса, невозможность вновь услышать его голос, увидеть его фигуру в дверях — мысль об этом причиняла ей почти физическую боль. Сумасшедшая идея — погрузиться в атмосферу их последнего свидания в каюте — вдруг пришла ей в голову. Оттуда она сможет сделать необходимые телефонные звонки, но главное — пребывание на яхте как бы вернет ей хоть частичку их близости.

Облаченная в меховой жакет, словно в волшебные доспехи, оберегающие ее от вражеских стрел, она устремилась к лифтам.

В приемной ее ожидал посетитель. Она разглядела синие брюки из дорогой шерсти и английскую обувь, явно сделанную на заказ, когда, опустив глаза, попыталась пройти мимо него. Но мужчина встал и преградил ей путь. Он был массивен и мускулист. Его длинные могучие руки раскинулись далеко в стороны, готовые дружески обнять ее. Он заполнил собой все пространство приемной, словно туда вкатился многотонный грузовой фургон.

— Эдди! Как ты здесь очутился?

— Прости, что опоздал на похороны. Я был в Тайбее. Мой клиент тянул из меня жилы, и я не мог не закончить переговоры.

— Я получила твой телекс. Спасибо тебе.

Эдди Майлл — основатель, президент и владелец контрольного пакета акций «Эдвард Р.Майлл компани» — был личным другом Уоллеса. Для Натали он был одним из многих знакомых, которые лишь недавно появились в поле ее зрения. Но за последнее время он возникал достаточно часто, навязывая им с Уоллесом свое общество, и Натали не понимала, что заставляет его быть столь настойчивым и чего он добивается от них.

Майлл олицетворял собой странную поросль нью-йоркских финансовых дельцов, благополучно произрастающих в тени ворочающих миллиардными капиталами гигантов. Он ни от кого не зависел, не брал кредитов, оперировал только собственными деньгами или вкладами никому не известных клиентов всегда с большой для себя выгодой. Главной его заботой было то, чтобы фасад его предприятия выглядел отлично — начиная от дорогих костюмов владельца и роскошного офиса до усиленно рекламируемых им самим непомерных расходов на жалованье персоналу и телефонные счета.

Уоллес считал, что недоверие Натали к Эдди объясняется чисто женской боязнью «одиноких волков», непониманием их психологии. На самом деле они такие же законные дети и неизбежный фактор существования системы Уолл-стрит, как и грандиозные банки, расположенные в небоскребах. Вероятно, Уоллес был прав. Эдди Майлл ничего не требовал для себя. Дела его шли хорошо. В прошлом году он сумел организовать через импортера женской одежды с Седьмой авеню продажу партии свитеров с надписью на груди «Купи меня!». Такой свитер приобрела по крайней мере каждая вторая девочка-подросток в Соединенных Штатах Америки. Это был неожиданный и ошеломляющий успех! Уоллес искренне радовался за него. Эдди ему нравился. Бывший сержант военно-воздушных сил, Эдди был единственным из друзей, с кем Уоллес вспоминал военные годы и истории о торговых операциях, о хитростях в военных поставках, а старые анекдоты, талантливо рассказываемые Эдди, вызывали громкий смех Уоллеса. Натали же не испытывала восторга ни от его юмора, ни от грохочущего голоса. Когда он начинал говорить, ей казалось, что взвод солдат марширует по галечному пляжу.

Эдди мотнул головой в сторону двери, ведущей в зал заседаний.

— В зоопарке непорядок? Звери проголодались? Хотят сожрать хозяина? Расскажи, что там произошло?

— Ничего такого, с чем я бы не справилась сама. — Натали была недовольна, что слух о ее трудностях уже распространился и дошел до Эдди. — Что привело тебя сюда?

— Не говори, что я не нужен тебе.

— Для чего? — Она невольно повысила голос, теряя контроль над собой.

— Я прибыл на помощь тебе. По-моему, я выбрал подходящий момент. Пора вводить в бой свежие резервы. Я готов на все, дорогая. По первому зову…

— Я никого не зову. И не ищу партнеров. Уоллес повторял тебе десятки раз: «Котильон» — акционерное общество закрытого типа.

— Но, дорогая…

— Он не собирался открывать двери настежь для публики, и я тоже не собираюсь делать этого. Мы предпочитаем сами управлять, сами себя контролировать. Нам не нужны акционеры. Мы не хотим, чтобы посторонние подкрадывались сзади, заглядывали из-за спины, дышали в затылок и мусолили наши деловые бумаги. Я не хочу, чтобы комитет по ценным бумагам учил нас бизнесу. И мы не хотим, чтобы нас продавали и перепродавали всякие мастера продаж и распродаж… Я сказала ясно? Так и заруби себе на носу. Здесь у тебя не выгорит ничего!

Она оттолкнула его, распахнула двойные застекленные двери, ведущие на лестничную площадку, и в ярости нажала кнопку вызова лифта. Эдди догнал ее, успел обежать спереди и загородил собою лифт. Он поднял руки вверх ладонями вперед в знак безоговорочной капитуляции. Кожа на его ладонях была бледно-розовой, в прожилках. Как будто два ломтя ветчины маячили у Натали перед глазами.

— Выслушай меня, Натали! Если б я позвал на помощь, Уоллес первый бы появился у меня на пороге. Я сделал то же самое по отношению к тебе. Только я пришел незваным. В этом моя ошибка. Извини меня. И, если я тебе понадоблюсь…

Он вдруг смолк, не закончив фразы, и Натали лишь сейчас заметила, как печальны его глаза.

— Прости. Я не разобралась… У меня такой кавардак в голове.

— Не надо извиняться… Ты столько пережила!

— Я подумала, что ты пришел уговаривать меня изменить закрытый статус «Котильона».

— Я был бы не против, но подождем. Ты пока к этому не готова.

— Я никогда не соглашусь на это! Никогда!

— Позволь мне угостить тебя ленчем?

Она покачала головой и отвернулась, чтобы скрыть подступившие слезы.

— Нет. Спасибо. Я решила отправиться на яхту Уоллеса.

Лифт ждал ее. Натали вошла в кабину. Эдди Майлл не провожал ее, и она была благодарна ему за проявленную деликатность.

Охранники у входа на пирс как-то странно глядели на нее. Она приняла это за естественный интерес к одному из действующих лиц произошедшей здесь недавней драмы, но когда она вышла из машины и направилась пешком к яхте, то, к своему удивлению, увидела, что «Колдунья» — так в шутку окрестил яхту ее бывший владелец в честь модной когда-то женской прически, а Уоллесу название пришлось по душе, — медленно удаляется от Натали. Пронзительная сирена прозвучала в тишине. Темный дымок вырвался из трубы судна. Длинная белоснежная яхта явно отправлялась в какое-то путешествие.

Натали побежала. Жакет расстегнулся, и ветер развевал его за спиной Натали, как крылья. Но она опоздала. Сходни убрали, трап был поднят, и полоска свинцовой воды отделила ее от яхты. Офицер морской охраны порта, прижав ко рту «уоки-токи», распоряжался на краю пирса.

— Что тут происходит?! — крикнула Натали.

Он неохотно оторвался от своего занятия. Выглядел он смущенным.

— Я не знаю, миссис Невски. Мне ничего не сказали. Владелец приказал только отойти от этого причала.

— Какой владелец? Владельцем был мой муж, теперь — я!

Моряк пожал плечами.

— Все документы у меня в конторе. Постановление суда и все прочее. Судебный исполнитель давал объяснения.

— Где моя команда?

— Уволена. С ребятами полностью расплатились и прислали новый экипаж. За мистера Невски тоже уплачено. Все его долги.

— Какие долги?

— За аренду стоянки и обслуживание. Он не вносил плату несколько месяцев. Я не напоминал ему…

— Как же так? — растерялась Натали.

Тем временем яхта совершила плавный разворот. Теперь ее нос был направлен прямо в открытое пространство Гудзона. Еще один клуб дыма вырвался из трубы. Запах сгорающего в дизеле мазута ударил в ноздри, и тут же свежий речной ветер развеял его, не оставив и следа. Холодное низкое солнце сверкнуло в стеклах иллюминаторов и скрылось за тучей. Корабль на глазах уменьшался в размерах. Скоро он превратится в белое пятнышко на серой поверхности реки.

— Почему вы не связались со мной?

— Я связался с адвокатом вашего мужа. Я не решился вас беспокоить. Яхта записана на имя мистера Невски, а вы не упоминаетесь в судебном постановлении…

— Могу я воспользоваться телефоном в конторе?

— Разумеется, миссис Невски! — Охранник явно сочувствовал Натали и хотел хоть чем-то услужить ей.

Когда она наконец дозвонилась до юриста, тот сразу же попросил отложить разговор.

— Я совсем недавно получил документы…

— Я только хочу понять, что происходит? Почему арестована яхта? Уоллес никому не отдавал ее в залог. Какое право они имеют растаскивать его вещи, как из дома банкрота? И как там насчет моих прав на наследство, Сол?

Сол Леви молчал так долго, что Натали подумала, не прервалась ли связь.

— Ты меня слышишь, Сол?

— Ты загоняешь меня в угол, Натали! Я был адвокатом Уоллеса. Я не твой адвокат. Есть вещи, которые касаются только его и меня. Ты хочешь, чтоб я нарушил профессиональную этику?

— Я его вдова! — Она сорвалась на крик. — Корабль мой. Он завещал его мне.

— Уоллес не мог завещать то, что ему не принадлежит.

— Как?!

— Он продал его одному лицу. А это лицо, в свою очередь, одолжило яхту Уоллесу на время.

— Это какой-то бред! Не может быть. Он обожал эту яхту.

— Вероятно, он нуждался в деньгах и поэтому согласился на сделку.

— Когда?

— Пять, точнее, шесть лет тому назад.

— Он говорил мне, что яхта его, — упавшим голосом произнесла Натали.

— Может быть, ему было так спокойнее.

— Я не могу поверить! У нас не было тайн друг от друга.

Сол на другом конце провода погрузился в молчание.

Когда наконец он заговорил, слова его обожгли Натали, ее словно ударили в лицо, хотя Сол старался преподнести ей горькую правду как можно мягче.

— Он не лгал тебе, Натали. Тут другое… Когда вы познакомились, он, как я думаю, очень хотел произвести на тебя впечатление.

— На меня?

— Ты так молода. Я думаю, он желал показаться перед тобой в наилучшем виде. Ошеломить, завлечь молодую женщину…

— Он завлек меня… первой же своей улыбкой. Как только я увидела его… — Натали задохнулась.

— Может быть, тебе следовало сказать ему прямо о своих чувствах.

— Я ему говорила.

— Может быть, он не услышал.

— Я сказала, а он услышал. Нет, Сол! Дело совсем не в этом. Здесь кроется что-то другое. У кого он одолжил яхту?

— Документа не существует. Это была словесная договоренность.

— Выясни, кто ее владелец. Пожалуйста, сделай это для меня, Сол!

Она решила поручить это Солу. Обращаться с такой просьбой к собственным юристам, по горло занятым защитой «Котильона» от грозящих ему со всех сторон опасностей, было неразумно. Если она собиралась доказать свое право руководить фирмой, незачем привлекать внимание к странной ситуации с яхтой. «Уоллес нуждался в деньгах», — так сказал Сол. Для чего ему понадобилась крупная сумма пять или шесть лет тому назад? Как раз тогда они создали «Котильон». Но деньги доставала она. И она знала источники всех поступлений, «родословную» каждого доллара на счету фирмы. Вероятно, Уоллес был связан тогда с какими-то операциями помимо «Котильона» и потерпел неудачу. Память ничего не могла подсказать ей. Что он скрывал от нее? И зачем?

Некоторое время после разговора с Леви она простояла у телефона, зажав трубку во внезапно заледеневшей руке. Настырные короткие гудки наконец вывели ее из забытья. Она нервно набрала номер отдела по расследованию убийств и потребовала от инспектора Каница отчета о том, как продвигается дело. Она сама не узнавала своего голоса, как будто за нее говорила какая-то незнакомая ей женщина.

— Мы нашли парик. Его вынесло течением на берег Стейшн-Айленда.

— Какое это имеет значение?

— Только то, что ваш муж, вероятно, не ошибся насчет парика. Есть все основания подозревать, что он принадлежал этой женщине. Он сделан в Европе. Это совпадает с вашим заявлением по поводу ее одежды. К сожалению, мне больше нечего вам сообщить.

Натали вышла из такси на Пятой авеню и в полной прострации побрела вдоль витрин, рассматривая их невидящим взглядом. Иногда она без всякой цели заходила в магазины и выходила, ничего не купив. Выставленные товары, яркие лампы, снующие туда-сюда люди, лица и фигуры продавщиц — все это она видела как бы сквозь матовое стекло. В реальность вернули ее резкие дребезжащие звонки, раздирающие слух. Детективы в форме задержали ее у выхода из магазина:

— Простите, мисс. Не покажите ли вы нам вашу сумочку?

— Что?

— Леди, сигнализация сработала. Мы обязаны вас проверить.

Они окружили ее — двое охранников и две женщины с отвратительными прическами.

— Вы подумали, что я воровка?!

Это было так смешно. Она захохотала. Четверо взрослых, наверное, опытных людей приняли ее за преступницу. Но смех ее быстро угас. Она обмякла, как будто из шарика выпустили воздух.

Детективы встревоженно переглянулись. Женщины — она никогда не могла бы представить себе, что женщины могут быть так грубы и обладать такой силой, — заломили ей руки за спину. Натали попыталась вырваться из их железных объятий, но безуспешно. Она услышала голос, напоминающий жалобный скулеж животного, попавшего в капкан. Это был ее собственный голос. Она понимала, что выглядит как наркоманка или пьянчужка, но была не в состоянии обрести свой прежний облик.

— Мой муж… он застрелен какой-то девкой… Акционеры рвут меня на части… хотят отнять компанию… Кто-то увел нашу яхту…

Ее бормотание было похоже на бред наркоманки или сумасшедшей. Детективы не впервые сталкивались с такими личностями в дорогих универмагах. Роскошное меховое одеяние пойманной ими воровки только усиливало их решимость расправиться с ней по всем правилам. Они потащили Натали вверх по лестнице.

— Не смейте ко мне прикасаться! — прохрипела она.

Их пальцы мяли мех, облегающий ее фигуру. Грубые и, наверное, нечистые руки касались драгоценных ворсинок.

— Вы ответите за порчу меха! — вдруг пришла ей в голову мысль.

— Если вы не будете сопротивляться… — опешил старший детектив.

— Я не сопротивляюсь… — тихо произнесла Натали.

Истерика утихла — словно тайфун пронесся над островом и ушел далеко в океан.

— Где я нахожусь? — спросила она.

Детективы-женщины хихикнули, но старший ответил по уставу:

— Вы задержаны охранной службой универмага «Бонвит»!

— Вызовите сюда немедленно Рону Смит. Скажите, что вами задержана Натали Стюарт.

Охранники медлили.

— Скорее! — прикрикнула Натали.

Старший детектив что-то пробормотал в передатчик, переключился на обратную связь, и тут же его лицо побледнело. Охрана расступилась, словно повинуясь волшебной палочке. Натали оказалась в центре круга из озадаченных детективов. Она застегнула жакет на все пуговицы, как бы отделяясь броней от внешнего мира. Охранники перешептывались о чем-то между собой, но ей было наплевать, какие мысли копошатся в убогих умах этих людишек.

Скоростной лифт почти мгновенно доставил Рону Смит, администратора магазина «Бонвит», на нижний этаж. У нее за ухом, украшенным бриллиантовой серьгой, поблескивала золотая ручка «паркер», а на платиновой цепочке поверх строгой блузки покачивался золотой хронометр от «Тиффани». Это подчеркивало ее высокое положение в фирме и повышало престиж магазина в глазах покупателей.

— Боже мой, Натали! Что здесь происходит?

— Кажется, ваш магазин стал закрытой зоной? Я просто хотела прогуляться по этажам…

Рона Смит яростно обрушилась на охранников:

— Эта леди — Натали Стюарт-Невски, владелица «Котильона»! Три года мы добиваемся чести продавать их изделия у нас. На кого вы работаете, господа? На нас или на конкурентов?

— Сигнализация сработала, когда она прошла через контроль, — оправдывался детектив.

— А мозги у вас есть? Трижды подумайте, прежде чем хватать леди за руки и обвинять ее в воровстве!

— Но звонок прозвенел! — подала голос одна из охранниц.

— Вызовите специалистов. Пусть они проверят сигнализацию. Репутация нашего магазина под угрозой. — Рона шипела, как змея, разговаривая с охранниками. Она была готова взорваться, переполненная презрением к тупоголовым служащим. — Я приглашаю тебя к себе!

Она увлекла Натали в лифт. Когда они остались в ярко освещенной кабине с глазу на глаз, Рона сказала:

— Извини, но электроника безжалостна. В каждое манто вкладывается датчик.

— Лео Моргулис шил это манто. Мех для него привез Уоллес из России. Вряд ли Лео закладывал в него электронику. — Натали вскипела. — Я не обчистила ваш магазин! Проверь!

Она распахнула свою сумочку.

— Многие крадут, ты же знаешь, и помногу, и по мелочи. Увы, охрана необходима!

— При чем тут я?

— Поднимемся ко мне, выпьем кофе с бренди. Тебе нужно прийти в себя.

— Мне ничего не надо!

— Зайди в туалет, приведи себя в порядок.

— Опусти лифт вниз и отгони свору своих ищеек!

Рона остановила лифт и нажала на спуск. Светящиеся цифры отсчитывали обратный ход. Двери лифта раскрылись. Натали ощутила, что перед ней открылось свободное пространство. Она устремилась к выходу, но резкий звонок прозвенел опять. Ошарашенный охранник, помедлив, выскочил на улицу вслед за ней. Потратив несколько секунд на раздумье, он свистком вызвал такси. Тотчас подкатила побитая в уличных столкновениях желтая машина. Рона Смит тоже оказалась на улице в тот момент, когда Натали нырнула на заднее сиденье такси. Она вроде бы хотела помочь ей сесть в машину или попрощаться. Протянутая рука повисла в воздухе. Окружающий мир перестал существовать для Натали. Осталось одно желание — вернуться домой… домой…

Полицейские машины с включенными мигалками, припаркованные у входа, преградили ей путь к дому. Она выскочила из такси, пробежала полсотни метров в свете фар и мигалок под взглядами скучающих полицейских водителей и столкнулась лицом к лицу с инспектором Каницем. Он властно взял ее под руку и провел в вестибюль. Там почему-то было полно людей в форме. «Может быть, они нашли эту женщину? — подумала Натали. — Но зачем такой шум и фейерверк?»

Она увидела кухонный нож, почему-то выложенный на столик в прихожей. Ее экономка Бернодетт, сидя рядом на стуле, утирала слезы. Натали раньше никогда не видела ее сидящей — она то готовила и подавала еду, то чистила столовое серебро. Очевидно, произошло что-то необычное, что довело ее почти до обморока.

— Не волнуйтесь, миссис Невски. Все в порядке! Не волнуйтесь.

— Что случилось?

Полицейский в штатском коротко объяснил: Бернодетт обнаружила взломщика, пробравшегося в спальню.

— А зачем здесь этот нож?

— Он принадлежит взломщику. Он угрожал ножом вашей служанке, но она смогла выскользнуть из комнаты и поднять тревогу. К сожалению, грабитель скрылся.

— Она не ранена! — успокоил ее инспектор Каниц. — Никто не пострадал. Мы сочувствуем вам, миссис Невски. В подобных обстоятельствах… после насильственной смерти вашего мужа… это вдвойне тяжело.

— Я хочу знать… что за смерч крутится вокруг меня?

— Все объяснимо: у вас в квартире много ценных вещей.

— Почему так сразу?

— Воронье слетается на падаль, — наклонившись, прошептал ей на ухо инспектор, тут же выпрямился и заявил во всеуслышание: — Полиция предлагает вам охрану.

— Мне никто не нужен… Мне нет места в этом проклятом городе.

— Полиция Нью-Йорка… — начал было Каниц.

— Меня не будет в Нью-Йорке в ближайшее время. Это опасный город…

Натали вывела из гаража «кадиллак» Уоллеса и, включив сигнал поворота, долго ждала возможности влиться в стремительный поток уличного движения. Она специально взяла его машину, а не свою, чтобы хоть как-то вернуться в прошлое, ощутить рядом с собой его пусть призрачное присутствие. Яхта «Колдунья» уплыла в неизвестность буквально на ее глазах, квартира доступна для взломщиков и полиции, каждый след пребывания Уоллеса в мире живых и их совместной жизни грубо и безжалостно затаптывался.

Ее слух раздирали нахальные гудки спешащих водителей. Они требовали, чтобы она съехала в крайний ряд или вообще покинула скоростную магистраль. Шины тормозящих машин издавали отвратительный звук. Она мешала всем.

Натали остановилась на обочине. Пытаясь успокоиться, она закрыла глаза, но пляска огней на магистрали проникала даже сквозь плотно сжатые веки. То, что произошло, и то, что она узнала, требовало тщательного анализа, прежде чем начать действовать. Как мог Уоллес скрыть от нее такую крупную операцию, как продажа яхты? Человеку, для которого обычным делом было иметь тысячи долларов наличными в кармане пиджака, скрывать от жены даже очень значительный расход было нелепо. Если за этим не крылась постыдная тайна. Продажа яхты более всего удивляла ее. Что вынудило его держать в секрете такой поступок? Вряд ли кровожадные акулы мехового бизнеса охотились за ним. В этом бизнесе не подсылают наемных убийц, тем более красоток с револьверами. Это не бутлеггерство двадцатых годов, это бизнес, где все держится на репутации. За долги здесь не убивают…

Натали окончательно запуталась в своих размышлениях. Она с силой нажала ногой на педаль газа, мощный мотор, мгновенно повинуясь, помчал ее вперед. Не заметив желтый свет светофора, она чуть не врезалась в стальной фургон на перекрестке Второй авеню и Девяносто шестой улицы. Серебристое чудовище медленно передвигалось перед ее глазами. Натали потеряла счет времени и опоздала к моменту, когда вновь зажегся зеленый свет. Торопящийся «порше» обогнал ее, сердито сигналя. Чувствуя, что езда на скоростной магистрали в ее теперешнем состоянии грозит ей неминуемой аварией, она свернула на боковую дорогу.

Здесь было спокойнее. Трехсотсильный бесшумный мотор уносил ее в пространство. Она бездумно следовала встречающимся на пути дорожным указателям, ярко светящиеся стрелки которых гипнотизировали ее. Через двадцать миль она поняла, что безнадежно заблудилась. Полный разброд был и в ее мыслях. Сквозь густую черноту в головокружительном хороводе подобно болотным огням мелькали вспышки реклам, автомобильных фар, дорожных знаков и полицейских мигалок. Ей необходимо было остановиться. Иначе ее ждет смерть за рулем. Свернув на обочину, Натали с минуту приходила в себя. Потом она долго вытряхивала на сиденье содержимое своей сумочки, пока не отыскала карточку, оставленную ей Грегом. По радиотелефону она тут же связалась с Вашингтоном. Она не ожидала, что Грег так быстро откликнется.

— Грег, Грег! — почти кричала она.

— Я здесь, Натали! Что с тобой?

— Он мошенник?

— Кто?

— Уоллес. Он лгал мне…

— Успокойся. Ты где?

— Скажи честно, чем он занимался до нашей женитьбы? Ты что-нибудь знаешь?

— Нет.

— Кроме Дианы, у него не было любовниц?

— Глупый вопрос. Где ты находишься?

— Грег, помоги мне найти эту девку!

— Ее ищет полиция.

— Они ее не найдут, а она единственная, кто может сказать правду.

— Остынь, Натали. И скажи, где ты?

— Если б я знала! — Она разразилась рыданиями.

— Возьми себя в руки!

— Помоги мне…

— Я не знаю, где ты.

— Если мы ее поймаем, я заставлю ее сказать правду. Хоть под пыткой.

— Ты сошла с ума!

— Вероятно. Вокруг меня сплошная тьма.

— Береги себя, Натали!

— Зачем, если он мертв? Вся моя жизнь была в нем. Если это обман, то я никто… Мне незачем жить.

— Ты была и осталась нашей любимой Натали… Соберись с духом и выслушай меня. Можешь потом разбить телефон, закатывать истерики, но сначала выслушай. Что за глупая ревность? Он прожил шесть десятков лет, прежде чем встретил тебя. Неужели он до этого не трахнул никого, а оставался невинным, как подросток из церковного хора?

— Я идиотка?

— Да, конечно.

— Я все думаю, что у него была любовница в те годы, когда мы были женаты.

— Думай, как хочешь.

— Значит, ты знаешь?

— Я ничего не знаю…

— Я не могу спать… Не могу есть… Я не могу нормально жить. Я хочу знать!

— Что это тебе даст?

— Ты не любил, как я. Ты был лишен этой радости… Каждый день… каждая минута… была праздником.

— Я засеку, откуда ты говоришь, и вызову «скорую помощь».

— Нет, я в порядке. Я еду в наш загородный дом.

— Не отключайся. Давай помолчим немного, пока ты придешь в себя.

— Я в порядке. У нас есть дом, не такой роскошный, как квартира Уоллеса в Нью-Йорке или яхта «Колдунья», но там я могу зажечь камин…

— Что ты там болтаешь?

— Я найду дрова, разожгу огонь и наконец согреюсь. А утром я открою окна, проветрю комнаты и выгоню всю сырость. И буду смотреть, как падают с деревьев листья в саду, потом я вызову адвоката и все-все проверю, какие там делались делишки за моей спиной!

— Натали! Подожди, не отключайся!

— Спокойной ночи, Грег! Милый, дорогой Грег!

5

Натали никак не могла разжечь камин. Ветер задувал в трубу, выталкивал дым в комнату и гасил огонь. Поленья не загорались, хотя не были сырыми. Все комнаты были холодными, только в кухне можно было создать хоть какой-то уют.

Что говорил Уоллес? Одно-единственное полено не загорится, два тоже, а из трех получится костер. Он умел разжигать огонь, она — нет. Она опустилась на колени, раздувая теплющийся огонек. Коврик у камина был куплен ими когда-то на благотворительном аукционе. На каминной доске стояли корзина для пикников, часы с таймером, подаренные тетей Маргарет на первую годовщину их свадьбы. Все в этом доме — и простыни, и наволочки на подушках, и чашки, из которых они пили утренний кофе, — напоминало об их совместной жизни, о коротких, но безоблачных днях отдыха.

Она представила в своем воображении такую картину: вдова в бешенстве ходит из одной комнаты в другую, зажигает везде свет и уничтожает вещи, хранящие память о лживом муже. Натали была готова поддаться такому порыву и едва сдержала себя.

Чтобы как-то успокоиться, она нарушила собственное правило не принимать никаких снотворных препаратов и проглотила таблетку валиума, который обнаружила в тумбочке Уоллеса. Потом она, не раздеваясь, легла в постель, прикрывшись его халатом. Уже в полусне она вспомнила, как Уоллес учил ее разжигать камин. Он сначала сжигал пару старых газет, положенных сверху поленьев, прогревая теплым воздухом трубу и создавая в ней тягу. Но было слишком холодно вставать, идти к камину и предпринимать новую попытку зажечь огонь. Ей вообще не хотелось двигаться. Сон наконец одолел ее. Ей казалось, что она проспала всего несколько минут, но когда она открыла глаза, за окном вовсю светило солнце.

Чувствовала она себя отвратительно, выглядела ужасно. Глаза покраснели, лицо опухло. Надо было привести себя в порядок и продумать план действий на предстоящий день. Прежде всего следовало заставить себя встать с кровати и принять душ. В полдень здесь должна появиться Линн Браун — ее адвокат. В холодильнике был запас замороженных продуктов, но зелень в огороде подмерзла из-за ранних холодов, и придется съездить в город за салатом и овощами.

Оставшиеся до полудня три часа Натали решила провести вне дома. Вид зеленых лужаек и прозрачных водяных каскадов, переливающихся из одного пруда в другой через гранитные плотины, навевали воспоминания о радостных днях, проведенных здесь с Уоллесом. Усилием воли она постаралась хоть на время отогнать мысли о трагическом финале. Ведь были же в их жизни счастливые минуты, которые не забываются.

Она надела потертые джинсы, шерстяной свитер грубой вязки, широкополую шляпу и перчатки, чтобы защитить руки, когда она будет возиться в земле. В сарайчике она отыскала коробку с луковицами бледно-желтых нарциссов. Они с Уоллесом давно собирались их высадить, но все никак не хватало времени. Она сделает это прямо сейчас и посадит цветы у дальнего конца центрального пруда.

Толкая перед собой тележку с садовыми инструментами, Натали направилась туда, по дороге проверяя, все ли в порядке в саду. К своему удовольствию она не обнаружила ни норок мускусных крыс, разрушающих земляные берега, ни плавающих в воде водорослей. Мускусные крысы были бедствием для сада. Война с ними велась постоянно, но они были слишком хитры, чтобы попадаться в расставленные ловушки. Вместо них она обнаружила попавшегося в капкан незадачливого енота. С грустью она похоронила бедное маленькое существо в неглубокой ямке. Потом она занялась садом. Она возилась в земле уже около часа и почти закончила работу, когда где-то неподалеку хрипло залаяла собака. Вооружившись длинными граблями, Натали пошла узнать, в чем дело. Она обнаружила возле дома огненно-рыжего сеттера, яростно лающего на теннисный мячик, вероятно случайно залетевший сюда с соседского корта. Собака была достаточно старой на вид, но устрашающих размеров.

Натали собралась с духом и крикнула:

— Эй, пошла прочь!

С детских лет она боялась собак. В четыре года во дворе дома своего дяди она сделала открытие, что дергать собаку за уши очень опасно. Раньше ей не приходилось иметь дела с домашними животными из-за того, что родители ее часто переезжали из одной страны в другую. Ее одинокий неженатый дядюшка, наоборот, держал в своем доме целую свору псов, часто приблудных. Он охотно подбирал их на улице и возился с ними. С широко открытыми от удивления глазами крохотная девчушка доверчиво втянулась в игру с громадным псом, который в ответ жестоко покусал ей лицо. Лучший пластический хирург Бостона сотворил чудо, но память о неожиданной боли и свирепости животного сохранилась у Натали на всю жизнь. Она испытывала страх, но одновременно страстно желала иметь собаку, преданную и послушную ее воле. Начав самостоятельную жизнь вне стен родительского дома, она, чтобы доказать самой себе, что детские страхи преодолены, купила немецкую овчарку и провела в ее обществе ужасный месяц. Мысль, что рядом в квартире находится могучий зверь, не давала ей спать по ночам. Наконец Майк спас ее от нервного срыва, заменив без долгих разговоров овчарку на болонку, которую принес ей в корзине. Это была скорее не собака, а кукла. Болонка прожила с Натали много лет и в прошлом году тихо и мирно скончалась. Вряд ли общение с болонкой было убедительной проверкой храбрости Натали.

Завидев собаку, она испытала унизительное чувство страха, хотя этого сеттера можно было не опасаться по причине его дряхлости. Он часто прибегал через лес с соседней фермы попить прозрачной холодной воды из пруда. С каждым разом седина на его морде становилась все заметнее, шерсть редела, и Натали с грустью думала, что это его последний визит. Но он появлялся вновь и вновь, а сегодня, видимо, был такой бодрящий воздух, что старый сеттер обрел энергию и начал лаять и бросаться на мячик, словно шаловливый щенок.

— Ну ладно! — согласилась Натали. — Раз тебе так хочется…

Она подняла мячик и зашвырнула его подальше в густую траву. С счастливым визгом сеттер умчался за ним. Натали побрела обратно к пруду, но пес догнал ее с мячиком в желтых зубах, положил мяч у ее ног и снова залился лаем.

— Отстань!

Пес не послушался. Натали закинула мяч как можно дальше и вернулась к нарциссам. Пес побежал за мячом, но что-то помешало ему продолжить игру. Он рыл лапами землю у амбара и лаял отчаянно. Это уже начало раздражать Натали.

— Раз так, я отведу тебя домой!

Она направилась к амбару. Мяч закатился в глубокую дыру между камнями.

— Ты хочешь, чтобы я достала его? Я туда не полезу.

Пес застонал и лег на землю, как будто умирая. Натали уступила. Она надела садовую перчатку, легла на живот и сунула руку в нору. Интересно, что за зверь обитает там? Она пыталась дотянуться до дна. Пес, получив свой мячик, затих. И тут она услышала странный звук, похожий на писк комара. Но никакой комар не мог появиться в осеннем саду после морозной ночи.

Звук повторялся через одинаковые промежутки времени. Он был настойчив и почему-то вызывал тревогу. В голове Натали мелькнула догадка: кто-то упорно вызывает ее по радиотелефону. Но аппарат находился в доме, и его сигнал не мог быть услышан отсюда через закрытые окна. Источник звука был где-то совсем близко, вероятно, в амбаре, но там не было никакого телефона.

Она, прислушиваясь к непрекращающимся сигналам, с усилием приоткрыла тяжелую дверь и вошла в амбар. Там было холодно и темно. Только тонкий луч света проникал через перегородку, за которой Уоллес оборудовал себе когда-то нечто вроде маленького кабинета. Ни телефона, ни электричества туда не проводили, только окошко да керосиновая лампа для освещения и круглая железная печурка для тепла.

Но звук явно доносился отсюда. Натали была озадачена. Когда настойчивый писк наконец прекратился, она шагнула за перегородку и выглянула в окно. Под ним находилось как раз то место, где она выуживала мячик из-под фундамента. Натали вновь огляделась. Вместо письменного стола Уоллес установил здесь древнее бюро с поднимающейся крышкой. Оно запиралось, но в замке торчал ключ. Она повернула его, замок щелкнул. Натали приподняла крышку. Ящик имел несколько отделений. Запахло старым деревом, пылью и слегка одеколоном, которым обычно пользовался Уоллес. Одно из отделений было заполнено бумагами. Натали колебалась. Это было вторжением в частную жизнь другого человека, пусть близкого ей, пусть умершего, но другого… Между ними никогда не возникало разговора на тему: это вещь моя, а это твоя. И все же каждый из них имел право на уединение. Пару раз в месяц Уоллес проводил здесь какое-то время. Он сидел на вращающемся стуле перед этим старинным бюро и читал или просто размышлял, устремив взгляд в пространство. Возясь в саду, Натали иногда поглядывала на окно и видела его склоненную голову или ловила его улыбку, когда он смотрел на нее. Несколько часов, проведенных им в покое и одиночестве, как бы подпитывали его, заряжали дополнительной энергией.

Натали решилась. Ее рука коснулась сложенных в ящике бумаг. Первые же попавшиеся на глаза и прочитанные ею строчки отдались болью в сердце. Это были письма и записки, которые она когда-то писала ему: «Буду дома в четыре… Скоро вернусь… Люблю… Люблю тебя…» Милая домашняя переписка. Оказывается, он бережно хранил все эти пустяковые бумажки!

Натали почувствовала, что вся дрожит, и зажгла печурку. Тоненькие щепки быстро разгорелись. Металл стал раскаляться, постепенно выгоняя холод из комнаты.

Натали согрела руки у огня и вновь вернулась к бюро. Она обнаружила коробку с газетными вырезками, несколько кассет с музыкой Моцарта, старые календари, номера альманаха «Старый фермер», перочинные ножи, какие-то марки, снова газетные вырезки. Опуская руку все глубже и глубже в ящик, она как бы ворошила прошлое любимого человека, вскрывая все новые пласты его жизни. На самом дне одного из отделений лежал дешевенький кассетник. Там были еще начатые пачки крепких сигарет, которые он, вероятно, изредка курил тайком от нее, хотя торжественно заявлял, что покончил с вредной привычкой. Бумажка, где были тщательно выписаны все размеры Натали — от обуви до перчаток, заставила ее заплакать. Она вытерла слезы и вновь продолжила свой печальный поиск, перебирая открытки, старые каталоги. Сначала она решила, что стопка каталогов занимает весь ящик, отведенный для них. Она выдвинула ящик до конца. Он оказался короче других. За ним была пустота. Нагнувшись, Натали заглянула туда. В этой пустоте к стенке бюро был прикреплен плоский коричневый телефонный аппарат. В момент, когда она обнаружила его, вновь раздался звук. Тот самый, что она слышала раньше, — писк, похожий на комариный. Непонятное чувство, похожее на изумление, смешанное с ужасом, внезапно парализовало ее. Она боялась притронуться к аппарату.

6

Телефон наконец умолк. Мужество вернулось к Натали. Она сняла трубку, поднесла к уху, услышала длинный гудок. Потянув на себя шнур, она вытащила аппарат из укрытия и поставила его рядом с собой. Потом она занялась тщательным осмотром бюро. Из задней стенки был аккуратно вырезан кусок и потом опять вставлен на место. Следов работы было почти незаметно. В глубине она обнаружила гнездо для подключения аппарата. Тонкий провод был пропущен внутри одной из ножек бюро и уходил в отверстие на полу.

Все эти открытия никак не укладывались в ее голове. Уоллес провел телефонную линию, ничего не сказав об этом своей жене, и надежно спрятал аппарат. Она обнаружила его по чистой случайности, играя с соседской собакой. Машинально Натали перебирала каталоги, вынутые из ящика, — «Орвис», «Дамарт», «Бийен«. Внизу пачки она нашла книгу в бумажной обложке, которую не заметила раньше. Она перевернула книгу и не поверила своим глазам: «Перлы» («Жемчужины»). Это были избранные страницы знаменитого английского эротического журнала викторианской эпохи, переизданные «Гроув Пресс». Обложку украшало фото обнаженной девицы верхом на старинном стуле. «Журнал для сладострастного чтения! Три годовых комплекта в одном томе!»

У Натали дрожали руки. Книга, казалось, прилипала к пальцам, как мерзкая слизь. Страницы были потрепаны. Несомненно, книгу часто листали. Натали отшвырнула ее. С шуршанием книга пролетела через всю комнату и шлепнулась на пол в углу.

— Зачем тебе понадобилась эта грязь?! — выкрикнула она, не в силах сдержать свое возмущение.

Проникший в кабинет сеттер тут же стал обнюхивать упавшую на пол книгу.

Телефон вернул ее к действительности. Один гудок, второй, третий. Натали схватила трубку, прижала ее к уху. При этом она случайно нажала на кнопку, и связь прервалась. Натали положила трубку на прежнее место и застыла в напряженном ожидании. Вновь раздался звонок. Затаив дыхание, Натали уже осторожно подняла трубку.

Она услышала короткие позывные, характерные для международных переговоров. И потом женский голос произнес:

— Василий!

Немыслимое расстояние отделяло Натали от незнакомки, но ее голос казался таким близким, словно женщина находилась в двух шагах.

— Миллионер рассмеялся, когда я сказала про Валентинов день. Я поступила неправильно?

— Кто это говорит?

На другом конце провода сдавленно вскрикнули. Линия отключилась. В трубке наступила мертвая тишина. «Опять женщина!» — подумала Натали с грустью и гневом одновременно. Женщина, позвонившая ее мужу по тайному телефону. Женщина, не знавшая, что ее муж мертв.

Натали внезапно разрыдалась. Пес присел у ее ног и положил морду ей на колени, как будто животное сочувствовало ей. Но Натали не замечала уже ничего вокруг. Слезы душили ее.

— Натали!

Натали вскочила, как от удара током. В окно она увидела Линн Браун, своего адвоката, бодрым шагом пересекающую лужайку. Она была одета в строгий деловой костюм. Единственной ее уступкой загородной атмосфере были кроссовки «Рибок» на ногах. Она на ходу размахивала портфелем с документами, за ней следовали двое помощников. Натали наскоро вытерла глаза рукавом и выбежала навстречу, не желая, чтобы Линн входила в амбар.

— Прости! Я тут работала.

— Я увидела дымок от трубы. Как ты себя чувствуешь?

Линн дружески обняла ее за талию, и они вместе пошли к дому. Помощники тактично отстали, чтобы не мешать их беседе.

— Я вижу, ты завела собаку?

— Так… для компании.

— Прекрасно. Кто только будет гулять с ней в Нью-Йорке?

— Да нет. Это местный пес.

Натали вдруг резко остановилась. Неожиданная мысль озарила ее. Линн с беспокойством спросила:

— Что-нибудь случилось?

Женщина, позвонившая Уоллесу по тайному телефону, женщина, не знающая о его смерти, несмотря на кричащие заголовки в «Пост» и «Ньюс» — «Пушной магнат застрелен на своей яхте!», — эта женщина говорила по-русски! И она назвала его Василием!

Натали была так взбудоражена находкой секретного телефона и порнографической книги, что сразу на этот факт не обратила внимания. Уоллес часто общался с Натали на русском. Она хорошо усвоила этот трудный язык, с детства общаясь с прислугой в московском доме, а потом расширила свои знания, специально занимаясь русским в университете. Для нее и Уоллеса это был язык их любви, их интимных отношений. Они говорили на нем в спальне.

— Ва-си-лий… — вслух произнесла Натали.

— Что с тобой? — все больше удивлялась Линн.

— Послушай, я забыла… Я оставила там свои записи. Иди в дом. Я сейчас вернусь…

— Я пойду с тобой.

— Нет-нет, не надо! Ты лучше пошли кого-нибудь из парней за латуком и другой зеленью. У меня есть еда, но нет салата.

— Не беспокойся.

— Но я хочу сделать салат. — Натали уже бежала обратно к амбару, выглядевшему таким массивным и мрачным среди тонких молодых деревьев. — Мы будем работать в столовой. Сбрось там все со стола, чтобы можно было разложить бумаги. Я быстро…

— Могу я заварить кофе?

— Конечно, займись кофе.

Пес с лаем сопровождал ее обратно к амбару. Она вбежала в помещение, захлопнула за собой дверь и устремилась к телефону. На аппарате не был указан номер. Натали уже вставила указательный палец в отверстие диска, чтобы набрать «ноль» и спросить у оператора станции, на чье имя зарегистрирован этот телефон, но взгляд ее задержался на красной кнопке, вмонтированной сбоку аппарата. Она вспомнила, что такие аппараты снабжены запоминающим устройством, который хранит в памяти последний набранный номер. Если она нажмет кнопку, то узнает, какой номер вызывал Уоллеса в последний раз.

Дрожа от возбуждения, она нажала на кнопку. Телефон звякнул, диск стал поворачиваться. Количество набираемых цифр было велико. Казалось, набору не будет конца. Это не был номер в пределах телефонной сети штата Коннектикут. Код был длинным. Наконец линия соединилась. После нескольких гудков женский голос ответил:

— Четыре-шесть-три-пять.

— Кто говорит?

— Дежурная телефонистка. Что вы хотите передать?

Вдруг Натали озарило: четыре-шесть-три-пять.

— Какой ваш код? Начинается с два-один-три? Калифорния?

— Правильно. Что вы хотите передать?

Натали повесила трубку. Этот номер она хорошо знала, слишком хорошо. Это были последние четыре цифры не указанного в телефонных справочниках номера Дианы Дарби в ее особняке в Малибу на океанском берегу.

Теперь она вызвала оператора телефонной станции.

— С какого номера я говорю?

— Четыре-два-шесть, два-пять-четыре-восемь.

— На чье имя зарегистрирован аппарат?

— Я не могу вам сказать этого.

— Он не зарегистрирован?

— Я не имею информации.

— Где я могу получить информацию?

— Вы ее не получите. Телефонная компания не сообщает фамилии владельцев номеров. Если это очень важно, обратитесь в полицию.

Натали повесила трубку и в раздумье уставилась на аппарат. Конечно, она должна сообщить полиции о существовании телефона. Возможно, это как-то связано с убийством Уоллеса. Но полиция тут же начнет разрабатывать версии о любовных увлечениях владельца тайного телефона. Тем более что только что звонила какая-то женщина. Это еще больше укрепит их мнение, что Уоллеса застрелила отвергнутая любовница. А если это дойдет до журналистов, то кричащие заголовки на первых страницах газет, скользкие намеки — вся эта мерзкая возня обольет грязью их брак и пошатнет ее позиции в бизнесе.

И все же обнаруженный в кабинете тайный телефон давал какую-то ниточку, дополнительный шанс раскрыть истинную причину трагической гибели Уоллеса.

Ей пришла в голову идея тут же позвонить Кенни Уилсону, бывшему агенту ФБР, который руководил теперь службой безопасности в «Котильоне». Обычно спокойный, уравновешенный, даже несколько медлительный, Кенни начал разговор взволнованно и нервно. Он сразу же обрушил на себя град упреков. Натали остановила его:

— Не надо бить себя в грудь и извиняться. Я уже говорила тебе тогда ночью, что твои люди были на яхте для охраны ценностей, а не в качестве телохранителей. И полиция с этим согласилась. Я не вижу здесь никакой твоей вины…

Натали уже раскаивалась, что, повинуясь порыву, позвонила Кенни. Никто из людей в «Котильоне», даже из самых доверенных, не должен знать о двойной жизни ее мужа. Ей предстояла битва за руководящее положение в фирме, и нельзя было дать в руки недругов дополнительное оружие.

— Я буду в «Котильоне» через пару дней. Хотела узнать, как идут дела.

— Все в порядке, миссис Невски. Почти…

— Что случилось?

— Небольшое происшествие на дороге. Попытка ограбления. Я намеревался поставить вас в известность, но мы вернули товар.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет. Фургон попал в аварию, и тут же налетели эти молодчики. Но все закончилось благополучно.

— Нам повезло.

— Конечно. Если б водитель был менее опытным, могли бы быть неприятности. Кстати, я побывал с инспектором страховой компании в вашей квартире. Ничего не пропало.

— Они не успели. Бернодетт спугнула их.

— Вероятно. Они рылись в спальнях. Поднимали матрацы. Похоже, они взялись за дело по-серьезному.

— Значит, они что-то искали?

— Не расстраивайтесь, миссис Невски. Я уверяю вас: они ничего не взяли.

— Но ты сказал, что это было похоже на обыск! Я правильно тебя поняла?

— Не совсем так!

— Не хитри со мной, Кенни! Что они могли искать?

— Миссис Невски! Вы живете в престижном районе, и грабители уверены в богатой добыче. Если они не нашли стенной сейф, то лезут под матрацы. Все это, разумеется, неприятно, но могло быть и хуже.

— Да, конечно. Спасибо, Кенни, за информацию. Скоро увидимся.

Она спрятала телефон в ящик, опустила крышку бюро, навела на столе порядок. Она оттягивала встречу с Линн, чтобы хоть как-то прийти в себя от обрушивающихся на нее одна за другой тревожных вестей. Слишком странным было произнесенное слово «искали». Это означало, что вторжение в ее квартиру имело более серьезный повод, чем обычный воровской налет. И кому высылает счет «Белл компани» за этот проклятый телефон? Как это выяснить?

И тут вновь раздался телефонный звонок. Натали вздрогнула и поторопилась вытащить телефон из потайного укрытия. Вновь заокеанские позывные.

— Здравствуйте! — сказала Натали по-русски.

Молчание. Только слышно, как кто-то дышит в трубку.

— Алло! Алло!

— Нельзя ли позвать мистера Невски? — произнесла женщина по-английски.

— Кто его просит?

— Скажите ему, что звонит Люба.

— Могу я узнать, по какому делу?

— Просто скажите, что его спрашивает Люба.

Люба! Сокращенное имя от русского «Любовь». Натали попыталась в воображении представить себе свою далекую собеседницу. Русский акцент. Голос явно молодой и какой-то испуганный. Женщина, вероятно, была в страшном волнении и едва владела собой.

— Скажите, Уоллес Невски на месте? Я не могу долго говорить.

— Я не знаю, как вам сказать… Я не знаю, что он значил для вас. Уоллеса Невски нет в живых.

— Это невозможно…

— Кто вы?

Ей не ответили. Вместо ответа она услышала сдавленные рыдания. На другом конце провода чувствовалось безудержное отчаяние неизвестной женщины, сравнимое лишь с горем и ощущением потери, которое пережила сама Натали.

— Как он умер?

— Его застрелила женщина! — холодно произнесла Натали.

— О боже!

— Уоллес был моим мужем. Кто вы? Молчание затягивалось. Словно невидимый паук оплетал своей паутиной двух застывших у телефонов женщин.

Вдруг с мрачной решимостью незнакомка сказала:

— Мы встретимся завтра.

— Почему завтра? — растерялась Натали.

— Завтра я буду в Коннектикуте.

Натали испугала эта настойчивость.

— Зачем нам видеться?

— Пожалуйста, — умоляла Люба. — Нам необходимо поговорить!

— Я не хочу! — вскричала в неожиданном бешенстве Натали.

Она не хотела видеть эту женщину в своем доме, в их с Уоллесом доме. Пусть Уоллес привозил ее сюда, но она не пустит ее на порог.

— Как вас найти?

Ненависть, только что сжигавшая Натали, стихла. «Она не была в этом доме. Значит, Уоллес не решился осквернить их жилище присутствием любовницы».

— Натали! — послышался со двора голос Линн.

Натали прикрыла ладонью трубку.

— Сейчас иду! — крикнула она.

— Где мы можем встретиться? — настаивала незнакомка откуда-то издалека.

Натали лихорадочно соображала. «Там, где меня не знают! Подальше от дома… Где-нибудь за ленчем…»

— Есть такое место — «Хопкинс-Инн». На озере Варамауг. Нью-Престон — так называется этот городок.

— Завтра в полдень, — сказала Люба. Связь прервалась.

Линн появилась в окне.

— Натали, если ты хочешь по-прежнему управлять компанией, то надо садиться за работу. Время не ждет.

— Ты права.

Оба помощника уехали в город, дав Натали и Линн возможность побыть наедине. Женщины уселись напротив друг друга за обеденным столом. Линн была раздражена непонятным ей поведением Натали.

— Живи мы в нормальном мире, ты, конечно, имела бы право предаваться горю хоть до конца жизни, но наш мир ненормален, и ты не можешь получить такой роскоши. Перед нами возникли три проблемы — долги, нервозность наших акционеров и Диана Дарби…

— Есть и четвертая проблема, — поправила ее Натали. — Снабжение без Уоллеса. Я не могу наладить устойчивое снабжение качественным сырьем, в котором мы нуждаемся. Вот это и нервирует акционеров.

— Согласна, проблем четыре. Есть ли у тебя предложения, как их решить? В состоянии ли ты заняться ими сейчас?

— Что ты имеешь в виду?

«Люба не знает, где находится их дом. Значит, Уоллес не поднимался с ней в их спальню… Он и эта женщина не ложились вместе в их супружескую кровать, купленную ими когда-то в антикварном магазине в Монреале. Где же он занимался с ней любовью? В городской квартире, в отелях? Или в жилище этой самой Любы?.. Откуда она свалилась как снег на голову, эта чертова Люба!»

— Я имею в виду только то, что тебе пора очнуться. Если бы я не дружила с тобой, не была бы твоим адвокатом, если бы я смотрела на тебя со стороны, как чужой тебе человек, ну, например, с точки зрения банкиров или их поверенных в делах, то сразу же заявила бы: эта женщина размазана по стенке. Она не только потеряла мужа, она потеряла себя.

Натали ответила ей смущенной улыбкой.

— Сделай милость, не говори об этом никому.

— Пока я на твоей стороне.

— Чего ты добиваешься от меня в данный момент?

— Твоего твердого решения — будешь ли ты бороться или нет?

— А какая есть альтернатива?

— Сдаться. На приемлемых условиях. Отдать акционерам то, чего они так добиваются. Я могу обратить вашу с Уоллесом долю акций в достаточно солидную сумму.

— Нет.

— Что — нет?

— Мы сделали «Котильон» таким, какой он есть. Я его сохраню.

— Значит, встанем на тропу войны? Но как быть с тобой? Ты тонешь на глазах. Ты выглядишь хуже, чем в день похорон. Какая трясина тебя засасывает? Поверь, не хочется говорить тебе в лицо такие слова, но в твоем состоянии ты проиграешь первый же бой… Я принесу нам кофе, а ты просмотри цифры, если сможешь.

Линн направилась в кухню. Ее кроссовки оставляли следы на вощеном полу. Натали была не в состоянии сосредоточиться на цифрах. Она встала, подошла к окну. Каменный амбар, как магнит, притягивал ее взгляд. Она попыталась представить себе внешность далекой незнакомки. Люба — глупое имя. Оно подходит для круглолицей, толстощекой девчонки с косичками. Вряд ли она такая!

Усталая и опустошенная, Натали рассталась с Линн в три часа. И, как только автомобиль подруги скрылся за поворотом, Натали устремилась к амбару. Там она вновь разожгла огонь. Ей пришлось несколько раз бегать за дровами, прежде чем в комнатке стало теплее и она согрелась. Тогда она уселась на вертящийся стул Уоллеса, водрузила ноги на крышку бюро и стала оглядываться в надежде найти еще что-нибудь, что он мог здесь от нее прятать. Она думала о маленьких сувенирах, которые женщины иногда дарят мужчинам, о любовных письмах, засушенных цветках, старых счетах из ресторанов или гостиниц. Ей совсем не хотелось найти нечто подобное, но она желала иметь доказательства того, что их действительно нет. Потайной телефон перевернул все ее прежние представления об Уоллесе. Он стал для нее почти таким же незнакомцем, как эта самая Люба.

Натали ощупала стены и перегородки в поисках щелей или тайников, куда можно засунуть письмо. Встав на стул, она внимательно осмотрела потолок. На взгляд постороннего, она, вероятно, выглядела сошедшей с ума. Завершив обыск комнаты, она вновь обратилась к ящикам бюро. Кассеты и магнитофон привлекли ее внимание. На кассетах были наклейки: Моцарт, снова Моцарт, Шопен — то, что больше всего любил и чаще всего слушал Уоллес. Но почему-то три кассеты Шопена были плотно склеены вместе широким скотчем. На верхней от руки был проставлен номер — «1». Натали с трудом разорвала обертку, дрожащими от волнения пальцами вставила первую по порядку кассету в магнитофон, включила воспроизведение. Она услышала несколько тактов знакомой фортепианной музыки, потом наступила пауза. Запись была стерта. Вместо нее на ленте записались какие-то неясные шорохи, и вдруг ясный, четкий, живой голос Уоллеса прозвучал в комнате. Первую фразу он произнес с печально-шутливой интонацией:

— Если Россия простужена, то я чихаю…

7

«Вся моя жизнь, от зачатия вплоть до сегодняшнего дня, до этого пасмурного октябрьского утра, связана с Россией, и узы эти крепче цепей каторжника. Я подобно рабу тащусь на привязи за повозкой хозяина. Судьба моего владельца — это и моя судьба. И я не хочу жаловаться на крепостное ярмо, надетое мне на шею. Пятьдесят миллионов русских умерли насильственной смертью за годы, прожитые мною на этом свете, и сейчас вновь эта страна стоит на пороге грозных перемен, сулящих новое кровопролитие.

Тем не менее я выжил, наслаждаюсь покоем и диктую эту запись на ферме, в краях, где уже двести лет не было войн.

За окном моя молодая красивая жена подготавливает цветочные клумбы к зиме. Вечером мы поедем в Нью-Йорк и поужинаем с друзьями. Завтра меня ждет любимая работа. Как чудесно быть американцем! Но я дитя Революции, и это налагает на меня определенные обязательства.

Эта исповедь предназначена для моих детей. Они еще не родились, но я не рискую больше ждать. Люди моего возраста часто умирают неожиданно. Я живу настоящим, но прошлое не дает мне покоя. Россия проснулась и жаждет перемен, но после семидесяти лет преступного правления любые перемены в обществе не обещают ничего хорошего. На любого Горбачева находится свой анти-Горбачев. Под любого реформатора тут же делается подкоп. Чиновник с упорством защищает выбранную им заранее для себя удобную нору. Добрые друзья легко становятся злейшими врагами. Россия велика. В ней всегда найдется достаточное количество молодых людей, способных держать в руках оружие и убивать врагов, чаще всего воображаемых. Стрельбу легче начать, чем прекратить. Пуля не разбирает, кто прав, а кто виноват. Я устал жить, все время с опаской оглядываясь через плечо и ожидая выстрела в спину».

Натали в изумлении смотрела на аппарат, из которого доносился голос Уоллеса. Он предвидел свою смерть! Он знал, что ему грозит опасность! И убийца все-таки смог до него добраться!

«Ребята, я предпочел магнитофон видеозаписи. Незачем вам несколько часов подряд любоваться физиономией глубокого старца. Ваш отец много лгал в своей жизни. Таковы были правила игры, в которой он участвовал, но сейчас он расскажет вам истинную правду. Эта история о далеких днях, но знать ее полезно. Пусть это будет предупреждением об опасности, напоминанием о том, что чудовище живо, точит когти и жаждет свежей крови. Итак, к делу!

Начнем с года 1905-го, за семнадцать лет до моего рождения. Тогда произошла первая русская революция, которая провалилась, но без жертв, конечно, не обошлось. Царь разослал по всей стране карательные отряды. Террору подверглись виновные и невиновные, революционеры и простые обыватели.

Маленькая девочка Рашель Климовицкая, ваша бабушка, испытала его, как говорят в России, «на своей шкуре». Ее отец скрылся от казацких нагаек и от виселицы. Его якобы собирались судить за «политику», на самом же деле его вина была в том, что он подрывал царскую пушную монополию. Он был меховщик и нелегально скупал шкурки у охотников. Политика в моей истории появится потом. Ей предшествовала, как учил Маркс, экономика.

Отец Рашели бежал, но казаки сожгли их жилище, изнасиловали и убили ее мать. Дело происходило на юге Урала, где земли много и тайга недалеко. Рашель и ее брата приютил в своем доме богатый местный землевладелец, человек неплохой, хоть и горький пьяница. Отец их не давал о себе знать, и дети считались сиротами. Очень скоро Рашель повзрослела и превратилась в настоящую красавицу. Дальше события развивались в предсказуемом направлении. Как в банальной мелодраме эпохи немого кино. Но жизнь порой действительно преподносит нам банальнейшие сюжеты… Воспитатель, естественно, влюбился в воспитанницу и под влиянием алкоголя решил овладеть ею. Как раз в сей момент неожиданно вернулся брат юной красавицы, изгнанный из университета за революционную деятельность. Между прочим, за его учебу платил их общий благодетель. Душераздирающая сцена произошла в бильярдной, где стол, обитый зеленым сукном, должен был вот-вот стать любовным ложем. Но бильярдный кий послужил орудием убийства.

Похотливый благодетель упал с раздробленным черепом. Брат и сестра пытались спастись бегством, но удалось это ей одной. Брат же погиб от пули полицейского.

Друзья брата — социалисты-революционеры, сокращенно эсеры, — тайными путями переправили Рашель через Москву в Санкт-Петербург. Целый год заняло это путешествие. Общение с эсерами не прошло для темпераментной, ожесточившейся девушки бесследно. Она прониклась самыми экстремистскими революционными идеями. Кое-что она уже натворила по дороге, ее разыскивали повсюду, и пребывание в столице, где царская охранка была могущественна, стало для нее опасным.

Хочу вам сказать, ребята, что, какие бы изменения ни происходили в России, единственное, что там не меняется и не изменится никогда, — это полицейская система. Она многолика. У нее много названий: КГБ, МВД, ГРУ, но все это единая паутина, в которой трепыхаются мошки — люди, живущие в России, и местные, и иностранцы. К постоянной слежке привыкаешь. Порой она даже забавляет, а иногда и оказывается кстати. Однажды в темном дворе меня подвел фонарик и я не мог разыскать свою дверь. Тогда мой «хвост» любезно посветил мне.

Рашели пришлось покинуть страну. Эсеры переправили ее обычным транзитом через Финляндию, где она проникла на норвежский пароход, следовавший курсом в английский порт Ньюкастл. «Почта» у революционеров работала идеально, «людские» посылки исправно доставлялись в обоих направлениях. Но какое-то звено в цепи лопнуло, и ей пришлось задержаться в Англии без помощи и средств, хотя ее ждала в Нью-Йорке эсеровская иммигрантская община. Но как добраться туда?

К счастью, ваша бабушка владела ремеслом. Она нашла себе работу — шить головные уборы, то, чем занималась в детстве, помогая отцу в мастерской. Скопив деньги на билет в Америку, она села в Ливерпуле на трансатлантический пароход. Представьте себе вашу бабушку — едва восемнадцати лет от роду посреди Атлантики. Несмотря на социалистические убеждения, соседство с пассажирами четвертого класса было ей невмоготу. По ночам она потихоньку выскальзывала из трюмного ада и, минуя барьеры, выходила на верхние прогулочные палубы — сначала третьего, потом второго класса и наконец в одну прекрасную ночь решилась вторгнуться в святая святых — в первый класс. Этот постепенный подъем в высшее общество был длителен и обставлен со всей возможной осторожностью. У нее в распоряжении была лишь одна ценная вещь — великолепная соболья шапка, оставленная отцом при поспешном бегстве. Когда ночной мрак позволял хоть как-то скрыть убогость ее платья, она гордо шествовала мимо стюардов во всеоружии молодости, красоты, с драгоценной боярской шапкой на очаровательной головке.

Именно на таком ночном променаде произошла ее встреча с Джеймсом Стюартом — прапрадедушкой Грека, кузена вашей матери.

Семейное древо Стюартов имеет много ветвей, но все-таки ствол у дерева один и соками одной земли они питаются. Юный Стюарт получил от своих состоятельных родителей все, что они могли ему дать: помимо богатства, прекрасное образование и должность в директорате фамильного банка. Знакомство с русской красавицей взволновало молодого человека до глубины души, а ее рассказы о революции потрясли его воображение. Тогда революция была в моде, у всех на устах. Русские дворяне шли в «бомбометатели», а среди богатеев на Западе находилось немало сочувствующих им. В общем, семена упали в благодатную почву.

Как в старых романах героиня за тяжкие испытания получает вознаграждение от судьбы, в Нью-Йорке Рашель воссоединяется со своим отцом, который благополучно занимался шитьем меховой одежды в Нижнем Ист-Сайде. Радость встречи, объятия, слезы. Туда же в скором времени наведывается и Джеймс Стюарт. Их свидания с Рашелью происходят все чаще, и, к ужасу семьи, он однажды приводит молодую еврейку в свой аристократический дом и «представляет ее ко двору».

Рашель, хотя и хранила это в секрете, поддерживала связь с политическими иммигрантами. Эсеры быстро оценили все выгоды ее дружбы с Джеймсом Стюартом».

Натали вспомнила, что когда-то Уоллес обмолвился об этом факте своей родословной.

— Как? — удивилась тогда Натали. — Твоя мать была социалисткой?

— Ее дважды высылали из Америки. Если хочешь, расспроси об этом тетушку Маргарет.

— Она ни за что не скажет. Для нее социалист в семье позорнее убийцы-маньяка!

— Но ты не бойся, Натали, — пошутил Уоллес. — Эти гены не передаются по наследству.

«…Они поженились и родили двух сыновей — Джеймса и Грегори. Рашель была по-своему наивна и упорно старалась обратить мужа в свою веру, вдалбливая ему в голову мысль, что война в Европе неизбежна. Это будет предсмертная схватка капиталистических акул, уверяла она, за которой неминуемо последует Мировая Революция. Но Джеймс оказался более здравомыслящим, чем о нем думали его родственники.

Из пророчеств Рашели он извлек выгоду. Раз европейские государства передерутся между собой, то они будут просить Штаты помогать им оружием и военным снаряжением. Но Америку и Европу разделяет океан. Значит, рассудил он, понадобятся транспортные суда, много судов. За два года до начала предсказанной его супругой войны он вложил кое-какие средства в покупку и строительство кораблей.

А через несколько лет его состояние превысило все богатство остальных членов дома Стюартов, которые занимались традиционной торговлей с Китаем и не заглядывали в будущее.

Денежный поток, текущий в закрома Джеймса Стюарта, не вызвал у Рашель восторга. Она требовала, чтобы ее муж прекратил свою столь выгодную деятельность. Парадокс был в том, что снабжение оружием стран Антанты затягивало войну и служило целям революционеров-прагматиков. Чем дольше длится война, считали они, тем больше шансов на революционный взрыв в воюющих странах. Но Рашель не могла взирать на события хладнокровно. Ее душа была романтична и чиста, а война была жестокой, грязной и кровавой. Трещина в их отношениях все расширялась. Джеймс не желал расставаться с прибыльным бизнесом. Оба они устали от взаимных ссор и разошлись.

Рашель целиком погрузилась в революционное движение, ушла к своим старым друзьям. Эсеры использовали ее в качестве курьера для доставки нелегальной почты. Нью-йоркская миллионерша, на самом деле тайный агент эсеров, в составе женской благотворительной миссии появилась в Петрограде как раз накануне свержения царя…»

Натали услышала телефонный звонок, но не сразу сообразила, что он прозвучал на записи Уоллеса. Запись оборвалась. Уоллес отключил магнитофон. Сколько времени и с кем продолжался телефонный разговор, Натали не знала. После щелчка и короткой паузы вновь послышался записанный на пленку голос ее мужа:

«На чем я остановился, ребята? А, вспомнил! Петроград… Итак, царя убрали. По всей стране стали образовываться рабочие Советы, а еще через шесть месяцев большевики захватили власть. Я уверен, что для моей матери это была счастливейшая пора в ее жизни. Надежды ее оправдались, мечты осуществились. Она оказалась в самом центре Революции. Она была еще молода, решительна, красива, богата, имела заслуги перед революцией и еще одну бесценную вещь, своего рода охранную грамоту — американский паспорт. Перед ней открывались все двери. Множество людей искали ее покровительства, кое-кто претендовал на близкую дружбу или на нечто большее. Она имела возможность выбирать и сделала свой выбор. В наэлектризованной, взбудораженной атмосфере тех дней любовь вспыхивала мгновенно.

Энергичный, порывистый, непредсказуемый бывший казачий офицер стал героем ее романа. Он со своим отрядом выступил против царской полиции на защиту демонстрантов, когда свергали царя, потом участвовал в штурме Зимнего дворца, где заседало Временное правительство. Большевики не доверяли казакам, но им нужны были храбрые люди, владеющие оружием и умеющие командовать. Они были практичными, эти большевики! Когда образовалась Красная Армия, молодой казак стал быстро подниматься вверх в военной иерархии. И тут Рашель забеременела.

Казалось, что надо плясать от радости, праздновать, кричать «ура» — рождается новый человек для нового общества. Но дела в России изменились к худшему. Стало страшно жить в России! Ленин, который был у власти, принялся расстреливать людей не за их действия и поступки, а за их убеждения. И первыми жертвами стали его политические оппоненты — эсеры, те, кто яростнее всех других боролся против царизма. История подчас очень зло шутит, не правда ли? И разошлись пути моих родителей. Отец связал свою судьбу с Красной Армией. Он верил, что на этом поприще ему светит блестящее будущее, и не желал поступаться карьерой. Мать же вынуждена была бежать. От ареста и расстрела ее спас только американский паспорт. Вновь прощание с российским берегом, вновь грузовой пароход, вновь свинцовые волны Балтики. Все повторилось…

Я родился на корабле во время жестокого шторма и был наречен Уоллесом. Обряд крещения совершил капитан-шотландец, принимавший роды. Таким образом, незаметно пересекать границы России — это у меня заложено в генный код.

Рашель вернулась в Нью-Йорк. Ее муж к тому времени сменил морские перевозки на биржевые спекуляции. Финансовый бум двадцатых годов был в разгаре. Он принял блудную жену обратно и даже согласился с ее условием — усыновить меня, что сделал, впрочем, весьма неохотно. Я уверен, что я единственный еврей-казак, крещенный в баптистской церкви Святого Томаса…»

Натали не могла не рассмеяться. Уоллес продолжал свой рассказ:

«Джеймс Стюарт ненавидел меня. Я был живым напоминанием о неверности его супруги. Он говорил, что простил ее, но он лгал. Он был из тех американских пуритан, для которых супружеское ложе — святыня…»

Натали остановила запись. Значит, Уоллес незаконнорожденный. Для старинного американского рода он приблудный чужак. Этот факт на многое проливает свет. Она вновь нажала кнопку.

«…Он торопился избавиться от меня, и с пяти лет я жил и учился в закрытой частной школе в компании с такими же детьми, покинутыми своими богатыми родителями. Там нам прививали вкусы и, вероятно, предрассудки, характерные для высшего класса Америки, и портили нас как могли, — но это, к счастью, продолжалось недолго, до биржевого краха двадцать девятого года. Рашель предсказывала его — социалисты ведь настоящие провидцы, но Джеймс не послушался ее, и я внезапно очутился дома, потому что за школу нечем стало платить. @KURS = В доме царил ад. Мой приемный отец, разорившись, быстро шел ко дну. Мать, наоборот, воспрянула духом и, используя деньги Коминтерна, ворочала крупными торговыми операциями с Советской Россией. В них принимал участие, как я потом узнал, мой настоящий отец, достигший больших чинов в Красной Армии. Он выступал под партийным псевдонимом «Александр Невский», в честь средневекового русского полководца. Ленин тогда уже был мертв, эсеров поубивали или раскидали по тюрьмам. Прошлые заблуждения моей матери были прощены, а ее положение в Америке приносило Советам немалую выгоду. Русским нужна была американская техника. Хотя Штаты еще не признали официально коммунистический режим, торговля шла хорошо, и мать отдавала всю свою энергию налаживанию коммерческих связей. А энергии ей было не занимать. От нее прямо искры летели, как от динамо-машины. Ей было не до меня.

Существовал на свете лишь один человек, который по-настоящему любил меня и имел время и желание мною заниматься. Это был отец моей матери — скорняк с Даланси-стрит. Дедушка был большой ворчун, и от него очень смешно пахло. Четверть века он прожил в Штатах, но по-английски говорил с ужасным акцентом. Понять его было непросто.

Мы разговаривали по-русски. Он обучал меня своему ремеслу. Мы проходили шаг за шагом весь процесс — отбор материала, дубление, пропитку, кройку, шитье. Я и сейчас, если понадобится, могу сшить любую меховую одежду, получив в руки сырье.

Подростком и юношей я вел двойную жизнь — работал в мастерской еврея-скорняка и играл в поло и теннис с товарищами по привилегированной школе. Но когда я стал старше, то увлекся материнскими идеями о социальной справедливости и стал членом профсоюза меховщиков. Я сменил фамилию на Невски в пятнадцать лет и записался добровольцем в батальон имени Линкольна, чтобы сражаться с фашизмом в Испании.

Мы с матерью приплыли на «Нормандии» в Гавр. Здесь она простилась со мной и отправилась в Россию. Ей пришла в голову «счастливая» мысль — встретиться со Сталиным и уговорить его не расстреливать старых большевиков. Я думаю, что Сталин горячо поблагодарил ее за совет и на прощание даже обнял. На другой день ее арестовали…»

Его ровный спокойный голос вдруг дрогнул, но вряд ли кто-нибудь, кроме Натали, мог заметить эту заминку.

«После гибели Республики в Испании я очутился в Париже. Через русских, которые воевали в Интербригаде, я попытался войти в контакт с моим отцом. Но в тот момент Сталин обратил острие террора против руководства Красной Армии, и Красный Казак исчез бесследно…

В Париже я на свой страх и риск попробовал начать собственную войну с фашизмом. Я связался с людьми, которые тайно вывозили евреев из нацистской Германии. Я еврей наполовину. Мои знания о евреях, их вере и обычаях, я почерпнул, общаясь с дедушкой. Моя мать не вспоминала, что она еврейка. Она была интернационалисткой. Нации для нее не существовали. Мир в ее представлении был населен рабочими и капиталистами.

Когда Сталин заключил пакт с Гитлером, я окончательно расстался с иллюзиями относительно советского режима. Сталин отнял у меня отца и мать. Но нацистов я ненавидел не меньше. У меня были кое-какие знакомства среди торговцев пушниной, а эти люди свободно пересекали границы до и после начала войны, и некоторые из них занимались шпионажем.

Не буду рассказывать, как я завербовался в английскую разведку. Все началось с пустяков, и поначалу мне, тогда еще юнцу, это показалось несерьезным занятием. Встретиться с кем-то и что-то передать… все между делом. Прикрытием мне служила пушная торговля. Но, когда Америка вступила в войну, я узнал к своему удивлению, что уже давно был на примете. Вновь организованная секретная служба в Штатах предложила мне работать на нее. Они послали меня налаживать связь с русскими спецслужбами. Я был парень отчаянный и любопытный. Поэтому согласился.

В Москве я узнал, что Сталин реабилитировал моего отца. Опытных командиров не хватало, и вождь проявил «милосердие».

История жизни мужа и его родителей, рассказываемая им самим с легкой иронией, захватила Натали. Его голос словно обволакивал ее, она ощущала рядом с собой присутствие Уоллеса и на какие-то мгновения забывала о своем несчастье.

«В современной войне с применением танков, казалось бы, нет места для кавалерии, но красные генералы быстро уяснили, что стремительные рейды конников по германским тылам могут быть весьма эффективны, и мой отец в пятьдесят лет вновь был «на коне» и овеян славой.

Мы встретились. Это было свидание отца с сыном, которые никогда раньше не виделись друг с другом. На двое суток отец забыл про войну — ему дали отпуск, — и он целиком отдался радостному чувству того, что у него есть взрослый сын, с которым можно вести мужской разговор, охотиться, пить водку. Мне в жизни никогда не встречался такой буйный и восторженный человек. Я тоже был счастлив в те дни.

Весной сорок пятого года, буквально накануне падения Берлина, отец попал в плен к немцам. Нелепая случайность, конечно! Он слишком увлекся, слишком вырвался со своим эскадроном вперед, догоняя отступающих врагов… К счастью, его освободили из плена американцы.

К тому времени я достаточно хорошо узнал русскую действительность. Возвращенных на родину пленных ждала печальная участь, и я убеждал отца уехать со мною в Америку. Но президент Рузвельт и премьер Черчилль словно ослепли или нарочно спрятали голову в песок. Они не желали видеть, что творится на самом деле, и не слушали криков отчаяния и боли. Было ли это искреннее заблуждение или подлость жестоких политиков — историки до сих пор теряются в догадках. Во всяком случае, они выполнили данное Сталину обещание репатриировать всех русских военнопленных в Россию. Эшелоны увозили несчастных людей прямиком в советские концлагеря.

Мой Красный Казак знал, что ему грозит расстрел или тюрьма. Среди моих знакомых были влиятельные лица, но я получил твердый отказ.

Я смотрел, как поезд увозит отца в Россию. Стоящий с ним рядом в вагоне офицер с воплем ударил кулаком в окно, разбил его и тут же на моих глазах перерезал себе горло осколком стекла. Мой отец держался мужественно. Он хотел жить и на что-то надеялся. Но он был ранен в последнем бою и еще не излечился. Я знал, что зиму в сибирском концлагере ему не пережить…»

Уоллес замолчал. Мертвая тишина нарушалась только тихим шипением ленты. Натали казалось, что она слышит дыхание Уоллеса возле микрофона. Так продолжалось около минуты…

«Желание отомстить — это для дураков, ослепленных ненавистью. Надо жить будущим, а не прошлым. Изменить систему — вот это была бы настоящая месть! А для этого надо прежде всего разоблачить кровожадных чудовищ, показать миру их истинное лицо. Невежество Запада допустило гибель моего отца и миллионов других невинных людей. Черчилль и Рузвельт не желали знать, какое чудовище их союзник Сталин — пусть это остается на их совести… Но равнодушию и самообману должен быть положен конец…»

Снова послышался телефонный звонок, записанный на пленку.

«Простите, ребята, никак не могут оставить меня в покое!»

Щелчки выключения и включения, и вновь голос Уоллеса:

«…Кажется, я сегодня работаю, как диспетчер на АТС. Почему-то я вдруг понадобился очень многим… Я сам надел на себя ярмо… Я как крепостной у барина, который подгоняет меня кнутом. Но рабам тоже позволяют иногда отдохнуть… И тогда вы послушаете мой рассказ о том, как я родился заново и обрел цель, ради которой стоило жить. Два человека сыграли в моей жизни роль провидения. Первым был президент Гарри Трумэн, а много позже — женщина… Ваша мать, ребята! А сейчас пожелайте старику удачи! Черт возьми, везения — вот что мне надо!»

Далее шла чистая пленка. Натали выждала минуту и выключила магнитофон, поняв, что запись кончилась.

Их совместная жизнь прокрутилась в ее памяти, как кадры кинофильма: работа в «Котильоне», деловые встречи, нежный шепот в постели, приемы гостей и ужины в ресторане, букеты цветов, яхта, меха, его отлеты и прилеты… «Как там, в России?» «Без перемен… Царь, Сталин, президент… те же щи в том же котле… Но не тревожься: пока есть тайга, есть и меха…» Обычный бизнес, светская болтовня удачливого купца. И вдруг… такая страсть, такая болезненная причастность к российской действительности, и эта Люба, ее страх и отчаяние, и, наконец, этот потайной телефон…

8

После бессонной ночи Натали предприняла все возможное, чтобы выглядеть достойно при свидании с Любой. Поставив машину на стоянку, Натали заняла столик на открытой террасе «Хопкинс-Инн». Голые сучья облетевших деревьев, разрушив прежний уют для влюбленных парочек, давали возможность обозревать все окрестности для тех, кто опасался нежелательных наблюдателей. Натали чувствовала, что попала в странное положение — или следят за ней, или она сама должна выслеживать кого-то.

Машины заполняли стоянку, подвозя мужчин и женщин. Пожилых, облаченных в теплые осенние твидовые одеяния и весьма респектабельных. Официантка поинтересовалась:

— Вы кого-нибудь ждете?

— Я предупредила метрдотеля, но, может быть, он как-то упустил мою гостью? Посмотрите в баре. Возможно, там ждет женщина…

— Вы с ней незнакомы?

Вполне оправданный вопрос официантки смутил Натали.

— Как она выглядит?

— Вероятно, она очень привлекательна, — с глупым смешком сказала Натали и сразу же пожалела, что своим нервозным поведением возбуждает к себе излишний интерес.

— Я посмотрю, — услужливо согласилась официантка. — Вам подать еще что-нибудь?

— Виски со льдом и «перье».

Официантка кинула на нее удивленный взгляд и удалилась.

«Держи себя в руках! Иначе тебя примут за лесбиянку, брошенную подругой!» — подумала Натали. Но волнение и дрожь во всем теле не исчезали. Только неизвестная Люба могла пролить свет на тайны, которые так тщательно Уоллес скрывал от своей жены и собирался поведать только своим предполагаемым потомкам.

Натали в уме составила список вопросов. Кто такой этот миллионер, который рассмеялся, услышав про Валентинов день? Что Уоллес делал в России во время последнего своего визита туда? Замыкал список вопрос: «Какого черта и что тебе надо от него, Люба?» Все вопросы, конечно, глупые и чисто женские. Но ее муж убит, убийство не раскрыто, вдова обнаруживает потайной телефон и слушает женские голоса из-за океана — разве это не причина сойти с ума?

Красный «форд» влетел на стоянку. Натали заметила нью-йоркский номер и знак «зет», означавший, что машина взята напрокат. Спотыкаясь на высоких каблуках, женщина, выскочившая из машины, побежала по мощенной гранитными плитами дорожке. Она чуть не сбила с ног встретившего ее метрдотеля.

Натали была неприятно поражена. Женщина была молода — не старше двадцати пяти лет — и так вызывающе красива, что мгновенно приковывала к себе все взгляды. Ее нельзя было не заметить. Золотистые волосы, растрепанные порывами осеннего ветра, и маленький рот с полными чувственными губами. «Эти губы касались Уоллеса, его губ, его тела, его кожи…» От этой мысли Натали ощутила, что ее сердце останавливается. Она сейчас умрет от припадка глупой женской ревности к этой красавице. Ее костюм был от фирмы «Шанель», длинные стройные ноги выглядели как реклама колготок, высокая грудь ясно вырисовывалась под строгой одеждой.

Метрдотель указал ей столик, за которым ее ждала Натали, но посетительница медлила. Она огляделась вокруг. За считанные секунды Натали смогла оценить ее экипировку — от сумочки до туфель итальянского производства. Все было подобрано в тон серому костюму из великолепной шерсти.

— Извини, дорогая. Я всегда запаздываю.

Натали в растерянности смотрела на руку, протянутую ей. Незнакомка не носила перчаток. Золотые кольца сверкнули на солнце. Обручального кольца среди них не было. От нее исходил тонкий аромат дорогих духов. Сложенная газета была у нее под мышкой. Она села и положила газету на стол так, чтобы Натали видела колонку объявлений на последней полосе. Это были местные «Сельские новости».

— Черный кофе, пожалуйста, — сказала она подошедшей официантке.

Ее интонации были нежны и мелодичны, дружеское приветствие искренно, улыбка очаровывала, а глаза были холодными, как лед Арктики. Ее мысли были далеко отсюда. «Зачем она валяет со мной дурака? — подумала Натали. — Или она играет этот спектакль не для меня? Тогда для кого же?»

Они молча разглядывали друг друга, пока официантка не принесла кофе для Любы и напитки для Натали. Еще минута прошла в молчании. Люба медленно вскрыла обертку двух кусочков сахара, положила бумажки на газету, а сахар опустила в чашку.

— Я рада, что вы согласились встретиться со мной.

— Это так важно для вас?

— Да, — сказала Люба. Ее пальцы теребили жемчужину на цепочке.

— Почему?

— Более важно для мистера Невски.

Она произнесла это так тихо, что Натали едва расслышала. И все-таки Люба опасливо оглянулась.

— Что за игры вокруг имени моего мужа? Я не намерена в них участвовать!

— Я знаю, что вам тяжело.

— Что вам за дело до Уоллеса Невски?

Люба молча переводила взгляд с газеты, лежащей на столе, на Натали и обратно. Вероятно, эта газета оказалась на столе не случайно. Зрачки молодой женщины были неестественно расширены, словно она не спала несколько ночей подряд и держалась только на каких-то допингах. Из сумочки она достала портсигар. На пальце у нее Натали заметила желтое никотиновое пятно, какое бывает у заядлых курильщиков. Духи не могли отбить запах табачного дыма, которым была буквально пропитана ее одежда. Несмотря на внешнюю элегантность, Люба выглядела так, словно провела в пути, не раздеваясь на ночь, несколько суток. Зажигалка вздрагивала в ее руке, когда Люба старалась прикурить сигарету.

— Как прошел полет? — невинно поинтересовалась Натали.

— Терпимо.

— Откуда вы летели?

Люба проигнорировала вопрос Натали.

— Что Уоллес говорил вам обо мне?

— Ничего!

Люба пальцем передвинула на газете обертку от сахара, и Натали обратила внимание на ее неровные, словно обкусанные ногти.

— Пожалуйста, скажите мне…

— Мне нечего сказать. Я ничего о вас не знала, пока вы не позвонили. Вы часто звонили ему по этому телефону?

Люба не ответила. Она снова настороженно огляделась.

— Мой муж вернулся из России как раз в день своей смерти. Вы виделись с ним там, в России?

— Да, — еле слышно ответила Люба.

— Накануне отъезда кто-то звонил ему по этому телефону.

— Это была я, — прошептала Люба.

— И он поспешил уехать. Раньше, чем обычно. Пушной аукцион начинается позже…

— Я вызвала его.

— Зачем?

— По делу.

— Какому?

— Он знал некоторых людей. Он должен был переговорить с ними. Он был вхож… Вы понимаете слово «блат»?

— Влияние?

— Не совсем, но почти. Он мог найти подход к любому… — Люба помедлила, прежде чем продолжить: — Даже к члену Политбюро.

— К кому?

— К некоторым… — Люба опять сделала паузу, не решаясь произнести вслух пришедший ей на ум эпитет, и вдруг, набрав в легкие побольше воздуха, выдохнула: — Ко многим… К большинству.

Натали лихорадочно соображала. Неужели Уоллес в Москве вел себя, как мафиози, распахивающий ногой двери правительственных кабинетов?

— Он знал, кто из них работает «налево»… — произнесла Люба.

— Придерживается левых взглядов? — не поняла Натали.

— Вы меня не понимаете, — грустно сказала Люба. — Он вам привез что-нибудь?

— Что вы имеете в виду?

Люба явно нервничала.

— Сувенир. Какой-нибудь пустячок. Вспомните!

— Нет.

— Не может быть!

— Зачем мне сувениры из России?

— Он должен был привезти вам что-нибудь.

— Он привез билеты Аэрофлота. Мы собирались встретить в России Рождество!

— Как? — Глаза Любы от изумления еще больше расширились. — Разве он не знал, что это опасно?

— Почему?

— Да все потому же! — Люба умолкла, как капризный ребенок, не желающий больше играть в не интересную ему игру. Она жадно затянулась сигаретой, столбик пепла быстро вырос, упал и рассыпался по расстеленной на столе газете. Люба, вероятно, долго собиралась с духом, прежде чем спросить: — Он вам говорил о Миллионерах?

— Миллионерах? Каких? Нет! Я впервые услышала о каком-то миллионере от вас. Кто он?

— Это прозвище…

— Он миллионер на самом деле?

— Он вождь. По-вашему — босс, хозяин.

— Чей босс?

Люба решительно мотнула головой, отказываясь отвечать.

— Почему вы упомянули Валентинов день? Что это означает?

— День влюбленных… ваш праздник, 14 февраля. Я не ошиблась?

Натали заметила, что губы женщины шевельнулись. Она произнесла что-то едва слышно, то ли «Меня одурачили», то ли «Его одурачили».

Люба вновь отвернулась, рассматривая публику на террасе ресторана и машины на автостоянке. Там как раз в эту минуту припарковался черный «мерседес». Из него вышла респектабельная, хорошо одетая пара.

— Где здесь туалет? — вдруг спросила Люба, и, не дожидаясь ответа, вскочила, проскользнула между столиков, привлекая внимание мужской части посетителей, и скрылась в помещении отеля.

Натали глотнула поданный ей напиток. Она забыла положить лед в стакан, и неразбавленное виски заставило ее закашляться. Люба была привлекательна. Ревность жгла Натали сильнее крепкого алкоголя. Она угадывала вкусы Уоллеса. В молодости Диана Дарби была точно такой же… На скольких же фронтах трудился стареющий Уоллес? И еще развлекался порнографической «Жемчужиной» в уединении своего убежища в амбаре!

Официантка возникла рядом, как призрак из кладбищенского тумана.

— Леди что-нибудь будет еще заказывать?

— Я жду подругу.

— Блондинку в сером костюме?

— Да.

— Она уехала.

— Что?!

— Она попросила разрешения пройти через кухню…

Красный «форд», взятый напрокат, исчез со стоянки. Его место уже заняла другая машина.

Официантка стала убирать со стола, смела обертки от сахара.

— Вам нужна газета?

— Нет… Впрочем, оставьте. Не трогайте здесь ничего!

Сахарные крошки точно отмечали место в колонке бесчисленных объявлений, напечатанных мелким шрифтом. Уплатив по счету и расставшись с назойливой официанткой, Натали склонилась над газетой. Вряд ли, если б не поданный знак, она обратила бы внимание на одну строчку в колонке объявлений: «Незачем метать жемчуг перед свиньями. Жду в клубе…» Ничем не примечательная строчка, затерявшаяся в массе глупых объявлений провинциальной газеты.

Натали покончила со своим виски. Спиртное подстегнуло ее воображение. Совпадение явно было не случайным. «Жемчужины» в тайнике Уоллеса, жемчуг в газетном объявлении.

В вестибюле отеля Натали успела перехватить посетителей, при виде которых Люба бросилась в бегство.

— Извините, высокая блондинка, сидевшая за моим столом, вам незнакома? — Натали нашла в себе наглость обратиться с таким вопросом к респектабельной паре.

Мужчина и женщина посмотрели на нее с опаской, потом переглянулись. Перед ними явно была сумасшедшая…

— Прошу прощения… — сказал мужчина.

— Моя подруга испугалась, увидев вас…

Все участники сцены застыли, как восковые фигуры.

«Что я делаю? — сообразила Натали. — Они могут вызвать полицию. Неужели мне мало неприятностей?»

— Простите, простите, — бормотала она, воюя с вращающейся дверью.

Все смотрели на нее с недоумением, но ей чудилось в их глазах желание схватить ее.

Она нырнула в просторное нутро «кадиллака» Уоллеса, включила мотор. Прежде чем рвануть на полной скорости со стоянки, она оглянулась. Из черного «мерседеса», вызвавшего такую панику у Любы, служитель вытаскивал солидные чемоданы. Их владельцы, видимо, собирались осесть здесь надолго.

9

Натали устремилась в Нью-Йорк, стараясь сосредоточиться на дорожном движении, но одна мысль, вспыхнувшая в мозгу как молния, заставила ее резко притормозить и остановить машину. Лео Моргулис часто ездил с Уоллесом в Россию! Она тут же по радиотелефону «кадиллака» набрала его номер.

Лео терпеть не мог отвечать на телефонные звонки. Он считал, что каждая секунда стоит денег и незачем тратить драгоценное время на телефонную болтовню.

— Что тебе надо, Натали?

— Как дела?

Лео тяжело вздохнул.

— Меньше трепа, больше дела. Одни уходят, другие приходят. Нам есть из чего шить, тебе есть что продавать.

— Значит, врач сказал: пациент будет жить, если не умер?..

— Не старайся пересказывать еврейские анекдоты… Ты же их все равно перевираешь…

— Что тебе отдал Уоллес?

— Когда?

— Когда вернулся из России.

— Ты что, девочка, свихнулась?

— Я в своем уме.

— Мы встретились с ним на яхте. Ты не отходила от него. В чем ты меня подозреваешь?

— Я просто спросила.

— Будь осторожна, девочка. Выбирай слова. Старый Лео может обидеться. Я дал два миллиона долларов на Ленинградский пушной аукцион. Могу их вытащить из дела в любой момент, и ты останешься без трусиков…

— Ты дал ему деньги в долг?

— Ты медленно соображаешь, девочка. Я не принимаю подарков и никогда никому ничего не дарю. Поэтому я сплю спокойно. Два миллиона моих кровных денег связывают нас с тобой, девочка…

— Ты знаешь его русских друзей?

— Мне на них наплевать. Уоллес заводил там знакомства, а я платил ему за это. У каждого своя профессия. Он получал доллары за свою благородную седину и хорошо подвешенный язык… и за связи.

— Но все-таки… О ком-то ты слышал? Из «Союзпушнины»?

— Мои изделия покупают все, кто блюет миллионами долларов: и техасцы, и саудовские арабы. Всех не упомнишь!

— Ну пожалуйста, вспомни!

— Там есть один генерал, который забавляется…

— Чем?

— Разводит пушных зверушек. Ему все позволено… Он нахапал себе земли больше, чем когда-то король Франции… Под физкультуру… тренировку олимпийских команд и заодно шлюх… Уоллес там здорово наклюкался ихним пойлом — водкой… Они все шутили: еврей, а пьет, как русский казак.

Отец встретил Натали неприветливо.

— Выглядишь, как привидение, — бросил он и повернулся к ней спиной.

— Я не могу спать! — Ее объяснение было обращено в пустоту.

Каждый вечер Ричард Стюарт появлялся в своем клубе облаченный в безукоризненный костюм и напивался там до чертиков, глотая одну порцию мартини за другой и добавляя туда джин из фляжки, спрятанной в кармане клубного пиджака. В семейном кругу он слыл вынужденным трезвенником, подорвавшим свое здоровье на дипломатической службе.

Натали давно угадала его «обратную сторону луны». Он разваливался на ее глазах, хотя был ровесником Уоллеса.

Она решила потратить время на клубный обед с отцом, надеясь выведать у него хоть какие-нибудь малоизвестные детали о деятельности Уоллеса в России. Отец окинул ее взглядом. Он был не очень трезв, но зато очень проницателен.

— Ты потеряла в весе шесть фунтов. Ты не спала уже пару ночей, несмотря на снотворное. Ты губишь себя. Я не прав? Ты не задумываешься, что ждет тебя в будущем?

— Я только и думаю о своем будущем.

— Тогда подумай о сегодняшнем дне…

— Сегодня уже прошло… Завтра наступит утром…

— Вот и подумай, что ты предпримешь утром.

— Папа! Я никогда не просила тебя помочь мне в бизнесе…

— Правильно. Я не разбираюсь в бизнесе.

— Но сейчас я тону… Брось мне спасательный круг!

— У меня его нет.

— Есть. Акционеры из семьи Стюартов уважают твое мнение. Скажи им, что ты веришь в меня.

— А разве я в тебя верю? — лукаво улыбнулся отец.

— Притворись!

— Я не смогу.

— Ты дипломат.

— Я уже давно не дипломат! — рассмеялся он с горечью.

Когда-то он написал книгу о деятельности советских шпионов под прикрытием дипломатических служб с указанием конкретных фамилий. На него ополчились и Советы, и госдепартамент. Его назвали поджигателем войны, клеветником и маньяком, одержимым шпиономанией. С тех пор его карьера пошла под откос. Он сполз, как потерпевший крушение поезд, в глубокий сырой овраг, а сверху на него навалили пласты грязи.

— Если наши родственники начнут продавать акции, акулы тотчас проглотят контрольный пакет, и я останусь не у дел.

— Я тоже не у дел и… прекрасно себя чувствую.

— Я тебе не верю, папа!

— Я говорю, что думаю…

Натали была готова выплеснуть отцу все, что открылось в последние дни. Наверное, он мог бы разобраться в этом запутанном клубке — тайный телефон, порнографическая книжка под названием «Жемчужины» и «жемчуг перед свиньями» в газетном объявлении… И сбежавшая вдруг из ресторана истеричная русская женщина!

Ведь он умница и к тому же бывший дипломат. Он может разобраться в ситуации. Она посмотрела в лицо отца, самого близкого ей человека после Уоллеса, и поняла, что он ничем не захочет ей помочь. Он был слишком скептически и иронично настроен.

— Перекуси со мной, дочь! Скрась мое одиночество. И отпразднуй освобождение от цепей, которые ты сама на себя надела.

— Я не собираюсь их сбрасывать.

— Страшнее всего в жизни сидеть на троне, который шатается под тобой… Короли и цари, не пожелавшие вовремя смыться, поплатились головой.

— И ты предлагаешь…

— Бежать без оглядки. Переписать жизнь заново, с чистого листа.

— Уоллес Невски был для меня всем. Ты советуешь стереть память о нем?

— Советую. Настоятельно советую.

«Он что-то знает», — подумала Натали.

— У тебя есть что-то конкретное предложить мне взамен? — притворяясь наивной, спросила Натали.

— Государственную службу. Стюарты из поколения в поколение служили Соединенным Штатам. С твоим знанием русского языка ты найдешь себе место в госдепартаменте.

— В этом змеином гнезде, как ты его называл?

— Не все змеи ядовиты.

— Я избрала другую профессию.

— Профессию скорняка? Какой вам воротничок угоден, мадам? Из белочки? Из лисички? — Торговля пушниной — это миллиардные обороты… Это международная сеть…

— Рыбка попалась в сеть… Рыбку съели рыбаки или бросили кошкам!

— Твой сын и мой брат Майк поддерживает меня. Он хочет возглавить дело.

— На Майка я давно махнул рукой, — грустно сказал Стюарт-старший. — Ему не найдется места в самой дрянной команде. Любой шкипер спишет его на берег в первом же порту. Но ты для меня… — Ричард Стюарт замолк, подбирая слово. — Ты для меня… все мое достояние… След, который я оставлю после себя на земле.

Он был не трезв, но и не пьян. Он был серьезен как никогда. У Натали слезы подступили к глазам. Но тут же Стюарт все испортил.

— А ты вляпалась в этот еврейский бизнес!

— Бизнес интернационален!

— Но он тоже пахнет. Я чувствую, как пахнут греческие судовладельцы и япошки-электронщики. И скорняки-евреи.

— Ты прав, я согласна. Тебе нравится, чем пахнут твои друзья по клубу. Они, как герои Джона Уэйна, пахнут порохом, потом и лошадиным навозом. Они мечтают напялить на себя старые рыцарские латы, как ублюдочные европейские аристократы — Анжу, Валуа, Бурбоны… Кишка тонка, господа! Кровь жидкая! Граф Дракула оголодал бы в вашем клубе!

Отец расхохотался, и это было признаком того, что он оценил темпераментный монолог дочери. Без всякого заказа ему поставили на стол новую порцию «бурбона» со льдом, и он тут же осушил бокал до дна. Натали поняла, что отец сознательно убивает себя. Обсуждать с ним прошлое было бесполезно, надо было торопиться, чтобы успеть извлечь из его памяти хоть какую-либо информацию.

— Уоллес рассказывал тебе о России? — Я и так знаю Россию, будь она проклята!

— Ты там давно не был…

— Что может знать о России еврей-меховщик? Пушной аукцион в Ленинграде, пьянки, банкеты, балерины-проститутки?

— У него был «блат» даже в Политбюро.

— Ха-ха-ха! — Раскаты саркастического хохота нарушили благопристойную тишину обеденного зала клуба. Ричард Стюарт от души веселился.

Натали решила не пропустить собрание своего клуба. Клуб «юмористок» был ее детищем. Она придумала название и вложила деньги и энергию в его создание и процветание. Выпускницы школ менеджеров, выброшенные, как воздушный десант, в джунгли нью-йоркского финансового бизнеса, поклялись регулярно собираться, обмениваться информацией, поддерживать друг друга и плести паутину, которая со временем опутает Уолл-стрит. Старость отдает власть в руки молодости, то есть молодых женщин — членов клуба «юмористок». За столом поглощалось неимоверное количество пирожных и напитков. Все, что здесь говорилось, подвергалось насмешкам, не откладываясь в памяти. Идея Натали — выпускать меховые изделия для удачливых и деловых женщин — родилась именно здесь после веселой беседы и большого глотка ирландского виски. Взрослые мальчики с солидными чековыми книжками приглашались чуть позже. Это тоже были подающие надежды ребята. Их роль заключалась в том, чтобы немного потанцевать с девушками, проводить их домой и предложить свою руку и сердце, если того пожелает их избранница. Почти каждая из подруг Натали по клубу обрела свое место под солнцем, а Линн Браун стала ее адвокатом. Натали надеялась, что эта женская «мафия» в скором времени станет влиятельнее, чем гангстерская или правительственная. Однажды новость, шепотом переданная Натали ее подругой, позволила ей нагло войти в личный кабинет главы банка, где она служила, и заставить его пойти на риск. Риск оправдался, король наградил «гадалку», рейтинг Натали круто пошел вверх…

По поводу брака Натали с Уоллесом Невски и образования фирмы «Котильон» был созван срочный военный юмористический совет.

— Зачем тебе этот старый пархатый еврей-скорняк?

— В торговле пушниной нет законов… Закон тайги — медведь-хозяин… — Это говорила Линн Браун, специально выучившая русскую поговорку.

— Втроем вам будет тесно в одной постели с Дианой Дарби!

Но тогда Натали была непреклонна и убедила подруг в своей правоте. В этой дружеской компании тебя могли раздеть донага, обмазать дегтем, обвалять в пухе и перьях, сжечь на кресте и протянуть руку, если ты тонешь, приласкать, успокоить, дать миллионный кредит без залога.

Когда Натали появилась в неприметном кафе «У Нелл», где они собирались, все встретили ее ритуальным молчанием как вдову. После глотка спиртного перешли к насущным делам. Натали была в центре внимания.

— Давайте подумаем, что делать с Натали? — начала свою речь Линн Браун, раскрасневшаяся от выпивки.

— Почему вы начали с меня? — протестовала Натали.

— Потому что ты в заднице! — закричали хором респектабельные молодые женщины с Уолл-стрит.

— Натали держит в руках «Котильон», — продолжала Линн Браун. — И ни за что не выпустит вожжи, хотя колесо уже сломалось и повозка вот-вот разлетится в щепки. А почему она в заднице? А потому, что уже давно конкуренты ее фирмы продают изделия дешевле, чем «Котильон». Узкоглазые азиаты работают за центы, а евреи за доллары. На чем держался «Котильон»? Ответ: на качестве сырья, купленного в России Уоллесом. Что, другие купцы — дураки или дилетанты? Им что, трудно слетать в Ленинград на пушной аукцион? Нет! Они не дураки и не дилетанты! Они знают, что им бесполезно тягаться с Уоллесом. Там было все куплено им! Там был блат.

Линн продолжала говорить, но какое-то помутнение охватило Натали. Голова ее закружилась. Проклятое слово «блат», впервые услышанное ею из уст Любы, повергло ее в нокаут. Как будто она лежала, распростершись на ковре ринга, а безжалостный рефери отсчитывал: «Один… два… три…» И как боксер, поверженный ударом, но имеющий еще силы продолжить схватку, она резко прервала речь Линн Браун:

— Если вы надеетесь купить акции «Котильона», девочки, то вот вам… — Натали сделала пальцами непристойный жест. — Они не продаются! Вот вы их получите!

Ни речь Линн, ни поведение Натали не шокировали компанию. Это был их обычный стиль общения. Все смешно в этом мире и все относительно: и приобретения, и потери. Дела «Котильона» стали предметом легкой словесной игры, словно партия в теннис в уик-энд в перерыве между купанием в бассейне и коктейлями.

В дверях появился Кенни Уилсон, смущенный присутствием такого количества подвыпивших возбужденных красоток. Натали инстинктивно почувствовала, что чей-то взгляд выискивает ее в толпе. Она обернулась. Кенни поманил ее пальцем. Слегка покачиваясь, она подошла к нему. Они вышли в прохладный вестибюль. Он протянул ей отпечатанный на ксероксе список.

— Извини, Натали, но ты просила сделать это срочно.

«Разве я просила?» — чуть не вырвалось у Натали восклицание. Она с трудом сдержала себя. «Разве я давала Кенни какое-то задание? Значит, я не в себе!» Она заставила себя сосредоточиться на документе. Денежные переводы за телефонные разговоры с отделением Манхэттен-банка в Ист-Сайде, с Гринвичем, Принстоном, Вашингтоном. Счета оплачивались через контору какого-то юриста, а потом пересылались Уоллесу.

— Ты знаком с этим юристом?

— Нет, мэм… Но я знаю, на кого он работает. На Джеффа Джервиса.

Уоллес никогда не упоминал такую фамилию ни в одном разговоре.

— Номер телефона, который вы мне назвали, оплачивается этим юристом.

«Спасибо, Кенни! У тебя выучка ищейки из ФБР. Но разве я приказывала тебе копать? Или я была в бреду? Я лунатик, расхаживающий по крышам? Когда я назвала тебе номер телефона, или ты на всякий случай засек, откуда я звонила?» — думала Натали.

В начале восьмидесятых годов имя Джеффа Джервиса не сходило с первых полос газет. «Человек, сделавший себя сам». Миллиардер, сколотивший состояние из воздуха, коллекционер произведений искусства, удачливый любовник, предмет охоты известных и честолюбивых женщин. В него вкладывали деньги, он возвращал их с процентами, в него вновь вкладывали, и пирамида росла… Жесткие реформы эпохи Рейгана не поколебали его позиции. Он выскользнул из цепких рук налоговой полиции прямо в объятия президентских советников и стал своим человеком в Белом доме. Он щедро раздавал советы, куда поворачивать правительственный корабль, и ловко избегал скандальных разоблачений. Ирангейт и прочие аферы его не коснулись. Он остался незапятнанным, как невинный агнец. За что ему платил Уоллес? За услуги или за молчание? Суммы переводов были небольшие. Похоже, это действительно счета за телефонные переговоры. Но почему оплата за потайной телефон производилась через юриста Джервиса? Натали терялась в догадках. Кенни, по всей видимости, тоже был озадачен. Она поблагодарила его и вернулась в зал, где разгоряченные «юмористки» шумно состязались в остроумии.

— Друзья! — объявила Натали. — Как ни приятно ваше общество, но мне надо срочно сматываться отсюда.

Молодые женщины возмущенно запротестовали.

— В чем дело, Натали?

— Я оставила собаку в деревенском доме, — тут же с ходу она выдумала причину. — Я должна туда вернуться.

— Что за собака? Ты завела собаку?

Одна ложь тянула за собой другую.

— Это соседский пес. Рыжий сеттер. Он повадился забегать ко мне, и я одолжила его на время у хозяев.

— Зачем он тебе?

— Мне было с ним не так тоскливо… Но я как-то упустила из виду, что его нужно кормить и выпускать на прогулку.

— Позвони женщине, которая у тебя убирает, или парню, подстригающему твой газон…

— Пес не впустит их в дом.

— Он что, так свиреп?

— Глупости! — сказала Линн Браун, видевшая рыжего сеттера. — Они вполне справятся с этой собакой.

— Останься, Натали! — упрашивала ее Лаура Дрейк. — Тебе будет интересно. Мы тут обсуждаем поведение Дианы Дарби.

Имя Дианы почему-то сразу напомнило Натали о Любе. В памяти всплыли облако золотистых волос, расширенные в испуге глаза. Как красива и молода эта Люба! Натали почувствовала, что истерические рыдания уже подступают к горлу. Надо немедленно спасаться бегством. Она с трудом изобразила на лице жалкое подобие улыбки.

— Не сердитесь, девочки! У вдовы могут быть свои причуды. Отпустите меня! Мы скоро вновь увидимся!

По пути она заехала на Шестьдесят четвертую улицу, где жил Джефф Джервис. В окнах большого каменного особняка было темно. Высокая ограда с массивными железными воротами отделяла здание, чем-то напоминающее по архитектуре Белый дом, от улицы. Ветер шевелил осенние ветви деревьев в саду… Джефф Джервис, вспомнила Натали, имел большие связи в Советском Союзе. В эпоху введения эмбарго на поставки Советам газовых труб он вел какие-то переговоры, способствовал тому, что затея с эмбарго провалилась. За это коммунисты были ему очень благодарны. Он пошел по стопам Арманда Хаммера.

Джервис тоже был для русских неким подобием Хаммера. Как и Хаммер, и Уоллес, он свободно летал в Россию и обратно. Перелетная птица, которой «железный занавес» был нипочем. Истинные мотивы его вояжей были окутаны туманом. Над водой возвышалась только малая часть айсберга. Остальное скрывалось в таинственных глубинах.

Наверное, с минуту Натали рассматривала владения Джервиса. Неожиданно ворота бесшумно раздвинулись и оттуда выехала машина с гербом на дверце. Притормозив возле Натали, охранник в форме покинул водительское место и посветил ей фонариком в лицо.

— Нуждаетесь в помощи?

Натали рассерженно отвернулась от бьющего в глаза света.

— Нет, спасибо.

— Тогда проезжайте!

— Вы что, коп?

— Да.

— По-моему, я ничего не нарушила и остановилась на общественной земле.

В этот момент еще одна машина подкатила от дома к воротам. Электрический мотор вновь раздвинул стальные створки, мощный «мерседес-бенц» вырвался на дорогу и со скоростью ракеты исчез в ночи. Натали успела разглядеть знакомое по газетным и журнальным фотографиям лицо. Острый и загнутый, как ястребиный клюв, нос, впалые щеки, длинные тонкие брови, как две черты, проведенные углем на мертвенно-бледном лбу.

За рулем «мерседеса» был сам Джефф Джервис.

— Вам нечего здесь прохлаждаться, — грубо сказал полицейский. — Если вы еще раз попадетесь мне на глаза, пожалеете!

Натали молча проглотила обиду. Полицейский сел в машину, газанул, ворота раскрылись, и он скрылся из виду.

Натали вздумала было последовать за «мерседесом», но, пока она разворачивала «кадиллак» Уоллеса, всякая надежда догнать Джервиса улетучилась. Она вновь повернула на север, направляясь в коннектикутский дом и размышляя по дороге, с кем бы она могла поделиться своими открытиями.

Ночью Натали внезапно проснулась. В испуге она вся обратилась в слух. Она не понимала, что могло ее разбудить. Четверть мили размытого дождями проселка отделяли ее от шоссе. Натали была одна в пустом доме. В напряжении она ждала повторения встревожившего ее звука. Это мог быть щелчок переключателя морозильника на кухне, но холодильник молчал. Водопроводные трубы тоже вели себя тихо. Светящийся циферблат часов показывал три часа ночи.

Она уже не могла уснуть и снова начала перебирать в памяти последние события: потайной телефон, появление Любы и стремительное ее исчезновение, секретное послание через газету, скрытная продажа яхты… — сплошные секреты и тайны. И как это связано с убийством Уоллеса?

Она услышала шум внизу. Как будто кто-то уронил на пол раскрытый журнал. Страницы его прошелестели в тишине.

«Воображение слишком разыгралось, — подумала она. — Надо взять себя в руки, а то можно свихнуться окончательно». Но старый сеттер, спавший рядом с кроватью, тоже насторожился. Он издал легкое рычание. Натали опустила руку и сжала дрожащими пальцами пасть собаки, чтобы та не залаяла. В доме вновь воцарилась тишина. Может, это пустые страхи? Ведь никто не мог проникнуть в дом. Окна и двери надежно защищены охранной сигнализацией. И словно в ответ на ее размышления послышался шорох. В гостиной находился кто-то неизвестный.

10

В темноте Натали нащупала телефон. Номера она помнила наизусть: 911 — городская полиция, 888 — дежурная служба на случай взлома и повреждения сигнализации. Диск аппарата при снятии трубки должен был слабо осветиться. Не было ни света, ни гудка в трубке. Телефон был мертв. Опершись на локоть, она замерла, борясь с подступающей паникой. Уоллес был предусмотрителен и, как раньше казалось Натали, излишне заботился о мерах безопасности против чьего-либо нежелательного вторжения. Теперь она была ему благодарна — в ящике ночного столика был дублирующий аппарат и кнопка экстренного вызова охранной службы. Она выдвинула ящик. Сердце ее стучало, словно подковы по булыжной мостовой. Кнопка должна была светиться зеленым светом. Она не светилась. На всякий случай Натали с силой нажала на нее, заранее зная, что все это не даст никакого результата. Провода были перерезаны. Если это сделал вор, то сигнализация должна была тут же сработать автоматически. Это было заложено в программу — так говорилось в инструкции. Но обещания остались обещаниями. В эту ночь автоматика почему-то отказала.

Натали сползла с кровати на пол. Ей казалось, что она производит ужасный шум. Простыни шуршали, как листва в бурю. Под кроватью Уоллес держал галогенный фонарь. Тяжелый металлический предмет в руке придал Натали мужества. Она положила его рядом с собой на постель, палец она держала на выключателе. Затаив дыхание, она вновь прислушалась. Может быть, ночной посетитель удовлетворился столовым серебром из комода и отправился восвояси? А если он не один? Если грабители вздумают обойти все комнаты и поднимутся наверх?

В подтверждение скрипнули перила у подножия лестницы в холле. Они всегда скрипели, когда кто-то брался за них рукой. Натали вскочила с постели. Кровать тоже жалобно скрипнула. Пес продолжал тихонько рычать. Натали отворила шкаф и достала оттуда мелкокалиберное ружье с оптическим прицелом, которое Уоллес купил когда-то для войны с мускусными крысами, разрывающими цветочные клумбы. Им очень нравились сладкие корни, и Натали безуспешно пыталась подстрелить хоть одного вредителя. Махнув рукой, она оставила эту затею и не притрагивалась к оружию уже второй сезон. Оно оказалось на месте. Там же хранилась коробка с патронами. Она расстегнула «молнию» на пластиковом чехле, зарядила на ощупь полный магазин. Теперь она была во всеоружии: в одной руке тяжелый фонарь, в другой — ружье.

Скрип на лестнице повторился. Натали вернулась к кровати. Управиться одновременно с фонарем и огнестрельным оружием было трудно. Она выдернула пояс из своего халата и накрепко привязала тяжелый фонарь к ружью. Теперь она могла включить фонарь и сразу же нажать на курок. Она направила ствол в сторону двери, но тут ее охватили сомнения в правильности своих действий. Если грабитель тоже вооружен, он станет стрелять, как только она включит свет. Значит, она должна выстрелить первой. Ну, а если она не решится? Она-то и в крыс не решалась стрелять, она не могла нажать курок, видя перед собой хоть и мерзкое, но живое существо.

В щели под дверью мелькнула полоска света. Грабитель пользовался ручным фонариком и, вероятно, водил лучом по лестнице. Будет ли он обыскивать все спальни? Скорее всего будет. Когда он откроет дверь, то прежде всего посмотрит на кровать. Значит, надо спрятаться от него, не выдать ему своего присутствия. Она накрыла стеганым одеялом смятые простыни и подушку. Потом она вместе с собакой прокралась в угол комнаты рядом с дверью. Дверь открывалась наружу, и они имели возможность спрятаться за ней, но Натали надеялась разглядеть ночного гостя прежде, чем он заметит ее.

Дверная ручка повернулась. Дверь открылась. Желтое пятно упало на ковер, потом поднялось, осветило кровать и поползло по стенам.

Натали включила свой фонарь. Яркая белая вспышка мгновенно залила всю спальню нестерпимым для глаз светом. Будто взорвался сгусток раскаленной солнечной материи. Человек, стоящий на пороге, пошатнулся и издал сдавленный крик. Натали пыталась нажать курок, но палец ее не слушался. Она не могла пересилить себя. Неясная фигура в дверях как-то странно изогнулась. Рука взметнулась вверх, прикрывая лицо от слепящего света. Человек отступил на лестницу и тут же раздался грохот. Он споткнулся и покатился вниз по ступенькам. Пес вдруг разразился бешеным лаем и кинулся в погоню.

— Возьми его! Возьми! — крикнула зачем-то Натали.

Ярость победила в ней страх. Она последовала за псом. Собака уже лаяла на крыльце. Входная дверь была распахнута, и ледяной ветер гулял по дому. Отчаянный вопль прозвучал в саду. Освещенный белым потоком света из галогенного фонаря, грабитель бежал по лужайке, потом, продираясь через кустарник, скрылся из виду. Натали услышала, как хлопнула дверца машины и завыл мотор. Она подняла ружье с привязанным к нему тяжелым фонарем, прижала приклад к плечу. Шины буксовали на сырой земле. С грохотом разлетался мелкий гравий. В оптическом прицеле Натали увидела, как машина наконец сорвалась с места. Момент был упущен. Она так и не смогла заставить себя спустить курок. В последнюю секунду она высветила лучом номерную табличку над задним бампером машины — ZIN 369!

— Запомни номер, песик, запомни! ZIN 369! — Натали задыхалась от бега и волнения. — Мы поймаем этого мерзавца! Мы его выследим. Мы с тобой его здорово напугали…

Она опустилась на колени прямо на мокрую траву и обняла разгоряченного ночной охотой пса. Бока старого сеттера возбужденно вздувались. Он тоже тяжело дышал, вывалив из разинутой пасти длинный язык, с которого стекала слюна.

Они вдвоем вернулись в дом. Заперев дверь на засов, Натали сделала несколько шагов по прихожей и вновь побежала к двери проверить, заперта ли она. Натали и в третий раз возвратилась в прихожую и опять тщательно обследовала засов. Уже никакие запоры не казались ей надежными. Боясь тишины, она говорила вслух, обращаясь к единственному слушателю — рыжему сеттеру:

— Z означает, что машина взята напрокат в Нью-Йорке. Воришка из Коннектикута вряд ли стал бы арендовать и гнать автомобиль из Нью-Йорка. Весьма странный вор! Что ты об этом думаешь, псина?

Белоснежный сверкающий фургон без каких-либо эмблем и надписей на стенках припарковался возле универмага «Ральф Лорен» на Медисон-авеню. Перед ним остановились две маленькие автомашины без опознавательных знаков, и две точно такие же машины стояли позади фургона в то время, как водитель и его помощник сняли замки со стальных дверей, открыли двери, протянули ленту транспортера через тротуар и начали переправлять запечатанные тюки с меховыми изделиями в складское помещение отдела верхней одежды универмага. Люди, наблюдавшие за разгрузкой, были снабжены радионаушниками подобно агентам секретных служб.

Пятая автомашина была припаркована чуть в стороне. Когда из нее по радио поступали указания, некоторые из охранников, следуя им, передвигались, меняя свое местоположение на улице… Командовал всем этим Кенни Уилсон. Он был очень удивлен, когда вдруг увидел склонившуюся к его машине Натали Стюарт-Невски. Она постучала по стеклу. Он тут же отпер дверь и впустил ее в машину.

— Приветствую вас!

— Не возражаете, если я чуть понаблюдаю за разгрузкой?

— Конечно. Почему бы нет, миссис Невски? Извините, одну секунду!

Он поднес к губам передатчик.

— Пит, сделай внушение этому новичку. Он глазеет на девушек, а должен наблюдать только за перекрестком с Пятнадцатой улицей.

Отключив передатчик, он с улыбкой повернулся к Натали.

— Рад вас видеть! Приехали в Нью-Йорк за покупками?

— Кенни, — серьезно спросила Натали, — тебе нравится работа в «Котильоне»?

Уилсон немного растерялся.

— Разумеется…

— Ты не собираешься ничего менять в своей жизни?

— Говорите яснее, миссис. Может, я не располагаю той же информацией, что и вы?

— Я объясню тебе, почему я так спросила. Мы с Уоллесом кое о чем беседовали как раз накануне его гибели. Последнее время у нас не было порчи и хищений товара, как раньше. Мне нравится, как ты организовал охранную службу.

Кенни Уилсон опустил голову. Он всегда смущался, когда его хвалили.

— Мы тогда решили — и я не отказалась от этой мысли — организовать при фирме особую охранную службу, услугами которой за плату пользовались бы все меховщики, поддерживающие связь с «Котильоном». Самостоятельно содержать солидную охрану им не по карману. От потери мехов мы все равно терпим убытки. Я хочу знать твое мнение!

— Это значит — нанять еще людей?

— Конечно. Если ты согласен, изложи на бумаге свои соображения и составь примерную смету дополнительных расходов и доходов от аренды. Я уверена, что мы в любом случае не прогадаем!

— О'кей!

— Договорились. Теперь у меня к тебе личная просьба.

Кенни не без лукавства глянул на Натали.

— Опять что-нибудь по поводу оплаты за телефон?

— Нет. Возникла другая проблема.

— Я готов ради вас на все, миссис Невски… если… это в пределах закона.

— Я не прошу тебя нарушать законы. — Она помолчала. — У тебя сохранились друзья по твоей прежней работе?

— Да, мэм.

— Они согласятся тебе помочь?

— Смотря что надо сделать. Адреса, номера телефонов, счета в банках — это в их компетенции…

— Я оплачу все расходы… Я думаю, тебе понадобятся наличные.

— Для начала не так много. Я, правда, не догадываюсь, в чем ваша проблема. Может быть, вообще деньги не нужны. Мы не делаем друг другу подарков, но и не торгуем услугами. Каждый коп или агент знает, что когда-нибудь наступит его черед уходить со службы, а я тот человек, который может дать работу.

— Прекрасно. Вот номер автомашины. Я хочу знать, кто пользовался ею вчера.

— Похоже, ее брали напрокат. Если это как-то связано с убийством мистера Невски, вы должны обратиться в полицию.

Он пристально посмотрел на Натали, словно пытался прочитать ее скрытые мысли.

Натали раздраженно вздернула голову.

— Я сама решаю, как мне поступить. Ты знаешь, Кенни, какую войну я веду, как мне нужна поддержка инвесторов. Если газетчики пронюхают, что у полиции есть какие-то новые сведения, мы снова попадем на первые полосы. И свистоплястка вокруг «Котильона» возобновится с новой силой…

Уилсон покачал головой.

— Я сделаю для вас то, что вы просите, хотя мне это не душе.

— Спасибо, Кенни. И не забудь про мое предложение. Мы будем черпать деньги пригоршнями.

Кенни не тратил лишних слов, а был человеком дела. Уже в середине дня Натали получила от него записку.

«Голубой «форд» ZIN 369 Нью-Йорк. Прокатная контора «Авис». Клиент — Марго Клейн. Адрес: 13-й жилой комплекс Барбазон, Лондон. Телефон: 248-35-48. Машина возвращена утром. Претензий не имеется».

Опять женщина. Сердце Натали бешено забилось. Она сразу же подумала о женщине, стрелявшей в Уоллеса. Она не разглядела человека, вторгшегося к ней в дом, увидела только широкое пальто и низко надвинутую шляпу. Это вполне могла быть женщина.

В Лондоне было десять вечера.

— Алло! — откликнулся женский голос.

— Пожалуйста, позовите к телефону Марго Клейн.

— Она все еще в Нью-Йорке. Не смогла вылететь.

— Почему?

— А вы не знаете? Бедняжка попала в больницу.

— Что с ней?

— Кажется, поскользнулась на какой-то лестнице.

— Я навещу ее. Где она?

Название госпиталя было знакомо Натали. Она навещала там одного из своих многочисленных родственников — дядюшку Норберта, который периодически укрывался в госпитале, чтобы уйти от мирских соблазнов и освободить организм от чрезмерного количества выпитого им спиртного. Это было спокойное приличное заведение. В просторном холле отделения «Скорой помощи» царила тишина. В регистратуре подтвердили, что Марго Клейн находится здесь, но, когда Натали, дрожа от волнения, отворила дверь в палату, то сразу решила, что Кенни Уилсон ошибся.

Женщина лет шестидесяти дремала перед телевизором с выключенным звуком. Она была плотного сложения и крепка на вид, но невозможно было представить ее крадущейся по темным комнатам с револьвером в руке. Натали сверилась с карточкой у изголовья кровати. Действительно, Марго Клейн. Ее соседка по палате выглядела еще старше и храпела вовсю. Марго Клейн пробудилась внезапно, но никакой тревоги не отразилось на ее лице. Она с невинным удивлением разглядывала Натали, явно не узнавая ее.

— Что? Уже время принимать лекарства?

Натали протянула ей листок бумаги с текстом, отпечатанным Кенни Уилсоном.

— Что это такое, дорогая? Я не вижу без очков.

Ее английский был безупречен, но чувствовалось, что это не родной ее язык. Очевидно, она явно старательно изучала его где-нибудь в Оксфорде, пытаясь овладеть самым совершенным произношением.

— Это сведения о найме вами машины, на которой вы приехали в Коннектикут, чтобы вломиться в мой дом.

— Прошу прощения?..

— Вы обратились в госпиталь по поводу ушибов и двух сломанных ребер… Вы получили эти травмы, упав с лестницы в моем доме.

— Представления не имею, о чем вы говорите! — Оксфордское произношение стало еще более оксфордским. — Сестра! Сестра!

— И я рада была узнать, что моя собака все-таки здорово покусала ваш зад!

Марго Клейн выдала себя, нечаянно бросив обеспокоенный взгляд в сторону спящей соседки.

— Я ничего пока не сообщала полиции. Честно говоря, ваш возраст меня удивил… Но, если вы мне не скажете, зачем вы пробрались в мой дом, то я…

Старая женщина вздохнула.

— Миссис Невски. Я все вам скажу. Я миссис Невски!

Книга вторая

УДАРЫ СУДЬБЫ

11

— Я первая жена Уоллеса.

— Неправда. Его жена погибла в войну при бомбежке Лондона!

— Кто вам это сказал?

— Уоллес.

— Он всегда немного преувеличивал…

Натали не могла оправиться от изумления.

— Что значит — преувеличивал?

Марго улыбнулась чуть хитро.

— Он любил сочинять… Во всяком случае, я его первая жена. И, как видите, пока не умерла…

Гнев Натали смешивался с желанием истерически рассмеяться. Ей столько пришлось пережить за последнее время — и трагедию, и фарс.

— Зачем вы полезли в мой дом?

— Откуда я знала, что вы там? Вы оставили свой «БМВ» в Нью-Йорке.

— Вы перерезали телефонный провод и испортили сигнализацию. Вы были вооружены…

Марго вновь с опасением глянула на соседку.

— Потише, пожалуйста!

— Вы испортили сигнализацию! — Как старуха могла это сделать, оставалось для Натали тайной, окутанной мраком. Это больше всего бесило ее.

— Я все исправлю.

— Не шутите со мной, Марго! Я готова заявить на вас в полицию. Думаю, газетчикам придется по душе эта история. Вы скажете мне наконец правду?

— Я хотела узнать, какую контрабанду вывез Уоллес из России.

— Разве он занимался контрабандой? — Изумлению Натали не было границ. — Вы бредите. Он не мог поставить под удар весь наш бизнес!

— Ваш бизнес — только малая часть того, чем занимался Уоллес.

Натали готова была выплеснуть на старушку Марго тысячу вопросов. Люба тоже намекала на какие-то таинственные операции Уоллеса в России. Неужели поездки на пушные аукционы были только прикрытием для более важных и, вероятно, опасных дел? Один вопрос Натали не могла не задать сразу же:

— Вы знаете, кто застрелил его?

— Я не могу вам сказать.

— Вы скажете… или я тут же зову полицию.

Марго вздрогнула от испуга.

— Поверьте, я не знаю конкретно эту женщину, но, уверяю вас, это не любовная история.

Натали ощутила какую-то расслабленность во всем теле. Напряжение, мучившее ее все время, как будто начало ослабевать. Впервые после смерти Уоллеса кто-то твердо заявил Натали, что муж не изменял ей. Но Марго тут же подпортила ей настроение, добавив с ехидством:

— Впрочем, про Уоллеса ничего нельзя сказать наверняка.

Натали парировала не без злости:

— Признайтесь, Марго, вы не принадлежите к тому типу женщин, которыми увлекался Уоллес.

— Не ворошите прошлое. — Женщина погрустнела. — Конечно, он предпочитал более высоких и более костлявых. Вроде вас.

— А Люба?

— Кто?

Ее реакция казалась искренней, но Натали не верила ей.

— Выкладывайте, Марго, все до конца. Как вы стали его женой?

— Я встретила его в Германии в 1939 году. Он был совсем юным и крутился среди нацистских бонз. Он добивался разрешения на вывоз из страны в Англию еврейских детей. Мне было девятнадцать. У меня на руках были маленькие сестры. Что-то пошло не так, как ожидалось, и наш специальный эшелон задержался на границе. Шло время. Мы умирали от страха. В конце концов подъехал генерал в открытом автомобиле, махнул рукой охране, и мы продолжили свой путь. Из окна я увидела молодого парня, сидящего в машине между генералом и его адъютантом. Он приветливо улыбнулся мне как раз в тот момент, когда немец спроваживал нас через границу.

Мы вновь случайно встретились через пару недель на улице в Лондоне, и он затащил меня в постель, потратив на это меньше времени, чем я сейчас трачу на рассказ об этом примечательном событии. В уплату за мою потерянную невинность он поведал мне правду о том, что произошло тогда на границе.

Натали было неприятно слушать о любовных приключениях Уоллеса, пусть даже с тех пор прошло почти полсотни лет.

— Уоллес в машине держал генеральского адъютанта под прицелом. Он сунул пистолет ему меж ребер. А до этого он застрелил генерала.

— Как? Генерал же махнул рукой!

— Уоллес махал его рукой. Генерал был уже трупом.

— Выдуманная история! — пожала плечами Натали.

— Может быть, но в духе тех времен!

— Он мне ее не рассказывал…

— Забыл или не хотел ворошить прошлое.

— А что было дальше? — все-таки спросила Натали.

Марго ответила не без хвастовства:

— Я завербовалась туда же, где уже служил он. И меня забросили обратно в Германию. Я там неплохо поработала.

Это уже кое-что объясняло. Например, умение старой леди справиться с сигнализацией.

— Но у меня сдали нервы. Я возвратилась в Лондон. С разведкой было покончено. На фабрике моего отца в Лейпциге я научилась шить белье. И в Лондоне стала зарабатывать себе на жизнь этим же ремеслом. Самая мирная профессия!

— Он говорил мне, что вы погибли при бомбежке!

— Уоллес никогда не лгал от начала до конца. Чаще всего он рассказывал полуправду. Моя подруга действительно попала под бомбу на Стренде в сороковом году.

— Кем она была для него?

— Не знаю и никогда теперь не узнаю, — усмехнулась Марго. — И вы тоже, Натали. Кстати, она была похожа на вас. Его любимый тип женщин.

— А история про его встречи с Трумэном?

— Он вам это рассказал?

— Это правда или полуправда?

— Может быть, и правда. Вы знаете про его отца?

— Да.

— Его отца союзники отдали на растерзание Сталину. И вот тогда Уоллес вспыхнул от ярости. Он решил воспользоваться случаем. Трумэн награждал медалями отличившихся во время войны сотрудников спецслужб. Уоллес был в их числе. Вы знаете, каким он мог быть настойчивым, когда чего-либо хотел. Я представляю, как он загнал президента в угол в Белом доме и внушал ему, что Сталину нельзя верить ни в чем, что в Кремле засели хитрые гангстеры, которые водят западных простаков за нос и неуклонно добиваются своих преступных целей.

Любую информацию, поступающую из России, убеждал президента Уоллес, надо проверять и перепроверять. Русские — мастера разыгрывать спектакли перед западной аудиторией, а Сталин талантливейший из режиссеров. В России нет ничего очевидного, ничего, что можно принимать на веру, — ни правдивой статистики, ни нейтральной прессы. Заявления или обещания их вождей — словесная шелуха. Разведывательные службы Британии и США напичканы советскими агентами и занимаются дезинформацией. А хуже всего то, что, чем больше разрастается их штат, тем сильнее они влияют на политику и могут манипулировать самим президентом, навязывая ему свое мнение.

Гарри Трумэн сделался багровым. Уоллес ожидал такой реакции. В гневе президент становился красным, как вареный рак. Уоллес все рассчитал заранее. Трумэн ненавидел само слово «шпионаж», всякие секреты, явки, шифры, клички, коды, пароли. Профессиональных агентов он к себе почти не допускал. Ему казалось, что взрослые дяди играют, как подростки, в шпионов за счет налогоплательщиков. Он укорял себя за то, что согласился на создание новой структуры — Центрального разведывательного управления. Будущее послевоенных поколений он поначалу представлял в радужном свете. Две великие империи поделят земной шар пополам и уж как-нибудь договорятся между собой. Я уверена, ваш отец рассказывал вам об этом.

— Что вы знаете о моем отце и обо мне? — удивилась Натали.

— Кое-что знаю! — Марго вновь хихикнула. — В общем, Трумэн угодил в ловушку, поставленную Уоллесом. Он не любил профессионалов-разведчиков, не доверял им, но нуждался в информации. Уоллес нашел для него удобный выход из положения. Он предложил ему свои услуги в качестве частного лица, которое берет на себя сбор сведений в России, сплетет там свою сеть и будет докладывать обо всем лично президенту — только ему одному. Трумэну это понравилось…

— Все неправда! — воскликнула Натали. — То, что вы рассказали, могло случиться сейчас, в наше время — частные армии или секретные службы и тому подобное, — но не сорок лет назад. То, что я слышала от деда про Трумэна, напрочь опровергает ваш рассказ. Трумэн был такой человек, что не пустил бы Уоллеса на порог своей резиденции.

Марго сочувственно посмотрела на Натали.

— Вы наивны, дорогая! Вряд ли ваш дедушка знал о Трумэне хоть десятую долю того, что знал о нем Уоллес. Конечно, Трумэн поставил свои условия. Никаких тайных операций, диверсий, убийств… Никаких «гарвардских ковбоев», как он их называл, роющих подземный туннель под Кремль, чтобы заложить динамит в ночной горшок Сталина. Он придерживался честных правил игры и не лазил в чужой карман, не отнимал хлеб у ЦРУ. Он жаждал объективной информации из непредвзятых уст. Это и обещал ему Уоллес. Никакой войны, никаких расходов. Брак не по расчету, а по любви.

У Уоллеса были все шансы преуспеть в таком деле. Торговля пушниной — для России источник получения западной валюты, и каждый такой купец — там желанный гость. Все увивались вокруг Уоллеса, все старались ему угодить. За водкой под икру языки развязывались быстро. Уоллес умел поддержать любой разговор — вам ли этого не знать? Партийные и беспартийные — все слетались к нему на огонек и хоть по капельке что-то приносили на крылышках. Уоллес плел свою паутину, а Трумэн потирал руки от удовольствия…

— Вам откуда все это известно?

— Мы же были мужем и женой. Я открыла контору в Лондоне…

— Кто платил за все?

— Только не Трумэн. Уоллес достаточно зарабатывал на мехах. Вероятно, он имел какие-то налоговые льготы…

— И много людей работало на Уоллеса?

— Много.

— Двадцать? Тридцать?

— Сотни.

— Это дорого стоит.

— Ошибаетесь, милая. На него работали даром. Уоллес никогда не платил за любовь… тем более за дружбу. Он был «голубем мира». Русские верили, что торговля с Западом выгодна для всех. Лучше торговать, чем воевать. Они по-дружески доверяли ему некоторые секреты, а он не предавал их, потому что дальше Трумена информация никуда не шла.

Натали вспомнила слово «предатель», произнесенное незнакомкой в момент убийства.

— Что же делали вы?

— Помогала Уоллесу чем могла. Лондон ведь международный перекресток. У меня был склад…

— Чего?

— И товаров… и сведений.

— Он вам доверял?

— Конечно. И до развода, и после. Вместе с Уоллесом мы готовили блюдо, которое он подавал потом президенту на стол.

— Мне не верится, что такой занятой человек, как президент, уделял столько времени торговцу пушниной.

— Уоллес умел подать самую суть. А с годами его приятели в России поднимались все выше и выше по служебной лестнице и все ценнее становилась добываемая ими информация. В России нужные знакомства стоят дороже денег.

— Блат?

Марго кивнула и рассмеялась.

— Там все делается по блату… даже место на кладбище. Уоллес имел блат повсюду.

— Как же Трумэн решился на такой риск?

— Чем рисковал Трумэн? Ничем. Предположим, «Смерш» взялся бы за Уоллеса и приставил ему к яйцам электроды — ты это имела в виду?

— Может быть.

— И Уоллес заорал бы под пыткой: «Я работал на Трумэна!» Ну и что? Трумэн бы спросил: «Кто этот Уоллес? Я не знаю такого». И все преспокойно бы это скушали. Ведь все их беседы протекали с глазу на глаз.

— Как долго это продолжалось?

— А ты как думаешь? — спросила Марго ехидно. — Кто из президентов отказался бы от такого наследства? Эйзенхауэр, во всяком случае, был не дурак. Когда происходила смена президентской команды, Уоллеса передавали по эстафете. Уоллес приходил к вновь избранному счастливчику и объяснял правила игры. Если новый президент кому-нибудь проговорится о хобби скромного торговца пушниной — супруге ли, начальнику генштаба, госсекретарю, кому угодно, — Уоллес тут же завязывает с этим делом. Ведь он по собственной воле рискует жизнью за «железным занавесом» без всякой помощи и вознаграждения. Если президент не нуждается в нем больше — он будет счастлив посвятить все свое время меховой торговле.

— И кто в конце концов указал ему на дверь? Картер?

— Сама догадаешься, если пораскинешь мозгами.

— Скажите мне, я должна знать!

— Прогнала бы ты Уоллеса, будь ты на месте президента? Вряд ли. Кто откажется подглядывать в замочную скважину без всякого риска, что тебя застукают? Уоллес был именно такой щелью в «железном занавесе», через которую все видно и слышно. Разве плохо иметь глаза и уши везде — в Кремле, в ЦК партии, на правительственных дачах? И очень приятно знать больше, чем директор ЦРУ, который с умным видом морочит тебе голову сверхсекретными докладами. Сиди себе в Овальном кабинете и украдкой посмеивайся! Вздумают, например, аналитики из Министерства обороны или НАСА испугать президента советской ракетной программой, а ему не страшно. Он-то знает, что командующий стратегическими ракетными войсками СССР однажды признался своей любовнице, что дальность полета их ракет вдвое меньше расчетной. А любовница эта — внучка другого советского маршала, а маршал этот послал свою внучку в Париж в составе торговой миссии, а в Париже она случайно повстречала Уоллеса, знакомого ей по Москве, и он вызвался показать ей «настоящий» Париж. И они повеселились вдоволь и обменялись сплетнями и анекдотами, и вот теперь президент все знает о советских ракетах. Уоллес был мастер ублажать тех, кого надо.

— Что значит — ублажать? Он что, спал с русскими женщинами, чтобы выведать военные секреты СССР?

— Он был мастер на все руки.

— Вы хотите меня уверить, что уважаемого во всем мире торговца пушниной шестидесяти пяти лет от роду, который был моим мужем, пристрелили за шпионаж против России?

— Красивая смерть! И вовремя он сделал вас своей вдовой, освободив вакансию. Вы еще молоды. Все могло кончиться не так удачно для вас. — Марго перешла на холодный, вежливый тон.

— По-вашему, я должна благодарить судьбу?

— А разве нет?

— Замолчите! Заткнитесь!

— Потише, милая. Я тоже когда-то ревновала. Я тоже была его женой… Конечно, вы оба счастливо отделались, и я вижу по твоим глазам: ты рада, что его убили враги, а не оскорбленная любовница.

Марго вдруг сменила тему беседы:

— Теперь твоя очередь рассказывать, Натали. Кто такая Люба?

— Какая Люба? — встрепенулась Натали.

— Ты сама назвала имя — Люба! Не скрытничай. Выкладывай все до конца.

Натали надоело лгать и выкручиваться. Она почувствовала облегчение от мысли, что может поделиться с кем-то своей тайной.

— Уоллес имел в доме секретный телефон. Я обнаружила его случайно. Позвонила неизвестная женщина, заговорила по-русски, назвалась Любой. Она не знала, что Уоллеса уже нет в живых. Мы встретились. Она все выпытывала, что Уоллес говорил мне о ней. Я ее убеждала, что он ничего не говорил… Она призналась, что виделась с ним в России. Сказала, что Уоллес считался там важной персоной, имел блат и работал «налево». Вам понятно?

— Разумеется… Продолжай.

— Она спросила, упоминал ли Уоллес когда-нибудь кого-то Миллионера.

— Это кличка?

— Не знаю. Мне про Миллионера он не говорил. Люба еще сказала что-то невнятное: то ли «Уоллес — дурак», то ли «его одурачили»… И очень удивилась, узнав, что Уоллес собирался взять меня с собой в Россию. Как вы думаете, кто она?

— Если она его агент — тебе повезло… Ты в порядке. Если же это КГБ закинул удочку — будь настороже!

— При чем тут я?

— Ты ответила на телефонный звонок… Ты уже влипла в паутину, милая. Только неизвестно, в чью — Уоллеса или КГБ.

— Люба была напугана, — продолжала Натали, решив быть до конца откровенной с Марго. — Увидев какую-то пожилую пару, она сорвалась с места. Ее будто ветром сдуло… Она убежала через кухню ресторана и скрылась…

— Интересно, кого она так боялась?

— Она оставила на столе газету. Она еще раньше старалась привлечь мое внимание к одному объявлению. Там было слово «жемчуг».

— Жемчуг?

— Жемчуг! «Жемчужины» — это порнографическая книжонка. Я нашла ее в столе рядом с телефоном.

— Вот старый негодяй! — рассмеялась Марго. — Это в его духе использовать порнуху для шифровки.

— Это как-то связано? Объявление в газете и книга?

— Это послание Уоллесу, а может быть, тебе. Ответ должен быть зашифрован через книгу-код.

— Что это такое — книга-код?

— Способ шифровки. Ты пишешь сообщение цифрами, которые обозначают страницы, строчку и слово. Просто и надежно… Конечно, до тех пор, пока они не догадаются, какая используется книга. Сложность в том, что надо выбрать книгу, где содержатся нужные слова. С помощью «Мадам Бовари» нелегко передать информацию о советских танковых дивизиях.

— В газетном объявлении не было никаких цифр.

— То был обычный сигнал. Люба рассчитывала, что ты знаешь пароль, и надеялась получить отзыв. Она проверяла тебя, но ты не прошла проверку…

— Она допытывалась, что привез мне Уоллес. Вы тоже задали подобный вопрос! Говорите, что вы искали в моем доме?

Марго ответила со всей серьезностью:

— Точно не знаю, но что-то достаточно малых размеров, чтобы спрятать от любых зорких глаз на границе, и достаточно важное, чтобы решиться на убийство.

— Что же это может быть?

— Зная методы Уоллеса, я бы предположила, что это магнитофонная запись. Личное послание к кому-то.

— В его диктофоне осталась пустая кассета. Полиция прослушала ее несколько раз.

— Вряд ли он стал бы провозить ее на себе.

— Теперь я поняла. Это вы учинили разгром в нашей городской квартире.

— Что?

— Вы там тоже что-то искали.

Марго вскочила с кровати. Сломанные ребра заставили ее вскрикнуть от боли. Превозмогая боль, она достала из шкафа дорожный костюм из грубого твида.

— Помогите мне одеться!

— Что с вами?

— Я не была в вашей квартире! — Она стиснула зубы. Каждое резкое движение причиняло ей страдание, но она держалась мужественно. — Поймите! Охота началась, и не я одна иду по следу. Черт побери! Какую дьявольскую штуку притащил он из России?

— Вам надо лежать. Вы ранены.

— Лучше быть раненой, чем мертвой.

12

Натали смотрела на свое отражение в темном стекле. Большую часть ночи она провела вот так, стоя у окна в своем доме в Коннектикуте. Постепенно отражение начало таять. За окном занимался бледный рассвет. Туман полз по саду, клубился над каскадом прудов, окутывал призрачным покровом деревья, ограду и каменный амбар, где она нашла свидетельства потаенной жизни Уоллеса.

В то воскресенье он попросил ее отвезти его в аэропорт. Он не предупредил ее о своей поездке в Россию, и сборы прошли в спешке. По дороге они говорили о делах, обсуждали планы «Котильона» на зимний сезон. Только теперь она вспомнила, как он взглянул на нее при прощании. Как будто он хотел запечатлеть ее облик в своей памяти на случай, если они никогда больше не увидятся.

Натали не поделилась этим воспоминанием с Марго Клейн, но старая женщина, казалось, читала ее мысли. Она подошла к Натали, тихо положила руку ей на плечо, повела к столу. Там уже дымился в чашках приготовленный ею чай, такой горячий, что Натали обожгла пальцы, взявшись за чашку.

— Извините, я не предупредила. Не сердитесь на меня.

Натали молча покачала головой и сделала попытку улыбнуться. Марго настояла на том, чтобы они вдвоем тщательно обыскали дом, и Натали была даже в какой-то степени рада ее присутствию. Сведения, сообщенные ей бывшей женой Уоллеса, окончательно выбили ее из колеи, но шок стал ослабевать. Натали уже почти примирилась с открывшейся ей истиной. Как только они оказались в машине после бегства из госпиталя, Марго проглотила лошадиную дозу валиума, чтобы как-то утихомирить боль, и погрузилась в сон. Натали пришлось чуть ли не на руках тащить ее в спальню для гостей, разжигать огонь, чтобы согреться самой… Теперь Марго, выспавшаяся и бодрая, была готова к работе. Она успела завести дружбу с рыжим сеттером. Пес, покусавший ее прошлой ночью, теперь доверчиво положил голову ей на колени.

— Не пора ли начать поиски? — торопила она Натали.

— Я не верю, что Уоллес занимался контрабандой.

— А чем, по-вашему, он занимался?

Марго обрела уверенность в себе и разговаривала с Натали снисходительно и с чувством некоторого превосходства пожилой женщины над наивной испуганной девчонкой.

— Поверьте моему опыту, КГБ и ГРУ убивают только из страха… Они идут на «мокрое» дело, только когда у них самих поджилки трясутся. Или когда они приперты к стенке… Решиться напасть на известного человека на глазах у двухсот свидетелей — такое они редко себе позволяют. Значит, они в отчаянном положении…

— Но чем перед ними провинился Уоллес? Вы сами сказали: он лишь собирал информацию.

— Очевидно, она для них опасна. И с каждой минутой становится опаснее. Ему они заткнули рот, но этого оказалось недостаточно. Где-то он спрятал мину. Раз они ее ищут — значит, она есть! Они не успокоятся, пока не найдут и не обезвредят взрывной механизм. А время идет, часы тикают… И нервишки у них на пределе.

Натали вздрогнула. Марго очень красочно описала ситуацию.

— Но ведь чистый случай, что та женщнина скрылась!

— Не думаю. Операция была подготовлена отлично. А если б ее схватили, то она убила бы себя. И будьте уверены, она была не одна в толпе. Если б ее рука дрогнула, другой агент убрал бы ее немедленно. И так по цепочке… Тех, кто может говорить, в живых не оставляют.

Натали обхватила голову руками.

— Господи! Мне не верится, что весь этот кошмар имеет отношение к Уоллесу, к моему мужу…

— Не забывайте, Натали, что он был и моим мужем.

— Он не ваш! Он мой!

— Без истерики, Натали. Согласимся на том, что он наш общий супруг. Только в разные периоды своей бурной жизни.

— Молчите!

— Разве я не права?

— С меня хватит! — взорвалась Натали. — Меня не касаются ваши шпионские дела. У меня свой бизнес. Садитесь на свою метлу и выметайтесь из моего дома… Впрочем, я довезу вас до автобусной остановки.

— Я так просто не уйду! Вам придется выкидывать меня силой, — заявила Марго.

— Зачем же силой? Я плачу налоги на содержание полиции. Там вы и расскажете свою историю.

Натали подошла к телефону. Марго вела себя на редкость хладнокровно.

— Сорок лет, — сказала Марго, — ваш и мой муж плел свою сеть… На прошлой неделе он поймал в нее добычу, за которую поплатился жизнью. Должно быть, это что-то очень важное…

— Для вас — может быть, но не для меня!

— Возможно, для всего мира!

— Мне нет дела до всего мира.

— Вы совсем не похожи на него, Натали! Уоллес думал не только о себе…

— Но он не посвящал меня в свои секреты! Значит, не желал, чтобы я знала… Может быть, он считал меня недостойной его доверия.

— Он оберегал вас.

— Так почему же после его смерти вы хотите втянуть меня в эти дела? И почему я должна верить вашим нелепым россказням?

Марго открыла свою сумочку и запустила туда руку. Сначала на свет божий появился револьвер. Натали в ужасе отпрянула, решив, что старушка вздумала расправиться с ней — убрать лишнего свидетеля. Но Марго, выложив револьвер на стол, продолжала поиски в недрах своей сумки. Наконец она откуда-то из-под подкладки извлекла конверт и швырнула его Натали. Конверт спланировал через всю кухню и опустился на пол.

— Подними и прочти, несносная девчонка! — приказала Марго. — Потом скажешь мне, что тебе написал в письме Уоллес.

Натали с удивлением разглядывала конверт.

— Оно адресовано вам.

— Там внутри письмо для тебя. Я его, разумеется, не вскрывала.

Натали узнала почерк Уоллеса. «Для Н.» — было начертано на внутреннем конверте. Марго услужливо протянула ей кухонный нож.

— Смелей, девочка! Только не порежься. Смотрю, у тебя дрожат пальчики.

Натали вскрыла конверт, достала крохотный листок бумаги. Буквы прыгали у нее перед глазами, но почерк, несомненно, был Уоллеса.

«Все, что она тебе сказала, — правда! Я во многом виноват перед ней, но она не подводила меня ни разу. Как тебе поступить, решай сама. Я люблю тебя».

Подписи не было.

Сколько всего сразу навалилось на Натали! Их общие проблемы с «Котильоном» и еще тайны Уоллеса… То непонятное, что стоило ему жизни…

— Сожги письмо, — потребовала Марго.

Натали наклонилась к камину. Огонь коснулся бумаги. Она вспыхнула. Клочки пепла мгновенно утянуло в трубу.

— Почему вы не показали мне его сразу? — спросила Натали.

— Хотела разглядеть тебя получше, узнать, кто ты такая. Уоллес мог в тебе ошибаться. Он был падок до молоденьких и часто попадал впросак.

— Мне не нравится, как вы о нем говорите…

— Правда не всегда приятна. Она режет слух.

— Так я прошла вашу проверку?

— Не совсем, но что поделаешь! Что он тебе написал?

— То, что вы все знаете и расскажете мне.

— Так ли? — подозрительно переспросила Марго. — Я далеко не все знаю. Хотя больше, чем кто-либо. Он мне доверял, но с людьми он предпочитал работать один на один… Ведь каждый способен предать в один прекрасный момент.

— О вас он так не думал.

Пожилая женщина молча восприняла комплимент, но явно была довольна.

— Однако вы не знаете наверняка, вывез ли он что-нибудь из России?

Марго пренебрежительно фыркнула.

— Раз ищут — значит, есть что искать.

— Уоллес не мог попасть сюда из аэропорта. Если он что-то спрятал, то только в Нью-Йорке.

— Он мог прилететь предыдущим рейсом, проделать всю операцию, вернуться в аэропорт и сказать вашему шоферу: «Хэлло!»

— Слишком все это сложно… Мне и в голову не пришло бы такое…

— Уоллес прожил на свете вдвое больше тебя и в десять раз был хитрее, чем ты…

Натали уже устала принимать на себя удары. Каждое напоминание о разделявших их с Уоллесом тайнах могло вылиться в рыдания. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не показаться Марго слабой и растерянной.

— Но он мог держать все сведения в голове!

— Все возможно! — Марго словно решила поиздеваться над ней. — Будем считать взломщиков в Нью-Йорке просто грабителями, а женщину, пристрелившую Уоллеса, взбесившейся влюбленной дурой…

— Замолчите!

Они разделились. Марго взяла на себя дом, утверждая, что «свежий глаз» зорче видит, а Натали отправилась в амбар. Она согласилась на такое разделение труда ради того, чтобы Марго не рылась в бумагах Уоллеса, не трогала руками секретный телефон и его записи. Для Натали кабинет Уоллеса в амбаре стал как бы символом его интимной, скрытой от посторонних глаз жизни. Она решила оберегать его от постороннего вторжения.

По дороге к амбару ей вдруг почудилось, что почва под ногами мягче, чем должна быть. Она остановилась. Через лужайку тянулась едва заметная полоска. Как будто кто-то слегка взрыхлил землю, а потом аккуратно убрал следы своей работы.

Она вбежала в амбар, ворвалась в кабинет, выдвинула ящик бюро. Предчувствие не обмануло ее. Телефонный аппарат отсутствовал так же, как и провод, тянувшийся от него и уходивший под пол. Она выскочила наружу, пальцами разрыла землю. Маленькая канавка на всем протяжении от амбара до пульта на столбе телефонной линии за оградой была пуста и лишь искусно замаскирована дерном.

На ее отчаянный крик из дома показалась Марго.

— Исчез телефон!

Марго не удивилась, только пожала плечами.

— Странно, что они не сделали этого раньше.

Натали вернулась в спальню и дважды позвонила в Нью-Йорк. После этого продолжила поиски. Марго же, сопровождаемая любознательным сеттером, методично обшаривала весь дом. Вентиляционные отверстия она высвечивала галогенным фонарем Уоллеса, снимала крышки с электрических розеток…

— Прекратите! — взмолилась Натали. — Я посмотрела штамп в его паспорте. Он прибыл в аэропорт Кеннеди рейсом из Москвы за три часа до того, как его убили.

Марго невозмутимо занялась исследованием очередной розетки.

— Он не мог попасть в этот дом. Вы слышите?

— На вашем месте я не заявляла бы это так уверенно, — осадила ее Марго.

— Не считайте меня дурой. Я об этом подумала. У начальника нашей охраны есть знакомства на таможне. Уоллес прошел досмотр в день убийства.

Марго с дружеским сочувствием улыбнулась Натали.

— Прекрасно! А где гарантии того, что Уоллес не проходил через таможню несколько раз, предъявляя разные паспорта? Ваши друзья из таможенной службы могут поклясться, что этого не могло быть?

Натали в изумлении уставилась на Марго. У старушки всегда находились козыри, которые крыть было нечем.

— Уоллес не продержался бы сорока лет, если б не проделывал подобных трюков.

— Я не подумала…

— И еще ты не подумала о том, что задавать много вопросов разным людям опасно. И у стен есть уши…

Поиски продолжались до темноты. В доме и в подвале не осталось ни одного укромного уголка, куда бы ни заглянула неутомимая Марго. Перелистаны были все книги на полках и прощупаны их переплеты, развинчены и собраны вновь все кухонные приборы, светильники, исследованы цветочные горшки…

— Сколько же можно за несколько лет накопить ненужного барахла! — по ходу дела возмущалась Марго, но неуклонно продолжала следовать заранее составленному ею плану. Дом был весь словно просвечен рентгеном. Она заставила Натали пройтись по саду и расковырять каждую мышиную или кротовую норку, хотя вряд ли Уоллес спрятал бы такую ценную вещь в саду, подвергавшемуся нашествиям грызунов.

Наконец Марго в изнеможении распростерлась на кушетке.

— Мне понадобится час на отдых, — твердо заявила «железная» пожилая леди. — А ты тем временем собирайся! Мы сегодня же должны быть в Нью-Йорке.

Натали, как послушный робот, выполняла все команды. Она отвела сеттера к его хозяевам. Прощание с полюбившимся ей псом было невеселым. Таким же было расставание и с домом. Он уже казался ей чужим. Словно злые духи осквернили его своим вторжением.

Обратный путь в Нью-Йорк Марго, наглотавшаяся лекарств, опять проспала. Лучи фар встречных машин иногда скользили по ее лицу, высвечивая морщины, которые нельзя было скрыть даже толстым слоем пудры. Может быть, сорок лет назад она и была красива. И как же красив был молодой Уоллес!

«Старуха — сумасшедшая, а я заразилась от нее! — размышляла Натали. — Теперь она будет таскать меня за собой, пока мы обе окончательно не свихнемся!»

Держа руль левой рукой, Натали, щелкнув застежкой, запустила руку в сумочку спящей старухи. Она ощутила холодную сталь револьвера. Брезгливо отодвинув его, Натали извлекла из сумочки пухлый бумажник Марго. Поглядывая на дорогу, она изучила его содержимое в свете приборного щитка. Там не было ничего примечательного — несколько кредитных карточек и паспорт — все на имя Марго Клейн. Странно, что женщина, содержавшая в Лондоне шпионскую явку, решилась путешествовать и проникать без спроса в дома американских граждан под своей настоящей фамилией.

Натали включила радиотелефон и соединилась с конторой Линн Браун. Ее охватило внезапное желание хоть на минутку окунуться в реальность, пообщаться с нормальным человеком, а не с безумной «шпионкой» шестидесяти лет от роду, причем неизвестно на кого работающей. Линн была еще на работе. Ее секретарша задала обычный вопрос:

— Кто ее вызывает?

— Скажите: веселая вдова.

Линн Браун включилась мгновенно.

— Ты в порядке?

— Прихожу в норму. Я жалею, что сбежала вчера от вас. Ты не могла бы сейчас организовать малый слет «юмористок»? Я надеюсь, что они мне подкинут какие-нибудь здравые идеи.

— Как ты себя назвала. Веселая вдова? Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

— Вполне. Мне осталось еще проехать восемнадцать миль. Для разнообразия неплохо бы заняться по дороге бизнесом. Мне надоело общение с призраками.

Натали растрогалась от того, как быстро подруги откликнулись на ее зов.

Когда она выехала на шоссе 686, в эфире поочередно возникли голоса Линн, Риты, Лори и Лауры. Можно было начинать конференцию.

— Есть предложение, — сказала Линн, — поговорить о кредитах, которые давал Уоллес…

— Я еще не занималась кредитами, — призналась Натали. — Я не знаю, на какие проценты он договаривался.

— Двадцать один процент, — без колебаний заявила Ронда Розенфельд. — Моя мать не дает деньги под меньшие проценты…

— Я не собираюсь сама хватать за шиворот всех его должников.

Уоллес пользовался услугами агентства по выколачиванию денег. Занимались этим какие-то парни вроде хасидов в черных шляпах, которые на улицах требуют с прохожих деньги.

— Знаю такие агентства, — сказала Ронда. — Там орудует настырная публика.

— Есть идея! — сказала Линн. — Если они не смогут вышибить деньги, пусть забирают у должника меха и сами же их реализуют.

— Так мы разорим наших поставщиков. Уоллес одалживал им деньги в расчете на будущий рост объема продукции.

— Зачем нам рост объема продукции? Гонконг и Корея дают ее достаточно.

— «Котильон» держит марку американского качества.

«Американское качество» плюс сырье из России. Уоллеса уже нет, и где гарантии того, что река не потечет в другую сторону? Большевики давно навострились преобразовывать природу.

— Нет! — вмешалась в разговор еще одна подруга. — Попытайся вычеркнуть из памяти последние пять лет. Поставь себя снова на место банкира-инвестора, у которого ненадежный клиент просит кредит. Что бы ты посоветовала этому клиенту?

В эфире бушевала буря женских голосов, рядом мирно похрапывала Марго, бесшумный мотор «кадиллака» нес громоздкую машину к Нью-Йорку. Натали возвращалась в реальность, суровую, полную неожиданностей и испытаний, но все же это были привычные и преодолимые трудности.

— «Котильон» должен срочно продавать. Мы начнем активную продажу того, что у нас уже есть. — Натали защищала свою точку зрения, высказанную еще на заседании правления. — Тем самым мы покажем, что крепко стоим на ногах.

Ее аргументы показались подругам малоубедительными.

— Без массированной рекламной атаки все окончится пшиком, — выдала мрачный прогноз Лаура Дрейк. — Диана Дарби расплевалась с «Котильоном».

— Черт с ней, с этой шлюхой! — вскричала Линн так, что радиотелефон затрещал.

— Кем бы она ни была, но ее раскупают! Товар не продается без упаковки. Я могу пробить лучшее время на ТВ, но без Дианы Дарби мы только впустую потратим деньги…

Натали встревожилась. Не все так просто с Лаурой Дрейк. Ее тон слишком категоричен. Не хочет ли она сбежать с корабля?

Может быть, ее рекламное агентство уже заключило контракт с конкурентами и Лаура прикрывает отступление дымовой завесой, ссылаясь на разрыв Дианы Дарби с «Котильоном»? Натали едва удержалась, чтобы не задать Лауре прямой вопрос: на кого она работает? Не то сейчас время, чтобы с кем-то ссориться. Накануне Рождества поздно разворачивать рекламную кампанию через другое агентство, но зажечь маленький огонек под креслом Лауры и слегка поджарить ее не мешает.

— Что касается Дианы, то Уоллес часто говорил…

— Уоллеса больше нет! — резко оборвала ее Рита. — Прости, Натали, но я говорю это для твоего же блага. Привыкай жить без него.

— Уоллес часто говорил, — упрямо повторила Натали, — что мы транжирим сокровища Дианы.

— Что значит — транжирим? — Лаура, сочинявшая все сценарии рекламных кампаний, была задета и тут же показала зубки.

Натали поняла, что пущенная ею стрела попала в цель.

— Объясняю! — холодно сказала Натали. — Диана актриса, а мы демонстрируем ее как модель, эксплуатируем ее лицо, фигуру, а не талант.

— Сомневаюсь, что он у нее имеется.

— Мне очень жаль, Лаура, но это наш общий просчет…

— В чем ты меня упрекаешь? Что я близорука и не вижу дальше своего носа?

— Дай мне закончить, Лаура! Диана верно служила Уоллесу. Я хочу, чтобы она так же верно служила «Котильону». Для этого ей надо дать то, чего у нее до сих пор не было!

— Что ей надо? Боевик? Сериал? Купить ей «Оскара» на наши деньги?

— Не кипятись, Лаура! Сначала пораскинь мозгами. Одним выстрелом мы убьем двух зайцев — оживим интерес к нашей рекламе и дадим возможность Диане показать себя в новом качестве. Диана не захочет упустить свой шанс, а мы заткнем рты всем крикунам, вернув ее в фирму. Сочини новый сценарий, где Диана была бы не куклой, а живым человеком… Можешь привлечь себе в помощь кого хочешь! Советую связаться с Донной Миллс. Она все хватает на лету и тут же выдает парочку идей.

Лаура собиралась было что-то возразить, но ее прервала Линн:

— Ты уже достаточно выдала нам сегодня идей, Натали. Полегче на поворотах и следи за дорогой!

— Спасибо, Линн! Спасибо, девочки! Намек поняла, отключаюсь!

— До скорой встречи, Натали!

Натали заметила, что Марго не спит, лишь когда остановилась, чтобы уплатить пошлину за проезд через Верхний мост Манхэттена. Марго щурилась от ярких нью-йоркских огней. Глаза ее были как щелочки, но в них проглядывала издевательская усмешка.

— Осторожнее обращайся с радиотелефоном, миссис Уоллес! «Имеющий уши да слышит!»

— Не цитируй мне Библию!

— Разве это оттуда? — Марго изобразила на лице наивное удивление. — Натали! Мне приснилось, что Уоллес привез тебе из России сувенир!

— Я уже говорила, что нет. Он не дарил мне никаких идиотских матрешек!

— Матрешки тьфу! — заявила Марго. — Но ко мне он не возвращался без настоящего подарка.

«Скорее бы эта Марго сгорела в аду!» — подумала Натали.

— Он подарил мне меховой жакет.

— Что?!

— Из русского меха. Лео Моргулис сшил его для меня здесь, в Нью-Йорке.

— Естественно! — с иронией согласилась Марго. — Зачем платить огромную пошлину за вывоз готового изделия из России, когда «американское качество» гарантируется?

«Когда она спит, она все слышит и видит», — подумала Натали.

Едва они очутились в квартире, Марго принялась за свое любимое дело — простукивать и прощупывать каждый сантиметр помещения. К моменту, когда Натали приняла душ, высушила феном волосы и как-то расслабилась после ночного путешествия, Марго прошлась по ее жилищу, как наступающая армия. Она по-прежнему страдала от травм, но глаза ее горели охотничьим азартом.

Натали призналась:

— Извини, но, пока ты спала, я заглянула в твой паспорт. Почему ты путешествуешь под своей фамилией?

— Потому, что Уоллес не купил мне фальшивый… Пожалел денег.

— Неужели?

— Он отправил меня на пенсию.

— Тогда почему ты примчалась сюда?

— Мне не понравилось, что его пристукнули. Тут пахнет жареным…

Работа Марго продолжалась всю ночь. Натали в третьем часу в изнеможении упала на кровать и заснула мертвым сном. Ее разбудило прикосновение горячей чашки чая к губам. Марго склонилась над ней.

— Где жакет?

— Что?

— Жакет из русского меха. Где он?

Натали с трудом просыпалась.

— Заперт в сейфе «Котильона». Ведь он стоит больше, чем вся эта квартира.

— Ну-ка давай его сюда!

— Зачем? Уоллес привез только мех. Моргулис шил его здесь.

— Ты уверена в этом?

— Там было все — фирменная коробка, фирменный знак…

Марго презрительно фыркнула.

— Этикетку налепить может каждый…

— Но зачем?

— Чтобы обхитрить таможню. Я хочу пощупать этот подарочек.

— Я позвоню Лео…

— Не вмешивай сюда Лео, дорогая! Нам нужен жакет, а не этот старый еврей!

Натали покорно набрала номер охраны «Котильона», продиктовала пароль и потребовала доставить жакет в ее квартиру. Марго сидела как на иголках, пока шли переговоры. Она поминутно вскакивала, подбегала к окну и, отодвинув штору, поглядывала на улицу.

— Объясни мне! — взмолилась Натали. — Я думала, что русские после революции экспортируют только меха, а не готовые изделия.

— Правильно, девочка. Скорняки и их покупатели легли в могилу или улизнули от Советов… Но дамы, желающие носить меха, не перевелись и в России. Кухарки управляют этим государством. Только они сменили барина на партийного вождя. Глупая Америка давно объявила эмбарго на покупку готовых изделий из России. Звери прыгают по веткам в русской тайге, а шубы из их шкур шьют в Италии, Германии, Греции. Американская этикетка — это знак, что вещь была ввезена и вывезена гражданином США. Уоллес мог летать с ней хоть сто раз и прятать что угодно.

Бронированный фургон доставил драгоценный груз. Натали встретила его у подъезда. С невесомой коробкой в руках она поднялась на лифте. Марго следила за тем, как Натали распаковывает коробку. Она была похожа на ястреба, нацеливающегося на свою жертву.

— Отличная вещица! — произнесла она с садистским восторгом и поднесла жакет поближе к свету. В руках у нее блеснуло лезвие бритвы. Вспарывание шелковой подкладки, казалось, доставляло ей наслаждение. Щеки ее горели, глаза блестели. Работу свою она проделала быстро и мастерски.

Натали открылась тончайшая паутина микроскопических швов, скрепляющих полоски меха.

Марго вдруг затаила дыхание. Кончики ее пальцев ощупывали утолщенную подпушку жакета.

— Господи! Кажется, я нашла!

Пальцы ее сжимались и разжимались, пробегая по подолу жакета, как по клавиатуре. Иногда в дело шла бритва. Натали, замерев от ужаса, следила за этой расправой над творением Лео Моргулиса…

Марго разочарованно выпустила из рук жакет. Он беспомощно распластался на ковре у ее ног — растерзанный, оскверненный.

— Надо же! «Американское качество»! Мы в наше время не тратили столько времени и материала на подпушку.

— Ты отняла сейчас уйму времени и у меня, и у себя. — Натали была очень зла на старуху.

— С каждым шагом мы ближе к цели, — усмехнулась Марго, но было видно, что порыв ее угас. Вдохновение улетучилось. Она вновь превратилась в больную старую женщину.

— Что ж, на этом мы расстаемся, Натали, — как-то печально заявила она.

— Ты можешь отдохнуть у меня, — без особого энтузиазма предложила Натали.

— Нет времени. Я слышу, как тикают часики!

Натали подняла с пола жакет. Мех, подаренный Уоллесом, несмотря на все операции, произведенные над ним, нежно ласкал ее ладони. Марго, слава богу, покинула ее дом…

Вот она вышла из подъезда и принялась ловить такси. Натали следила за ней из окна. Возле Марго притормозила машина, из тех, кто подхватывают очень торопящихся пассажиров. Марго едва успела отступить на полшага, как мужчины, выскочившие из машины, схватили ее и затолкали внутрь, словно тряпичную куклу.

Натали не помнила, как она оказалась на улице, как пыталась бежать вслед машине, чтобы разглядеть и запомнить ее номер.

Она пришла в себя, только когда ее поднял с асфальта швейцар и участливо поинтересовался:

— С вами все в порядке, миссис Невски?

Она вернулась к себе, приложила лед к ушибам на лице, локтях и коленях. Ее рука тянулась к телефону, но она никак не могла решить, кому ей следует позвонить. Сообщить в полицию о подозрительной пожилой леди с револьвером в сумочке? Или все выложить Линн Браун либо еще кому-нибудь из «юмористок»? Нет! Хватит женщин! Ей захотелось услышать по телефону мужской голос.

— Кенни? Это Натали! Ты не узнал?.. Я слегка простудилась. — Действительно, ее хриплый голос был неузнаваем. — Спасибо за информацию. Я нашла Марго Клейн и опять ее потеряла… Она в Нью-Йорке. Ей около семидесяти лет. Коричневый твидовый костюм. Рост пять футов с дюймом. Вес средний. Седая, глаза светлые. Говорит с британским акцентом…

Кенни позвонил на рассвете.

— Если хотите, то можете опознать ее в морге, миссис Невски. При ней найдены документы на имя Джейн Доу. Кто-то стукнул старуху по башке…

— Спасибо, Кенни…

— Никто не знает, что вы проявили интерес…

— Спасибо, Кенни.

— Можно мне дать вам совет?

— Да, Кенни.

— Сообщите в полицию, что вы общались с бывшей женой мистера Невски. И объявите ее розыск…

— Кенни…

Он дышал в трубку и молчал.

— Кенни! Если газетчики свяжут это новое убийство с «Котильоном», мы оба останемся без работы…

Кенни, не простившись, повесил трубку.

Натали тотчас же набрала вашингтонский номер Грега. Телефонный аппарат, казалось ей, раскалился, пока она ждала ответа. Грег ответил, и от его голоса веяло успокаивающей прохладой.

13

Не так просто было пройти сквозь бесчисленное множество препятствий, чтобы очутиться наконец за столиком клубного ресторана, где Грег назначил ей свидание. Электронные заслоны освобождали ей путь к автостоянке, где парковались к ее удивлению неприметные машины, а интеллигентные «гориллы» распахивали перед ней двери, но только после того, как что-то вспыхивало на выданной Натали самым первым привратником пластиковой карточке.

«Держись и плюй на все!» — приказала себе Натали.

Из глубины бара, шумного и наполненного неизвестными ей людьми, Грег помахал ей рукой. Натали удивилась любопытству, с каким ее разглядывали посетители — мужчины и женщины, как будто она явилась из какого-то другого мира.

Столик на двоих был уже накрыт для них. Грег казался преувеличенно оживленным.

— Люблю я это гнездышко! — сказал он, сделав заказ.

— Уоллес бывал здесь?

— Иногда. Захаживал по пути…

— Мне он не говорил.

— Не бери себе в голову что-нибудь этакое. Просто придорожный трактир.

— С электронными «гориллами»?

— Политикам же надо где-то встречаться вдали от любопытных глаз.

— За что убили моего мужа?

Натали рассчитывала на то, что Грег захлебнется коктейлем, но он тянул мартини через трубочку как ни в чем не бывало.

— А что говорит полиция?

— Ничего. Зато мне многое сказала его жена Марго Клейн.

С Грегом было легко разговаривать. Он ничему не удивлялся.

— Разве она не умерла?

— Она умерла сегодня утром. Ее похитили у меня на глазах и забили насмерть. Уличные грабители — так считает полиция.

Грег не стал разыгрывать из себя невинность и задавать лишних вопросов.

— Кого ты подозреваешь?

— Они думали, что она нашла…

— Что?

— То, что привез Уоллес из России.

Грег подозвал официанта.

— Тебе повторить, Натали?

— Хоть тысячу раз. И даже можешь подмешать мне наркотик!

Грег расхохотался и жестом отпустил официанта.

— Официант тоже на государственной службе? — поинтересовалась Натали.

— Разумеется. Только я не знаю, какое ведомство ему платит. Здесь все по-честному. Никто не работает на два департамента сразу…

Натали проглотила пищу, не заметив вкуса блюд, что ей подали.

Грег едва притронулся к еде. Без слов он поднялся из-за стола, Натали последовала за ним.

На стоянке он подвел ее к черному «БМВ».

— Я поеду на своей машине, — сопротивлялась Натали.

— Твоя машина уже стоит у тебя в гараже, — мягко пояснил Грег и добавил: — Нас ждут.

Водитель «БМВ» распахнул перед ними дверцу.

— Ты всегда добьешься того, что захочешь, — не очень весело пошутил Грег.

— Встречи с Джеффом Джервисом?

— Как ты догадалась?

— Узнала мерзкую рожу этого копа.

Водитель «БМВ» усмехнулся.

— Прошу вас, миссис! Я тоже рад, что мы встретились снова. — Он помог Натали сесть в машину.

Они проехали через весь Нью-Йорк, но Натали не увидела огней реклам, не услышала шума уличного движения: как будто они проделали путь в космосе.

— Д. Д. иногда нуждается в покое. Звукоизоляция и светозащита — это не такая уж дорогая плата за лишний десяток лет жизни, — объяснил Грег.

Шутил он или был серьезен — все равно. В эти минуты она его почти ненавидела.

В окнах особняка не светились огни. Он казался необитаемым. Натали представила себе, как навстречу им выходит одинокий настороженный владелец поместья с потайным фонарем. Но стоило массивной двери раскрыться, как из нее вырвалась волна людских голосов, музыки и яркого света. Грег повел Натали вверх по широкой лестнице.

В просторном зале, отделанном матовым черным деревом, играл оркестр и толпилось более сотни гостей, одетых весьма вольно — в голубые джинсы и рубашки из фланели. Так же простецки одетый хозяин шагнул ей навстречу с бокалом в руке. Ковбойские подкованные ботинки металлическим лязгом отмечали каждый его шаг по каменному полу. Одежда и манеры в точности отвечали стилю «Дикого Запада». Не было только широкополой шляпы на голове и кольта в кобуре на поясе.

— Хэлло, Грег! Почему ты скрыл от меня, что она вдобавок ко всему прочему еще и красива?

Его прищуренные поблескивающие глазки прошлись по всей фигуре Натали. Она инстинктивно запахнула жакет. Ей стало вдруг действительно холодно под этим изучающим взглядом.

— Джефф Джервис — это я! — представился он, прекрасно зная, что в этом нет нужды.

— Как поживаете, мистер Джервис? — вежливо поинтересовалась Натали, будто не заметив протянутой ей руки.

Ее взгляд демонстративно уперся в лысый череп хозяина, старательно замаскированный скудными остатками седых волос.

— Честно признаться, не очень хорошо, — ответил Джефф. — Я сбит с толку…

— Я тоже.

— Хотя бы это нас объединяет. Мы можем помочь друг другу?

— Вероятно. Если поговорим в тихом месте. В вашем огромном доме, вероятно, такое найдется?

— Разумеется!

Она, следуя по пятам за Джервисом, пронзила толпу гостей, словно раскаленная игла, сопровождаемая любопытными взглядами тех, кто еще был трезв, поднялась по нескольким лестницам разных архитектурных стилей и размеров и очутилась в кабинете, который, как птичье гнездо нависал над залом для приемов. Сквозь затемненные стекла можно было наблюдать за публикой, оставаясь невидимым.

Натали заняла место на диване, обитом старой черной кожей, Джервис сел в кресло у письменного стола, а Грег примостился на подоконнике. Стены были сплошь увешаны вымпелами и почетными дипломами различных религиозных, благотворительных и политических организаций. Особую гордость хозяина, вероятно, представляла коллекция бейсбольных шапочек всех команд, какие только есть в США. Под каждой красовался ярлык с автографами игроков.

— С чего начнем? — спросил Джервис.

— Вы хорошо знали моего мужа?

— Мы были друзьями.

— Не морочьте мне голову, мистер Джервис! Если в наших разговорах и упоминалось ваше имя, что было очень редко, то называл он вас кровососом.

— Я польщен! — улыбнулся Джервис. — Но слова — это только слова… сотрясение воздуха. Уоллес был прагматик. Это нас объединяло. Подтверди, Грег!

Грег молча кивнул, не отрывая взгляда от танцующих внизу «ковбоев» и их дам. Пальцы его отбивали ритм, на красивом лице — маска полного равнодушия к беседе Натали и Джеффа.

— Мы частенько сражались в теннис. Он говорил, что его жена побивает его по всем статьям. Я ожидал увидеть мускулистую теннисистку, а вы оказались… очень женственной.

Натали проигнорировала комплимент.

— Как вы познакомились?

— Нас познакомил президент… дай бог памяти… в восемьдесят первом году… Не улыбайтесь так иронически, Натали… Я герой Вьетнама, Уоллес герой мировой войны. Президент свел двух героев для беседы «на кухне» — так русские называют откровенные разговоры.

— Я выросла в семье, которая верой и правдой служила президенту США.

— Бог благословил вас! — с плохо скрытой насмешкой произнес Джефф. — Но у Бога много дел так же, как у президента. Бог, как и президент, не нашел времени проинформировать вдову Уоллеса…

— Никто из нас никогда не впутывался в операции «плаща и кинжала»! Никто не вляпывался в дерьмо!

— Так ли, Грег? — Джефф вдруг заставил Грега вздрогнуть.

Но Грег промолчал.

— Медаль Уоллеса за секретные услуги хранится у меня. Я могу ее вам вручить, но думаю, что еще не настало время. Я как слон, проживший много лет. Меня выпускают на прогулку, но следят, чтобы я не раструбил то, что видел за долгие прожитые годы.

— Слова… Слова… Я цитирую вас. Я устала от слов… Вы знаете про секретный телефон Уоллеса?

— Мы его убрали. Если это причинило вам ущерб, мы возместим издержки.

— Женщина звонила по этому телефону. Она не знала, что Уоллес убит!

— Это нас не касается. Если поврежден газон на вашей лужайке, мы готовы восстановить все в прежнем виде. Если б не ваш кузен Грег, я бы вообще не стал разговаривать с вами.

Грег приподнялся, словно шар, надуваемый теплым воздухом, и тут же опустился на прежнее место.

— «Блат» — вы знаете такое русское слово? «По блату» я согласился принять вас и буду откровенным до конца. Вашего мужа президент вытолкал в шею два года назад.

— Почему?

— Потому, что началась гласность и перестройка. Уоллес говорил, что это обман, блеф, но президент придерживался другого мнения.

— А вы какого мнения придерживались?

— У меня не бывает своего мнения!

— Тогда я хочу знать, за что был убит мой муж?

— Я вам советую — не переходите черту… Дальше начинается опасная зона.

Натали с надеждой посмотрела на Грега, но тот демонстративно «выключился» из разговора. Джервис перехватил ее взгляд.

— Грег чувствует, что провинился, поэтому прячет глаза, — безжалостно заявил он.

— Грег? — удивилась Натали.

— Он поддерживал бредовые идеи Уоллеса.

— Какие идеи?

— Уоллес вбил себе в голову, что в России зреет какой-то заговор. Что перестройка — это лишь ловушка для Запада. С этими идеями он с помощью Грега вышел на президента. Президент не поверил. Он отказался слушать Уоллеса и запретил ему вмешиваться не в свое дело. Уоллес решил самостоятельно искать доказательства. Он пугал президента будущей гражданской войной в России, где в ход пойдут уже не пулеметные тачанки, а ядерные ракеты. Он помешался на Армагеддоне. Грег, по-моему, тоже. Я грешным делом поддался на его уговоры и кое-что потратил на поиски его «доказательств».

Джервис не был похож на человека, способного одолжить ближнему хоть один цент без залога.

— В результате Уоллес потерял «Колдунью»! — сделала вывод Натали.

Джервис рассмеялся.

— У твоей кузины, Грег, деловой ум! Она все схватывает на лету.

— Уоллес нашел доказательства?

— Их нет и быть не может.

— Тогда за что он убит? Полиция зашла в тупик…

— Мы тоже.

— Вы? — усомнилась Натали.

— Поверьте мне, за эти дни мы перелопатили весь земной шар. Мы задали вопросы всем, кто мог дать ответ. Никто ничего не знает. Ни ЦРУ, ни британская разведка, ни КГБ… Нуль, пустота…

Натали вспомнила Любу — ее страх, ее взметнувшиеся от ветра волосы, ее поспешное бегство.

— Есть один приемлемый вариант — он им надоел…

— Кому?

— Русским. Десятки лет он, как челнок, летал туда-сюда, покупал меха и очаровывал всех своей улыбкой. Они убрали его на всякий случай.

— Вы выдали его?

— Натали! — наконец вмешался в разговор Грег. Он выглядел испуганным.

— Ты боишься, что я перейду черту? Мне плевать. Кто-то хотел занять его место, воспользоваться его связями и репутацией…

— Вы очень проницательны, миссис Невски… — с ледяным спокойствием произнес Джервис.

— Я угадала?

Джервис пожал плечами.

— Ваша версия вполне логична. Только виновников ваших несчастий ищите не здесь. Нам не нужен ваш «Котильон».

— Я могу расценить это как намек?

— Как угодно. Многие желают вас утопить, чтобы самим высунуть голову из воды. Неприглядная картинка, но что поделаешь? Уоллес имел много друзей, а друзья познаются в беде.

— Стив Вайнтрауб один из таких «друзей». «Котильон» для них как кость в горле.

— Слышал о нем, но никогда не встречался… Я отцеживаю своих знакомых через несколько фильтров.

— Но используете осадок, ковыряетесь в нем?

Грег решился вставить свое слово:

— Не глупи, Натали! Джефф единственный, кто может тебя спасти.

— Замолчи, Грег!

Она вдруг увидела себя замерзающей в холодной ночи у угасшего костра, и два волка, Джефф и Грег, подкрадываются к ней… А ей нечем вновь разжечь отпугивающий их огонь.

Книга третья

ПРОБЛЕСК НАДЕЖДЫ

14

— Не верится, что уже два месяца как его нет с нами, — шумно вздохнула Диана.

«Два месяца, неделя и три дня», — мысленно уточнила Натали, но не стала поправлять ослепительную Диану Дарби.

Диана только что вошла в теплое помещение, и снежинки бушевавшей на улице вьюги таяли на ее лице и щекотали кожу. У Натали же тяжелые пласты снега лежали на душе, и ничто не могло их растопить.

— Дьявольски невесело я справила Рождество! — жаловалась Диана. — Уоллес был у меня все время в памяти. Кончилось тем, что мой сосед по кровати ушел без подарка.

Натали изобразила сочувствие.

— А Новый год! Он вообще улетучился из памяти. Как ты справила Новый год?

— Легла спать и проспала до десяти утра.

— К черту все эти праздники! Хочется работать, работать… — Диана тряхнула своей золотой гривой, и в комнате взметнулся порыв ветра.

Актриса была облачена в нечто похожее на костюм для восхождения на Эверест. Мужские часы «ролекс» из золота украшали ее тонкую руку. Она глянула на них:

— Что там у тебя, Натали? Выкладывай побыстрее!

Эта очень серьезная встреча была кульминацией и завершением долгих переговоров между агентами обеих сторон. За это время выяснилось многое — и дурное и хорошее. Например, закулисная активность и предательство Лауры Дрейк, хотя кто же в джунглях бизнеса не грызет глотку лучшему приятелю? Но появилась надежда, что Диана Дарби заглотнет червячка, насаженного на крючок.

День выдался нелегким. С утра телефон разрывался от звонков. У Натали заболела шея. Она слишком долго держала прижатой к уху телефонную трубку. Их общий с Уоллесом стол был завален деловыми бумагами. Она поспешно доставала их из ящиков. Она даже не успела повесить свой драгоценный жакет в шкаф, как позвонил в панике владелец нью-йоркского салона. Он сказал, что вынужден закрыть свой салон. Канадские поставщики требовали немедленной оплаты чека, который, оказывается, был не обеспечен банковским счетом… Джоан перехватила трубку и как могла утихомирила его. Несколько часов продолжалась эта телефонная свистопляска.

— Как у тебя еще хватает сил жить на этом свете без Уоллеса? — грустным голосом спросила Диана.

— Работа меня спасает так же, как и тебя!

Диана расхохоталась. Смех ее вспыхнул и тут же погас, как маленькая лужица бензина на автозаправке, куда упала неосторожно оброненная непогасшая спичка.

— Эй! — Она издала звук, которым ковбои подзывают стадо. — Мы что, играем в покер? Незачем со мной темнить!

— Открываю карты! Уоллес мне завещал твой талант.

Диана была озадачена.

— Какой талант?

— Актрисы. Ты сможешь сыграть роль прапрапрабабушки всех нас, спрыгнувшей на американский берег с «Мейфлауэра»? Пуританской красавицы, родившей восемнадцать детей? И спасающейся от холодного ветра…

— Накидкой, проданной «Котильоном»? — подхватила Диана.

— Да! — Натали была полна вдохновения. — Ты девушка, которая ступила на неизведанную землю и повела за собой своих робких спутников! Я хочу видеть тебя героиней рекламного сериала, а не только моделью…

Диана вздохнула.

— Да! Уж я-то потрудилась на «Котильон» достаточно. Я как лошадь таскала на себе ваши попоны. И скакала по манежу перед публикой.

— Ты в любой одежде была хороша. Но за одеждой зритель часто не успевал разглядеть твои глаза. Не мог услышать твой голос.

— Теперь вы хотите забраться мне в душу?

— Ты актриса, Диана! Что захочешь, то и откроешь зрителю.

— Давай, давай… — За иронией Диана не могла скрыть своей заинтересованности.

— Лаура прислала черновые наброски! — Натали выложила на стол красивую папку. Все было сделано изящно и по высшему качеству — тонкими штрихами тушью в четырех цветах. Если бы Диана догадывалась, сколько нервной энергии потратила Натали, чтобы Лаура Дрейк и ее прославленное рекламное агентство выполнили этот заказ «Котильона»!

— Здесь продумали все вплоть до шрифта титров. «Котильон» — старожил среди фирм, торгующих мехами, и это надо подчеркнуть. Уоллес выкупил его торговую марку много лет назад на одном аукционе, где распродавалось имущество мелких банкротов.

— К чему мне лезть в историю? — поморщилась Диана. — Для зрителей я еще молодая жирная дичь, а не старая костлявая утка.

— Я хочу завлечь покупателей, которые гордятся своим происхождением от первых пуританских переселенцев. Тех, что сошли с «Мейфлауэра», — терпеливо объяснила Натали.

— Вроде тебя! — ухмыльнулась Диана.

— Нет, мы шотландские пресвитериане. Мои предки приплыли на другом корабле. Я прочту тебе твой текст — рассказ правнучки о своей прабабушке.

— Минутку! — решительным жестом руки Диана попыталась прервать Натали. — У вас есть дублерши на роли моих прабабушек? Или мне придется шамкать беззубым ртом и трясти седыми космами?

Натали проигнорировала ее реплику.

— Бабушка имела свое личное место в зале нью-йоркской биржи, — читала Натали. — У нее было чутье койота из прерий… Она продала все акции накануне «великого краха», а деньги вложила в меховой бизнес. Мягкие, пушные деньги — они вечны!

Диана слушала с непроницаемым видом. Она давно уяснила, что загадочная полуулыбка египетского сфинкса придает ее хорошенькому личику должную значительность. Натали продолжила чтение после паузы:

— И тут неожиданный поворот… Мы как бы заглядываем в будущее и видим внучку в окружении компьютеров в современном офисе. Внучка говорит в камеру: «Деловая смекалка передается по наследству. Оружие деловой женщины — не только острый ум и быстрая реакция, это и женское обаяние. Меха «Котильона» придают женщине уверенность в своем очаровании и смелость… Не всякий мужчина отважится пройти неизведанным путем…» И опять мы видим бабушку. На собачьих упряжках она пробивается к полюсу, как командор Пири. Ее спутники замерзают по дороге, один за другим превращаясь в ледяные статуи. Но ее согревает горячее сердце…

— И мех «Котильона»! — догадалась Диана.

— И заключительная часть: Диана Дарби в меховом манто того фасона, который носила Элеонора Рузвельт, разбивает бутылку шампанского о стальной борт спускаемого на воду авианосца. «Большому кораблю — большое плавание!» Текст: «Место в Конгрессе — это не предел твоих возможностей. "Котильон" желает тебе попутного ветра!»

— Что ж, вы с пользой потратили время. — Диана тут же поставила точку в разговоре. — Я прокручу это в своих жалких мозгах и дам ответ в ближайший уик-энд.

— Как насчет ленча в субботу? — спросила Натали. — Я заказала столик в «Русской чайной».

— Там собираются все меховщики. Ты хитра! Хочешь, чтобы нас увидели вместе?

— Что в этом плохого?

— Согласна, если там кормят по-прежнему…

Молчание воцарилось в обеденном зале «Русской чайной», когда Натали появилась там. Звяканье вилок и ножей стихло, деловые беседы прервались на полуслове. Старенький метрдотель проводил Натали к столику в центре зала. Диана громко приветствовала ее…

— Вот это салют! Сотня старикашек-меховщиков подавилась пищей при виде тебя. А кто те двое в углу, что продолжают болтать?

— Они из Народного Китая, — шепнул старик.

— Да простит им их покойный Мао! — Диана нарочито громко рассмеялась.

— Рад снова видеть вас здесь, миссис Невски, — тихо сказал метрдотель, дружески коснувшись руки Натали, и тут же обратился к Диане: — Ваш великий пост кончился?

— Как вы угадали? Я хочу нажраться!

— Почему же вы так долго не посещали нас?

— Обиделась. Вы не поместили на стене мое фото, которое я вам послала.

— Его похитили.

— Я бы прислала вам замену…

— Слишком большой соблазн для ваших поклонников. Я не хотел вас беспокоить… Ваши фото — это такая ценность…

— Я щедра, — заявила Диана.

— Мы не желаем привлекать сюда нежелательные элементы с улицы.

— Может быть, вы правы! — великодушно согласилась Диана.

— Вам показать меню, леди?

— Мы не умеем читать, зато вы сможете прочитать наши мысли. Я, например, голодна.

— Я понял, мисс Диана. — Старик с достоинством удалился.

— Как тебе живется, Натали?

— Продаю, — жестко ответила Натали. — Опустошаю склады, чтобы не завелась моль…

— Есть на кого опереться?

«Как умна эта «глупая» Диана! Как она умеет ударить по больному месту!» — подумала Натали.

— Я полагаюсь на Джоан.

— Что ж, она твой верный индеец! И больше никого?

— И Лео Моргулис… «Ты что, хочешь отправить меня на отдых? То-гхо-пишься, Нат!» — Натали смешно пародировала еврейский акцент Моргулиса.

— Этих людей тебе завещал Уоллес, — серьезно сказала Диана.

— А ты считаешь, что я сама не умею продавать? — вспылила Натали. — Я знаю, Уоллес смог бы продать Бруклинский мост партнерам по теннису… Я берусь всучить его акционерам… И еще выстроятся очереди покупателей.

Диана иронически зааплодировала.

— Ты неверно воспроизводишь еврейский акцент Уоллеса и его друзей. Я-то их знаю. Они произносят: про-х-дать!

— А я что тебе твердила? Ты — актриса!

— Да. А ты кто? Что за тобой — происхождение из семьи аристократов, которому сейчас грош цена?..

— Ты так считаешь?

— Выстави его на биржу… Поймешь, что оно не стоит и ломаного гроша.

Натали дипломатично промолчала. В это время подали заказанные блюда. Диана жадно набросилась на русскую солянку.

— У тебя есть кому заботиться о доме? — спросила она за едой.

— Приходит прислуга.

— Она шастает по всем комнатам?

Натали насторожилась, как будто стальная пружина раскрутилась внутри нее.

— Уоллес не привез тебе подарок? — осторожно поинтересовалась она.

— Какой?

— Из России… перед смертью.

— Кому нужны их глупые матрешки?

— Мне он привез меховой жакет. Из настоящих таежных шкурок.

— Какая прелесть! Я бы хотела его увидеть. Давай-ка я быстренько здесь рассчитаюсь, и мы заедем к тебе…

Они заехали на Тридцать третью улицу в контору «Котильона». Диана подождала в машине, пока Натали вышла к ней в меховом жакете.

— Мой бог! — вскричала Диана. — За эту вещь я бы трахнулась со всем Гарлемом…

— Вряд ли ты там столько заработаешь.

— Ты права, Натали. Как ты его выставила на это? — Не понимаю.

— Не строй из себя невинную девочку. Такой подарок мужчина может сделать только в сексуальном безумстве. В такую дорогостоящую любовь мне трудно поверить.

А действительно, как Натали могла внушить Уоллесу такую безумную страсть? Она никогда не переоценивала свою сексуальность. Все на месте, но нет в ней взрывной женственности, которой обладала Диана.

Ранним утром на углу Бродвея и Сорок пятой улицы Натали среди респектабельной публики, следовавшей подобно ей советам пройтись пешком несколько кварталов до места работы, вдруг остановилась и громко засмеялась. На светящемся табло цифры показывали, как доллар падал по отношению к японской иене. Всем это не сулило ничего хорошего. В том числе и «Котильону».

Прогноз на будущий аукцион в Сиэтле был неутешительным. Однако Натали вдруг стало весело. Она вспомнила одну из их с Уоллесом праздничных ночей. После первого показа моделей «Котильона», который она сама организовала, взяв на себя всю ответственность, после всего этого утомительного действа — яркого света, роскошных манекенщиц, блеска бриллиантов и удушливого аромата духов — они остались одни в прохладной спальне, где было открыто настежь окно.

— Я совсем пустая… Я, наверное, не соблазняю тебя, — сказала тогда Натали.

— Ты для меня — вечный соблазн, — ответил он.

— Я не способна на всякие женские хитрости, к которым ты привык…

— Я их могу себе вообразить… Но ты нужна мне другая…

— Какая?

— Я не смогу отделиться от тебя. Я — часть тебя.

— А я — часть тебя. Мы с тобой одно целое.

И вдруг усталости как не бывало! И случилось так, что это была самая прекрасная любовная ночь из всех ночей, проведенных ими вместе.

Мать Натали несколько раз напоминала, что нужно разобраться с гардеробом Уоллеса — кое-что продать, выбросить или отдать благотворительным фондам. По ее мнению, это избавило бы Натали от тяжких воспоминаний. Натали долго откладывала этот момент, но наконец согласилась уделить матери время на разборку одежды Уоллеса.

Когда они распахнули шкафы, миссис Стюарт чуть не упала в обморок.

— Боже мой! Он, кажется, решил превзойти супругу Маркоса по количеству одежды!

— Уоллес считал, что в бизнесе надо иметь лицо! Одежда — это вывеска фирмы.

— Твой отец был послом. Он посещал все приемы и банкеты. И у него было всего четыре костюма на все случаи жизни. Здесь же я вижу тридцать пар туфель… Он что, был маньяк-коллекционер?

— Он не хотел выбрасывать старые добротные вещи. Они когда-то делались вручную… в Лондоне, сразу после войны.

Она выхватила у матери из-под рук белый льняной костюм и разложила его на кровати.

— Это его аукционный костюм. По нему всегда его узнавали в толпе. К нему полагался алый галстук и такого же цвета платок в нагрудном кармане.

— Что делать с этой грудой тряпья?

— Не знаю.

— Я могу хотя бы выкинуть его бесчисленные галстуки?

— Красный и голубой — это были его любимые цвета.

— Неплохое сочетание.

— Мама, ты подала мне идею. Я сошью из них покрывало для кровати.

Мать в искреннем испуге отшатнулась от Натали.

— Ты намерена пользоваться покрывалом из галстуков?

— Они такие шелковистые.

— Не сошла ли ты с ума?

— Их цвет так великолепен…

— Ты хочешь похоронить себя в его гробнице, как скифские женщины…

— Наоборот! — Натали таинственно улыбнулась. — Я хочу продолжать жить, но его жизнью.

Ей не давала покоя «тайна» Уоллеса. Какую новость привез он из загадочной России?

Ту, в которую не поверил хитроумный Джервис. Открыл ли он нового шпиона в американском правительстве? Или заговор против президента? Или план вторжения в Европу… или в Персидский залив? Не женского ума это дело — разбираться в проблемах международной политики…

Следователи топтались на месте. Убийство так и не было раскрыто. Люба словно провалилась в черную дыру. Натали регулярно давала в газету «Сельские новости» объявления, где содержался намек на жемчуг: «Перл, приглашаю тебя на ленч» или «Перл! Будь моей Валентиной». Отклика не последовало. Клерк, принимающий объявления в редакции газеты, украдкой посмеивался, считая всю затею с «Перлами» затянувшейся и неостроумной шуткой. Натали даже решилась поместить такое объявление в «Геральд трибюн интернейшнл», но Люба так и не ответила ей.

Натали подметила за собой одну странность. У нее возникла потребность ощущать рядом какую-то опасность. Она нуждалась в этом чувстве, как в наркотике. Она возбуждала свое воображение все новыми и новыми картинами. Вот, например, среди пешеходов на улице часто мелькает одно и то же лицо — может быть, это слежка? Или таинственные позвякивания телефона. Или изучающие двусмысленные взгляды, которыми встречают ее появление некоторые из знакомых Уоллеса. От всех этих сумасшедших галлюцинаций ее могла спасти только работа.

Она слетала на короткое время в Сиэтл на пушную биржу и наблюдала, как прежние коллеги Уоллеса производят закупки мехов. Из них четверо привлекли ее внимание своим эксцентричным видом. Один мужчина был одет в ярко-алый спортивный костюм, другой облачился в поношенную одежду лесного траппера — грубую фланелевую рубаху, кожаные штаны и куртку. Двое других, совсем старики, водрузили на головы старомодные бейсбольные шапочки — символ их лихой молодости. Она могла предложить им работать для «Котильона» на комиссионных началах, но у них было слишком много разных клиентов, а Уоллес принципиально имел дело только с теми, кто отбирает меха лишь для одной фирмы. «Слуга двух господ — это уже не слуга», — рассуждал он. Но все же из любопытства Натали ввязалась в беседу со старым брокером, одетым, как траппер с берегов Юкона. Она вволю напоила его крепким элем в уютном трактире, обставленном в стиле «прежних времен».

— Вы можете нанять любого молокососа, и он вам будет отбирать меха! — заявил брокер после второй бутылки. — Кому теперь нужен опыт и зоркий глаз, когда девяносто пять процентов зверей выращены на фермах?

Уоллес часто говорил об этом. Старики обучались своему искусству на аукционах, где выставлялись шкурки, добытые охотниками в лесах и тундре. Каждый зверек имел свою индивидуальность. Клиент зависел от художественного вкуса брокера в выборе качества и окраски меха, от его особого чутья на малейшие повреждения, причиненные трапперами при добыче и хитроумно скрытые ими.

— Любой может ткнуть пальцем и заявить: «Беру всю партию!» — продолжал ворчать старик. — Имей только деньжата наготове.

Натали махнула рукой официантке, чтобы подали еще пива.

— А что вы скажете о русских мехах?

— Норка? — старик фыркнул. — Ничего хорошего не скажу.

— Почему?

— Милая! Норка не глупа. Она предпочитает богатые страны. Звери, чьи шкурки здесь развесили, при жизни питались, как короли. Индюшачьи потроха и свежую рыбу им подавали на стол. В бедных странах, таких, как Россия, люди из потрохов варят себе суп и облизывают ложки, а свежую рыбу видят во сне. А норки страдают там от голода. И неважно, какой они породы, пусть самой лучшей американской, — без хорошей пищи толку не будет. Разве Уоллес вам этого не рассказывал?

— Я хочу послушать вас.

— Так слушайте. После второй мировой войны американские звероводы продавали племенных производителей и скандинавам, и русским, и даже китайцам. Тогда мы производили и продавали три миллиона шкурок в год. Сегодня русские продают десять миллионов, скандинавы — семь, а китайцы столько, что и считать нечего. А мы по-прежнему три миллиона. Великая американская широта души! Но русским нечем кормить своих норок. Их меха идут вторым сортом.

— Но Уоллес закупал в России партии в сотни тысяч.

— Знаю. Он занимался этим делом еще до твоего появления на свет божий, милая моя!

— А как же качество?

Джек с Юкона, как называли старого брокера окружающие, запустил руку под фланелевую рубаху и долго с наслаждением скреб себе грудь, потом осушил еще одну бутылку пива из батареи, выставленной перед ним на столе.

— Нет правил без исключений. Если перелопатить десять миллионов тонн мусора, наверняка наткнешься на золотишко. Старая истина. И два-три процента их товара — это высший класс. Твой Казак имел наметанный глаз и знал нужных людей.

— Но «Союзпушнина» не делает никаких поблажек на аукционах. Там все равны.

— Конечно. Но Казак заранее, месяца за три, получал сведения, когда будет выставляться лучший лот, и был готов его купить.

— Я все-таки не понимаю…

— Понимайте как хотите… Я вам сказал то, о чем все говорили… Я сам ни разу не видел его в деле там, в России. Если б я работал с Казаком на аукционах, то, может, и подглядел бы какой-нибудь из его секретов. Одно скажу: он всегда попадал в яблочко!

Она попросила Билла Малкольма, своего прежнего босса и бывшего любовника — был такой факт в биографии Натали, — встретиться с нею. Свидание состоялось в столовой для высшего руководства фирмы «Стюарт, Малкольм и Харди». На завтрак им подали копченую лососину и фаршированные яйца. Всего три раза в жизни Натали посещала эту обитель для избранных. Однажды тетя Маргарет привела сюда ее — маленькую девочку, которой все в мире казалось огромным, потом после Гарварда здесь скромным завтраком отмечалось ее поступление в фирму и еще Билл Малкольм решил отпраздновать тут заключенную ею удачную сделку. После этого вход сюда, в святая святых, был ей закрыт. Джентльмены из правления банка не приглашали своих любовниц в столовую «боссов». Обстановка небольшого зала должна была внушать клиентам почтение — скромность и бешеные затраты одновременно. Те, кто знал, сколько могут стоить отделка стен старым деревом кофейного цвета и массивные кожаные кресла, тут же проникались уважением к своим гостеприимным хозяевам. Над камином висел портрет основателя. Сам Уистлер нарисовал его. Это был предок того Стюарта, который усыновил когда-то Уоллеса. Старинное столовое серебро, лиможская посуда и свежие цветы украшали каждый столик, накрытый скатертью белее, чем порошок кокаина, потребляемый не так уж далеко от этого храма в вонючих притонах Нью-Йорка.

— Ты выглядишь великолепно, — произнес Билл Малкольм, слегка коснувшись уголка рта крахмальной салфеткой после первого кусочка еды, проглоченного им. — Я говорил кое с кем из директората. Мы готовы взять тебя обратно к нам.

Несколько прожитых лет обошлись ему потерей части волос на голове, но улыбка его не изменилась — она осталась чарующей. Он выглядел еще более довольным собой, чем раньше. Впрочем, он имел на это право… Он преуспевал. Он был хорошим учителем Натали и неплохим партнером в любви. Только тяжелое обручальное кольцо на пальце перевесило чашу весов в их отношениях. Он остался тем, кем был, она же рискнула, и ее подхватил смерч. Уоллес и «Котильон» — все вместе в одном водовороте. Он этого не мог понять, но готов был простить ей нелепые поступки. Он уважал свободу выбора. Сейчас он был готов помочь ей — из-за сентиментальных воспоминаний о былой любви или из христианского милосердия, призывающего: «помоги ближнему своему», — неважно. Он был великодушен.

— Билл! Я хочу сохранить «Котильон».

— Старые евреи скушают тебя. А молодые «волки» первые перегрызут тебе горло. Я знаю — ты продаешь, но не по мелким же лавочкам. Те, кто у тебя покупает, сами нуждаются в кредитах. И они уже просят их у нас, а мы им вынуждены отказывать. Как видишь, мы все нанизаны на одну ниточку.

— Ты не совсем прав, — бодрилась Натали. — На моем горизонте появились акулы с широкой пастью. Два молодых израильтянина не старше двадцати пяти лет как бешеные скупают все. Насколько я знаю, они сколотили первоначальный капитал на скупке компьютерного лома. Они перепродавали электронные детали чуть ли не на вес, а в результате набили себе карманы… Теперь они выкидывают деньги горстями и покупают все, что попадется под руку. Им нужна только гарантия, что наши запасы не оскудеют.

— То есть наш кредит «Котильону»?

— Я бы хотела иметь такую гарантию. — Для Натали это была главная цель ее свидания с Биллом.

Билл, что-то вспомнив, переспросил:

— Два братца из Израиля? Веселые, загорелые? Они нас посетили…

— Зачем? — Натали ощутила холодок, пробежавший по спине.

— За деньжатами… Чтобы покупать впредь то, что поставит «Котильон»!

У Натали упало сердце. Ведь парни казались такими уверенными в себе.

— Ты не чувствуешь себя одинокой? — переменил тему разговора Билл. Он был слишком великодушен, чтобы насладиться унижением Натали, так легко поддавшейся иллюзорным надеждам.

— Я буду благодарна тебе за помощь. — Натали с трудом нашла ответ на его осторожный вопрос.

— А я всегда буду благодарен тебе… за наше прошлое.

— Сегодня ты спас меня…

— Тебя может быть, но не «Котильон»! Есть сила, которая тянет его на дно.

— Конкретно кто?

— Не знаю… Я только могу в последний момент бросить тебе спасательный круг…

— Я и так выплыву…

— На что ты надеешься?

— На озарение.

— Я рад, что ты вновь в форме!

Натали набралась смелости и демонстративно посетила «Русскую чайную» в час завтрака, когда там собирались все меховщики Нью-Йорка. Стив Вайнтрауб возник у ее столика, как она и ожидала. Беседа с Джервисом не могла остаться без последствий, хотя адвокаты Натали не могли пока нащупать, что связывает Вайнтрауба с Джервисом.

— Присаживайся, Стив, — сказала Натали, наскоро доедая свой завтрак. Она решила сыграть роль занятой деловой женщины.

— Грозы проходят мимо тебя! Ты сияешь, как солнышко… — Он откинулся на спинку стула, поигрывая золотым браслетом и разглаживая свои щегольские усики.

— Тогда зачем ты прячешься от солнца? Например, ты упорно избегал меня в Сиэтле.

— Ты вращаешься на орбите выше моей. Я уже почти готов сгореть в атмосфере, как отработавший свой срок спутник.

— Глядя на тебя, в это трудно поверить, — улыбаясь, сказала Натали.

Стив кивнул на бумаги, которые Натали просматривала за едой.

— Обзор рыночных новостей. Мне специально составляют его по моему заказу, — объяснила она.

— Я вижу, ты вся в деле!

— А где твои обещанные лисицы? Ты же собирался мне их продать…

— Уоллес не покупал импортные изделия.

— Я решила поменять политику.

— Но если ты рассталась с Дианой, кто будет рекламировать лисьи шубы и жакеты?

— Я с ней не рассталась.

— Я слышал, что она закатила тебе скандал… Не хочет быть замешана в эротической уголовщине.

— Хватит об этом! Диана с «Котильоном» — вот так, — Натали показала Стиву крепко переплетенные пальцы. — На все сто процентов. Мы с ней начинаем новую большую рекламу. Там найдется место и твоим лисичкам, если ты обеспечишь качество… Если ты на мели, я тебе кину буксир.

Стив был наглецом, но плохим игроком в покер. По его лицу сразу можно было понять, что он растерялся.

— Сколько товара из партии висит на тебе? — наступала Натали.

— Примерно половина.

— Кому ты предлагал? Молчишь? Я и так знаю. — Натали продолжала атаку в лучшем стиле Уоллеса. Она лгала беззастенчиво и вдохновенно: — «Ревильон» даже не будет утруждать себя разгребать твои кладовые. Его склады и так забиты…

— Я понадеялся на «Фамильные меха».

— Для них ты дешевка! Так что крутись вокруг «Котильона». Половина твоих запасов — это сколько?

— Примерно тысяча.

— Врешь. У тебя лежит там десять тысяч. — Тут Натали словно перевоплотилась в Уоллеса и точно скопировала его умение блефовать. — Если скинешь пятнадцать процентов с цены каждого жакета, я покупаю все твои залежалые десять тысяч.

— Десять процентов с цены! Иначе я себя угроблю…

— Ты уже горишь! Сам только что признался. Двенадцать процентов или сиди на своих тюках, пока их не съест моль.

— А ты глотаешь меня живьем!

— Наоборот, вытаскиваю из болота! Хорошо, будь по-твоему.

— Спасибо.

Они через стол обменялись рукопожатием.

— Ты знаком с Алексом Мошесом?

— Еще как! Его прозвище — Браковщик! Бандит! Он измывался над моим отцом, а теперь проделывает то же самое со мной. Из пяти купленных шуб четыре возвращаются обратно за мой счет.

— Что ж, теперь сэкономим деньги на расходах по транспортировке туда и обратно… Алекс Мошес работает на меня.

Стив Вайнтрауб в отчаянии схватился за голову.

— Натали! Ты не поступишь со мной так? Правда? У меня… восемьдесят тысяч лежат на складе. Мне конец!

— Сочувствую. — Натали понимающе кивнула головой. — Между прочим, чуть не забыла, один твой дружок просил передать тебе привет.

— Кто?

— Джефферсон Джервис.

Удивленное «о!» Стива выглядело не очень натурально.

— Так что зря ты тут плакался, Стив. Твоя орбита повыше моей.

— Мы просто знакомы.

— Он твой инвестор?

— Нет-нет. Мы встречались как-то на заседании… Вспомнил! По поводу импорта из Израиля…

— Когда увидитесь снова… передай привет от меня. Если, конечно, он меня помнит. — Натали изобразила на лице робкую улыбку.

То, что Стив признал свою связь с этим финансистом, подтвердило подозрения Натали. Джервис маячил за спиной Вайнтрауба, как грозная тень. Вряд ли им руководил денежный интерес. «Котильон» для него слишком мелкая картошка, не стоящая усилий, чтобы выкапывать ее из земли. Джервису нужно было напугать Натали, отвлечь ее от расследования тайн Уоллеса. Она чувствовала, что огромная змея кольцами обвивает ее, но терялась в догадках, какую роль в этой подлой интриге играет Стив Вайнтрауб.

— Мы увидимся в Ленинграде? — поинтересовалась Натали.

— Ты летишь на аукцион?

— Конечно.

— А я нет. У меня как раз в это время встреча с «жирным котом» в Гонконге. Буду наводить мост в красный Китай.

— «Жирные коты» подружились с коммунистами?

— Мой партнер хочет поставлять им технологию и забирать продукцию. Тебе это неинтересно. Вы же против импорта.

— Мне нравится, что бизнес взламывает границы. Хороша сама идея!

— Что если я попрошу тебя о маленьком одолжении?

— Разумеется, Стив… если это в моих силах.

— Захвати с собой весточки для моих друзей… Они евреи-отказники. Уже давно ждут разрешения на выезд. Остались без работы и без гроша. Я посылаю им чуточку деньжат… Тебя не затруднит?

— Не делай из этого проблему… Стив, можно мне дать тебе совет?

— Я слушаю.

— Джефферсон Джервис в любой момент может скупить всю меховую торговлю в Нью-Йорке… если ему в голову стукнет такая идея. Ему только стоит пошевелить пальцем. Он не тот инвестор, с которым я бы лично надеялась долго иметь дело.

— Я же сказал, он не вкладывал в меня деньги!

— Стив, не лги!

— Почему ты затеяла этот разговор?

— Потому что ты хороший меховщик. Уоллес тебя недооценивал.

— А ты?

— Я знаю твое положение. Ты сидишь на этих шубах и не знаешь, что с ними делать. Ты уверен в качестве своего товара, а молва вокруг твердит другое… Я не права?

— Я слушаю… — неохотно выдавил из себя Стив.

— Я банкир в прошлом, имею опыт и могу легко просчитать ситуацию. Я знаю, как действуют «ковбои», подобные Джервису. Они держат тебя на привязи и позволяют крутиться вокруг них, а когда им надо, накидывают лассо и валят на спину…

— Только между нами, Натали… Я уже почти захлебнулся, когда Джефф бросил мне веревку. Мне не на кого жаловаться, кроме как на себя…

Натали была довольна. Она вынудила жертву и сообщника Джервиса исповедаться перед ней. Теперь осталось только довершить разгром противника.

— А что если ты обнаружишь, что не веревка у тебя в руках, а змея?

— У меня не было выбора.

— Ты копаешь под меня, а роешь яму самому себе…

— Что мне делать?

— Я найду тебе другого банкира.

— Не сможешь. На мне клеймо! — Стив огляделся, нет ли кого поблизости, кто мог бы их подслушать. Потом заявил с печальной безнадежностью: — Никто в этом году не даст мне больше в долг.

— Может быть, я смогу уговорить Эдди Майлла встретиться с тобой.

— Кто это?

— Ты должен помнить историю со «Связкой». Он начал действовать в прошлом году.

— Да, конечно! Только не могу понять, как работает его машина. Название «Связка» придумала его восьмилетняя дочь. Она же настояла на том, чтобы в конце был восклицательный знак. Теперь эта «Связка!» с восклицательным знаком мозолит глаза по всей стране. Раньше он был мелким посредником и экономил даже на стоимости авиабилетов.

— Эдди Майлл реорганизовал свою компанию, расплатился с кредиторами, выкупил пай учредителей и начал продавать дешевые акции всем, кто пожелает.

— Он что, воздвиг «пирамиду»?

— Да! Чтобы выжить, ему непрерывно надо расширяться, пускать в продажу все новые акции.

— Во что это обойдется? Он высосет из меня всю кровь!

— Он не возьмет с тебя ни цента. Он кладет себе в карман от выручки за вновь выпущенные акции.

— Может, этот Майлл смог бы и тебе помочь? — По лицу Стива было видно, что он уже клюнул на приманку. Глаза его загорелись.

— Нет, Стив. «Котильон» пока останется акционерным обществом закрытого типа. Я не собираюсь распродавать акции.

— Но я бы встретился с Майллом.

— Я это устрою, Стив.

Они расстались почти друзьями, хотя разве можно быть уверенным в чем-то в этом мире? По дороге в свой офис Натали с горечью раздумывала о том, что ее последнее заявление насчет «Котильона», в сущности, было только бравадой. Рано или поздно ей придется открыть двери «Котильона» для публики. Давление внешних сил и обстоятельств было слишком велико. На это намекал и Билл Малкольм во время их последней не очень-то веселой встречи. В жизни, а тем более в бизнесе не происходят чудеса. Спасти может только свежая идея, которую у тебя купят такие «добрые волшебники», как Билл Малкольм или Эдди Майлл. К ним надо идти с товаром. У Стива есть такая «тепленькая» идея — связи Гонконга с красным Китаем. Натали же вместе со своим «Котильоном» после утраты Уоллеса бессмысленно барахтается в бурном море, и силы ее иссякают.

— Как приятно слышать твой голос, дорогая, — ворковал Эдди Майлл в трубку. — Как идут дела?

— У меня неплохо. Но есть один парнишка, с которым тебе стоило бы повидаться.

— Сколько ему лет?

— Тридцать с небольшим.

— Не жулик?

— По нашим стандартам — нет.

Эдди захохотал:

— Точная характеристика! Ценю твою искренность. Кому он больше нужен? Тебе или мне?

— Время покажет. Он способен далеко пойти. У него есть зацепка в Гонконге.

— О'кей! Скажи, чтобы позвонил мне. Если ему не так много за тридцать и он не прочь состязаться в спринте, я рискну парочкой долларов.

Натали не имела раньше деловых контактов с Эдди, и на нее произвела впечатление его способность мгновенно принимать решения.

— Честно говоря, я ожидал, что ты будешь просить за себя. Уж больно нервничают твои акционеры-учредители. Шум от них по всему Нью-Йорку. Ты должна их попридержать… они у тебя распустились. Можно дать тебе совет?

— Разумеется.

— Если ты хочешь состояться в меховом бизнесе, ищи инвесторов со стороны. Тебе нужен банкир, не связанный с этой клоакой, где все знают про все и всех…

— Спасибо, Эдди, — холодно поблагодарила Натали. — У меня уже есть банкир. Билл Малкольм из «Стюарт, Малкольм и Харди».

— Солидный парень. Даже слишком, я бы так сказал. Шагу не сделает без оглядки назад и по сторонам.

— У нас с ним полное взаимопонимание. Он знает, что «Котильон» — акционерное общество закрытого типа. Так решили мы с Уоллесом, и так будет!

Долгое молчание Эдди в трубке было красноречивее любых слов.

— Я привыкла к сотрудничеству с Биллом, — не выдержала затянувшейся паузы Натали и повторила: — Он меня понимает.

Эдди прокашлялся и произнес:

— Я дам тебе еще один совет на прощание. Потом я повешу трубку, и мы оба вернемся к нашим делам. Запомни вот что: со временем мы становимся старше, но не лучше.

Спускаясь в лифте из юридической конторы, где была оформлена сделка о покупке лисьих шуб и накидок, Стив Вайнтрауб мельком сообщил, что Эдди Майлл согласился финансировать его импортные операции.

— Поздравляю, — сказала Натали.

О Джервисе не было произнесено ни слова, но Натали с удовлетворением отметила про себя, что теперь Джервису придется плести свои интриги через другое подставное лицо. Стив перестал быть безвольным орудием в его руках.

Она пешком направилась в «Котильон», где ей предстоял намеченный заранее январский отчет перед членами правления.

Путь ее проходил через кварталы пушной торговли между Шестой и Восьмой авеню. Улицы здесь были узкими, дома старомодными, оформление витрин не таким наглым и зазывающим, как в других районах. Случайно или нет, но все это создавало определенную атмосферу, гармонирующую с этим древним занятием человека — промыслом пушного зверя и торговлей мехами. Здесь, судя по фотографиям пятидесятилетней давности, хранимым Уоллесом, почти ничего не изменилось со времен его молодости.

Натали в уме прокручивала по дороге речь, которую собиралась произнести на правлении. Ярлыки на выставленных изделиях дали новый толчок ее мыслям. Цены за прошедший год подскочили почти на пятьдесят процентов. Это означало, к сожалению, что многие покупатели, на которых возлагались надежды, не смогут приобрести традиционную продукцию «Котильона». Только разумный баланс между дешевыми изделиями вроде лисьих жакетов Стива Вайнтрауба и элитарными мехами поможет фирме остаться на плаву и одновременно сохранить свою репутацию.

Как у большинства жителей огромных мегаполисов, у Натали имелось особое предохранительное устройство в мозгу, нечто вроде антенны, сканирующее пространство вокруг нее и предупреждающее об опасности, будь то уличные хулиганы или грабители, норовящие вырвать сумочку из рук, агрессивные таксисты, сумасшедшие или нетрезвые водители. Это устройство, к несчастью, не сработало в тот момент, когда тяжелый фургон, загородивший половину тротуара и, как ей казалось, покинутый водителем, внезапно всей массой стал стремительно надвигаться на нее.

15

Натали не успела даже завопить от ужаса или протиснуться между фургоном и зданием. Мотор громадной машины рычал, рубчатые покрышки шевелились, гигант, дав задний ход, стал прижимать Натали к кирпичной стене. На высоте более полутора метров над мостовой был распахнут грузовой люк. Из него выступал деревянный настил. Если б Натали была ниже ростом и не носила туфли на высоких каблуках, ей не удалось бы уцепиться за этот настил и подтянуться наверх.

Она легла на грязные доски, но в тот же момент они затрещали от чудовищного давления. Острые щепки вонзились в ее руку, а сумочка, висевшая на ремешке, превратилась в бесформенную лепешку. В воздухе резко запахло духами из раздавленного флакона. В ее сознании запечатлелся крик прохожего:

— Эй! Ты же убил женщину!

Отважный рыцарь — пожилой негр с деловым портфелем под мышкой — выскочил на проезжую часть, пробежал вдоль фургона и дернул ручку кабины водителя. Перед его глазами блеснуло лезвие направленного прямо ему в лицо ножа. Негр отпрянул. Взревев, как доисторический ящер, фургон рванул вперед, пересекая узкую улицу. Взвизгнули тормоза проезжающих мимо машин. Он выехал на Восьмую авеню, и уличное движение, как вьюга, замело его след.

— Вы в порядке? — допытывался добровольный защитник у Натали.

— Да, да, да! Благодарю вас!

Озадаченный негр с портфелем растворился в толпе.

Как ни странно, ее промежуточный январский отчет перед правлением не вызвал взрыва эмоций, которого она опасалась. Все словно чего-то выжидали. Тучи сгущаются перед грозой — таково было настроение собравшихся в зале заседаний. Молнии и громы решили, видимо, отложить на более поздний срок.

В перерыве, как всегда, разносили кофе. Майк с тревожным любопытством разглядывал руку Натали.

— Маленькое дорожное происшествие. — Она решила опередить его расспросы. — Не подумай, что я колюсь… это занозы. Я не заразилась от тебя фамильной болезнью.

— Не думай обо мне плохо. Я лечусь. Но я боюсь, что не выдержу «ломки». Мне предложили терапию.

— Терапия — это что? Ты перешел на кокаин? Я дала тебе срок пять недель.

— Я соблюдаю твои условия. Но каждый человек идет своим путем…

— Мне пока не нравится твой путь.

— А я не знаю, чем кончится твой.

Натали резко отвернулась от Майка. Его последние слова насторожили ее. Неужели Майк причастен к чему-то, что тщательно скрывают от нее? Может быть, сегодняшний жуткий инцидент не случаен?

Она проснулась утром в субботу в узкой кровати в холодной комнате для гостей. Дважды в год, сколько она себя помнила, она проводила ночь в этой кровати и в этой комнате. Это был семейный ритуал — погостить у тетки Маргарет в ее заброшенном поместье. Кроме электрических светильников и морозильных камер, здесь вряд ли появилась хоть одна вещь, изготовленная позже двадцатого года нашего столетия. Тетя Маргарет принесла ей на подносе горячий чай.

— Это чтобы ты согрелась. Через двадцать минут завтрак. Надо плотно покушать.

— Я не ем так рано.

— Мы же пойдем на лыжах. Ты упадешь в обморок с голоду по дороге, и что мне тогда делать, старухе? Тащить тебя на себе?

После завтрака наступил торжественный момент — выбор лыж для прогулки. Великое множество их в идеальном порядке хранилось в специальном каменном сарае вместе со смазкой и лыжной обувью. Когда-то его стены гулко отражали голоса и смех многочисленных юных Стюартов — молодую поросль древнего шотландского клана, переселившегося на американскую землю. Большинство из них нашли уже успокоение на кладбищах, другие были слишком заняты борьбой за выживание, чтобы вспомнить детство и покататься на лыжах с тетушкой Маргарет. В лыжных ботинках, подходящих по размеру кому-нибудь из Стюартов, сохранились еще бумажки с нацарапанными именами: Кэт, Мэри, Аллен, Джон. Их, может быть, уже нет на свете! У Натали слезы брызнули из глаз, но она тут же утерла их рукавом лыжной куртки.

От сарая шел длинный пологий спуск. Тетя Маргарет, шедшая впереди, проложила лыжню. Натали катилась по ней и чувствовала себя как в раю.

Снизу, с подножия холма, старый дом выглядел великолепно — трехэтажный, вытянутый вверх в викторианском стиле, он в то же время прочно стоял на земле и олицетворял собою уют, тепло и гостеприимство.

— Кто им займется, когда я помру? — небрежно сказала тетя Маргарет, отряхиваясь от снега, падающего с нависших над нею еловых ветвей.

— Наверное, тот, кому ты его завещаешь.

— Я завещала его семье.

— Наша семья — это сотни граждан США. У тебя одной только десять внуков… — В каждой семье есть один, кто тянет на себе весь воз. Так получается, что ноша ляжет на женские плечи. Я уже записала дом на твое имя.

— Что?

— Дом и плюс двести акров земли… Эй, какого черта ты расхныкалась?

Натали не могла сдержать рыданий. Ей было безумно стыдно перед тетей Маргарет, но она ревела, как маленькая девчонка. Она вытирала слезы вязаными перчатками, а они все текли и текли. Всхлипывая и задыхаясь, она хватала ртом морозный воздух.

— Я была о тебе лучшего мнения! — с улыбкой покачала головой Маргарет.

— Ты меня… ошеломила! — с трудом произнесла Натали.

— Так хочешь ты иметь свой дом или нет?

— У меня же есть дом….

— Этот дом особый. Это сердце, это душа семьи Стюартов. Они позаботились об этом… они оставили меня здесь одну, но, может быть, ты возродишь в нем жизнь.

— Смогу ли я? Я не справляюсь со своими заботами. Ты ведь все знаешь про меня, тетя Маргарет.

— Догадайся, почему я так решила?

— Почему?

— Ты не убегаешь от ответственности. Ты берешь ее на себя.

Мерзнуть на месте и лить слезы было бесполезно. Надо было догонять тетю Маргарет, которая, лихо отталкиваясь бамбуковыми палками, уже прочертила лыжню через засыпанный свежим снегом молодой лесок к сверкающим на солнце холмам.

Тетя Маргарет, разменявшая уже девятый десяток, легко вспорхнула на высоту. Ее лыжи отпечатали на гладкой снежной поверхности изящную «елочку». Она уже стояла на вершине и обозревала окрестности, когда ее смогла догнать Натали. Вид, открывающийся с холма, заставил Натали замереть от восторга. Изумительной чистоты белое покрывало было накинуто на землю. Ни темного пятнышка, ни дымка, ни следа человеческого. Лишь ярко-зеленая строчка хвойного бора пересекала белизну.

— Пять тысяч акров! Нетронутых! — Тетя Маргарет произнесла это так, как будто читала вслух стихотворение. — Ни одной фермы или изгороди. Заповедник, предназначенный только для охоты.

— Я и не представляла себе, как здесь чудесно! Ты живешь рядом с такой красотой!

— Владельцы этой земли ушли в могилу… — с горечью продолжала Маргарет. — У наследников кишка тонка платить налог за такое богатство. Значит, очень скоро здесь пройдет шоссе, выстроят коттеджи, супермаркеты, мотель, казино, а может, что и похуже…

Тетя Маргарет внезапно смолкла и опустила голову. Ее седые волосы выбились из-под яркой лыжной шапочки, и ветер трепал их.

— Ты думаешь, есть шанс? — осторожно поинтересовалась Натали.

— Я не зря притащила тебя сюда. Я хочу перед тобой исповедоваться. Именно здесь! Прости меня, Натали. Я продаю свой пай в «Котильоне».

Для Натали это был страшный удар.

— Это все, что я имею. Все, что можно быстро обратить в деньги. Я хочу купить эту землю и создать здесь природоохранный фонд. Ты сама понимаешь, что это обойдется безумно дорого.

— Разве нельзя с этим подождать?

— Мне восемьдесят семь лет. Я могу умереть хоть сегодня ночью. Я должна защитить этот край, пока я еще жива. Я привыкла надеяться только на себя. Что ты повесила нос, милая?

— Потому что все трещит по швам. Одна беда за другой… Я собралась в Россию… Я оставляю «Котильон». Я надеялась на тебя…

Маргарет резко оборвала ее монолог:

— Натали, послушай! Когда я умру, когда умрешь ты, когда твои дети — дай бог, чтобы они у тебя были! — тоже умрут, а потом их дети и дети их детей сойдут в могилу и все давно забудут, что была такая фирма «Котильон», эта красота, эта первозданность природы останется. Я должна обеспечить ее сохранность. Это мой подарок будущим поколениям. За свою долгую и, наверное, никчемную жизнь я не совершила, а уж теперь и не успею сделать лучшего поступка.

— Сколько времени можно потянуть с этим решением? — Натали лихорадочно соображала, как найти выход.

— Боюсь, что времени почти нет.

Деньги, которые Натали надеялась выручить от интенсивной продажи товара, уйдут на уплату срочных долгов и покупку новых партий мехов. Порвать уже заключенные контракты с поставщиками? Это все равно, что одним махом разрушить «Котильон». После его уже не склеить. «Стюарт, Малкольм и Харди» не дадут ей ни цента, если она не представит им какой-либо новый, сулящий прибыль, проект. Даже если она согласится на открытую продажу акций, забыв про свои прежние заявления.

Длительное молчание Натали насторожило тетю Маргарет. В душе старуха надеялась, что ее вдохновенная речь вызовет восторг у внучатой племянницы. Натали нелегко было изобразить на лице энтузиазм.

— Конечно, ты права, тетя Маргарет. Это надежнейшее вложение капитала.

— Это не просто вложение капитала. Это, как говорится, подведение итогов.

— Не хочешь ли ты обсудить со мной некоторые детали? — Натали бросила пробный камень. Она не имела средств выкупить долю тети Маргарет, но решила попытаться держать ситуацию под контролем и максимально оттянуть время. Но тетя Маргарет была хоть и стара, но умна и опытна в делах. Она не желала затягивать неприятный разговор с внучатой племянницей, портить себе и ей настроение.

— Предоставим все тем, кто съел на этом собаку. Мои юристы готовы побеседовать с тобой в любое время.

Когда Натали навестила Лео Моргулиса с целью убедить его сопровождать ее в Ленинград, он встретил ее широчайшей улыбкой и подарком.

Он собственноручно сшил для нее роскошную меховую шапку. На его взгляд, она являлась необходимым дополнением к шубке, подаренной Уоллесом. Натали надела шапку перед зеркалом, наслаждаясь ее невесомостью и изяществом. Лео легким движением поправил шапку у нее на голове, лихо сдвинув ее чуть набекрень.

— Это шапка выглядит на мне слишком вызывающе, — вздохнула Натали.

— Золотая моя! Все аукционы, а русский особенно, это театр. Если ты пускаешься в плавание под флагом «Котильона», надо по крайней мере, чтобы этот флаг все увидели. Напяль на себя и шубу, и шапку и стой на свету, а не в темном уголке.

— Лео, ты поедешь со мной?

— Да, милая. И возьму с собой сыночков. И мою благоверную. Жена не отпустит меня одного с тобой.

— О чем ты говоришь, Лео? — поразилась Натали.

— О том, о чем сама знаешь. Сильвия — моя вторая жена. Где мы с ней познакомились и завели шашни? Именно на аукционе. Она не хочет, чтобы история повторилась. Кстати, прими мои поздравления. Ты лихо выкупила пай своей тетушки. Теперь ты сама себе хозяйка.

— Я выложила все до последнего цента. Я в долгу как в шелку! Если я выпишу чек за чашечку кофе в забегаловке, банк откажется его оплатить.

— Плохо.

— Хуже, чем ты можешь вообразить. Я отказалась от выгодных закупок. Я взяла кредит под кредит и еще раз под этот второй кредит. Весной, когда деньги перестанут порхать в воздухе и наступит время платежей, я с треском вылечу из бизнеса.

— Итак, ты без гроша, вся в долгах и ничего не светит впереди?

— Именно так.

— Поздравляю, теперь ты настоящий меховщик!

— Хорошая шутка, Лео, но мне не до смеха. Главное, что я ничего не добилась, купив пай Маргарет. Если еще кто-то вздумает скинуть свою долю, я все равно могу потерять контроль над фирмой. Я по ночам просыпаюсь в холодном поту.

— Глотай таблетки.

— Не помогают.

— Забудь о деньгах, забудь, что ты была банкиром. Деньги — тлен! Мех — золото! Закрой глаза и представь себе ворс — пушистый, ласковый. Мех питает человека энергией. Я не сказки сочиняю. Я говорю правду, Натали.

Надеясь, что Любе попалось на глаза хоть одно из многочисленных газетных посланий, Натали решила взять с собой в Россию «Перлы» Уоллеса. Несмотря на широковещательные заявления о гласности и об отмене цензуры, коммунистические церберы по-прежнему изымали на границе Библию и порнографическую, на их взгляд, литературу, причем и то, и другое с одинаковым рвением. Единственным способом провезти «Перлы» через таможню оставалось только прибегнуть к уловкам контрабандистов. Натали приводила в ужас мысль о том, что в аэропорту у нее обнаружат порнографическую книжонку, которую безутешная вдова известного бизнесмена прихватила с собой в Россию для чтения перед сном.

16

Утром в день вылета Натали в Россию Джоан Фрей прошествовала к ней в кабинет и водрузила на письменный стол пластиковый магазинный пакет, набитый доверху презервативами.

— На что ты намекаешь? — ошарашенно спросила Натали.

— Уоллес всегда брал их с собой. Там, в России, он получал с помощью этого всякие блага, например, билеты в популярные театры. Или раздавал коридорным и официантам.

— А что в другой сумке?

— Дискеты. Они увлекаются компьютерами, но у них нет в продаже дискет. Так же, как и тампонов. Про женские дела им подумать недосуг. У них другие заботы. Между прочим, в приемной вас дожидается манекенщик. Уоллес его знал…

— Я не занимаюсь манекенщиками. Дай ему записку к Лауре Дрейк.

— Он торчит здесь уже давно. Вы прошли мимо, не заметив его.

— Ошибаешься, я его заметила. Маленький блондинчик.

— Стефан. Он на хорошем счету в рекламных агентствах. Он говорит, что у него к вам личная просьба. Я могу его выпроводить…

— Не надо. Позови его.

У юноши была почти детская, но весьма привлекательная физиономия. На вид ему было не более двадцати двух лет. Его прическа была само совершенство, и Натали прикинула, что его облачение — свитер с высоким горлом, кашемировые брюки и итальянские ботинки — обошлось ему не менее чем в тысячу долларов. А золотые серьги отличной ювелирной работы в ушах парнишки и выразительные лучистые глаза делали его просто неотразимым.

— Что я могу для тебя сделать, Стефан?

— Я очень ценю то, что вы уделили мне время, миссис Невски.

— Спасибо. Но будь краток. Я действительно очень занята сегодня.

— Не знаю, как лучше это выразить, но я нуждаюсь в вашей помощи.

— В чем она будет заключаться?

— Это длинная история. Я прошу только, чтобы все осталось между нами. Вы обещаете?

— Стефан, у меня масса проблем. Не вешай на меня еще одну. Может, Джоан в состоянии помочь тебе?

— Нет! Только вы… можете заменить мистера Невски.

— Что?!

Джоан обеспокоенно приоткрыла дверь, испугавшись возгласа Натали.

— Оставь нас на пять минут. Отвечай на звонки. А ты присядь, Стефан. И постарайся покороче рассказать мне свою длинную историю.

— Два года назад я встретил в Ленинграде девушку, актрису. Я там работал на фирму Бена Кана. У нас с этой девушкой почти все сладилось…

Натали удивилась. Этот слащавый и внешне уверенный в себе красавчик на глазах превращался в мальчишку, страдающего из-за любовных переживаний.

— Ее зовут Вера. Она так прекрасна! Я не мог поверить, что она полюбит меня. Она хорошая актриса и имеет большой успех. Я не понимаю по-русски, но каждый вечер ходил в театр слушать ее голос и смотреть на ее игру… просто на нее. Я подарил ей все, что у меня было: кассетник и видео, кроссовки, свитера и джинсы для ее брата. Я отдал бы ей жизнь, если б она попросила. Русские женщины — они способны свести с ума. В конце концов она согласилась уехать со мной. Мы ходили по ночному Ленинграду, держась за руки, хотя она очень боялась, что нас увидят вместе.

— Почему?

— Я сам актер в некотором роде и понимал, в каком она положении. В России актеры работают постоянно в одной труппе. Если б какая-нибудь актриса, мечтающая перехватить у нее роль, узнала про нас, то могла донести, что Вера крутит любовь с американцем и собирается эмигрировать. И ее бы уволили… Я сначала не верил, но это действительно так… А потом мне пришло время уезжать…

— Вы не виделись с тех пор?

— Нет… Но мы обменивались письмами.

— По почте?

— Конечно, нет. Там же вскрывают заграничную почту. Уоллес, то есть, простите, мистер Невски помогал нам.

— Он провозил ваши письма? — Натали поразилась, как он мог так рисковать.

— Я неправильно выразился. Не письма, а устные послания. Мистер Невски был для нас добрым волшебником. Мы молились на него и надеялись, как на бога… В последний раз он должен был передать Вере, что я не в силах больше ждать. Я хочу видеть ее здесь — моей женой. Но мистера Уоллеса больше нет… И я не получу ответа от Веры.

— Как мне найти ее? — подавив в себе чувство горечи, спросила Натали.

— Если это не так для вас трудно, запомните ее телефон и позвоните ей. Скажите, что я жду. Что скопил деньги… Что я могу прилететь за ней в Россию… Вы найдете слова, миссис Невски. Я надеюсь… вы сможете убедить ее.

Натали встала, и Стефан тотчас же вскочил со стула.

— Стефан, вероятно, я буду очень занята на аукционе. Там все будет для меня ново… и вряд ли я найду время для каких-то тайных встреч.

— Но я люблю ее… Вы просто передадите…

— Только не в этот раз. Уоллес чувствовал себя в России как дома. Я же буду там чужестранкой. И мне хватит своих забот.

— Я бы не стал затруднять вас, но речь идет о Любви!

— Я уже согласилась на подобную твоей просьбу — связаться с еврейскими диссидентами. И жалею об этом. Вряд ли я ее выполню. Я слишком плохо знаю обстановку в России.

Стефан заморгал ресницами, словно мальчишка, получивший удар в лицо бейсбольным мячом. В растерянности он снова опустился на стул, не замечая, что Натали не терпится выпроводить его поскорее за дверь. Крупные слезы вдруг покатились из красивых глаз фотомодели мужского пола.

— Я не знаю… не знаю… Может быть, ей там совсем плохо, — не мог сдержаться он.

Натали тронула его за плечо. Он был крепкий, прекрасно сложенный юноша, но сейчас он вел себя, как несчастный, нуждающийся в утешении ребенок. Джоан больше не заглядывала в кабинет, и Натали пришлось самой играть роль утешительницы.

Она погладила его волосы. Они были как золотистый шелк. Она вытерла ладонями его влажные от слез щеки. Едва ощутимый порыв, словно легкое дуновение невидимого ветерка, вдруг всколыхнувшего листву, потянул ее к нему. Ей захотелось прижаться к этому мальчишескому, но в то же время сильному мужскому телу. Она не имела сексуальной близости после тех минут, проведенных с Уоллесом в их каюте на «Колдунье». «Когда-нибудь это должно случиться со мной», — мелькнуло в ее голове.

Мальчик был так привлекателен! Неважно, что в этот момент он страдал и думал о какой-то другой женщине. Она продолжала гладить его волосы дрожащими от возбуждения руками. Легким движением она наклонила его голову и прижала его лицо к своим бедрам. Она чувствовала сквозь ткань юбки его тепло.

Внезапно она сама заплакала. Она не хотела этого красивого мальчишку. Она желала близости со своим мужем…

— Хорошо, хорошо. Не плачь. Скажи, как найти ее.

— Вы это сделаете?! — Он вскочил мгновенно. Слез как не бывало. Глаза его засияли. Он даже не почувствовал, что их тела соприкасались, не заметил, что был момент, когда стоящая перед ним женщина желала его.

— Я выполню твою просьбу… ради памяти о моем муже.

— Вот ее телефон. — Он торопливо выудил из кармана крошечный клочок бумаги. — Только звоните по уличному автомату. И не рядом с отелем. Она понимает по-английски, а ее родители — нет.

— Я говорю по-русски. Неужели телефоны-автоматы прослушиваются?

— Возле отелей для иностранцев — да.

— Что мне ей сказать?

— Что я ее люблю. Но главное, узнайте, все ли у нее в порядке. Спросите, как мне поступить? Может, приехать за ней? Только остерегайтесь ловушек.

— Каких?

— Их много. За нее, например, может говорить подставное лицо.

— Ты говоршь вздор.

— Уоллес предупреждал меня об этом. Я дам вам для нее деньги. Но только вы отдадите их Вере рублями.

Он достал бумажник. Стодолларовые банкноты посыпались из его дрожащих пальцев на пол.

— Не дури, малыш. Подбери деньги. Твоя тысяча или две ей не помогут. Если понадобится, я одолжу ей сколько надо.

— Я буду молиться за вас.

— Ты? Ну давай, топай отсюда в церковь. Как она выглядит?

— Красивая. Темные волосы, синие глаза.

— Снежная королева?

— Не смейтесь. Взгляните на ее фото.

В бумажнике хранилась ее фотография — профессиональный снимок в театральном костюме. Хорошенькое личико, неотличимое от лиц других начинающих звездочек-старлеток.

— Из вас получится хорошая пара! — вежливо сказала Натали.

— Дай бог!

Когда Стефан наконец удалился, Натали спустила бумажку с телефоном в унитаз, но все-таки запомнила записанный на ней номер.

У Натали защемило сердце, когда она увидела отца. Он пришел проводить ее. В распахнутом пальто, в костюме с безупречно подобранным галстуком старый дипломат отмеривал широкие шаги своими длинными ногами по пластиковому туннелю, соединяющему «боинг» с залом ожидания. Окружающие уступали ему дорогу, думая, что это очень важная персона. Он опоздал, как всегда в своей жизни — в прогнозах, в смене политического курса, опоздал и на проводы своей дочери. Она поджидала его.

— Не мечтай победить Россию! — с ходу заявил он.

— Я об этом и не думаю, папа.

— Наполеон сделал все что мог, но даже этот гигант все равно шлепнулся лицом в грязь. А он был гениальный полководец.

— Я же не Наполеон. У меня нет Великой Армии.

— Это болото. Оно засасывает кого сразу, а кого медленно, постепенно. И тебе даже вначале приятно, пока их дерьмо не польется тебе в рот и ты не захлебнешься. Они могут прикинуться кем угодно — христианами, демократами, но им нужны только наши доллары. Украсть их, а потом пропить. И поиздеваться над нами.

— Спасибо за совет, папа.

Стюард торопил. Ей казалось, что рев могучих моторов самолета закладывает ей уши. Она уже не хотела слушать отца.

— Не ходи по улице одна… это опасно, — услышала она последнее напутствие.

Сколько ненависти, презрения и страха в этом умнейшем из умнейших человеке, который когда-то был блестящим дипломатом, верным слугой правительства США, полномочным послом в прежней России! Натали ждала новая страна, где вовсю бушевали гласность и перестройка…

17

Стюардесса «Эр Франс» принесла Натали из гардероба ее жакет, как только самолет вошел в воздушное пространство России. Натали заметила, что девушке доставляло удовольствие одно прикосновение к великолепному меху.

Неужели и на молодое поколение так действует эта вечная ценность или это та таинственная энергия, о которой ей говорил Лео Моргулис?

«Обнаженная женщина на ветру, холоде и морозе и теплый ласкающий мех, укрывающий ее, — неплохой кадр для рекламного клипа», — раздумывала Натали.

— Вот он, русский град Петра, — прохрипел Лео Моргулис в ее ухо.

Самолет снижался. Сквозь клочья облаков Натали увидела через иллюминатор острые иглы золотых шпилей, на удивление правильные геометрические очертания городских кварталов, которые рассекала белой полосой скованная льдом широкая река. От нее наподобие зловещих волос Горгоны в разные стороны взметнулись тонкие волосинки речек и бесчисленных каналов.

В скудно освещенном здании аэровокзала Натали предъявила свой паспорт с визой коротко остриженному солдатику с тупым, словно искусственным лицом манекена и неприятно пронизывающим взглядом. Он несколько раз поднимал и опускал голову, переводя взгляд с документа на Натали и обратно, в идиотском удовольствии задерживая шумную, нервную очередь.

Почему-то он поднял телефонную трубку и что-то беззвучно пробормотал. Потом уставился на Натали сквозь стекло без всякого выражения на лице. В очереди к соседнему пропускному окошечку переминались с ноги на ногу Лео Моргулис и его семейство. Но там дело шло живее…

Натали хотела узнать, в чем причина задержки, но она помнила наказы Уоллеса. У русских бюрократов бессмысленно и даже опасно спрашивать, чем они заняты.

В стеклянной будке появился офицер. Солдат показал ему документы Натали, и офицер с серьезным видом занялся их изучением. Он перевел взгляд своих бесцветных глаз с фотографии в паспорте на лицо Натали, коснулся пальцами места где-то между фуражкой и ухом. Натали со смешком повторила его жест. Она поняла, что на фото в паспорте ее волосы были короче, и убрала их назад. Она приняла позу, как манекенщица. Офицер был удовлетворен и кивнул солдату. Тот поспешно проштемпелевал визу.

Нервничая до дрожи в теле, Натали поставила свой багаж на серую ленту таможенного конвейера. Она уже боялась всего. Ей представилось, как русские пограничники будут вынимать из ее сумок презервативы, женские тампоны и с хохотом листать «Перлы».

Содержимое чемоданов семьи Моргулисов было выпотрошено на стол. Они шумно, но безрезультатно протестовали.

Служащий таможни молча взял протянутую ему Натали декларацию и углубился в ее изучение. Она аккуратно вписала туда все ценности, ввозимые ею в Россию. Список возглавлял меховой жакет, подаренный Уоллесом. Она помнила его рассказ о том, как он был вынужден уплатить пошлину на выезде за собственный фотоаппарат, который забыл упомянуть в декларации при въезде в страну.

Таможенник запустил руку в ее сумку и стал рыться там, извлекая на свет божий то щетку для волос, то фен, то косметический набор. Он открывал баночки с кремами, вдыхал аромат продукции фирм с мировой репутацией, подозрительно щурил глаза и, казалось, уже был готов засунуть в крем свой палец с коротко остриженным ногтем. Особый его интерес вызвали книги — пустой детектив Дональда Уэстлейка и роман Лоуренса. На помощь первому таможеннику подошел другой, вежливым жестом попросил Натали снять сумочку на ремне с плеча и тут же поставил ее на просвечивание рентгеном.

Сын Лео вдруг весь залился багровой краской, когда таможенники извлекли из его чемодана из-под стопки его носок и нижнего белья видеокассету.

— Никакой порнографии, — прозвучал безжизненный механический голос.

— Черт возьми, вам какое дело! — вскипел старик Лео. — Всюду вам мерещится порнография!

Натали сдерживала себя. Изучение книг дошло до объемистого романа Роберта Ладлэма, который, как она узнала, был переведен и издан в России.

В этот момент служащий, занимавшийся просвечиванием, вернул ей сумку. Одарив Натали дежурной улыбочкой, он поинтересовался:

— Все это для вашего личного пользования?

— Конечно.

— Надеюсь, вы не будете испытывать никаких неудобств, госпожа Невски!

Ее осенило: он же не видел ни ее паспорта, ни таможенной декларации! Так откуда же он узнал, кто она такая?

Дрожь опять пробежала по ее телу, но она постаралась взять себя в руки. За барьером ее встречали незнакомые, но приветливо улыбающиеся люди. «Союзпушнина» — возвышалась надпись на табличке над толпой, и соответствующий значок был приколот к одежде каждого из встречающих. Громко выкрикивались по-английски слова приветствия. Ярко освещенный автобус «Интуриста» ждал прибывших гостей за стеклянными дверьми. Насколько демонстративно ледяным был прием официальных властей, настолько же преувеличенно горячими были объятия дельцов русской пушной монополии.

В Натали буквально врезался на полном ходу возбужденный коротышка без шапки и пальто, одетый, несмотря на мороз, в щегольской итальянский костюм из синтетики. Он сыпал английскими фразами с чудовищным акцентом:

— Я так счастлив приветствовать вас в нашем городе, миссис Невски! Я Федор Шелпин. Я взял на себя смелость заказать вам апартаменты в «Астории». Там, где любил останавливаться ваш муж… Уоллес.

— Он много говорил о вас, — решила сделать приятное незнакомцу Натали.

— Неужели? Да, мы были друзьями. Как все печально!

— Кажется, все участники аукциона будут жить в «Прибалтийской»?

— Мы не отдадим ее тебе, Фредди. Не надейся! — вмешался старый Моргулис.

— Ой, Лео! Куда ты пропал на столько лет? — Коротышка запрыгал от восторга, как мячик.

Мороз должен был превратить его итальянскую синтетику в несгибаемые рыцарские доспехи, надетые на голое тело. Он мучился, но держался молодцом.

— Ба, знакомые все лица, как говорил наш родной великий Чацкий. Я думал, что миссис Невски предпочтет «Асторию».

— Вы угадали мое желание, — твердо сказала Натали. — Я иду дорогой, проложенной моим мужем.

— Это мрачный отель, — проворчал Лео.

— А я приехала сюда не веселиться.

— У нас будет прием в «Прибалтийской», — напомнил Лео.

— Доставку миссис Невски туда, куда она пожелает, я беру на себя! — Шелпин изо всех сил старался выглядеть гостеприимным хозяином и галантным кавалером. Он посадил Натали в свою дешевенькую японскую машину, явно гордясь тем, что является ее владельцем.

— Держи ухо востро, — предупредил ее Лео. — Он прикидывается дурачком и мелкой сошкой. На самом деле он один из тузов «Союзпушнины».

Натали помнила, что Уоллес хорошо отзывался о Шелпине, и ей была приятна его обходительность после пугающей мрачности пограничников. По дороге Шелпин завязал светскую беседу:

— Уоллес был моим другом. Мы много времени проводили вместе. Он любил наш город, нашу страну. Вы здесь впервые?

«Если он был так дружен с Уоллесом, как утверждает, то наверняка знает все про меня с его слов», — насторожилась Натали.

— Я родилась в Москве. Так получилось. Мой отец был дипломатом.

Натали решила ошарашить собеседника и произнесла это по-русски.

— Вы прекрасно владеете нашим языком. — Шелпин изобразил удивление.

— У меня было мало практики.

— Мы готовы вам помочь. Вы уже для нас не чужестранка. Вы почти наша!

— Благодарю.

После обычных для всех городов мира кварталов новостроек наконец-то за стеклами «тойоты» замелькали известные по открыткам силуэты старой царской столицы. Архитектура восемнадцатого века безбожно подавлялась наглым рекламным неоном двадцатого — главное достижение нынешнего градоначальника-демократа. Озабоченные женщины спешили или, наоборот, медленно брели по тротуарам Невского проспекта с тяжелыми сумками. Другие женщины, ярко накрашенные, подпирали стены возле ресторанов, застыв в неподвижности. Мужчины, в основном молодежь, несмотря на холод, жадно глотали пиво и лихо кидали импортные банки и бутылки в урны, неизменно промахиваясь.

По пути они пересекли множество выгнутых дугой мостов через реки и каналы.

— Всего их в городе шестьсот тридцать семь, — с гордостью поведал Шелпин.

Яркая реклама аукциона «Союзпушнины» светилась напротив подъезда «Астории».

— Два шага, и вы на рабочем месте, — сказал Шелпин.

— Замечательно.

Он проводил Натали до конторки портье. Улыбающийся молодой человек вручил ей тяжелый бронзовый ключ от номера.

— Мистер Уоллес был нашим самым желанным гостем. Мы рады видеть у нас его дочь.

— Жену! — отрезала Натали.

Она быстро расписалась в книге регистрации прибывающих.

— Елки-палки! — воскликнул администратор и обрушился на Шелпина, не подозревая, что Натали поймет его тираду: — Что ж ты не сказал мне…

— Не переживайте. Я привыкла к таким недоразумениям, — сказала Натали по-русски.

Челюсть у администратора отвисла. Он широко открыл рот, как рыба, вытащенная из воды. Если бы он быстро пришел в себя, инцидент был бы исчерпан. Но на него, казалось, обрушился новый удар. Взгляд его устремился куда-то поверх плеча Натали. Она обернулась. Трое мужчин в темных пальто пересекали вестибюль. Четвертый остался сторожить у двери.

Администратор буквально таял на глазах. Незнакомцы еще не произнесли ни слова, они только что появились, а он уже превратился в крохотное насекомое, которое эти люди могут походя брезгливо раздавить, наступив на него ботинком.

— В чем дело? — спросила Натали у застывшего как статуя Шелпина.

Представитель «Союзпушнины», казалось, потерял способность говорить.

— Эй! Это кто? Гангстеры?

— Ревизоры, — прошептал ей на ухо Шелпин.

Каждый из этих мужчин нес в руке кожаный «дипломат». Они прошли в комнату за конторкой портье.

— Проверка валютных счетов гостиницы.

Шелпин с облегчением выдохнул воздух. Теперь он вдохновенно врал.

— Не похоже на ревизоров! — громко сказала Натали.

Шелпин дотянулся до ее уха и прошептал:

— КГБ. Они что-то ищут.

Натали готова была расхохотаться. Вся картина напоминала дешевую пропаганду. Но, когда она взглянула на человека, оставшегося у входа, ей стало не по себе. Он словно сверлил ее взглядом. Она была предметом его изучения, как микроб под микроскопом. Он явно знал о ней и явился сюда ради нее.

«Я американка. Я гражданка США. Мне нечего их бояться», — мысленно убеждала себя Натали.

— Кто этот человек? — спросила она у Шелпина.

— Не знаю.

— Он тоже ревизор?

— Не обращайте внимания на всякие пустяки, миссис Невски.

— Он меня знает?

— Откуда? Просто у них такая манера разглядывать иностранцев.

Шелпин поспешно повел ее к лифту.

— Эта кабина действует с 1913 года, — как заправский гид пояснил он ей. — Это не только чудо техники — это произведение искусства.

Натали согласно кивнула. Громоздкое сооружение из красного дерева и бронзы с хрустальными светильниками и зеркалами с ровным гудением подняло их на третий этаж.

Угрюмая женщина — коридорная поднялась со своего стула, и сразу же ее лицо осветилось дежурной улыбкой, с которой она обязана была встречать гостей, оплачивающих номера твердой валютой.

Шелпин объяснил ей, кто такая Натали. Улыбка женщины стала еще шире и радушнее. Она самолично проводила их до двери в номер, распахнула ее и торжественно возвестила:

— Это комнаты, где обычно проживал мистер Невски!

Оставшись наконец в одиночестве, Натали ощутила щемящую тоску. Огромные апартаменты с пугающе высокими потолками и никчемным массивным роялем, занимающим половину гостиной, были безмолвными свидетелями какой-то другой, незнакомой ей, жизни Уоллеса. О человеке, которого она любила, здесь ничего не напоминало. От окон веяло холодом. Она решила опустить шторы. На мгновение она задержалась у окна. Каменная громада Исаакиевского собора не радовала глаз, а скорее подавляла своим величием. Заснеженная площадь вызвала в памяти какие-то исторические события. Кажется, здесь было когда-то пролито много крови.

Обстановка — мебель с мягкой обивкой, покрывала на кровати — должна была навевать уют, но создавалось впечатление, что ее специально доставили сюда из Исторического музея. Душ был тоже доисторическим. Поэтому Натали наполнила горячей водой мраморную ванну и растворила в ней жидкое мыло. Ей было необходимо собраться с силами и привести себя в порядок для вечернего приема. И тут зазвонил телефон.

— Банки перерезали нам горло!

Голос Джоан из Нью-Йорка казался неестественно близким. Как будто она была рядом, за стенкой, за своим секретарским столом. Джоан была полна энергии. Эта энергия передавалась даже по трансатлантическому кабелю. Неудивительно, ведь ей всего лишь двадцать три, и любые потрясения для нее внове и лишь подстегивают ее деятельную натуру.

— Что они там натворили?

— Отказали в кредите.

Это был удар ниже пояса. Натали рассчитывала на кредит в пятьдесят пять миллионов долларов до весны, чтобы погасить задолженность, возникшую из-за срочного выкупа пая тетушки Маргарет.

— Они утверждают, что нам потребуется шестьдесят пять миллионов, чтобы покрывать наши ежегодные затраты и платежи по долгам. Они могут выделить только пятьдесят. Где отыскать остальные миллионы? — бодро осведомилась Джоан.

— Откуда появилась эта цифра — шестьдесят пять? Мне нужно только пять миллионов.

— Если пятнадцать миллионов не появятся у нас на счету через три недели, они блокируют все наши счета.

— Три недели? — Натали присела на кровать. Из нее как будто вынули душу. Арест счетов «Котильона» означал конец всякой продажи изделий… даже розничной. Им перекрывают кислород. Им будет нечем платить даже за воздух, которым они дышат.

— Они разослали обращение к нашим кредиторам. — Джоан вбивала последние гвозди в крышку гроба.

— Это еще что? Такого раньше не бывало…

— Хотите, я соединю вас с вице-президентом «чего-то там»? — Верную Джоан не покидало чувство юмора. — Этот недоносок жаждет с вами пообщаться.

— Нет, — решительно отказалась Натали. — Немедленно позвони Ронде Розенфельд… Позвони Линн Браун, моему брату, Биллу Малкольму. Пусть они вытрясут из себя все что могут. Утром я переговорю с каждым… Я постараюсь выяснить, каким образом Джефферсон Джервис повлиял на наши банки. И на что еще он наложил лапу. Спроси Билла… Нет, — тут же оборвала себя Натали, — Билл Малкольм, если участвует в заговоре, никогда не оставит следов. Спроси Майка. Пусть он постарается…

— Мне все понятно. Что-нибудь еще?

Натали задумалась. На телефонной линии воцарилась тишина стоимостью десяток долларов за каждую секунду. Натали приехала в Россию для закупки мехов, а не для войны с нью-йоркскими банкирами. Надо было выливать масло на разбушевавшиеся волны.

— Я передумала. Соедини меня с этим… Как ты его назвала?

Короткий смешок Джоан прозвучал в ответ.

Банкир уже дышал в ухо через трубку, хотя между ними было с полдюжины часовых поясов.

— Мы так расстроены, Натали.

— Уоллес сотрудничал с вами почти сорок лет.

— Поэтому мы так опечалены.

— Быстрее переходите к сути дела.

— Перед нами дилемма. Мы хоть и коммерческий банк, но находимся под крылышком правительства, охраняющего деньги вкладчиков. Давать кредит или не давать — вот в чем вопрос.

— Это вечный вопрос. Я его слышала неоднократно.

— Один из вариантов предложил нам Хиндо. Я встретился за ленчем с его представителем. Известный корейский бизнесмен. Он проявил интерес.

— К чему?

— Он готов покрыть ваши долги.

— А взамен он хочет восемьдесят пять процентов акций моей компании и еще кусок моего мяса с кровью? Если уж мы вспомнили Шекспира…

— С их продукцией и вашей репутацией вы тут же встанете на ноги.

— Наша репутация мгновенно улетучится. Их продукция — дерьмо! «Котильон» будет всегда держать качество.

— Значит, дать ему от ворот поворот?

— Гоните его в шею. Если я найду пятнадцать миллионов, вы дадите мне обещанные пятьдесят?

Опять воцарилось дорогостоящее телефонное молчание. Натали первая нарушила его:

— Сколько Хиндо положил в ваш банк?

— Я затрудняюсь ответить вам.

— Не виляйте. Он положил достаточно, чтобы купить весь «Котильон», и еще дал вам жирный куш в придачу. И вы пошли на это? Как мне оценить ваше поведение?

— Натали!

— Для вас я не Натали! Я не девчонка, пришедшая к вам в магазин купить дешевую шляпку. В прошлом я была банкиром и знаю всю финансовую кухню. Если мы ввяжемся в драку, я знаю, как ударить вас побольнее.

Ее собеседник отключился, не прощаясь. Связь с Нью-Йорком прервалась. В трубке воцарилось гробовое молчание — ни шороха, ни гудка. Через минуту тишину нарушил осторожный звоночек. Натали схватила трубку.

— Это ты, Джоан?

— Это я, Шелпин.

— Зачем вы меня прервали? — взвилась в ярости Натали.

— Я очень долго ждал… и попросил телефонную службу вызвать вас. Мы опаздываем, а это может повредить делу.

Шелпин был прав. Если она решила поднять флаг «Котильона» на мачте флагманского корабля, то должна вести себя соответственно высокому рангу адмирала. Надеть мундир и выглядеть непоколебимым флотоводцем.

Она собралась быстро — темное облегающее платье из итальянской шерсти, пара золотых серег в уши, две нитки жемчуга на шею. «Перлы!» — промелькнула мысль второпях, и она уже готова. Шелпин нервно семенил ножками по вестибюлю. Они обменялись улыбками, как старые друзья. Он слегка коснулся пальцем мехового жакета, который она в последний момент набросила на плечи.

— Великолепно! Уоллес обладал безупречным вкусом.

Натали была ему благодарна за эти слова, но в то же время они ее насторожили. Он что-то знает, но скрывает это за пустой светской любезностью. Последний подарок Уоллеса явно вызвал в нем повышенный интерес.

Обилие яств, заполнившее необозримых размеров стол посреди банкетного зала гостиницы «Прибалтийская», Шелпин назвал легкой закуской. Бутылки с водкой разных сортов выстроились в очереди длиннее, чем у булочных и продуктовых магазинов в городе, который простирался во тьме за стенами привилегированного отеля. Каждая бутылка была окружена ожерельем сверкающих рюмочек, как их нежно назвал тот же всезнающий Шелпин. Он кивал головой или осторожно выставлял указующий палец, знакомя Натали с неизвестными ей напитками. Тут были представлены настойки из всех произрастающих на «шестой части суши» плодов, трав и ягод, и экзотическая водка с корнем женьшеня, и водка со змеей, пойманной в алтайских горах, и знаменитая «кедровка» — любимый напиток покупателей русской пушнины.

— Вы, западные люди, кушаете, потом пьете. Мы, славяне, наоборот, выпиваем и закусываем. Советую выбрать закуску по вкусу.

Шелпин хихикнул. Он был доволен. Выбор закусок поразил даже его искушенное всяческими приемами и банкетами воображение. Опытные специалисты составляли меню, а перестроечная Русь выставляла на стол все, чем могла попотчевать богатых иностранцев. Уж тут «Союзпушнина» и власти города постарались вовсю. Над серебряными блюдами с красной и черной икрой, осетриной, семгой и копченой дичью порхали разноязыкие фразы — на английском, немецком, японском, корейском и даже на идиш. Русское гостеприимство возбуждало аппетит даже у пресытившихся миллионеров, соблюдающих диету для сохранения своей драгоценной жизни.

Натали что-то выпила и что-то проглотила на закуску. Она пыталась решить в уме шахматную задачу. Если КГБ прослушивает разговоры из отеля, нет смысла блефовать. Организаторы аукциона и его участники знают, что «Котильон» уже почти банкрот. А если нет? Если продолжить игру в покер и повышать ставки с одной двойкой на руках? Аукцион был ее единственной надеждой. Успеть бы закупить максимальное количество мехов, играя на повышенном интересе к доллару здесь, в городе бывшей революции, прежде чем весть о падении курса доллара в США дойдет до него. Не одна она такая умная. Японцы, поглощающие рюмочку за рюмочкой, явно осведомлены о ситуации на валютной бирже. Каждый из тех, кто толпился у стола, перебрасывался шутками и наполнял тарелки русской закуской, обладает информацией. В их номерах уже раскаляются телефоны от вызовов нетерпеливых менеджеров.

Ее появление в банкетном зале не осталось незамеченным. И старый швейцар у входа, и некоторые из гостей аукциона, толпящихся возле стола с угощением, приветствовали ее доброжелательными улыбками. Вероятно, они знали, что теперь она занимает место постоянного участника торгов и уважаемого всеми бизнесмена.

Пожилая английская леди вежливо осведомилась, может ли она составить ей компанию. Наряд этой дамы и бриллианты на ее пальцах, в ушах и на шее заставили Натали почувствовать себя девчонкой, подающей гамбургеры в закусочной у шоссе в штате Канзас. На светский вопрос, как ей нравится нынешний аукцион, женщина ответила, что она скупала русские меха еще для австро-венгерского двора.

— Примите мои соболезнования. Как жаль, что многие уходят… откуда нет возврата.

Дама ела бутерброд с черной икрой, и ее бриллианты сверкали в такт жующим искусственным челюстям.

Юконский Джек, выпивший столько пива за счет Натали в Сиэтле, тоже был здесь. Он нашел для себя удобное место за столом, где под рукой было много рюмочек и бутылок. Но глаз у него был остер.

— Ой! Кого я вижу? Дикарка с Дальнего Запада! Рад приветствовать вас в матушке России.

С двумя полными рюмками, расплескивая водку, он пошел вокруг стола, чтобы обнять Натали. Она вытерпела его объятие, выпила с ним, закусила ложкой черной икры. Ей было немного стыдно за своих соотечественников, легко нашедших общий язык с хозяевами этого празднества — обжорами, пьяницами и хапугами. Мех, который ласкал ее плечи подобно мехам, что обогащали Россию на протяжении веков, ее нынешние властители и их подручные готовы были пропить и проесть за этим столом в гостинице «Прибалтийская».

— Как тебя по-настоящему зовут, Юконский Джек? — спросила Натали.

— Мое имя Харви! Запомните его, миссис Невски. — Он дважды стукнул себя кулаком в грудь, разломил калач, намазанный икрой, и протянул половинку Натали. — Переломим хлеб, как говорят русские!

Натали приняла «дар».

— Как, на твой взгляд, Харви, пойдут здесь дела? — поинтересовалась она.

— Как в публичном доме во время пожара, — ответил Харви, опрокинув в себя еще рюмочку. — Все словно спятили!

Глаза Харви засветились, как два уголька, раздуваемые в костре.

— Я такого в жизни еще не видел. Половина приезжих готова закупить все, что выставят, и заполнить склады выше крыши, а другая половина будет грызть себе ногти и хватать кредиты, чтобы догнать первую. Тогда первые начнут еще больше покупать, лишь бы скинуть свои доллары.

— Какие уроки ты преподаешь тут красивой леди? — вмешался в разговор еще один американец. Он ходил вокруг стола с уже наполненной тарелкой, но хищным взглядом выискивал, что бы еще ухватить из знаменитых русских закусок.

— Я хочу знать, кто скидывает доллары, — объяснила Натали.

— Япошки. Они будут рады везде подставить нам ногу. Готовьтесь, леди, к большому мордобитию на аукционе.

— Если у вас есть денежки, красивая леди, — вмешался новый собеседник, — то засуньте их поглубже в карман и не суйте туда руку пару дней. Только между нами!

Он качнулся, но ни капли водки не пролилось зря. Все попало ему в рот.

— Слово женщины! — заявила Натали.

— Можно ли верить женщинам! Хотя ради твоих красивых глазок… и прочего скажу, что услышал краем уха. Под конец здесь выбросят партии соболей, а косоглазые уже выдохнутся. Тут ты и вытаскивай свои доллары из кармана!

Старики работали здесь на своих нанимателей и на себя, но они были галантными кавалерами. Им льстило, что красивая женщина слушает их трепотню.

От стола, где все стоя поглощали закуски, гости перешли в зал, где был подан обед. Посуду «Союзпушнина» уже давно позаимствовала из дворцов русской знати, только не удержалась от тщеславного желания поставить на каждой тарелке свой синенький невзрачный штампик.

Место Натали оказалось не за столом «А», и она почувствовала легкое унижение, но Федор Шелпин тут же успокоил ее:

— Тут такие сложные расчеты, что компьютер не разберется. Наше государство запуталось в долгах и само позабыло, кто его должник, а кто кредитор. Я вас посадил с нужными людьми.

Натали посмотрела на своих соседей. Рядовые бизнесмены на первый взгляд или служащие аукциона с женами. Только сосед справа мог заинтересовать ее. Он был похож не на торговца, а скорее на кабинетного ученого. От него так и веяло архивной пылью. Когда разносили тарелки с горячим, он вытянул длинную худую, как у степного пернатого хищника, шею и, сверкнув толстыми стеклами очков, пробормотал, непонятно к кому обращаясь, то ли к Натали, то ли к самому себе:

— «Земство обедает». Есть такая известная картина.

— Вы искусствовед? — вежливо осведомилась Натали.

— Занимаюсь всем понемногу. Я директор ленинградского отделения Института США и Канады.

— Нечто вроде русского ЦРУ? — попробовала пошутить Натали.

— Почти, — без улыбки ответил ее собеседник. — Разрешите представиться. Старков. Иван Старков. А про вас я знаю, миссис Натали Невски. И про вашу фирму. И про все другие фирмы с солидным оборотом. Я коллекционирую цифры. Я ходячий компьютер.

Он острил на свой манер, но Натали стало не по себе.

— А еще я занимаюсь прогнозами… — продолжал Старков. — Будучи студентом, я написал курсовую работу по экономике, где предсказал, что США будут закупать у японцев вагоны и оборудование для нью-йоркского метро.

— Прогноз, по-моему, оправдался, — вежливо поддержала беседу Натали.

— На сто процентов. Это был год, когда умер Сталин. Япония еще лежала в развалинах. Профессора надо мной посмеялись. «Дай бог, если япошки смогут наладить выпуск велосипедов в ближайшую пятилетку!» Теперь весь мир ахает, созерцая японское чудо. А мои бывшие профессора просятся на любую работу ко мне в институт.

— Вы им отказываете?

— Естественно. Я не занимаюсь благотворительностью за государственный счет. И, кроме того, я помню, как надо мной издевались тогда. Моим следующим прогнозом был бум вокруг «фольксвагена». Я предсказал его за три года до того, как птенчик проклюнулся.

— Вы удивительный человек! Вы изучаете Америку?

— Америка медленно тонет. Она повторяет путь старых империй — Греции, Рима, Британии. А знаете, почему?

— Скажите.

— Правящая элита выдохлась.

— Мой отец говорит то же самое.

— Я получал справку о биографии вашего отца. У нас хранятся все данные о дипломатах. Ваш отец — умный человек. А вы… вы еще золотой песок перед промывкой…

— Но ведь есть надежда, что это не пустая порода? — засмеялась Натали.

— Иначе я бы не затеял с вами этот разговор. В желобе вот-вот блеснет крупинка золота.

— Спасибо, вы меня ободрили.

— Свои прогнозы я составляю на основе статистики.

— Только статистики? И больше никаких других данных? — Натали осторожно закинула удочку и тотчас же пожалела об этом. Ей почему-то стало страшно. Этот человек вызывал у нее недоверие и чувство грозящей опасности.

Когда Старков снял очки, чтобы протереть стекла, Натали посмотрела ему в глаза. Они у него были серо-голубые, почти бесцветные.

— Мы пользуемся только газетными публикациями и биржевыми бюллетенями!

— Ах, так!

— Да, так.

— А как Советы? Каков ваш прогноз? Они тоже клонятся к упадку, как Римская или Британская империи?

— Я узкий специалист. Я занимаюсь только свободной экономикой.

— Мы перестраиваемся, — вмешался наконец-то в разговор Федор Шелпин. Его чуткое ухо ловило каждую фразу. — Наш генсек Горбачев постепенно освобождает экономику и привлекает новых молодых людей к руководству. Нам не грозят катаклизмы.

— У нас слишком вязкая почва. Мы не потонем, но погрязнем, — не удержался от саркастического замечания Старков. И тут же замолк.

Общее внимание привлекло появление опоздавшего гостя. Он, запыхавшийся и энергичный, лет пятидесяти, не больше, с благопристойной сединой на висках, степенно налил себе рюмку водки, бесцеремонно отодвинул локтем собравшегося уже что-то сказать директора «Союзпушнины» и сам произнес тост.

Этот тост Натали не расслышала, потому что в это же самое время Федор Шелпин жарко шептал ей в ухо:

— Молодая элита. Министр внешней торговли — Ростов, не Петя Ростов из «Войны и мира», а Федор — мой тезка.

— Плутократ, — пояснил Старков. — Дитя перестройки, с ловкостью акробата балансирующий между социализмом и капитализмом. Ростов перемещался по залу с завидной быстротой. Еще минуту назад он сидел за председательским столом, и вот он уже здесь, и Шелпин поспешно освобождает для него место рядом с Натали.

— Спасибо, Федя! — Ростов произнес это так, как будто дал Шелпину доллар на чай. Он по-хозяйски положил руку на стол, так что задрался коротковатый рукав его дорогого импортного пиджака и показалась белоснежная манжета рубашки и золотой «ролекс» на волосатом запястье. — Мы так были рады, когда вы поженились с Уоллесом. И так скорбим о нашей общей утрате. И в том, и в другом случае мы посылали телеграммы — и поздравительную, и с соболезнованием. Я не ошибаюсь, Федя?

— Каким счастливым выглядел тогда Василий! — решился тот вставить слово.

— «Котильон» по-прежнему интересуется нашими мехами? — спросил Ростов.

— По-прежнему, — по-русски ответила Натали.

— О! — воскликнул министр. — Тогда перейдем на мой родной язык. На аукционе вас ждут шкурки соболей, рыси, горностаев — королевские перлы, подобные вашим… — Он уставился на ее ожерелье.

— Замечательные жемчужины! Настоящие перлы! — захлебнулся от восторга Федор Шелпин.

Что это было? Они подсказывают ей пароль или это просто светская болтовня?

— Вы не будете возражать, миссис Невски, если произойдет смена вашего водителя? — спросил Шелпин.

— В каком смысле?

— Домой, в «Асторию», вас отвезет министр, — вполголоса произнес Федор Шелпин и добавил со значительностью: — У него новейший «мерседес-бенц».

Великовозрастные мальчишки-охранники, поджидающие на морозе демократического министра, тут же с готовностью распахнули дверцы казенной черной «волги», но он отпустил их широким жестом и уселся за руль своего личного «мерседеса». Перед этим он как истинный джентльмен усадил в машину свою пассажирку.

Смех разбирал Натали. Ради чего весь этот ритуал? Им предстояло проехать не более одной мили.

— Какая у вас машина? — поинтересовался Ростов, заводя мотор.

— У меня «БМВ», а Уоллес водил «кадиллак».

— И вы не ссорились?

— Из-за чего?

— Чья машина лучше. — Яблоко с апельсином не ссорятся.

Министр долго пережевывал эту английскую пословицу. Потом вновь заговорил:

— Автомобили влияют на нашу личность. Не столько они работают на нас, сколько мы на них. В России автомобиль — это престиж, это блат… Это предмет коррупции, спекуляции, рэкета.

— Мне неприятно слушать все это.

— Тогда я лучше помолчу.

— Да, пожалуйста.

Если такие министры, как Ростов, олицетворяли новую Россию, Натали захотелось скорее бежать из этой страны. Ростов, чтобы доставить себе удовольствие, сделал лишний круг по Исаакиевской площади и подкатил к подъезду «Астории». Прежде чем открыть дверцу и выпустить Натали из машины, он спросил:

— Когда встретимся, девочка?

— Вы о чем?

— У меня пустует дача…

— Вы, наверное, женаты?

— В Москве — да, а в этом городе мы все холостые.

— Это так влияет на вас перестройка? — усмехнулась Натали.

— Конечно! Горбачев такой же парень, как мы все. Мы любим горячих девчат.

— Я еще не зажглась, — сказала Натали.

Ей было необходимо выпутаться из неловкой ситуации, не поссорившись с влиятельным министром. Ростов был явно не дурак. Он понял, что на этот раз у него ничего не выгорит. Он поступил по-джентльменски, прекратив свои домогательства, и беспрепятственно выпустил Натали из машины. Правда, он не удержался от грубой остроты:

— Зажигалка у меня всегда на месте! Вы знаете, где!

Уже выйдя из машины, Натали обрела самообладание и поняла, что портить отношения с Ростовым опасно.

— Я благодарю вас за откровенное приглашение. Может быть, я им воспользуюсь.

— Да не бойтесь вы меня! — Ростов высунулся из окошка и сказал, неожиданно перейдя на «ты»: — Мы свои люди. Тебя что, напугал Старков?

— Этот профессор?

— Супершпион! У него в компьютере файлы на всех: и на тебя с твоим «Котильоном», и на новорожденного таиландца в богом забытой деревне.

— Он из КГБ?

— Не думаю. Он тоже наш парень. Он торгует сведениями, как мы нефтью и мехами. Мы сидим с ним за одним столом и хлебаем один борщ.

Действительно, за столом в «Прибалтийской» справа от нее сидел Старков, а слева, хотя и с опозданием, появился министр Ростов. Есть ли за этим всем какая-нибудь скрытая интрига? Или это просто домыслы невыспавшейся, усталой женщины?

Чтобы не поднять своих друзей и сослуживцев до рассвета, Натали назначила на полдень все свои телефонные звонки в Нью-Йорк. Пять часовых поясов отделяли ее от конторы «Котильона». Завтрак, доставленный в номер, не вызвал у нее аппетита. Она ограничилась лишь чаем. Натали в прострации смотрела в окно, видела прохожих, согнувшихся под ветром, группы зевак перед Исаакием. Она ощущала холод и сырость города, воздвигнутого царем-деспотом и его преемниками на угрюмых финских болотах.

С трудом она дождалась, когда ей дали связь с Нью-Йорком.

— Тут замешаны большие деньги, сестричка! — дышал в трубку только что проснувшийся Майк, обрушивая на нее неприятные новости.

Чьи деньги? Джеффа Джервиса?

Линн Браун проинформировала Натали о переговорах с Хиндо. Их юрист заявил, что его клиент готов заплатить долги «Котильона» за пятьдесят пять процентов акций, то есть за контрольный пакет. Джоан Фрей, откликнувшаяся из приемной в первую же минуту после начала рабочего дня, сообщила Натали, что вчера поздно вечером кредиторы «Котильона» поссорились между собой и разделились на две партии. Первая хочет задушить фирму, вторая предлагает выждать месяц и дать возможность Натали еще немного побарахтаться.

Несмотря на все предупреждения Уоллеса о несовершенстве телефонной связи в России, Натали буквально сходила с ума, когда ее прерывали на полуслове и в разговор вторгались чьи-то смешки или грозовые разряды. Казалось, что телефон прослушивается десятками досужих людей и все коммерческие тайны перестают быть тайнами. Как будто ты во всеуслышание кричишь о них на площади.

Последним в серии звонков был разговор с конторой Билла Малкольма.

— Выбрось из головы мысль, что ты тонешь, Натали, — успокаивающе произнес Билл. — Мы как-нибудь найдем способ сохранить тебя в бизнесе.

Бодрый тон Билла, его обещания, не подкрепленные конкретными цифрами, насторожили Натали. Уоллес часто говорил: крысы с корабля не бегут заранее. Они еще догрызают последние переборки, прежде чем удрать на сушу с обреченного судна. В бизнесе это называется «особое чутье»! Неужели банк Малкольма ведет игру по этим подлым правилам? Натали рассчитывала на Билла как на последний резерв. А может быть, этот резерв уже договорился с врагом о капитуляции.

Переговоры с Нью-Йорком закончились. На какое-то время в номере воцарилась тишина. Площадь за окнами гостиницы покрылась свежевыпавшим снегом. Черные фигурки перебегали ее, спеша по своим делам. Они не замечали, как давит на них каменная громада Исаакиевского собора. Уоллес рассказывал Натали, что большая часть старого Санкт-Петербурга воздвигнута на деревянных сваях, глубоко вбитых в болотистую почву. Возможно, безвестные строители, согнанные сюда царем и нашедшие здесь свою могилу, поддерживают мертвыми руками все эти громадные здания?

Воспользовавшись паузой, Натали наполнила ванну. Теплая вода с растворенной в ней ароматической жидкостью успокаивала ее, ласкала кожу. Мысли приобретали четкость. Эмоции уже больше не захлестывали ее. Как огонек свечи в темном зеркале, вспыхнул в ее памяти давний разговор с Уоллесом. «Если среди твоих друзей появились трусы и перебежчики, обязательно найдутся перебежчики и в стане врага. Когда человек жаден, он боится пройти мимо жирного куска, ему все кажется, что он мало ухватил».

Кредиторы уже начали ссориться. Можно ли еще больше углубить разлад между ними? Если Джервис смог просочиться в империю Хиндо и вести там работу против «Котильона», то почему бы «Котильону» не внедриться в лагерь своих кредиторов и не завязать контакты с каждым в отдельности? Натали вновь соединилась по телефону с братом. На этот раз, наверное, впервые за все время коммунистического правления, связь дали по срочному тарифу мгновенно.

— Как ты смотришь, Майк, на то, чтобы войти в контакт с Хиндо и с самим Джервисом? Они не пошлют тебя куда-нибудь подальше?

— С тех пор, как я завязал, прежние друзья снова стали меня узнавать. Если, конечно, я не прошусь к ним на работу.

— Не к ним, а с ними! Пойми разницу. Организуй немедленно собственное дело, привлеки Билла Малкольма. Найди в списке у Джоан Фрей самых богатых наших кредиторов. Брось большой камень в воду, чтобы пошли круги. И шуруй вовсю. Да благословит тебя бог!

— Что я могу предложить? Цент, завалявшийся в карманах старого пиджака? Все знают, что «Котильону» отказано в кредитах.

— Неважно. Побольше работай языком. Намекай, что в старых чулках находятся иногда большие деньги. Главное, чтобы Билл Малкольм фигурировал как твой партнер. Пусть на словах. От него требуется лишь одно — убеждать кредиторов, что он с ними в одной банде, что он бьется за то, чтобы хоть сколько-то с меня получить.

— Ты хочешь, чтобы они передрались между собой? Отличная мысль! Пока пыль от драки не осядет…

— … Я здесь выловлю хоть какую-нибудь рыбку, — закончила Натали за брата. — Потом брошу ее в Нью-Йорке на мостовую. Пусть рвут ее на части.

— Ты хитрюга, Натали. Или кто-то подкинул тебе эту идею?

— Я была замужем за большим хитрецом.

— Ну да, за Макиавелли или за Борджиа?

— Майк! Я перезвоню тебе.

Она положила трубку и с трудом перевела дыхание.

На постели лежал запечатанный конверт. Его не было там, когда она выходила из ванной.

Книга четвертая

РУССКАЯ ПАУТИНА

18

Бессмысленно было проверять, заперта ли дверь номера изнутри. Невидимка пришел и удалился. Доказательством его визита был конверт, брошенный на покрывало. Натали, помедлив, взяла его в руки — белый конверт без какой-либо надписи. Она аккуратно распечатала его ногтем — клей был свежим. В конверте была сложенная вчетверо страница из газеты «Вечерняя Москва» двухдневной давности.

Гласность, объявленная Горбачевым, изменила содержание советских газет. В них появились броские заголовки, разоблачительные статьи о коррупции в среде государственных служащих, а также бесчисленные заметки о жутких преступлениях: каннибалы-шашлычники, продающие человеческое мясо, поджаренное на мангалах на ВДНХ, таксисты — душители одиноких пассажиров, малолетние проститутки, отравляющие своих клиентов и расчленяющие их трупы. Если верить газете, все партийное руководство — шайка грабителей, а вся канализация Москвы забита мертвыми телами. Натали добралась до колонки объявлений. Там тоже повеяло новыми ветрами. Кто-то прозрачно намекал на сексуальные услуги, какие-то парни из Люберец собирали своих земляков для «теплой» встречи у входа в парк Горького. Среди объявлений едва заметно карандашом были отмечены несколько телефонных номеров: 379-33-01, 250-36-04 и так далее. Это были самые обыкновенные московские номера, но Натали сразу стало ясно, что ей передано зашифрованное послание. Цифры означали страницы, строчки и слова.

Номер в гостинице — это временный дом для чужестранца. Он должен обеспечить ему уют, покой и безопасность. Если по нему гуляют невидимки и кладут конверты возле подушки, на которую ты склоняешь голову во сне, что же это за страна? Если здесь установлены такие правила, что ж, им надо следовать.

Натали быстро оглядела потолки, стены, шкафы. Нигде она не смогла найти глазка объектива телекамеры. На всякий случай она задернула шторы, отгородившись от возможного наблюдателя за окном — мало ли кто скрывался в толпе иностранных туристов или прохожих на площади возле Исаакиевского собора. И неизвестно, какой он снабжен аппаратурой.

Она заперлась в ванной, притащив туда сумку, которую пока еще не открывала. Там были книги, взятые для чтения перед сном. Детективы Уэстлейка и Блоха были слишком малообъемными для ее целей. Она предпочла толстый триллер Ладлэма, сорвала с него обложку и аккуратно вклеила на место шпионского романа, переведенного в России, порнографические «Жемчужины» Уоллеса. Эту работу она проделала в Нью-Йорке, и теперь на какое-то мгновение она испытала удовлетворение при мысли о собственной прозорливости. Конечно, это была опасная игра с русской таможней, но, как оказалось, игра стоила свеч.

Прежде чем приступить к делу, Натали проверила все, что могло быть средством наблюдения за ее действиями. Она прощупала вентиляционную решетку, цоколи осветительных приборов, краны и ручки душа. Она сама смеялась над собой, но всюду ей мерещился вездесущий наблюдающий глаз.

Покончив со своим дилетантским обыском, она наконец приступила к главному. Когда ее влажные от нервного возбуждения ладони раскрыли книгу «Жемчужины» и первые буквы появились на листке жесткой туалетной бумаги, предлагаемой гостям «Астории», все страхи исчезли. Азарт ищейки повел ее по следу. Цифры превращались в буквы, буквы в слова. Пять телефонных номеров, каждый из семи цифр! Найти им аналог в книге — нелегкая работа! Страницы липли к пальцам. В висках стучало. Бешеный ритм какой-то музыки звучал в голове и мешал Натали сосредоточиться.

Постепенно складывалось послание…

«Три… от… дна…

Какого дна? Кто на дне?

Догадка осенила Натали. Она прочла объявление — третье с конца колонки объявлений.

«Приглашаются добровольцы на реставрацию старых зданий Китай-города. Сбор возле станции метро «Площадь Свердлова» в девять часов».

Китай-город — это Москва. Это шестьсот километров от Ленинграда. Встреча, судя по газете, назначена на утро завтрашнего дня. Автор зашифрованного послания рассуждал достаточно здраво. Встреча в оживленном центре Москвы неподалеку от Кремля, среди памятников старой архитектуры не будет выглядеть подозрительно. Состоятельная американка может себе позволить роскошь прокатиться на денек в столицу для осмотра туристских достопримечательностей. Если кто-то потребует от Натали объяснений, она без труда сможет придумать приемлемую для всех версию. Сборище энтузиастов — любителей старины — подходящий повод для контакта с иностранной туристкой.

В гостиной раздался пронзительный телефонный звонок. Натали молнией пронеслась по комнате и схватила трубку. Она сразу же узнала спокойный доброжелательный голос министра Ростова:

— Вам не скучно проводить время одной в своем номере?

Натали поспешно приняла его предложение встретиться в вестибюле «Астории» и разделить с ним, как он выразился, «хлеб-соль» за дневной трапезой. Она была не в силах оставаться наедине со своими мыслями в номере, где таинственные послания материализуются из воздуха и оказываются на твоей подушке, и поэтому, не раздумывая, согласилась.

Когда они примостились на высоких табуретах перед стойкой сумрачного бара «Астории» и взгляд Ростова скользнул по ее коленям, прикрытым весьма приличной длины юбкой, Натали мысленно взмолилась: пусть это будет простое ухаживание привыкшего к легким победам мужчины, а не очередная завязка «шпионской» интриги! Ей чудилось, что с первой минуты ее появления в Ленинграде идет проверка, как много она знает о чем-то неведомом. И поведение таможенников, и разговоры на банкете «Союзпушнины» были не случайными. Прошла ли она проверку?

— Как я могу убедить вас провести со мной уик-энд? Моя машина ждет у подъезда. Моя дача в часе езды отсюда.

Он не удержался от того, чтобы лишний раз не обратить ее внимания на свой роскошный «ролекс», якобы проверяя время.

— Простите, господин Ростов!

— Для вас я Федор.

— Я очень сожалею, Федор, но у меня есть свои планы. Я мечтаю увидеть Москву, подышать воздухом своего детства, посетить старых друзей моего отца в американском посольстве.

— Вы не говорили об этом вчера.

— Я еще не составила свой график. Теперь все улажено. Я заказала билеты туда и обратно как раз за минуту перед вашим звонком.

— Где вы остановитесь?

— В «Национале».

— Василий любил эту гостиницу.

— Я знаю. Мы собирались встретить там вместе Рождество. Но я не отменяю свидания с вами, я его просто откладываю.

— Премного благодарен! — За внешней гусарской лихостью Ростов не смог скрыть своего разочарования.

— Послушайте, Федор! — Натали перевела беседу в другое русло. — Только пусть этот разговор останется между нами — между мной, тобой и этой бутылкой водки, что стоит перед нами.

Ростов усмехнулся, оценив, как ловко Натали перешла на «ты», используя особые нюансы русского языка.

— Я хочу предложить тебе партнерство.

— Обворожительная женщина предлагает мне партнерство? В чем и где? В постели? — игриво поинтересовался захмелевший министр.

— Сейчас я говорю о деловом партнерстве.

— Я бюрократ на службе тоталитарной «империи зла».

— Отбросим шутки. Рейган когда-то красиво выразился, но его слова остались словами. А дело есть дело!

— Я тебя понял, Натали. — Ростов извлек из своего «дипломата» отпечатанные документы. — Вот новые правила, регулирующие наши внешнеторговые операции. Хочешь взглянуть?

— Жажду! — Натали выхватила из его рук бумаги.

Ростов предостерегающе погрозил ей пальцем.

— Помни, женщина, здесь тебе не Нью-Йорк! Я только один из многих пауков, засевших в правительственной паутине и подстерегающих несмышленых мух. Я отвечаю только за себя, но не за их действия. Если ты посетишь мою дачу, я познакомлю тебя кое с кем из них. Это пойдет на пользу дела.

— Только не в этот уик-энд!

Ростов молча вылил оставшуюся в бутылке водку в свой стакан, осушил его одним глотком, разгрыз зубами кусочки не растаявшего на дне стакана льда и положил на стойку крупную банкноту с изображением Ленина.

— Еще водки, шеф.

— Вы уже превысили норму, установленную партией и правительством, — улыбнулся бармен. — Как быть?

— А так! Дай нам два стакана минералки. Партия и правительство будут в восторге, что мы бережем свое здоровье.

Натали попробовала поданную «минералку». На вкус это был чистый спирт.

— За друзей! — поднял свой стакан Ростов. — За нужных друзей!

19

На рассвете Натали села в заказанное портье «Астории» такси и направилась в аэропорт. Шутливые истории, рассказываемые Уоллесом о всеобщей российской слежке друг за другом и прежде всего за иностранцами, запали ей в душу. Она подозревала водителя такси, пьяницу в рваной ушанке, просящего милостыню у заснеженных стеклянных дверей аэропорта, невыспавшегося контролера, проверяющего багаж, и даже раскрашенную, как проститутка, молодую разговорчивую девчонку, сидящую в соседнем кресле в холодном и убогом по убранству салоне самолета в причастности к КГБ или еще черт знает к какой секретной службе.

Ленинград спал, погруженный во тьму, когда она его покинула, а Москва еще не проснулась, когда ТУ-154, вздрогнув и подпрыгнув, коснулся колесами посадочной полосы в международном авиапорту Шереметьево. Едва самолет замер, пассажиры тут же поднялись со своих мест, мгновенно образовав пробку при выходе. Выработанная за долгие годы дефицита привычка выстраиваться в очередь в любой ситуации заставляла этих людей, вероятно, состоятельных и солидных, раз они могут себе позволить заплатить за авиарейс в Москву на выходные дни, толкаться, наступать друг другу на ноги, дышать в затылок.

Все-таки один из пассажиров чем-то отличался от других. Он проспал весь полет позади Натали, откинув спинку своего кресла до отказа и надвинув шапку на лоб. Он не пошевелился, пока она не встала и не направилась к выходу. Он следовал за ней через все здание аэропорта, затерялся в толпе возле стоянки такси и вновь объявился уже поблизости от входа в гостиницу «Националь». Впрочем, подобных неприметно одетых, полусонных и полупьяных мужчин было множество в Москве, и Натали вполне могла ошибиться, спутав своего попутчика в самолете с кем-то на него похожим.

Сквозь окна ее номера были видны кремлевские башни на фоне медленно светлеющего неба. Она быстро переоделась. На шерстяное нижнее белье она натянула темно-синие джинсы, заправив их в сапожки, теплый свитер, вязаную шапку с завязывающимися под подбородком ушами и кожаную куртку, подбитую мехом лисицы. Она взглянула на себя в зеркало. Все равно это была та же самая Натали Невски, американка. Никакая маскировка не могла скрыть ее непричастность к жизни и быту этого города. Что-то трудно объяснимое словами отличало ее от обыкновенных русских женщин, заполнявших московские улицы. Ей пришлось расстаться с иллюзией, что она может изменить свою внешность до неузнаваемости. На всякий случай она обмоталась шарфом, оставив на виду только кончик носа. Так ходили по улице многие женщины — она это заметила по пути из Шереметьева в Москву.

На ее этаже размещался небольшой бар, торгующий за иностранную валюту. Она заказала себе апельсиновый сок и стала следить за подходом к лифтам. Когда группа из четырех иностранцев, занятых оживленной беседой, вызвала лифт, она присоединилась к ним. Вместе они спустились вниз и прошли через вестибюль.

Ее преследователь или похожий на него человек маячил неподалеку от стеклянных дверей отеля. Прислонившись к припаркованному у тротуара такси, он старательно изучал развернутую газету. Морозный пар от его дыхания белыми клубочками вырывался изо рта. Чтение газеты на таком холоде выглядело нелепо и даже смешно, но, вероятно, он не мог придумать для себя ничего более правдоподобного. Группа иностранцев, вышедших из гостиницы, естественно, привлекла его внимание, но, по всей видимости, он выслеживал одинокую женщину и поэтому не покинул свой пост, чтобы последовать за ними.

Наивная уловка Натали, кажется, удалась. Она затесалась между туристами и оживленно жестикулировала, изображая, что ведет с ними беседу. Они удивленно переглянулись, не понимая, что нужно от них этой странной незнакомке. Так они прошли несколько десятков шагов вверх по улице Горького, миновали вход в драматический театр, и здесь Натали углядела раскрытые двери какого-то кафетерия.

Облако белого пара валило оттуда. Натали нырнула в это облако. Ее случайные попутчики проследовали дальше. Неизвестно, за кого они приняли ее и как расценили ее поведение. Может быть, для них это было первое столкновение с русской экзотикой.

Натали задержалась в тамбуре кафетерия и украдкой выглянула на улицу. «Стражник» по-прежнему находился на своем посту, наблюдая поверх развернутой газеты за главным входом в отель. Натали заняла очередь, выстроившуюся к огромному металлическому баку, откуда в мутные стаканы наливали жидкий, но горячий чай. Получив свою порцию согревающего напитка, она заняла свободное место поближе к выходу, ожидая, когда какая-нибудь большая компания станет покидать кафетерий и она сможет повторить свой трюк. Пока же в помещение входили и выходили только одиночки вроде нее. Три женщины, переговариваясь между собой, заканчивали свой завтрак. Натали приготовилась использовать этот шанс, но в последний момент, уже вскочив с места, вдруг в нерешительности опустилась на стул. Неожиданно мелькнувшая в голове мысль заставила ее оцепенеть. Что-то здесь не так. Кто-то ведет с нею игру. Как она не догадалась раньше? Страшно то, что она ведет себя именно так, как и рассчитывает этот неведомый ей противник. Он устанавливает за ней ничем не прикрытую очевидную слежку. Она тратит время и силы, чтобы обмануть подставное лицо, когда другая неизвестная ей личность на самом деле реально преследует ее. Это может быть любой посетитель, вошедший в кафетерий после нее.

Женщина за соседним столиком откровенно уставилась на Натали, но, когда их взгляды встретились, женщина тут же отвела глаза. Что заинтересовало ее? Куртка? Наверняка. Даже в Нью-Йорке женщины иногда останавливали ее на улице и интересовались, где она приобрела эту вещь. Это был «бестселлер» «Котильона» — сравнительно недорогая кожаная куртка с тонкой подкладкой из теплого шелковистого меха лисицы. По такой «примете» любой филер может распознать ее в самой густой толпе. Натали охватил приступ страха. Ей всюду мерещились наблюдающие за ней глаза.

Пожилая женщина за стойкой, круглолицая, краснощекая, с мощным торсом, лениво грызла печенье и поглядывала на ноги Натали. В этом не было ничего странного. Всем известно, какая проблема для москвичек — хорошая зимняя обувь. Натали помнила рассказ Уоллеса о грандиозной очереди возле ГУМа.

Безусый студент уселся по соседству, расставил тарелки с нехитрой снедью и тут же раскрыл книжку. Он не глядя глотал пищу, одновременно изучая то ли физику, то ли математику. Потертые джинсы и явно самодельная эмблема Принстонского университета на дешевом свитере, которую он демонстрировал, расстегнув куртку, выдавали в нем фаната западной моды, типичного для московской молодежи. Когда он на мгновение оторвался от книги, Натали слегка улыбнулась ему. Парень смутился и чуть не пронес вилку с вермишелью мимо рта. Может быть, Натали в своей шерстяной шапочке и с выбившейся из-под нее прядью темных волос напомнила ему кинозвезду Сибил Шеферд. Маловероятно, что ее анонимный преследователь мог замаскироваться под такого юнца. Рукав форменной шинели мелькнул в поле ее зрения. Сердце Натали дрогнуло. Двое солдат заняли места за ее столиком и тотчас начали игру «в гляделки» с симпатичной, по их мнению, соседкой. Их ухмылки явно говорили о том, за кого они принимают Натали. Одинокая женщина в кафетерии поблизости от интуристовского отеля. Конечно, она им не по карману, но, как говорится, за погляд денег не берут. В помещении было жарко, душно, отвратительно пахло какой-то плохо приготовленной едой. Выявить среди присутствующих того, кто следит за ней, было невозможно. Это мог быть человек, который уже покинул кафетерий и теперь прогуливается по тротуару снаружи. Куртка Натали была как «меченый атом». В ней она не могла никуда скрыться от наблюдательного глаза. Измотанная, опустошенная, она испытывала единственное желание — вернуться в свой номер, лечь в постель и попытаться уснуть.

Она была источником опасности для тех, кто ждал ее в Китай-городе. Если друзья Уоллеса проявят достаточно смекалки и поймут, что она «под колпаком», они не свяжутся с ней, и вся затея, слава богу, окончится ничем. А если они не догадаются? Какие будут последствия? Натали ругала себя за глупость. Она контрабандой провезла «Жемчужины» ради этого единственного шанса. И сама все испортила.

Мужчина в рабочей спецовке забрал со стойки поднос с полными тарелками и перенес его к кассе. Он расплатился и получил сдачу. Монеты он ссыпал в карман спецовки, рубли сложил в объемистый бумажник. Сначала он попытался засунуть его инстинктивно в несуществующий внутренний карман спецодежды, а потом, осознав ошибку, опустил его в задний карман брюк. Эта допущенная им оплошность вызвала у Натали торжествующую усмешку. Незнакомец привык носить обычный костюм с внутренним карманом, а спецовка была лишь второпях придуманным маскарадным нарядом. Пульс Натали учащенно забился. Она украдкой стала следить, как он разместился за пару столиков от нее. Сделав вид, что она вступила в игру в «гляделки» с солдатами, Натали сквозь окно окинула взглядом улицу Горького. По ней довольно часто проезжали троллейбусы. Остановка была на противоположной стороне улицы прямо напротив входа в кафетерий. Там скопилась толпа, ожидающая очередной троллейбус. Натали изобразила, что усиленно размешивает алюминиевой ложечкой сахар в уже остывшем чае. Вот и появился троллейбус. Люди, озябшие на остановке, устремились в его теплое нутро. Мужчина, переодетый в рабочего, склонился над тарелкой. Натали рванулась к выходу. Неожиданным препятствием на ее пути выросла необъятных размеров старуха. Кое-как протиснувшись мимо нее, она едва избежала столкновения с милицейским патрулем, как назло, прохаживающимся по тротуару. Щуплые насквозь промерзшие милиционеры растерянно расступились и позволили ей проскользнуть между ними.

Не обращая внимания на свистки и крики, она устремилась на проезжую часть улицы. Утреннее движение, к счастью, не было таким интенсивным, как обычно. Некоторые водители предостерегающе сигналили. Одна машина, резко затормозив, закрутилась на скользкой мостовой. Натали обежала троллейбус спереди, чтобы водитель мог увидеть ее. Ей повезло — водителем оказалась женщина, которая мгновенно прониклась сочувствием к отчаянно спешащей и машущей ей руками особе. Уже закрытая дверь вновь распахнулась, Натали с ходу вскочила в троллейбус. Вполне возможно, что водительницу заинтересовала куртка Натали и ею двигало не сочувствие, а желание получше рассмотреть красивую заграничную вещь. Во всяком случае, она задержала отправление троллейбуса. Проталкиваясь к прозрачному пластиковому ящику, чтобы опустить в него положенные пять копеек, Натали глянула в окно — нет ли за ней погони. Она не ошиблась в своей догадке насчет мнимого «рабочего». Он пытался перебежать улицу вслед за Натали и теперь отбивался от вцепившихся в него щуплых милиционеров. Пока они разберутся, троллейбус успеет доехать до следующей остановки и Натали, покинув его, отцепится от «хвоста». Но торжество Натали длилось не более пары секунд. Краснолицая женщина за стойкой, которая так заинтересовалась ее обувью, появилась на улице, помахала перед носом у незадачливых милиционеров какой-то алого цвета книжечкой, и стражи порядка тут же ретировались. Как дальше развивались события, Натали так и не узнала, но отметила про себя, что чутье на этот раз ее не подвело.

Предрассветный сумрак постепенно рассеялся, уступив место почти такому же пасмурному тусклому дню. Натали углубилась в узкий извилистый проулок, ведущий к оживленной площади перед станцией метро к знаменитому ГУМу, и отыскала взглядом здание, подлежащее реставрации. Грязная горчично-желтого цвета штукатурка во многих местах полностью обвалилась, обнажив кирпичную кладку и прогнившие деревянные балки четырехэтажного старинной постройки торгового склада. Висящая на «честном слове» и на одном гвозде табличка с некоторой долей иронии утверждала, что этот памятник архитектуры находится под охраной государства. Соседнее строение, отданное в аренду коммерческим структурам, представляло собой образец того, какой вид весь квартал приобретет когда-нибудь в будущем. Фасад, заново отреставрированный, сиял свежей краской и радовал глаз белоснежными узорчатыми наличниками вокруг чисто вымытых окошек.

Сквозь пустые оконные проемы Натали увидела, что внутри дома, где проводилась реставрация, копошатся люди. Они довольно энергично отбивали со стен старую штукатурку. Работа кипела на всех этажах. Куски щебня через дырявый пол сыпались в деревянные желоба и с грохотом летели вниз. На земле росли груды обломков, окутанные желтой пылью.

Натали высвободила свои темные волосы из-под шапочки в надежде, что кто-то неизвестный, назначивший ей встречу, таким образом легче узнает ее. Она присоединилась к группе, собравшейся вокруг человечка небольшого роста, который, с трудом перекрикивая слабым голосом грохот работы и уличные шумы, вдохновлял только что прибывших новичков-добровольцев:

— Меня зовут Андрей. Я архитектор. Мы занимаемся реставрацией складов Гладищева. Здание построено в восемнадцатом веке, в девятнадцатом было значительно расширено. Последний его владелец считался одним из богатейших людей Российской империи. В Санкт-Петербурге в его роскошном особняке располагался дискуссионный клуб либеральных политиков. Сам Гладищев был членом партии кадетов и заседал в Государственной думе. Царь считал его революционером, а революционеры — монархистом. Не везло бедняге!

Андрей усмехнулся собственной шутке. Кое-кто из собравшихся поддержал его.

— Почему мы решили восстановить этот памятник старины? Во-первых, это один из шедевров русской классической архитектуры. Он находится в центре нашей столицы и, бесспорно, еще больше украсит ее после реставрации. С ним связано много интересных историй. Поговаривали, что Владимир Ильич провел одну ночку в жилых апартаментах Гладищева, когда скрывался от убийц-черносотенцов. Спал он, между прочим, в кровати, предназначенной для любовных утех хозяина с его московской пассией графиней… Черт, имя вылетело из памяти! Не упомнишь всех этих графинь! Хотя официальная Лениниана об этом факте умалчивает.

Андрей, по-видимому, был большой юморист.

— Восстановленный с нашей помощью дом послужит с пользой москвичам и всему народу. Подвал и первый этаж займет валютный ресторан, во внутреннем дворе, куда когда-то заезжали фуры с товарами, разместится, к нашей общей радости, зимний сад под стеклянной крышей, где будут проходить показы мод, чтобы москвичи научились одеваться не хуже парижан. Итак, как говорится, наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!

Андрей повел вдохновленную его речью толпу внутрь здания. Натали вглядывалась в лица своих спутников. На нее тоже смотрели, причем с нескрываемым любопытством. Женщин интересовала ее одежда и обувь. Мужчин, вероятно, кое-что другое.

Андрей направил мужчин покрепче на четвертый этаж ломать старые перекрытия. Остальные, в их числе Натали, направились во внутренний двор. С трех сторон его окружали развалины, примыкающие к глухой кирпичной стене, подавляющей своим видом. Посреди двора торчало старое и, наверное, давно засохшее дерево. Земля под ногами была завалена грудами смерзшегося мусора. Андрей раздал всем лопаты и ломы, чтобы разбивать мусор на куски и грузить его на тачки. Десять минут прошли в молчаливой работе. Пришедшие на субботник энтузиасты заранее запаслись варежками и грубыми рукавицами. У Натали их не было. Ее пальцы заледенели в тонких перчатках. Несколько раз она выходила из внутреннего дворика в проулок, заглядывала на площадку перед метро и на улицу 25 Октября, надеясь, что кто-нибудь даст о себе знать. Ее пребывание во дворе, ее хождение туда и обратно через здание должно было обратить на себя чье-то внимание. Уже больше часа она провела на стройке, как вдруг застыла на месте. Сначала она не поверила своим глазам.

Сверкающий красный «ягуар» стремительно вывернулся из-за угла. Его появление в мрачном и грязном проулке было сродни приземлению «летающей тарелки» где-нибудь на аллее Центрального парка в Нью-Йорке. Это была модель U-12, которую Натали однажды опробовала, после чего пересела на более практичный «БМВ». Машина пожирала огромное количество горючего и стоила в рублях, не считая взяток за разрешение на импорт и таможенной пошлины, вероятно, столько, что никакое воображение не могло представить цифру с таким количеством нулей!

Изумление Натали достигло предела, когда из машины выскочила Люба.

Русская красавица была облачена, как и большинство рабочих-добровольцев, в серую телогрейку. Ее золотистые волосы прикрывал туго завязанный платок, шея и подбородок были замотаны шарфом, но Натали сразу узнала ее по энергичной и в то же время балетно-грациозной походке. На ней, как и на прочих молодых людях, мелькающих кое-где среди интеллигентов-энтузиастов пенсионного возраста, такая угрюмая, похожая на гулаговскую спецодежда выглядела весьма нелепо. Возможно, в этом был какой-то свой шик или своеобразный вызов обществу. Подобное сборище с кирками и лопатами напоминало скорее тусовку уставших от развлечений молодых бездельников.

Она убедилась, что Люба увидела ее, и тут же вернулась обратно во внутренний дворик. Там она снова взялась за работу. Люба последовала за ней, выждав пару минут. По дороге она где-то прихватила лопату и принялась грузить в тачку куски, отбиваемые Натали от промерзшей глыбы.

— Потрясающе эффектное появление! — Натали была рассержена. — Зачем было использовать шифр? Проще было послать мне факс в отель или позвонить.

— Я всегда вожу «ягуар», — ответила Люба по-русски. — Вся Москва знает об этом. Если б я приехала на метро или такси, это бы скорее вызвало подозрение. Давайте говорить по-русски, а то мы можем привлечь внимание…

Чувствовалось, что, несмотря на внешнюю браваду, Люба, как и в ту первую их встречу, испытывает непонятный страх. Нервная дрожь буквально сотрясала ее. Она вызывала жалость.

— Прости. Я просто опешила, когда увидела тебя…

— Я есть я! Для меня безопаснее такое поведение. Во всяком случае, я надеюсь, что это так. Осторожнее! Андрей на подходе. Он не из наших.

Когда архитектор приблизился, Люба повысила голос, якобы командуя подругой:

— Кончай! Ты уже докопалась до древних булыжников.

— А что делать с этим мерзлым навозом? — решила вмешаться в разговор Натали. — Он здесь, наверное, со времен конных упряжек.

— Сваливайте в кучу на улице. Потом грузовик отвезет его на свалку.

— Вы же собираетесь здесь сажать цветы, а это отличный компост.

Натали осмелилась поделиться своими знаниями по садоводству, приобретенными ею в штате Коннектикут.

— В городе и так достаточно грязи, — буркнул Андрей.

— Тут дерево росло много лет. Под ним должна быть хорошая почва, — настаивала Натали.

Казалось, что Люба вот-вот упадет в обморок.

— Я в этом ничего не понимаю… Я городской житель. — Тут Андрей впервые внимательно пригляделся к Натали. — Елки-палки! А ты у нас новенькая! Откуда ты явилась к нам, дорогуша?

Теперь Натали осознала свою оплошность. Лихорадочно она пыталась придумать какой-нибудь правдоподобный ответ.

Тут Люба проявила неожиданную смекалку. Она ляпнула:

— С Камчатки!

— Елки-палки! — удивился Андрей. — Там что, у местных жителей такой акцент?

— Там много чего интересного! Смотри, как она одета. Жаль, что ты не бывал на Камчатке!

— А на какие шиши я туда слетаю? Я за год столько не заработаю.

— Зато там бы ты прибарахлился. — Люба вошла в азарт. — Если тебя приодеть, я смогла бы тебя пристроить к какой-нибудь своей подружке… под бочок.

Андрей от смущения залился краской. Тут его позвали:

— Андрей! Потолок рушится!

Архитектор устремился в здание. Возбуждение Любы мгновенно спало. Она оперлась о лопату, прикрыла глаза и словно оцепенела. Только ноги ее мелко дрожали, как будто холод успел пронизать ее до костей. Натали отвезла тачку с мусором и вернулась к Любе.

— Зачем ты вызвала меня? — шепотом спросила она, начав загружать очередную тачку.

— Я прочла твое объявление в «Геральд трибюн». Зачем ты его дала?

— Я хотела узнать подробности о Уоллесе.

— Для этого же ты встречалась с женщиной из Лондона? О чем она тебе рассказала?

— О том, как мой муж завербовал тебя.

— Я его любила.

Натали словно получила пощечину. Она представила картину: их обнаженные тела, губы, слившиеся в поцелуе.

— Я его любила, — повторила Люба. — Сильнее, чем ты!

— Это неправда. — Одна женщина пыталась спорить с другой моложе ее на десяток лет.

— Я бы не отпускала его сюда одного.

— Ты права. В этом была моя ошибка.

Горячие слезы готовы были брызнуть у Натали из глаз. «Спала ли Люба с ним?» — напрашивался вопрос, но ей было стыдно задать его.

— Это было сперва так волнующе — шпионаж, — нервным, почти истерическим шепотом рассказывала Люба. — Это было замечательное время. А потом что-то пошло не так. Нас старались убрать… убить.

— Я тебе не верю. Мой муж бросил этим заниматься давным-давно.

Люба с горечью посмотрела на Натали. Злая усмешка скривила ее губы.

— Попробую угадать, кто тебе это наболтал. Тот человек, на которого Василий работал?

— Я не знаю, что это за мужчина…

— Неважно, мужчина это или женщина. Я не знаю, на кого конкретно он работал. Только Василий не бросил свое дело. Он действовал до последнего дня. В день своей смерти он передал сообщение. Понимаешь? В тот самый день, когда его убили.

— Как ты узнала?

— Он мне сказал. Он собирался связаться с тем человеком. Поэтому он поручил мне передать послание Миллионеру.

— Подожди, подожди. — Натали тотчас вспомнила свой разговор с полицейским детективом.

Полиция утверждала, что Уоллес остановил машину и говорил с кем-то из телефонной будки. Он не рискнул позвонить из автомобиля или из дома. Теперь этот его поступок стал понятен.

— Уоллес звонил тебе из Нью-Йорка?

— Нет-нет. Я была тогда в Нью-Йорке.

Натали стралась собрать воедино разрозненные сведения и догадки, установить хоть какой-то порядок. В здании громко объявили перерыв в работе. Добровольцы поспешили под навес согреваться чаем и пирожками. Люба и Натали остались во дворе одни. Небо над ними стало проясняться, появилась робкая голубизна. Прилетела, хлопая крыльми, черная ворона и безмолвно уселась на ветку мертвого дерева. Люба шмыгнула носом. Она стала нервно шарить озябшими пальцами в карманах телогрейки.

— Ты же не знала, что Уоллес убит!

— Я в тот же день улетела в Советский Союз.

— Что-то ты очень легко мотаешься туда-сюда через границы. Пять дней спустя ты уже была в Штатах.

— Мой папа — большая шишка. Я могу летать куда угодно и когда захочется. — В тоне Любы не было никакого бахвальства. Она просто объясняла ситуацию.

«Бог ты мой! — подумала Натали. — Это же богатое дитя, забавляющееся не куклой Барби, а игрой в шпионаж или в революцию. Благодаря высокому отцовскому положению ей все позволено — летать по всему миру, разъезжать по Москве на «ягуаре», одеваться по последней моде за валюту и, вполне вероятно, принимать или колоться наркотиками». Теперь объяснимо почти все, что касалось Любы. И ее роскошный наряд, поразивший Натали при их свидании в Коннектикуте, и круги под глазами, и неестественный блеск в зрачках, и взрывная возбудимость, и внезапная апатия. Она из той самой «золотой молодежи», которая всегда жила своей особой жизнью при внешне спартанском коммунистическом режиме.

Натали не могла не восхититься вновь умом и расчетливостью Уоллеса. Кто мог лучше послужить его целям, собирать и передавать самую секретную информацию, как не эта дочь номенклатурных родителей, юная представительница сословия, правящего страной?

— Чему вы улыбаетесь? — подозрительно спросила Люба.

— Я горжусь Уоллесом. Он был великим человеком. Скажи мне, Уоллес отправил тебя с посланием к Миллионеру? Ты передала его по назначению? В послании упоминался Валентинов день? Я права? Это было так? — настойчиво повторяла Натали.

— Он только посмеялся, — с обидой произнесла Люба.

— Кто он?

— Миллионер.

— Кто же он, этот Миллионер? Назови мне его имя.

— Я его не знаю.

— Ты же говорила с ним.

— По телефону. Уоллес дал мне только номер. Я позвонила. Трубку взял мужчина. Он рассмеялся, потому что знал, что Василий убит. Василия предали.

— Кто?

— Не знаю.

Люба наконец отыскала в кармане пачку «Мальборо», сунула сигарету в рот и выкурила ее жадными затяжками. Натали очень хотелось схватить Любу за плечи и вытрясти из нее все, что она знает об этом проклятом Миллионере. Она была уверена, что Люба утаивает от нее часть правды.

— А мы тебя ищем повсюду, Люба!

Хорошенькая девушка еще моложе, чем Люба, с бледным личиком, обрамленным пушистым облаком темных волос, и с пикантной родинкой на щеке, словно сама богиня любви коснулась ее пальцем и оставила свою метку, бежала к ним по двору — вся распахнутая, открытая, возбужденная. Сердце Натали защемило от запоздалой ревности. Сколько же было у Василия вот таких стройных, длинноногих и, главное, юных помощниц по «шпионской работе»? Сколько таких «мушек» он завлек в свою паутину?

— Елена, — тихо произнесла Люба, — познакомься. Вот та самая американка, на которой женился Василий!

Это был еще один удар по самолюбию Натали. Она почувствовала себя посторонней чужестранкой, неизвестно с какой целью вторгнувшейся в московский «гарем» Василия-Уоллеса.

Елена командовала Любой, как сержант новобранцем.

— Быстро беги к Никите! Он ждет у ГУМа. А я поговорю с твоей приятельницей.

— Эй! — воскликнула Натали вслед убегающей Любе. — Куда ты ее отослала? — обратилась она к Елене.

Эта юная москвичка Елена не вызывала у нее доверия.

— Уколоться. Без Никиты она совсем пропадет. А пока мы с тобой побеседуем. От Любы держись подальше. Она дура.

Несмотря на начальственный тон, Елена так же, как и ее подруга, явно чего-то боялась. Девушка только изображала уверенную в себе командиршу.

«Дети, дети! — подумала Натали. — Девочки, играющие в опасную, но увлекательную игру».

— Люба идиотка. Она зря с тобой связалась. Улепетывай отсюда как можно скорее.

— Я вдова Уоллеса. — Натали заговорила, как взрослая женщина, с твердостью и чувством собственного достоинства. — Мне надоели ваши девчоночьи тайны. Я хочу знать, за что мой муж был убит.

— Люба тебе ничего не скажет. Ей толкач Никита важнее, чем вся наша идея…

— Не пудри мне мозги идеями! — взорвалась Натали. Богатый русский язык пришел ей на помощь. Лингвистические уроки Уоллеса, преподаваемые ей в постели, не прошли зря. — Ты, московская шлюха, ответь мне, кого вы называете Миллионером. Или я, или КГБ это из тебя вытряхнем!

Елена внезапно обратилась в бегство. Натали догнала ее и подставила ножку. Елена споткнулась и шлепнулась лицом в грязный сугроб. Вот так!

Подбежал Андрей.

— Вы что, поссорились, девочки?

— Нет, играли в салочки! — сердито отрапортовала Натали.

— Мне еще не хватало несчастных случаев… — Андрей тяжело вздохнул и сказал Елене: — Идите домой. От вас все равно мало толку.

Елена встала, вытерла грязь с подбородка и взяла в руки брошенную кем-то лопату.

— Я остаюсь, — угрюмо ответила она.

Когда Андрей удалился, Натали ей отечески посоветовала:

— Так-то лучше. Расскажи мне все, что знаешь о Миллионере. А то мы опять подеремся. Я в лучшем положении, чем ты. У меня американский паспорт, а у тебя репутация шлюхи.

Елена равнодушно проглотила оскорбление. Она, казалось, успокоилась и даже рьяно взялась накладывать в тачку заледенелые куски мусора. С каждым поворотом головы в сторону Натали она выбрасывала отрывочные фразы:

— Они богатые… Им надоело быть богатыми втайне… Они хотят хапнуть все народное… себе в собственность. Это номенклатура… партийные чиновники… но без генералов они не справятся. Главное для них — привлечь командование армии на свою сторону…

— Что им надо? Они и так распоряжаются всем.

— …закрепить частную собственность… по наследству.

— Любе? Тебе? Хороший куш! Зачем ввязался в это дело Уоллес?

— Он не хотел новой гражданской войны. Ограбленные простые люди озлобятся, и начнется…

— Что? Армагеддон?

— Он был русский, хоть и жил в Нью-Йорке…

— Кто мешает им провести приватизацию в свою пользу?

— Горбачев.

— Он же реформатор.

— Миллионер сказал, что ему крышка. Пора переходить к капитализму, а он еще цепляется за «социализм с человеческим лицом».

— Что означает Валентинов день?

— Не знаю.

— Четырнадцатое февраля?

— А! — Елена облегченно вздохнула. — Будет большой та-ра-рам. Государственный переворот! Вам, американцам, на все наплевать. Вы признаете любую свинью, предложенную Россией, и поцелуете ее в задницу… в измазанное дерьмом и кровью рыло! — вдруг истерически воскликнула Елена.

20

— А КГБ? — спросила Натали.

— Василий срал на КГБ, — грубо отозвалась Елена. — Если б КГБ узнал о заговоре, начались бы расстрелы всех кого попало, без разбора. Этого Василий тоже боялся.

— Так что же, он оказался между двух огней?

— Ты когда-нибудь читала что-нибудь, кроме биржевых новостей? Ты сытая, богатая американская самка… Ты читала своего писателя Эдгара По? — У Елены оказалась в наличии не только пушистые волосы, но и ядовитая ухмылка. — Есть у По рассказ «Колодец и маятник». Василий оказался в таком же положении, как герой рассказа. Василия бросили в камеру, и все четыре стены надвигались на него, чтобы раздавить. А ты в это время что делала? Ты акциями спекулировала, а он спасал человеческие жизни. Кто его предал? Ты или твой любовник?

— У меня нет любовника! — Это был крик души Натали, произнесенный шепотом.

— Что тебе надо от меня? Я тебе все рассказала. Езжай обратно в «Союзпушнину» и ешь, пей и трахайся. Все за наши народные деньги! — Елена была в ярости.

— С кем говорила Люба по телефону? Прости, но Уоллес, кажется, больше доверял тебе, чем ей.

Неловкая лесть не оказала воздействия на Елену. Она была по-прежнему груба и откровенна.

— Хочешь влезть в мышеловку — так лезь! Тебе хочется потрахаться с нашими самцами — маршалами? Есть один такой — маршал Лапшин. Сегодня в Кремле они вешают друг на друга Золотые Звезды… потом киряют.

— Достань мне приглашение в Кремль!

— Много хочешь. Мой папочка еле добился его для себя. Потряси за шкирку своего посла… или попроси Любочку.

Не простившись, Елена решительно направилась к выходу. Люба вернулась. Взявшись за лопату, она весело провозгласила:

— Да здравствует свободный труд свободных людей на свежем воздухе!

Свидание с Никитой явно поправило ее самочувствие.

— Познакомь меня с Лапшиным, — попросила Натали.

— Это распространенная фамилия, — беспечно отозвалась Люба. — С каким именно?

— С маршалом.

— Иди в Кремль и поцелуй его в задницу.

— Я серьезно. Он будет в Кремле на приеме?

— Он там хозяйничает! — мрачно сказала Люба и подцепила лопатой заледеневший кусок хлама.

Старинный Китай-город постепенно очищался от грязи, но в воображении Натали находящийся неподалеку Кремль был заполнен дерьмом до краев, вплоть до зубцов его знаменитых стен. Никакие архитектурные красоты не могли скрыть преступного клейма, отпечатавшегося на нем.

Вернувшись в тепло и относительную безопасность своего номера в «Национале», Натали тотчас же соединилась по телефону с офисом Федора Шелпина в «Союзпушнине».

— Куда вы пропали?! — воскликнул с неподдельной радостью чиновник, вероятно, бессменно дежуривший у себя в конторе.

— Я жива, здорова и мечтаю попасть в Кремль.

— Нет проблем. Сегодня во Дворце съездов «Жизель».

— Меня не интересуют балерины. Могу ли я попасть на правительственный прием?

Шелпин замолк, как будто задохнулся.

— Зачем?

— Вам знаком такой термин — коммерческая тайна? Хоть я и женщина, но прежде всего я коммерсант.

Натали даже через междугородный телефон слышала, как в мозгу Шелпина крутятся плохо смазанные колесики. Она поставила перед ним трудно поддающуюся анализу и решению задачу. Раздался щелчок, колесики замерли.

— Это невозможно. — Таков был ответ Шелпина.

Что ж! О'кей! Натали без колебаний повесила трубку и позвонила в посольство. Процедура соединения с ответственным и необходимым для решения проблемы чиновником была настолько тягостной и унизительной, что Натали за это время трижды захотелось оплевать свой родной звездно-полосатый флаг.

«Да, мы знаем о вашем пребывании здесь, миссис Уоллес. Да, мы знаем о фирме «Котильон». Да, мы сожалеем, но сейчас уик-энд и посол находится в загородной резиденции». В конце концов она услышала голос, который ожидала услышать. Бесцветный, нейтральный, очищенный путем долгих тренировок от всякого акцента. Таким же голосом разговаривают все чиновники во всех посольствах всех стран мира. Как последний шанс, Натали решила использовать «блат».

— Мой папа рассказывал о вас, мистер Финни. Вы вместе работали в Праге.

— Конечно, я отлично помню вашего отца. Наше сотрудничество доставляло мне удовольствие, надеюсь, взаимное. Рад услышать голос дочери мистера Стюарта. По моим сведениям, вы находитесь в Ленинграде…

— Я в Москве, в «Национале».

— Чем я могу быть вам полезен?

— Моя фирма «Котильон» планирует поставки меховых изделий для генералитета Советской Армии…

— А!

Это «А!» было многозначительным. Но, пока собеседник терялся в догадках, нужно было, не останавливаясь, переходить в атаку.

— Мне нужно попасть на прием в Кремль. Я хочу лично увидеть этих русских воинов, желающих щеголять в новой форме.

— Прекрасная идея. Но вам придется удовлетвориться только моим описанием. Я не имею никакой возможности пригласить на прием третье лицо…

— Ни малейших шансов?

— Абсолютно никаких.

— Вы были со мной так любезны, — съязвила Натали.

Почти час пришлось Натали ждать связи с офисом Грега в Вашингтоне.

— Так уж это важно? — спросил Грег в ответ на ее просьбу.

Она представила себе, что подумал Грег, войдя в кабинет, сняв трубку и услышав ее крик о помощи из далекой Москвы. Вероятно, он ночью без особого энтузиазма занимался любовью со своей сексуально озабоченной женой, глотнул на завтрак охлажденного апельсинового сока, наскоро погладил по головкам еще не проснувшихся детей, завел мотор «кадиллака», пробился через автомобильные пробки, поручил негру из охраны отогнать машину на стоянку и теперь, раздраженный и не готовый к принятию каких-либо решений, выслушивает нелепую просьбу своей кузины. После свидания с Джервисом они не встречались ни разу и даже не звонили друг другу. Грег не выказал ни удивления, ни интереса к рассказу Натали. Он был сух и сдержан как никогда.

— Удачи тебе! — сказал он.

Связь прервалась.

Натали пошла в ванную. Едва она разделась, зазвонил телефон. Она узнала тусклый голос чиновника из посольства. Теперь он был более оживленным и ворковал, как голубок.

— Миссис Уоллес? У нас в семье случилась неприятность. Только вы можете выручить нас. Моя супруга неожиданно простудилась. Врач прописал бедной Каролин постельный режим. Она вся обложена грелками и глотает аспирин. А я обязательно должен присутствовать на кремлевском приеме. Каролин в отчаянии, что я буду скучать там один. Вы, по моим сведениям, свободны сегодня вечером…

— У вас абсолютно точные сведения. И я буду счастлива увидеть вас в материализованным образе, а не только общаться с вами по телефону…

В ответ Финни сделал не очень удачную попытку рассмеяться. Натали заранее решила подружиться с мистером Финни. Ей был необходим не только гид, но и союзник. Но Финни оказался на редкость неприветливым и непроницаемым типом. Внешне он походил на изрядно полысевшего президента Гарри Трумэна, отрастившего крохотные усики и облаченного в смокинг.

Он поддержал ее за локоток, когда она садилась в принадлежащий посольству лимузин с американским флажком на капоте, и шепнул на ухо, остерегаясь русского шофера, замершего, как каменное изваяние, на водительском месте:

— О сути дела потом. Сейчас вы моя внучка.

Натали чмокнула его в щеку.

— Спасибо, дедушка! Привет тебе от папы.

— Если он принялся вновь за старые дела, я могу это только приветствовать! — Финни на мгновение расплылся в довольной усмешке, как кот, лизнувший сливок.

Сотрудники ГАИ контролировали движение вдоль кремлевских стен, заворачивая посторонний транспорт и выстраивая правительственные ЗИЛы, «мерседесы» и «кадиллаки» иностранцев в одну линию, медленно втягивающуюся в Боровицкие ворота Кремля. Военные охранники в парадной форме и при всех регалиях внимательно изучали приглашения, заглядывали сквозь опущенные стекла в нутро роскошных автомобилей и по одному впускали их в узкий короткий туннель под Боровицкой башней. Дорога между кремлевских храмов, дворцов и служебных строений извивалась как змея. Натали попыталась завязать разговор с Финни, но «дедушка» был угрюм и молчалив. От него веяло металлическим холодом, как от бронзовой Царь-пушки или Царь-колокола с отколотым краем.

Снег сыпался с темного неба. В лучах прожекторов затеяли круговерть белые хлопья. Солдаты — вряд ли это были рядовые, но форма на них была солдатская — с медвежьим гостеприимством распахивали дверцы машин и раскрывали над выходящими на холод гостями черные казенные зонтики. Армейская прислуга — юноши, чьих подбородков еще не касалась бритва, — помогала прибывающим освободиться от верхней одежды, а женщинам указывала место, где они могли бы с удобством сменить уличные сапоги на выходные туфли. Мать рассказывала Натали об этом русском ритуале. Такое происходило везде — на приемах, в театрах, в ресторанах.

Финни провел Натали через последний кордон, и они оказались в огромном зале, залитом светом. Хрустальные люстры искрились под высоким потолком. В нарядной толпе мелькали лакеи с серебряными подносами, уставленными бокалами с шампанским. Глаза слепило от блеска бриллиантов на женских шеях, хрусталя и золотых армейских погон.

— Кажется, произошла реставрация монархии, — шепнула Натали.

— Армия всегда была в России на особом счету. И при царе, и при большевиках, — неохотно пояснил Финни.

— У меня дыхание перехватило от всего этого зрелища.

— Русские коммунисты — самые богатые коммунисты в мире.

— По тому, что я наблюдала на улицах, этого не скажешь.

— Они предпочитают не выставлять свое богатство на витрины магазинов, как мы, французы или итальянцы… Вожди не любят посторонних глаз и внешне ведут скромный образ жизни. Это повелось еще со времен Ленина. Пиршества и развлечения происходят за закрытыми дверьми. О том, что там происходит, знает только прислуга, но помалкивает. Ведь ей достаются очень жирные объедки.

Оказывается, Финни был не лишен сарказма.

Натали растерялась. Разыскать в этом блестящем хороводе маршала Лапшина и вызвать его на откровенную беседу было задачей совершенно невыполнимой, но Финни пришел ей на помощь.

— Гостей принимает кандидат в члены Политбюро Худенко. Он и его супруга здесь за хозяев. Рядом с ним два маршала — Аксенов и Капеев.

— Жена Худенко просто само очарование.

— Этим отличается новый режим от старого, перестройка от «застоя». Горбачев ввел моду на хорошеньких жен. При Брежневе было по-другому. Жен его друзей-соратников неудобно было показывать людям.

Супружеская пара Худенко справлялась с процедурой приветствия гостей с вполне светской непринужденностью. Они ничем не отличались от манхэттенских состоятельных биржевиков, устраивающих пышный прием «напоказ». Та же живость, легкость, ни к чему не обязывающая приветливость. Когда очередь дошла до Финни с его спутницей, раздались преувеличенно бурные сожаления по поводу отсутствия американского посла из-за его занятости, сочувственные расспросы о здоровье милой Каролин — супруги Финни и комплименты в адрес Натали. Помощник что-то шепнул на ухо жене партийного босса, и товарищ, вернее, госпожа Худенко расплылась в улыбке.

— Как же, как же! Я наслышана о «Котильоне». Я покупала ваши манто и жакеты в Нью-Йорке. Потрясающее качество меха. Григорий, послушай, госпожа Невски пошила мое американское манто.

— Не совсем так, — улыбнулась Натали. — Шьют скорняки. А я лишь эксплуатирую их труд и выколачиваю прибавочную стоимость.

— Не будем вспоминать Маркса. Мир праху его! — заявил Худенко с иронической усмешкой. — На вашей таможне у всех глаза полезли на лоб. «Зачем вам уголь везти в Ньюкастл?» Я ничего не понял. При чем тут каменный уголь? Но мне сказали, что это английская поговорка. Для чего везти в Россию меха, если их там навалом? Мне пришлось объяснить, что я восхищаюсь качеством работы американских меховщиков и везу образцы для обучения наших мастеров.

— Я польщена! — воскликнула Натали. — Буду рада повидать вас в Нью-Йорке.

Очередь желающих представиться товарищу Худенко дышала им в затылок. Натали и Финни отошли в сторону.

— Вы прекрасно говорите по-русски, — удивился «дедушка».

— Отец хотел сделать из меня дипломата.

— Почему же этого не случилось?

— Я захотела быть богатой, а не жить на жалованье.

— Да, мы небогатые люди, — вздохнул Финни, — но кто-то же должен выполнять черную работу.

Он здоровался со знакомыми, представлял им Натали, выслушивал соболезнования по поводу болезни своей супруги. Они осушили по бокалу шампанского. Все шло своим чередом.

— Кто здесь «за» и «против» Горбачева? — решилась напрямую спросить Натали.

Американский контрразведчик фыркнул.

— Непрофессионально задан вопрос. Сегодня он «за», завтра «против»!

— Вы шутите?

— Ни в малейшей степени. Конечно, армия всегда была и есть на стороне консерваторов, но Горби старается ее не обижать. Западные немцы подкидывают ему деньги, а он на них подкармливает генералов.

— Здесь много и гражданских лиц. — Натали окинула взглядом зал, где военная форма вовсе не доминировала, несмотря на официальное заявление, что прием организован Министерством обороны.

— А как к Горби относятся штатские?

— Молодые хищники обеими руками за него. Где развели костер и начали жарить мясо, есть возможность разжиться лакомым кусочком. А те, кто против, аморфны, они сыты и спят на ходу.

— У оппозиционеров есть цель?

— Нет у них цели… Только не упустить то, что успели приобрести. Все как везде. Как в Карфагене, как в Риме. Элита гниет на корню.

— А если она все-таки оскалит зубы?

— Переворот? Я в такое в коммунистической стране не верю. Может быть, это будет спектакль для народа, а на самом деле старые и новые политики договорятся между собой. Россия богатая страна. Есть что поделить. Конечно, не исключено, что какой-нибудь алкоголик вспрыгнет на танк и пообещает народу бесплатную водку.

— А маршал Лапшин? Мой муж рассказывал мне о нем. Он здесь?

Финни начал вертеть головой. Его глаза были как локаторы. Наконец он засек цель.

— Маршал в картинной галерее. Прохаживается в одиночестве.

— Почему он не со всеми?

— А он всегда такой. Он создает себе имидж волка-одиночки. Чтобы привлечь к себе внимание, я так думаю. Насколько он влиятелен в армейских и партийных кругах, мы пока не просчитали. На мой взгляд, он из тех ветеранов, чьи раны болят до сих пор. Молодые горбачевцы устали от их нытья.

— Я слишком надоела вам, — извинилась Натали. — У вас здесь много друзей… Может, мы расстанемся на время?

Финни понимал любой намек с полуслова.

— Я не держу вас на поводке. Желаю удачи…

Вероятно, он получил твердые указания из Вашингтона и поэтому беспрепятственно отпустил Натали в свободное плавание. Он тотчас же отправился на прогулку по залу, обмениваясь рукопожатиями и похлопыванием по плечу с какими-то своими знакомыми.

Натали поменяла свой пустой бокал на полный и вошла в картинную галерею. В тяжелых золоченых рамах здесь были развешаны полотна пейзажистов. Все времена года — вьюжная зима, летний зной, блеклые краски весны и чарующее золото осени — были представлены в узком коридоре, ведущем из ярко освещенного зала в таинственную глубину кремлевских лабиринтов.

Могучее дерево, противостоящее порывам ветра, было изображено на картине, перед которой стоял в неподвижности, созерцая ее, увешанный орденскими колодками и Золотыми Звездами маршал.

Каблуки Натали громко простучали по паркету. Эхо многократно умножало каждый звук, но маршал, казалось, ничего не слышал, пока она не приблизилась к нему вплотную. Он мельком глянул на нее из-под густых седых бровей и снова погрузился в созерцание живописи.

— Какая мощь! — Его губы едва шевельнулись, но Натали услышала произнесенные им слова. В них были и восхищение, и боль, и тоска, и зависть.

— У меня перед домом растет такое дерево, — сказала Натали.

— Где?

Маршал посмотрел на нее. Его бесцветные стариковские глаза, казалось, пронизывали ее насквозь.

— В Коннектикуте.

— А! В Америке! Ты, должно быть, богатая девочка!

— Я Натали Стюарт-Невски.

Маршал раскинул руки. Его толстые пальцы впились в плечи Натали. Он обнял ее, с силой прижав к себе. Лицо Натали царапали ордена на его мундире.

— Боже мой! Вдова Василия! И такая молодая!

21

Глаза маршала увлажнились.

— Какая же ты юная, черт возьми! Новое поколение! Я воевал с отцом Василия. Мы были конниками! Ты можешь себе представить: конники в современной войне!

Он расхохотался. Слезы и смех — старческий коктейль из противоположных эмоций.

— Друзья уходят. Остаются вдовы… Так повелось. — Уоллес умер насильственной смертью. Его застрелили.

— Неужели? Я слышал об этом, но подумал, что это газетные враки.

— Это правда.

— Мы живем в жуткое время, Натали. Надеюсь, ты доживешь до лучших времен. Как ты здесь оказалась?

— Захотелось повидать друзей Уоллеса. Кажется, вы были его другом?

— Конечно. Мы были большие друзья — водой не разольешь. Выпьем за упокой его души.

Лапшин даже не повысил голос, но почему-то тут же по коридору подошел к ним официант с подносом. Маршал взял один бокал, другой протянул Натали.

— «Золотое шампанское»! Почему оно так называется, ты, разумеется, не знаешь. Царь Александр III боялся убийц, боялся быть взорванным, как его папочка. А выпить был не дурак! Поэтому ему доставляли шампанское в специальных царских бутылках из прозрачного, а не зеленого стекла. Царь, прежде чем тяпнуть, убеждался, что в бутылку не заложена бомба. Мы тоже предпочитаем «Золотое» «Советскому» в зеленых бутылках.

— Разве вам угрожают террористы?

— Мы не боимся террористов, мы не боимся НАТО, мы боимся только самих себя. — С этими словами маршал одним глотком опорожнил бокал.

— Не пугай девочку, — услышала Натали голос у себя за спиной. Она резко обернулась. Молодой мужчина в генеральской форме стоял позади нее. — Папа, эта американка тебе не по зубам. Разреши мне ею заняться.

— Мой сын. Он всегда появляется не вовремя. Впрочем, на войне это бесценное качество — возникать, когда тебя не ожидает противник.

— Александр. Саша, — представился молодой генерал.

— Подруга жизни нашего дорогого Василия. Наталья Невски. — Маршал познакомил их, промокая платком выступившие на глазах слезы.

Если отец напоминал поведением и внешностью отслужившего свой срок сторожевого пса, то сын был напряжен и энергичен, как молодая гончая.

— Я уже слышал, что вы решились навестить Россию.

«Как ширятся круги по воде!» — подумала Натали.

— Чем вы заняты? — Вопрос казался двусмысленным.

— В Москве я в качестве туристки.

— «Интурист» продает своим клиентам билеты на кремлевские приемы? Впервые об этом слышу!

— Приятель моего отца из посольства пригласил меня. Поэтому я здесь.

— У меня зуб на американцев. Один такой американец уложил меня на полгода в госпиталь.

— Боюсь, я не поняла, о чем вы говорите.

— О парне по фамилии Стингер. Мы с ним повстречались в Афганистане.

— Наверное, по вас выпустил ракету моджахед?

— Какая разница? «Стингер» был произведен в Америке.

— Вероятно, у вас остались неприятные воспоминания об Афганистане?

— Почему же? — Александр улыбнулся. Его зубы хищно оскалились. — В горы Гиндукуша я прибыл подполковником, а ушел оттуда генералом, причем живым!

— Осторожнее, Саша! — вмешался отец. Но, как многие отцы, он выглядел беспомощным перед взрослым сыном.

Небольшая группа занятых оживленной беседой гостей вошла в галерею. Среди них Натали углядела знакомое лицо. Не этот ли человек маячил в дверях «Астории», когда его подручные «трясли» администратора?

— Не ссорься с ним, — предупредил сына отец.

— С этим дерьмом? На фига он мне нужен! Я представлю ему Наталью Невски как пойманную нами американскую шпионку, проникшую в Кремль, чтобы… Давайте быстро вместе придумаем, для чего вы сюда проникли?

Александр шутил, но его шутки не нравились Натали.

Знакомясь, мужчина назвал себя:

— Валерий Кириченко.

Его рука была костлявой и ледяной, как рука смерти.

— Мы встречались с вашим мужем. Скорблю о вашей потере, госпожа Невски. Но я, кажется, помешал вашей беседе.

— Мы обсуждали афганскую проблему. Если вам интересно, присоединяйтесь… — с вызовом предложил Александр.

— Мне не интересно. Проблема закрыта, войска выведены, — холодно отпарировал Кириченко.

— А если кто-нибудь думает иначе? И помнит о пролитой в горах крови? Разве не любопытно послушать другие мнения? Не через микрофон или замочную скважину, а напрямую? — Молодой генерал явно поддразнивал Кириченко.

— Я этим не занимаюсь… Нужную информацию мне кладут на стол.

Словесный поединок между военным и сотрудником КГБ разгорался на глазах у Натали.

— Если мы будем сами втаптывать себя в грязь и предавать ценности, за которые пролили кровь, нас ждет новая революция.

— Новая революция уже свершилась. Ее возглавил генсек Горбачев, — спокойно заметил Кириченко. — Я служу этой революции и про другую революцию пока не слышал.

— Три четверти населения страны не работает, а торгует…

— Значит, им это выгодно. Человек имеет право выбрать то, что его устраивает. Я обязан охранять права человека. — Тайная полиция заботится о правах человека! — громко рассмеялся молодой генерал.

Натали догадалась, что он успел выпить достаточно, чтобы вести себя так храбро с сотрудником всемогущего ведомства.

— Обойдемся без иронии, товарищ генерал-майор, — оборвал его смех Кириченко. — Среди нас присутствует гостья из Америки. Ей, вероятно, захочется узнать, в чем причина наших разногласий. Постараюсь коротко объяснить. И товарищ Горбачев, и я, ваш покорный слуга, замечательно жили при прежнем режиме. И могли жить так еще много-много лет. Но мы разрушили старый порядок, потому что он уже мешал развитию страны.

— И что получили взамен? Всероссийскую барахолку. Вы не учли, с кем имеете дело. Без твердой руки у нас, русских, все пойдет наперекосяк. Начинается всеобщий грабеж и мордобой.

— Вы мечтаете о царе? С царями покончено еще в семнадцатом. Были рецидивы тоталитаризма, но мы продолжаем дело, начатое Лениным.

— Вы хотите вернуть нас в капитализм!

Кириченко обратился к Натали, выдавив из себя некое подобие улыбки:

— Видите, госпожа Невски, что творится в стране. Если уж в Кремле идут такие споры, о чем же говорят люди на кухнях в своих тесных квартирах? Горбачев начал великое дело. Перестройка и гласность — это только первые шаги на пути к подлинной революции.

— А вы спросили у русского мужика, нужны ли ему компьютеры и пепси-кола?

— Мужик, пока не грянет гром, не перекрестится, — ухмыльнулся Кириченко. — Иногда хороший пинок в зад дает быстрый результат.

— От хорошего пинка в зад может полететь и вся ваша перестройка!

Старый маршал Лапшин широко раскинул руки и обнял обоих спорящих — и сына, и Кириченко. Он сильно стукнул их лбами и развел в стороны.

— Старый конь хочет выпить, но ему скучно пить одному. Неужто молодняк не составит ему компанию?

Он поднял вверх бокал с шампанским. Младший Лапшин и Кириченко выслушали маршальский тост «За прекрасных дам!» и звонко чокнулись бокалами. Александр выпил шампанское как воду, Кириченко пил нервными, мелкими глотками. Поставив пустой бокал на поднос, он тотчас же извинился перед Натали и покинул общество. Старый маршал, бросив на сына укоризненный взгляд, последовал за ним.

— Господин Кириченко не обиделся? — осторожно осведомилась Натали.

— Мне нет дела до его чувств, если, конечно, они у него есть. Он хоть и худ, но кожа у него толстая, — заявил младший Лапшин.

— А вы не боитесь так открыто выражать свои взгляды в его присутствии?

— Почему я должен его бояться?

— Кажется, он из КГБ?

— Вы догадливы. Он там большая шишка. И, кроме того, он еще член ЦК из нового пополнения и метит попасть в Политбюро. Он сделал себе карьеру на борьбе с высокопоставленным ворьем. В наши дни это верный путь наверх. Я не ворую, не беру взяток. Мне нечего бояться таких типов, как Кириченко.

Натали удивилась. Если Кириченко принадлежит к верхушке КГБ, почему он оказался в «Астории» и следил за допросом какого-то ничтожного администратора? Или он явился поглядеть на вновь прибывшую гостью — вдову Уоллеса Невски?

Натали заметила, что генерал внимательно и откровенно разглядывает ее. Она поспешила вновь завести беседу:

— Ваш отец, мне показалось, был против вашей ссоры с Кириченко.

— Наши родители воспитывались в другое время. Они привыкли говорить и действовать с оглядкой. Все отцы пекутся о своих чадах, думая, что мы еще не выросли из коротких штанишек. Таков удел отцов.

— Но, если Кириченко здорово раздразнить, он может и укусить.

— Вы не знаете Кириченко! Он не дает волю своим чувствам. Он не позволит себе мстить из личных побуждений. По-своему он благороден. Он ищейка. Его нюх направлен только на поимку воров и мошенников. Вот если б я воровал, то мне тогда не жить! Он бы загрыз меня мгновенно. Но я чист. Мне незачем зариться на чужое добро. Я и так имею все.

— Все? — недоверчиво спросила Натали.

— Все, что пожелаю. Хотите убедиться сами?

— Как?

— Я приглашаю вас на ужин.

— Здесь, в Кремле?

— Я покажу вам место, где кормят получше.

22

— К сожалению, я пришла сюда не одна, — проявила осторожность Натали.

— Скажите, кто он, и я отошлю его служить в гарнизон в Забайкалье.

Усмешка младшего Лапшина напоминала ей улыбку Грега Стюарта. За ней крылось многое, неизвестное ей.

— До него не дотянется даже ваша могучая рука. Он сотрудник нашего посольства…

— Тогда я отошлю его в Никарагуа. Шепну Кириченко, что он снабжает валютой фарцовщиков, и его вышлют из страны.

— Я поняла, что вы человек с большими возможностями, но мой соотечественник не заслуживает такой жалкой участи. Я переговорю с ним.

— Даю вам десять минут. Жду вас у выхода.

Генерал Лапшин был или пьян до чертиков, или за ним стояла грозная и неведомая Натали сила.

Натали прошлась по залу, где гости уже отведывали закуски. Она увидела Финни. Он только что позволил себе расслабиться, выпить рюмку и сунуть в рот что-то вкусное. Его лицо при этом утратило каменное выражение.

— Как дела, внучка?

— Я приглашена на ужин. Не здесь.

Финни, казалось, был этим весьма доволен.

— Встретимся за завтраком, в восемь. У вас в гостинице. Мне нужен подробный рапорт. Генерал Лапшин нас интересует.

— Я не сказала вам, что меня пригласил Лапшин!

— Незачем так громко произносить эту фамилию, внучка! Не привлекайте к нему излишнее внимание. Счастливого плавания!

— Зачем он вам? Он просто подвыпивший хвастун.

— «Слуга царю, отец солдатам…» Русские обожают вождей, на которых нет ни пятнышка, но есть жесткость и показная храбрость. Он честен, потому что для него другие ухватили жирный кусок пирога. Теперь он может демонстрировать свою бескорыстность.

— Он не опасен?

— Я тоже был бы для вас опасен, если б Каролин не ждала меня дома!

— О боже! Я становлюсь предметом охоты! — с притворным кокетством воскликнула Натали.

— Не будьте такой красивой, тогда вам ничего не будет грозить!

— А Кириченко мне не угрожает?

— Черт побери! Вы впутали в ваш бизнес и Кириченко?

— Ни в коем случае. Просто меня познакомили с ним.

— Я не знаю, кто такой Кириченко. — Финни быстро оправился от изумления.

— Ой ли? Лапшин сказал, что он большая шишка в КГБ.

— Большие шишки себя не афишируют.

Генерал Лапшин добыл из гардероба ее жакет и обувь и ждал ее в вестибюле, посыпая пеплом горящей сигареты бархатную банкетку.

— Разрешите! — Он ловко снял с нее туфли и обул Натали в высокие сапоги, помог надеть жакет и вывел мимо охраны на снег и ветер.

Вьюга клубилась над вереницей машин, ожидающих гостей. Снежинки, как в калейдоскопе, были окрашены в разные цвета лучами прожекторов и алым светом кремлевских звезд.

— Ах, как красиво! — воскликнула Натали. Она продолжала играль роль светской дамы.

— Все это построили до того, как Колумб открыл вашу Америку. Тут каждый кирпич пропитан кровью — ударь в него, она брызнет! Ну-ка, пригнись, Наталья!

Она увидела вертолет в маскировочной окраске с вращающимися винтами над кабиной и на хвосте.

— Кто вам разрешил посадить здесь вертолет?

— Я не нуждаюсь ни в чьих разрешениях. Я не отчитываюсь ни перед кем!

Через минуту они поднялись в воздух и увидели Кремль и Москву, склонившуюся перед ними, словно в поклоне.

— Иван! — крикнул Лапшин в микрофон радиосвязи. — Ну-ка заставь нашу златоглавую столицу поклониться нам еще раз.

Безмолвный вертолетчик сделал вираж, и земная поверхность накренилась под другим углом. Вертолет взял курс куда-то во тьму.

— И от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней… — пропел Лапшин. — Броня крепка и танки наши быстры… Ваши жирные рождественские индейки боятся нас и готовы откупиться. Только они платят кому попало, у кого руки загребущие. Но дадим им по рукам!

Он с трудом вытащил из кармана объемистую бутыль.

— «Золотое» шампанское. Не пробовала?

— Напробовалась, — сказала Натали, подражая интонациям своей недавней знакомой Елены.

— А из горла? Чтоб дух захватывало?

Лапшин с яростью вырвал опутанную проволокой пробку и начал вливать в себя пенящуюся жидкость.

Натали с ужасом смотрела на него. Наконец он поперхнулся, закашлялся и заявил как ни в чем не бывало:

— Москва кончилась. Начинаются мои владения.

Внизу было темно. Редкие огоньки только подчеркивали безлюдье.

— Люди бегут из деревень, — вдруг трезвым голосом заявил Лапшин. — Им выгоднее перепродавать банки иностранного пива, стоя под снегом и дождем, чтобы получить навар!

Ярость охватила его. Он весь светился, как будто облил себя бензином и поджег.

Когда вертолет начал снижаться, он скомандовал пилоту «Свет!», и озарилось лучами прожекторов заснеженное редколесье, по которому метнулась серая стая.

Натали ахнула:

— Волки?

— Их ближайшие родственники! Любимые мои звери, — с самодовольством ответил не очень трезвый генерал.

Винты вертолета еще не остановились, а Лапшин уже вел Натали, согнувшуюся под вьюгой и ветром, к своему убежищу.

Там было светло и уютно. Ей вспомнились тщательно охраняемые владения Джефферсона Джервиса и зеленые лужайки в поместье супруги Грега Стюарта посреди переполненного людьми Нью-Йорка. Изоляция от суетного мира — вот признак элиты, всегда и везде, во все века и во всех странах.

Александр Лапшин тут же наполнил два высоких граненых стакана прозрачной ледяной жидкостью. Рука его подрагивала, и горлышко графина чуть позвякивало о края хрустальных стаканов.

— Водка? — поинтересовалась Натали.

— Да. Вы что-нибудь имеете против? — агрессивно спросил генерал.

— Нет, ничего… — ответила вежливо Натали, принимая из его пальцев стакан.

— Залпом! — потребовал Лапшин. — У нас так заведено: первую залпом.

Натали выпила жидкость настолько холодную, что она не имела ни запаха, ни вкуса. Только горло ее обожгло огнем. Она надеялась, что Уоллес не шутил, говоря о том, что, если выпить залпом, она меньше пьянит, чем когда ее пьют маленькими глотками на западный манер.

Александр тут же вновь наполнил до краев пустые стаканы. Он жадно жевал бутерброд, молча указывая пальцем на сервированный стол, предлагая и Натали выбрать себе закуску. Золотистые от жира кусочки прозрачной рыбы были разложены на тарелках, икра, копченое мясо, нарезанное щедрыми ломтями, спелые груши и виноград, действительно напоминающий дамские пальчики, — все это радовало взор и вызывало аппетит.

— Наша армия на самообеспечении. От колхозов и совхозов не дождешься нормальной еды, необходимой солдатам.

— И ваши солдаты едят подобную пищу?

— Солдату положен свой рацион. Поэтому каждый солдат мечтает стать генералом. На честолюбии держится армейская доблесть.

— Я думаю, Горбачев поморщился бы, увидев, как мы здесь проводим время, — рискнула пошутить Натали. — Он ведь за трезвый образ жизни.

— Постановления пишутся для рядовых, а не для командиров. Пусть рабочие и крестьяне мнут себе бока в очередях за выделенной им бутылкой. Он только множит ненависть и презрение к себе в народе.

— Он борется против привилегий и роскоши.

— Мы здесь не роскошествуем. Это экспериментальное хозяйство Советской Армии по самообеспечению. Здесь каждый сыт, пьян и нос в табаке! Таких хозяйств множество в ведении Министерства обороны. Вам будет интересно лицезреть, как мы разводим норок? Могу предложить экскурсию по заснеженным полям. На тройке лошадей. «Гайда тройка! Снег клубится у коней из-под копыт!»

— Не считайте меня занудой, но я хочу докопаться до сути вещей. Только лишь армейский порядок может сделать Россию счастливой?

— Без сомнения! — Александр молча вышел в соседнюю комнату и тут же вернулся, вытолкнув сапогом на ковер сверкающий лаком и хромированной окантовкой пылесос. Он включил его и стал водить щеткой по роскошным коврам, застилающим комнату. Пылесос, яростно гудя, втянул в себя содержимое пепельницы. Натали была уверена, что эта мощная машина втянет и ее самую, если хозяин того пожелает.

— Там что, установлен танковый двигатель?

— Почти угадали, — усмехнулся Александр. — Это продукт конверсии наших ракетных заводов. — Он уменьшил ревущий звук. — Любая домохозяйка может запросто избавиться от надоевшего ей мужа. Достаточно только включить пылесос. Нам обеспечен рынок в Соединенных Штатах.

Натали сделала вид, что оценила его шутку.

— Слишком много шума! — сказала она.

— Ученые подумают, как его уменьшить. На то им даны мозги, которые мы оплачиваем. Тот, кто хорошо работает, тот и неплохо кушает.

— А кто оценивает качество работы?

— Специалисты, такие, как я. Я, например, специалист по танкам.

— Я думала, по вертолетам, — съязвила Натали, вспомнив ночной полет от Кремля над Москвой.

— Вертолет в наше время — это тот же танк, только летающий. Афганская война доказала это.

— Что-то здесь не пахнет коммунизмом по Марксу и Ленину.

— Они были евреи, а мы русские. Мы привыкли брать крепости штурмом, а не осаждать их.

Его взгляд был красноречив. Он готовился к штурму «крепости». Натали предупредила его на случай, если он проявит излишнюю агрессивность:

— Я привыкла бывать на приемах и выслушивать монологи. Это моя работа.

— Коммерция? Торговля?

— Я еще и финансист в прошлом. До встречи с Уоллесом.

— Он научил вас, как развязывать языки. Я это понял, но мне наплевать, кому и что вы передадите. — Александр в одиночку выпил свой стакан водки. Новая порция алкоголя повергла его в мрачное настроение.

— Вы хотели показать мне норок. Ваш питомник.

— Не думаю, что вам это интересно. Вы их навидались достаточно.

— Только в виде шкурок. Выдубленных и подготовленных к шитью. И никогда живьем.

— Сейчас темно. Слишком темно… на дворе, — повторил он зловеще. — И холодно, и голодно. Голод — не тетка, есть у нас такая поговорка!

— Вы лишили меня кремлевской трапезы.

— Я вас накормлю.

Его сильные пальцы впились в руку Натали. Он провел ее через анфиладу низеньких темных комнат и усадил за уже накрытый на двоих стол. В камине жарко горели дрова. Отблески огня отражались в хрустале и серебре столовых приборов.

— Ваши военные еще не изобрели скатерть-самобранку?

— Пока нет. Зато у нас есть Надежда, Надя — единственная и неповторимая.

Колыхая широкими бедрами, вплыла Надя, обтянутая военной формой. Впереди своего выдающегося бюста, достойного премии на конкурсе «Мисс Мира», она несла поднос с горячими яствами.

— Госпожа Невская специально приехала из Америки, чтобы отведать твоего супчика, Надюша. Познакомьтесь, Наталья. Вот кто кормит и поит нашу Советскую Армию.

Надя тут же залилась румянцем. Ее крепкая сильная ладонь коснулась руки Натали. Это было рукопожатие не только поварихи-служанки и не только армейской спортсменки, это было прикосновение разъяренной от ревности любовницы.

— Екатерина Великая ела суп и щи утром, днем и вечером. И потчевала ими своих фельдмаршалов. Потом, после приема у императрицы, они дома вдосталь наедались свежего мясца.

Александр, как хищник, отрывал зубами куски от жареного бифштекса.

— Наша пища вам не по вкусу? — осведомился он, заметив, что Натали только попробовала предложенные ей кушанья.

— Я наелась. Вдоволь. — Истинно русские выражения действовали на молодого Лапшина успокаивающе.

— Тогда пойдем наверх, пить кофий! Надька, подай его туда. С бренди, да получше! — Лапшин, казалось, играл роль Распутина из старых голливудских лент.

«Наверх» — означало лечь с ним в постель. Натали представила, как она убегает отсюда: поднимает тяжелые металлические засовы, выскакивает во двор, освещенный прожекторами, и под улюлюканье одичавших в этой глуши солдат спасается от преследующей ее стаи волков. Пугающая перспектива!

Она пошла вслед за покачивающимся на ходу военачальником на второй этаж. В каждой комнате он зажигал и гасил люстры, демонстрируя афганские и персидские ковры, европейский фарфор и серебро, скандинавскую мебель, смесь роскоши и дурного вкуса. Его кровать была необъятна, как Тихий океан, и окружена зеркалами в металлических рамах.

— Если хочешь освежиться… — не очень отчетливо пробормотал Александр и указал на дверь, ведущую в ванную.

Натали вошла туда и взглянула на свое отражение в зеркале. После вспышки желания при встрече с юным Стефаном она не испытывала ни к кому сексуального влечения. «Захочу ли я заниматься любовью с этим генералом после того, как он стянет с себя сапоги и все остальное?..» — размышляла Натали, встретившись взглядом сама с собой перед огромным зеркалом, украшавшим ванную.

Лапшин ждал ее на полпути между дверью из ванной и двуспальной кроватью. Сцена соблазнения была срежиссирована в меру его вкуса и таланта. Принесенные из теплицы свежесрезанные цветы, схваченные по дороге морозцем, увядали в роскошной вазе. Серебряный поднос с рюмками и графином, доверху наполненным коньяком, был водружен на ночной столик у изголовья. В спальне пахло духами «Мадам Роша».

Оттягивая решительный момент, Натали оглядела комнату, скользнула взглядом по пузатому комоду и с удивлением увидела среди коллекции пепельниц томик Солженицына.

— Вы даже почитываете Солженицына?

— Собираетесь донести на меня Кириченко? — ухмыльнулся Лапшин. — Уж он-то прочитал его от корки до корки.

— А вы?

— «В круге первом». Солженицын чувствует Россию, как никто другой, из современных писателей. Какая она была и какой должна стать вновь! Духовной и свободной от отравы западного материализма.

— Вы верующий?

— Мне слишком поздно обращаться к Богу. Я слишком много знаю. Если Господь позволил людям совершить столько подлостей, то лучше б его не было… Но я солдат… а солдат должен во что-то верить. Когда идет на смерть.

— Вы идеалист.

— Все военные люди идеалисты. В конце концов, они рискуют жизнью. Им хочется знать, ради чего.

«Или Лапшин не так уж пьян, или русские люди чем пьянее, тем больше вдаются в философию», — сделала вывод Натали.

— Вы женаты? — решилась спросить Натали.

— Я лишился жены так же, как и вы мужа. Я одинок, как и вы.

— Ее убили?

— Вас интересуют подробности?

— Не рассказывайте, если это вам тяжело…

— Наоборот. Подходящий момент, чтобы излить душу. — Молодой Лапшин оскалил зубы в ухмылке. Он стал похож на волка, загнанного в ловушку и готового к последней смертельной схватке. — Она была со мной в Кабуле. Я был на боевой операции, а она хозяйничала на кухне в нашей квартире в офицерском городке. Кто мог знать, что «духи» — душманы выпустят ракету и она попадет именно туда, где жены ждали своих мужей.

— Боже мой! — воскликнула Натали.

— Но она готовила еду не для меня, а для своего любовника. Для тыловой крысы, подобной товарищу Кириченко. Этих типов мы ненавидели больше, чем моджахетдинов. С ними мы встречались на поле боя, а эти гады шептались у нас за спиной, строчили доносы и трахали наших женщин. Ракета накрыла обоих голубчиков. И хозяйку, и гостя. Их кусочки собрали, сожгли вместе и ссыпали в одну урну. Мне нет дела, где ее захоронили. У армии и КГБ свои давние счеты! С первых лет революции. И КГБ по этим счетам скоро заплатит. А неизвестному душману я благодарен. Он выполнил за меня часть работы…

Натали не очень верила рассказу молодого генерала. Скорее всего он сам, собственноручно, снарядом или миной разнес в клочки свою жену, ее любовника… свою любовь. Он явно был способен совершить такой поступок.

Александр вдруг рассмеялся.

— Вы подумали, что я вам рассказываю страшные сказки? Глупый пьяный дядя напугал до смерти бедную девочку.

— Душераздирающая история. — Натали вздохнула с облегчением. Ситуация, казалось, разрядилась.

— Но правдивая.

— Кое-что вы в ней переврали…

— Конечно! Чтобы выглядеть перед вами поинтереснее. Но женщину не обманешь. Тем более такую опытную, как Наталья Невски! — Генерал рассмеялся. — Теперь я вам расскажу правду без прикрас. Я был молод и глуп, когда женился. Отец противился как мог и оказался в конце концов прав. Моджахетдин избавил меня от мерзкой процедуры развода и помог мне сделать карьеру. У нас ведь принято, что советский офицер должен быть морально устойчив и иметь крепкую семью. Мне повезло. Я вернулся в Москву генералом, да еще «с сединою на висках», как поется в песне, пережившим потерю горячо любимой супруги. Только вы, Наталья, знаете мою тайну. Что из этого следует?

Шутил или не шутил Александр? По его виду трудно было догадаться. Только что он был, казалось, пьян в стельку, а теперь выглядел трезвым, собранным, как хищный зверь, готовый к прыжку. В полутьме спальни его глаза светились желтыми огоньками, как два зажженных фонарика. Натали коснулась рюмки дрожащими пальцами. Александр наклонил графин и стал лить в рюмку коньяк.

— Достаточно, — сказала Натали, отводя рюмку в сторону. Капля коньяка упала на ее запястье.

Александр слизнул каплю языком. Натали встрепенулась. Коньяк выплеснулся из рюмки.

— Я вас смутил? — осведомился Александр.

— Скорее вы меня удивили, — солгала Натали.

С первого же момента их встречи в Кремле Натали ожидала подобных действий с его стороны. Женщина всегда инстинктивно чувствует, когда мужчина желает ее. Но его поступок был не похож на ординарный поцелуй и возбудил в ней ответную тягу к мужчине, склонившемуся над ней. Может быть, сказывалось то, что уже три месяца к ее рукам, губам, телу никто не прикасался…

Он развернул белоснежный платок.

— Разрешите, я вытру вашу руку?

— Не беспокойтесь.

— Я вижу, вы где-то поранились. Откуда у вас эта царапина?

— Я утром работала на стройке…

— Вот это да! Помогали строить коммунизм?

— Восстанавливала Китай-город.

— Зачем?

— Люблю находить для себя экзотические занятия во время поездок в чужие страны, — безбожно лгала Натали, а рука ее помимо воли тянулась, чтобы погладить жесткий ежик волос на его голове. Она убеждала себя, что ее воля достаточно сильна, чтобы вовремя остановиться у самого края…

Но остановило ее совсем другое. Ей бросилась в глаза фотография в рамке возле кровати. Молодая женщина, снятая среди цветущих магнолий, вероятно, в парке какого-то санатория. Александр перехватил ее взгляд и, предупреждая все вопросы, сказал:

— Моя девушка.

— Одна из многих?

— Нет. Одна-единственная! — Александр не умел или не хотел лгать. Это Натали поняла сразу.

Лицо девушки показалось ей знакомым. Она вгляделась пристальнее. Да, это она! Та самая блондинка, застрелившая Уоллеса!

23

— Где она сейчас?

— Далеко отсюда.

Лапшин вновь принялся поглаживать ее руку. Натали не противилась. Но теперь не желание руководило ее поступками, а злоба, бешеная ненависть к этому человеку и его любовнице. Когда он поднес ее пальцы к своему лицу, ей хотелось запустить острые ногти прямо ему в глаза. С трудом она сдерживала себя. Она действовала, как автомат, повинуясь приказам мозга, точно рассчитывавшего ее дальнейшее поведение. Натали приказала себе улыбаться и вести себя так, будто она не узнала лицо на фотографии. Она продолжала изображать из себя молодую вдову, никак не решавшуюся поддаться уловкам соблазнителя под предлогом чисто женской ревности.

— Как ее зовут?

— Дина.

— Чем она занимается?

— Тебе обязательно это знать?

— Желательно. Ее парень ухаживает за мной. Я чувствую себя перед ней виноватой.

— Ты предпочитаешь, чтобы я не целовал тебя?

— Так было бы лучше. По крайней мере сейчас.

Она взяла в руки фотографию. Лицо убийцы словно притягивало ее. Какой у этой девушки дикий и в то же время властный взгляд! Она из тех, кто не останавливается ни перед чем. Она уже это доказала.

— Вы по-прежнему встречаетесь?

— Когда она этого захочет. У нее такой характер и такое воспитание… Она богатая наследница! — Лапшин усмехнулся. — Вроде меня. Мы два сапога пара. Ее отец до недавних пор пребывал в заоблачных высотах. Ее главная страсть — мотаться по миру. Правда, теперь стало меньше возможностей прожигать жизнь, чем при стариках-генсеках.

— Если ей нравится роскошный образ жизни, то она, наверное, часто сюда наведывается?

— Она считает, что я живу, как спартанец. Она помешана на роскоши. Она многое повидала на Западе и отравилась завистью к тамошним богатеям. Роскошь — наркотик, к ней привыкаешь. Если ее заставляют жить скромнее, она приходит в ярость.

— Ты не очень-то лестно о ней отзываешься.

— Неправда. Я восхищаюсь ее принципом — все или ничего! Она будоражит меня и подталкивает…

— Куда?

— Есть группа в армии… Мы потеряли свое влияние в Политбюро, но хотим вернуть отобранное у нас. Мои товарищи сделали ставку на меня.

— И Дина?

— Это ее инициатива.

— Почему ты, а не кто-то другой? — осторожно поинтересовалась Натали.

— Я молод. Я воевал на настоящей войне. И я верен своим друзьям.

— Дина хочет, чтобы ты стал ее мужем?

— Она еще посмотрит, как далеко я продвинусь.

Он забрал у Натали фотографию и поставил ее на место.

— Поговорим лучше о тебе. У тебя есть любимый мужчина?

— Я еще не оправилась от потери…

— Ты не изменяла мужу?

— Никогда. Я была безумно в него влюблена.

— И даже мысль не возникала? — с сомнением спросил Александр.

Натали вспомнила Грега Стюарта, но решительно покачала головой.

— Мой старик говорил, что Уоллес был хорошим парнем.

— Не просто хорошим, а очень хорошим.

— Это фраза из какого-то старого кино. Кажется, ее произносила Мэй Вест.

— Откуда такая эрудиция?

— Я служил военным атташе в Париже. Работа — не бей лежачего. От скуки я просмотрел, наверное, миллион фильмов. А это правда, что Василия застрелили? — Резкая перемена темы разговора удивила Натали.

— Я думала, об этом все знают.

— Я читал американские газеты. Не очень правдоподобная история. Какая-то сексуальная блондинка с револьвером. Полиция поймала ее?

— Они считают, что она улизнула в Европу.

— Удобная отговорка, чтобы заморозить расследование.

— Я тоже так думаю.

— Не понимаю, как вообще такое могло случиться?

«Что он делает? Играет со мной в кошки-мышки? Разумеется, он все знает. Зачем же тогда выставил напоказ фото Дины?» — мысли в голове Натали сменяли друг друга с лихорадочной быстротой.

— Ты не собираешься снова замуж?

— Пока это не входит в мои планы. Ты первый соблазнитель, которого я подпустила так близко к себе после смерти мужа.

— Я не соблазнитель.

— Ты таковым выглядишь.

— По-моему, ты ко мне равнодушна.

Их взгляды скрестились. У него были необыкновенные глаза. Словно освещенные изнутри, они постоянно меняли свой цвет.

— Если Дина сейчас войдет сюда, она тебя пристрелит.

— Нет! — твердо возразил Лапшин. — Она убьет тебя. Я ей нужен. Она занесла меня в свой список. Я для нее тот белый конь, на котором победитель въезжает в захваченный город.

— Тогда мне лучше вовремя удалиться. — Натали проскользнула мимо него и направилась в гостиную.

Лапшин попытался задержать ее.

— Я пошутил. Дины здесь нет!

— А где же она?

— В Нью-Йорке. Она служит по линии МИДа.

— Если она там частая гостья, а ты навестишь ее, мы можем втроем пообедать…

— Она в Нью-Йорке впервые. Занимается подготовкой визита Горбачева.

— Когда он вылетает? Может быть, я еще застану Дину?

— Четырнадцатого февраля.

— В Валентинов день?

— У вас это День влюбленных. Неплохо бы его отмечать и в России.

— Мне пора.

— Останься.

— Я понимаю, что ты мне предлагаешь, но я не готова. Кроме того, я обещала Дэвиду Финни встретиться с ним за ранним завтраком. Он опасался, что ты меня изнасилуешь, — не очень удачно пошутила Натали.

— Финни пригласил тебя не на завтрак, а на допрос. Это его работа.

— Что мне ему сообщить?

— Что Советская Армия повержена, а генеральское сердце разбито.

Натали невмоготу было придерживаться в беседе фривольного тона, но она все-таки решилась еще раз забросить удочку:

— Я скажу ему, что приложу все старания, чтобы помочь представителю доблестной армии занять место в Политбюро.

— А вот об этом говорить ему не надо. Я был неблагоразумен и болтлив. Не следуй моему примеру.

— Не думаю, что советский генерал стал бы болтать языком в обществе иностранки без веских на то причин.

Глаза Лапшина сверкнули и опять поменяли цвет.

— Ответ истинного дипломата! Пошли, я покажу тебе своих зверушек.

— Там же темно!

— В темноте они даже красивее, — настаивал он и позвонил, чтобы принесли шубы. В ожидании он разлил водку по рюмкам.

На дворе похолодало. Фонари не горели, царила кромешная тьма.

— Зажгите хоть что-нибудь! — попросила Натали.

— От света ночь становится еще чернее. Возьми меня под руку…

Он не был немощным инвалидом. Сквозь рукава шубы и мундира она ощутила твердый бицепс. Он шагал быстро и уверенно находил дорогу в темноте. Постепенно и ее глаза стали привыкать к темноте. Снег голубовато светился. Порыв ветра донес до нее запах животных. Они ступили под навес.

— Что это за шум?

— Норки ведут ночной образ жизни.

Натали слышался скрежет коготков о металлическую проволоку, шуршание маленьких тел, падающих на твердую землю и вновь яростно атакующих преграду. В клетках шла возня. Норки встревоженно пищали. От пронзительного звука закладывало в ушах.

— На воле они охотятся в эти часы. Даже через сорок поколений, проживших в клетках, норка, если ее выпустить, тут же начинает искать и находит реку. Наследственная память. — Лапшин включил фонарик.

Сотни глаз мгновенно сверкнули перед Натали — зеленых, красных… Александр водил лучом вдоль длинного уходящего во мрак коридора. Тускло поблескивали проволочные стенки клеток. За ними кипела жизнь. Зверьки покинули свои деревянные ящички-берлоги и прижались к проволоке. Они все, как один, уставились на неожиданных пришельцев. Натали поежилась.

— Они совсем не боятся нас.

— Они ничего не боятся. Им неведомо, что с них сдерут шкуру. Они уверены, что смогут убить всякое живое существо, встреченное ими на пути, даже большего размера, чем они сами. Самки наиболее опасны. Им нравится убивать без всякой цели, лишь для удовольствия. Одна сбежала из клетки в прошлом месяце, переплыла реку и успела прикончить пятьдесят кур-несушек.

— У них глаза светятся по-разному.

— Разная наследственность. Мы стараемся разнообразить оттенки меха.

— Уоллес здесь бывал?

— Хватит о нем. Выбрось его из головы!

— Он у меня в сердце!

— Как трогательно! Я чуть не плачу! — Лапшин быстро пошел с фонарем по коридору. Натали почти побежала вслед за ним, боясь остаться одной в темноте.

— Так он был здесь?

— Конечно. И надавал кучу советов.

Но не это было главным, что интересовало Натали. Она мучилась вопросом: почему Лапшин показал ей фотографию Дины? Задумавшись, она споткнулась и оперлась рукой о проволочную сетку. С быстротой молнии Лапшин рванул ее за руку. За проволокой мелькнули крохотные острые зубки. Натали в панике отскочила.

— Поосторожнее, миссис Невски! — Он направил фонарь в глубь клетки. Там метались зверьки без хвостов. — Они откусывают хвосты друг у друга.

— Я замерзла, — сказала Натали, тяжело дыша. — Уйдем отсюда.

Он снова взял ее под руку.

— Что вы здесь делаете, миссис Невски?

— Здесь?!

— Нет. Вообще в нашей стране.

— Я покупаю меха.

— Они лучше, чем американские? Или скандинавские?

— Пойдемте на свет. Я не могу разговаривать в темноте и в таком шуме. В аду, наверное, так же страшно.

Они покинули зверинец под навесом.

— Вы так и не ответили мне!

— Американцы и скандинавы повысили цены на пятьдесят процентов в этом году. Я хотела разжиться товаром в России.

— Но, говорят, наши норки не так хороши… Мне кажется, вы приехали не за товаром. Вы хотите окунуться в прошлое вашего убитого мужа?

— Я имею на это право.

Лапшин молчал.

— Есть и другая причина.

— Какая?

— Мои поставщики не верят, что я могу управлять фирмой. Я собираюсь это им доказать… Хоть я и женщина, но я хозяйка «Котильона». Они посмотрят, как я поведу дела в Ленинграде.

— Однако вы сейчас не в Ленинграде, а в Москве.

— Я решила отдохнуть. — Чтобы сбить его с толку и не вдаваться в подробные объяснения, Натали принялась разыгрывать из себя беспомощную и удрученную всякими напастями вдову. — У меня сдали нервы… Все смотрят на меня свысока, не верят мне. Я не выдержала и сбежала.

— Так оставайтесь здесь со мной. Не возвращайтесь в Ленинград.

— Меня начнут искать и обязательно разыщут. Пожалуйста, доставьте меня в город…

Он принес с собой в вертолет бутылку водки и пил всю дорогу. Когда внизу замерцали московские огни, он пробормотал:

— Я не хочу этого, не хочу…

— Чего? — участливо спросила Натали, но не получила ответа.

За завтраком Финни поинтересовался:

— Как все прошло?

— Сначала большая чашка крепкого кофе, потом разговоры.

Подали кофе. Натали с жадностью глотнула горячий напиток.

— Генерал Лапшин предупреждал меня, что это будет допрос.

— Не совсем. Мне, конечно, приятно завтракать в обществе красивой женщины, но дело есть дело. Выкладывайте, что там творилось?

— Он мистик.

— Кто? Лапшин?

— Слышали бы вы, как он рассуждает о загробной жизни и прочих подобных материях.

— Вот уж не подумал бы!

— Ветераны войны, видимо, все немножко чокнутые.

— Я сам ветеран Вьетнама.

— Вот никогда не подумала бы! Мы с вами обменялись сюрпризами.

Финни выглядел гораздо старше своих лет. Трудно было представить его в обстановке боевых действий. Сегодня утром он был не в настроении и не склонен шутить.

— Лапшин был пьян?

— В меру. Скажите, вы знали, что мой муж консультировал звероводов в маршальском питомнике?

Финни пожал плечами.

— Какое-то время, по моим сведениям, он провел там.

— Я была на этой ферме.

— Не может быть! Это же чертова даль.

— Не знаю. Вертолет долетел очень быстро.

— Вертолет? Вы шутите?

— Конечно, в это трудно поверить. Военный вертолет поднимался и садился прямо в Кремле.

— Вот отчаянный человек, этот Александр Лапшин…

— Он как избалованный ребенок. От него можно ждать чего угодно.

— Он приставал к вам?

— Поаккуратней, мистер Финни…

Финни застыл с раскрытым от возмущения ртом. Потом переменил тон:

— Я извиняюсь, но это редкий случай получить ценную информацию. Вы провели ночь с видным советским генералом.

— Я не провела с ним ночь в вашем понимании. Лапшин очень интересный собеседник. — Натали намазала масло на хлеб и откусила кусочек. — Между прочим, у него есть невеста. Она занята подготовкой визита Горбачева в Америку. Сейчас она в Нью-Йорке, в советской миссии при ООН. Ее зовут Дина. Дочь высокопоставленного папы. Служит кем-то в МИДе. Вы не знаете ничего про нее?

— Кто ее отец?

— Был членом ЦК. Больше Лапшин ничего мне не сообщил.

— Почему она вас так интересует?

— Хочу знать, насколько у них с Лапшиным все серьезно, — мило улыбнулась Натали.

— Я постараюсь выяснить, кто она, — неохотно пообещал Финни. — Где мне вас искать?

— Вечером я возвращаюсь в Ленинград, в «Асторию».

— А днем? Вы договорились о свидании с Лапшиным?

— Нет. Поброжу по городу. Поработаю еще раз на прощание в Китай-городе. Финни, скажите мне откровенно, что-то зреет в воздухе? Мой отец предсказывал новую гражданскую войну в России.

— Ну, я бы мягко сказал, он драматизирует ситуацию. Может, конечно, ему известно то, что скрыто от меня. Хотя вряд ли. На мой взгляд, расстановка сил такова: горбачевцы затеяли реформы, понимая, что это последний шанс вытащить из глубокой ямы Советский Союз и мировой коммунизм. Старая брежневская элита и чиновники, разумеется, против этого. Для них такие перемены означают потерю теплых местечек и привилегий. Существует еще армейская верхушка, которая недовольна тем, что ее постепенно оттесняют от власти и урезают военные расходы. И всеми движет одно общее чувство — страх. Если вы лишились при социализме выгодной работы, места наверху, вам крышка, вы — никто. Сравните судьбу ушедшего в отставку советского бюрократа и, например, вашего отца в Штатах. Его уволили с государственной службы, но у него остались хорошее собственное жилье в Нью-Йорке, собственный автомобиль, пенсия, у него далеко не бедная дочь — владелица фирмы, наконец, он может использовать свои способности, зарабатывая деньги преподаванием или публикованием мемуаров и статей. Жизнь не останавливается, когда ты уходишь в отставку. Здесь же все по-другому. Тебя вышибли — значит, вышибли в полном смысле этого слова. Если ты не воровал тайком, то не смог накопить на безбедную жизнь. Рядовой порядочный представитель номенклатуры имеет за душой только то, что ему выделяли партия и государство. Казенная квартира, казенная дача, чаще всего казенная машина и даже казенная мебель. Своего личного у него с гулькин нос. Повторяю, если он не воровал и не брал больших взяток. Как вы думаете, сохранит ли Лапшин свою дачу, питомник, вертолет и прислугу, если его вежливо попросят с его армейской должности? То, что партия дала, она же может забрать обратно. А такие верные слуги партии, как Кириченко, бдительно следят, чтобы коммунисты не обрастали лишним жирком.

— Лапшин утверждал, что армия — это особая независимая структура.

— Это не так.

— Ходят ли разговоры о сопротивлении реформам?

— Конечно. Только никто не будет делиться своими планами с иностранцами.

— Лапшин говорил со мной достаточно открыто. Почему и зачем?

— А вы не знаете, почему и зачем?

Финни опустил взгляд и погрузился в изучение того, что лежало перед ним на тарелке.

— Вы можете мне ответить, но не хотите. А военный путч возможен в России?

— Никогда. И выбросьте из головы этот бред… Вы ради этого примчались из Ленинграда в Москву и позвонили мне? Глупости! Это все несерьезно. Партия — это монолитная сила, а КГБ — это ее недремлющее око.

— Но есть же недовольные. Те, которые боятся будущего… Вы же сами сказали. Страх толкает человека на отчаянные поступки.

— Россия обходится без путчей. Если вождь не устраивает окружение, его тихо убирают. Последним лидером, умершим насильственной смертью, был Берия. Его расстреляли в 1953-м.

— А если генералы отдадут приказ?

— Все военные чины скованы наручниками. У каждого в кармане партбилет, а эта ноша потяжелее каторжных кандалов. Вся армия сверху донизу нашпигована спецслужбами, осуществляющими политический контроль. Переворот может произвести только группа, имеющая влияние везде — и в армии, и в КГБ, и в партии, и в госаппарате. Но такую обширную организацию нельзя долго держать в секрете. Обязательно произойдет утечка информации.

Натали подмывало спросить, слышал ли Финни о Миллионере, и посмотреть, как он прореагирует. Но она сочла это преждевременным и даже опасным. Между тем американский «кадровик», по странному совпадению, задал ей тот же вопрос, что и советский генерал:

— Что вы делаете в России, миссис Невски?

Неужели она на подозрении у всех и каждого, будь то свои или чужие?

— Я занимаюсь бизнесом.

— Об этом я уже слышал!

— Могу я рассчитывать, что разговор останется между нами?

— Я обещаю держать рот на замке, если речь не пойдет о проблемах, затрагивающих безопасность Соединенных Штатов.

— Тогда я удовлетворю ваше любопытство. «Котильон» близок к краху. Нью-йоркские банкиры сговорились отказать мне в кредите.

— Сочувствую.

— Благодарю.

— Вам следовало бы вернуться в Нью-Йорк.

— Деньги можно найти не только в Нью-Йорке.

Финни задумчиво забарабанил пальцами по столу.

— Я не имею права давать вам советы, но личное мнение высказать могу. Я догадался, в чем суть вашей идеи. Она неплоха. С русскими можно иметь дело. За несколько лет здесь многое переменилось. Запад раньше проклинали, теперь превозносят до небес. Они готовы на все, лишь бы просочиться сквозь «железный занавес»…

— Он, по-моему, изрядно проржавел.

— Используйте эту ситуацию и будете в выигрыше.

— Я рада, что вы меня поддержали… Но давайте вернемся к прежней теме. Существует ли опасность?

— Переворота? Боже мой! Вы упрямы и наивны, как школьница.

— Один из моих недостатков — чрезмерное любопытство. Как расценят в Соединенных Штатах это событие, если оно все-таки произойдет?

— Официально мы против любых перемен.

— А неофициально? Президента окружают разные люди.

— Кого вы имеете в виду?

— Например, Джефферсона Джервиса.

— Очень богатый человек! Вот и все, что я о нем знаю.

— Денежные реки берут начало в разных местах…

— Согласен.

— Вооружение — очень доходный бизнес.

— Разумеется.

— Есть ли люди, заинтересованные в распаде СССР, в гражданской войне в России?

— Таких множество.

— Они влиятельны?

— На меня лично влияют только госдепартамент и президент. А они хотят, чтобы в СССР все шло так, как идет сейчас. Я благодарю вас за компанию и за столь занимательную беседу, миссис Невски!

Натали расплатилась за номер в «Национале», оставила внизу багаж и отправилась на прогулку по Москве. Ее вчерашнее паническое бегство от слежки в это утро казалось ей глупым ребячеством. Она решила вести себя как обычный турист: полюбовалась видом кремлевских стен и башен, мавзолеем и собором на Красной площади, пересекла галереи ГУМа и, затесавшись в густую толпу, вошла в знакомый ей проулок в Китай-городе. Избавляться от «хвоста» не было необходимости. Она не ждала сегодня тайных свиданий. Внутри складов Гладищева, как и вчера, кипела работа. По деревянным желобам все так же с грохотом скатывались обломки штукатурки, окутанные желтоватой пылью.

— Наташа!

Натали подняла голову. В проеме верхнего этажа маячила Люба. Девушка отчаянно махала руками, словно звала Натали. Натали поспешила к ней. Дорогу ей преградил Андрей.

— Куда спешишь, камчадалка?

— Ищу Любу.

— Я думал, ты улетела обратно на Камчатку. — Андрей был явно расположен затянуть беседу.

— Улетаю сегодня.

— Жаль. А если отложат рейс?

— Надеюсь, что нет.

— Разрешишь тебя проводить?

Наверху послышался странный звук, будто железом скребли по стеклу, потом женский вскрик.

Натали насторожилась. Андрей тоже. Снова женский вопль, уже громче.

— Это там! — крикнул Андрей и рванулся к скользким настилам, ведущим наверх.

Но было уже поздно. Среди ободранных остатков стен появилась на мгновение фигурка Любы. Девушка, обхватив почему-то голову руками, приближалась к краю проема. Еще немного, и она свалится вниз.

— Эй! Поосторожнее! — крикнул кто-то.

Люба, словно преодолевая чье-то сопротивление, отступила от края. Ее руки по-прежнему были прижаты к голове. Натали показалось, что какая-то неясная фигура мелькнула у Любы за спиной. Этот призрак упорно наступал на Любу, заставляя ее пятиться к роковому краю. Девушка выгнулась, закачалась в последней попытке устоять на ногах, но, получив в спину толчок невидимой сильной рукой, полетела с четвертого этажа вниз на груды острых камней и торчащих, как колья, расщепленных бревен. Долю секунды длился ее протяжный вопль при падении, потом послышался глухой удар и наступила тишина. Натали первая добралась до нее через преграждавшие путь мусорные кучи. Из разбитой головы и изо рта Любы текли кровавые струйки. Руки и ноги были безжизненно раскинуты, глаза широко открыты и устремлены куда-то в тусклое небо.

— Наркоманка! — услышала Натали голос у себя за спиной.

Круг любопытных вокруг тела Любы становился все теснее. Натали с ужасом попятилась. Из рукава курточки Любы выкатился шприц с иглой. В стеклянной трубочке сохранились остатки темной жидкости. Натали почувствовала на себе чей-то тяжелый, полный ненависти взгляд. Ощущение было знакомым. В прошлом она уже испытала подобное чувство.

«Дина!» — молнией мелькнула догадка.

Она взглянула наверх. Лицо наклонившейся над проемом женщины тут же исчезло из виду. Но действие этого страшного взгляда продолжалось. Он словно вдавливал Натали в грязный истоптанный снег.

Натали тронула Андрея за рукав.

— Скорее! Там кто-то есть наверху! Ее столкнули. Пошли! Только все вместе! — Она обратилась к окружающей толпе — к студентам, интеллигентным старичкам и старушкам.

Подъем по узким, ненадежным настилам гуськом был нелегок. На каждом этаже отсеивалась часть людей. До четвертого этажа добрались только Натали и Андрей. Они остановились, оглядываясь по сторонам.

— Я вызову милицию, — сказал Андрей, и не успела Натали возразить, как он уже заспешил обратно.

Его ботинки дробно стучали по скрипящим доскам. Этажом ниже у желоба появились двое мужчин в рабочих спецовках.

— Скажите, вы не видели тут женщину? — обратилась к ним Натали.

Мужчины как будто не расслышали ее и тоже начали торопливо спускаться. Натали поняла, что осталась в одиночестве. Мрачный лабиринт, заваленный мусором, простирался вокруг нее. Лестница без перил, с проваленными кое-где ступеньками, вела еще выше, кончаясь у дыры в потолке. Натали начала карабкаться по ней. Угроза могла таиться повсюду. Натали была уверена, что именно Дина прячется где-то здесь.

Добравшись до конца лестницы, Натали убедилась, что крыша пуста. Но на снегу отпечаталась цепочка следов. Здание складов Гладищева примыкало к другим строениям пониже. Натали вылезла на крышу и устремилась по следам. Ржавая кровля под снегом таила много ловушек. Один раз нога Натали почти провалилась в пустоту, но она все-таки успела добежать до края и увидеть удаляющуюся фигурку среди чердачных выступов и антенн на крыше соседнего дома. Погоня продолжалась. Железная лесенка между двумя крышами была ледяной и скользкой. Сквозь тонкие перчатки Натали ощущала холод мерзлого металла. Она преодолела последние ступеньки лестницы, пробежала по еще одной крыше и начала спускаться по головокружительной пожарной лестнице. Пальцы ее совсем онемели. С высоты почти двух метров она спрыгнула на землю, на асфальт и с трудом устояла на ногах. Ей удалось увидеть, как Дина нырнула в машину, припаркованную там, где проулок вливался в улицу.

Широкоплечий мужчина, почти квадратный от распирающих его мышц, предусмотрительно распахнул переднюю дверцу. Дина выглянула из машины, указала пальцем мужчине на Натали и хлопнула дверцей. Машина скрылась за углом, а мужчина решительно шагнул в сторону Натали. Надвинутая низко кепка прикрывала глаза и лицо. Он надвигался слепо и неумолимо, как танк.

24

Метров тридцать отделяли его от Натали. Она обратилась в бегство. Он бежал за ней, топоча тяжелыми ботинками. На повороте она поскользнулась и буквально врезалась в каменную стену. Преследователь приблизился к ней еще на десяток шагов. Взбираться вверх по пожарной лестнице было бессмысленно — он нагнал бы ее там мгновенно и сбросил вниз. Добежать до оживленной площади и позвать на помощь кого-нибудь? Мало надежды, что кто-то из москвичей вмешается. Насилие стало привычным явлением в Москве с начала перестройки и введением уличного «базара».

По сторонам было много узких проходов, в котороые можно было бы свернуть, но неизвестно, куда они вели — может быть, в тупик. Однако надо было рисковать. На бегу Натали испустила истошный вопль, рассчитывая хотя бы напугать или озадачить преследователя, но «танк» только ускорил свой ход. Щель между стенами домов сузилась до предела. Ее локти на бегу касались шершавых кирпичей. Эхо от ее крика и топота ног преследователя заполнило тесное пространство.

Перед Натали выросла глухая стена без единого окошка, только низкая дверь вела, вероятно, в подвал. Она толкнулась в нее. Дверь была заперта. Она в ужасе прижалась спиной к грубоокрашенным доскам.

Преследователь поднял руку в перчатке и со всей силой направил громадный кулак ей в лицо. «Разве мужчина может так бить женщину?» — совсем не ко времени возникла мысль в мозгу Натали. Спасла ее от сокрушительного удара, способного превратить лицо в кровавое месиво, только мгновенная реакция опытной теннисистки. Не сводя глаз с чудовищного «танка» в образе человека, она присела. Кулак просвистел мимо и чуть не расплющился о доски. Дверь подвала еле удержалась на петлях.

Раздались яростный крик боли и непонятное Натали ругательство. Она проскочила между его широко расставленных ног, но он, развернувшись, перехватил ее, притянул к себе, зажал в стальной капкан ее горло и стал выгибать ее на себя, намереваясь сломать позвоночник или задушить.

Натали судорожно извивалась всем телом, пытаясь освободиться, и теряла силы. Свет померк в ее глазах, и она не увидела, как что-то просвистело мимо нее и с треском обрушилось на прикрытый кепкой череп русского «танка». Хватка его ослабла, и чудовище стало оседать на землю. Перед затуманенным взором Натали возник другой мужчина. В руке он держал предмет, напоминающий бейсбольную биту.

— Грег?!

— Бежим! — скомандовал ее кузен.

В кроссовках, сером свитере, ярко-красной лыжной шапочке Грег Стюарт выглядел как обычный средний американец, вышедший поутру из своего дома для ежедневной пробежки. Натали могла решить, что это галлюцинация, если б не страх, исказивший лицо Грега. Он был бледен, губы, мелко дрожали, а глаза были неестественно круглыми.

— Очнись, Натали! Скорее! — твердил Грег. — Он здесь не один.

Грег потянул ее за собой. Но едва они повернулись к поверженному русскому спиной, как тот ожил и ногой нанес удар Грегу. Подкованный железом носок его ботинка вонзился Грегу в щиколотку. Он словно острой косой срезал его, и Грег рухнул на землю. Такой же удар по ноге получила Натали. Ее подбросило в воздух. Потом последовало жуткое падение лицом в промерзшую грязь. Русский действовал с невероятной для такой громадины быстротой. Выгнувшись, он бросил в прыжке свое тело вперед и наклонился к дубинке, которую выронил Грег. Страх за собственную жизнь заставил Натали приподняться и обеими руками схватить мощный загривок незнакомца. Грег помог ей. Навалившись на него всей тяжестью, они прижали его голову к земле. Они колотили его лбом о затвердевшие комки грязи, пока он, издав не то стон, не то рычание, вдруг не затих.

— Бежим! — вновь закричал Грег.

Они промчались меж стен домов. На углу улицы, где садилась в машину Дина, Грег задержал Натали. Осторожно высунув голову из-за угла, он огляделся. — Может, мы их обманем! — сказал он, беря Натали под руку. — Но если что заметишь — беги!

Они вышли на неширокую улицу. Первые этажи домов были сплошь заняты магазинами.

Из припаркованной машины выскочили двое мужчин.

— Бежим!

Натали и Грег обратились в бегство, скользя по заледенелым булыжникам, на поворотах задевая об углы зданий. Прохожие шарахались от них. Погоня упорно не отставала.

— Сюда! — крикнула Натали.

Замызганные ступеньки вели в полуподвал, где размещался кафетерий. Еще накануне Натали обратила внимание на это похожее на закопченную пещеру заведение с двумя выходами. Они с Грегом промчались мимо столов, заставленных неубранной грязной посудой, рассекли, словно ножом, очередь у кассы и выскочили через другой выход на улицу, параллельную галереям ГУМа.

Затеряться в людском водовороте огромного магазина было несложно. Бесчисленные покупатели — каждый спешил куда-то с одному ему ведомой целью — вместе создавали хаос, подобный броуновскому движению молекул. Неутоленное желание что-то ухватить, что-то достать влекло их к бесчисленным прилавкам. Слабый свет лился сверху через стеклянную крышу.

Натали и Грег перешли на шаг, чтобы не привлекать к себе внимание. Как можно быстрее они прошли по галерее, протолкались через главный вход, где одетые в мышиного цвета форму милиционеры отчитывали пьяного забулдыгу, миновали проход между мрачноватыми зданиями двух музеев — Ленина и Исторического — и очутились в подземном переходе, который вел к улице Горького. Натали не могла не поддаться искушению. Она оглянулась и тут же похолодела. Их преследователи обладали, казалось, чутьем ищеек. Они уже спускались в переход.

— Опять они!

Грег потащил ее за руку вперед. Бегом они достигли конца туннеля, буквально взлетели по лестнице и вскочили в отходящий троллейбус на остановке напротив «Националя». Один раз троллейбус уже выручил Натали. Все шло как бы по второму кругу. Снова она выскакивает из троллейбуса, снова кружит по каким-то узким улицам. Мелькают машины, светофоры, витрины, прохожие. Только теперь рядом с ней Грег. Он увидел стоянку такси возле «Детского мира», устремился туда и взялся за ручку дверцы свободной машины. Но Натали не последовала за ним. Наоборот, она решительно оттащила его в сторону, к входу в магазин. Мимо них сновали люди. Грег нервно вертел головой, неуверенный, что им удалось уйти от погони.

— Объясни, зачем ты здесь? Кто тебя послал? Джервис? — Натали наступала на него. Он прижался к стенке.

— Ради бога, уйдем отсюда скорее! Тут рядом Лубянская тюрьма и главное гнездо КГБ.

Цепь недавных событий — смерть Любы, дьявольские уловки Дины, погоня и бегство — подействовала на Натали совершенно неожиданным образом. Хотя каждый нерв ее был натянут как струна, страх исчез. Ею овладело ледяное спокойствие. То, что кто-то неизвестный манипулирует ею, предугадывая ее поведение, больше всего бесило ее.

— Тот парень был не из КГБ. Он не собирался меня арестовать. Он хотел прихлопнуть меня, как муху. Мне было бы безопаснее обратиться в КГБ!

— Не дури. Я твой единственный шанс.

— На что? Какую ты мне готовишь участь? Ты похож на персонаж из комикса.

— Ты почти догадалась. Я тот, кто спасает героиню в последний момент.

— Кто тебя поднял по тревоге?

— Финни.

— Вчера я звонила тебе в Вашингтон.

— А я был в Париже. Была пауза в связи. Ты что, не заметила ее? Я был уже на пути сюда.

— На кого ты работаешь?

— Как всегда, на правительство… Финни — ходячий компьютер, он все засекает и хранит в памяти. Ты проговорилась о реставрации Китай-города. Информация тут же была доставлена мне. Я пробежал за тобой весь путь по этим проклятым закоулкам… В результате я спас тебе жизнь.

— Кто кому помог больше, рассчитаемся потом.

— Не ехидничай. И быстрее убирайся из этой страны.

— Меня ждут в Ленинграде.

— Оттуда ты сразу же полетишь домой.

— Это я решу сама.

— Не смей лететь в Ленинград самолетом. Плюнь на багаж, оставленный в «Национале». Финни о нем позаботится. А пока покружимся по Москве. Я куплю нам билеты на ночной поезд.

— Что из этого толку?

— У них нет возможности проверять все поезда. Ты исчезла, ты растворилась в бескрайней России.

— Февраль, кривые дороги, в полях метель…

— Что с тобой? Ты спятила?

— Цитирую русскую поэтессу, которая повесилась.

Длинный день и еще более длинный, растянувшийся на много часов вечер были тягостны. Они меняли такси, останавливались у вокзалов, заполненных мешочниками, подозрительными торговцами, проститутками и нетрезвой милицией. Грег сбегал в кассу на Ленинградском вокзале и на обратном пути едва отбился от цепляющихся за него хищных рук. Русская рыночная экономика распустилась пышным цветом. Менялись шоферы такси, и каждый из них поглядывал на парочку на заднем сиденье с любопытством и жадным вожделением долларовых чаевых. Они наскоро перекусили в одной смрадной забегаловке, переехали в другую на такси, проглотили там что-то совсем несъедобное и наконец на метро уже ночью подъехали к Ленинградскому вокзалу.

Купе международного вагона поезда «Красная стрела» напоминало внутренность коробки от дорогих конфет. Та же безвкусица, только другой материал — бархат и плюш, увядшие цветы в стакане, бронза, зеркала… Две полки были уже застелены. Жара была страшная. Проводники не жалели для иностранцев русского угля.

— Выбирай, где будешь спать? — спросил Грег. — Под потолком или внизу?

— Ты спи внизу. А то свалишься на меня и придавишь.

Это плюшевое жаркое убежище, заставляющее вспомнить о русских клопах, все-таки навевало чувство временной безопасности и даже уюта. Пока Грег вытаскивал из пакетов купленные у таксистов для «прикрытия» заледенелые бутылки с жидкостью, которую граждане СССР чтут, как русскую водку, Натали переоделась в тесном туалете, расположенном между двух купе, в приобретенную на Новом Арбате пижаму. Поезд медленно тронулся с места. Постепенно исчезали за окном городские огни.

— Мы запаслись спиртным на все дни всемирного потопа, — сказал Грег, указав на выставленную на столе батарею бутылок. — Горбачевская борьба за трезвость трещит по всем швам!

Натали промолчала. Она забралась на свою полку и свернулась там калачиком. Грег появился в купе. Он разделся догола в туалете, обернув бедра полотенцем.

— Ты выглядишь, как римский сенатор… без тоги, — заметила Натали.

Она уютно устроилась на верхней полке. Грег срезал ножом пробку одной из бутылок и отхлебнул глоток.

— Не пей в одиночестве! Не нарушай первую заповедь Горбачева! — усмехнулась Натали.

Он приподнялся, чтобы передать ей бутылку, и полотенце упало на пол. Она не могла не увидеть, что его желание пробудилось.

— А теперь шепни мне на ухо, кто за кого в этой проклятой стране.

Он коснулся ее уха и поцеловал. Потом его губы коснулись ее щеки. Нежными и сладостными были его поцелуи.

— Не отвлекайся, Грег! Я хочу знать. Горбачева хотят ухлопать, как Уоллеса?

— Ни в коем случае.

— А чьи деньги ты тратишь на дорогостоящие перелеты?

— Натали, забудь о политике.

— И о том, что моего мужа убили? На моих глазах?

— Дай мне побыть возле тебя.

— Верхняя полка не выдержит двоих.

— Спускайся вниз. Махни на все рукой. Давай жить сегодняшним днем.

«Может быть, он прав? Может быть, действительно надо примириться с тем, что река жизни течет и смывает в конце концов все плотины?»

— За что убили Уоллеса? Шепни мне на ухо, если не можешь сказать открыто. Я настаиваю!

Он вновь прижался губами к ее уху.

— Уоллес не пожелал играть ни за одну команду, а один игрок в поле не воин.

— Не отделывайся поговорками…

— Ты хочешь, чтоб я читал тебе лекцию о мировой политике, стоя перед тобой нагишом?

— Мир на земле не рухнет, я надеюсь. Давай, выкладывай свои секреты!

Грег раздраженно глотнул еще водки и, жарко дыша Натали в ухо, зашептал:

— Каждый хочет вцепиться в горло ближнему своему. Такая это страна, такие правила. Прежняя номенклатура ненавидит новых реформаторов. Она готова их растоптать. Но если КГБ узнает, что она покушается на власть, то начнется красный террор. Уоллес старался остановить их — и тех, и других. Тот, кто хочет разнять дерущихся, тому больше всех и достается. Он не желал кровопролития, а сам получил пулю в сердце.

Натали затихла. Откровения Грега, произнесенные шепотом в тряском вагоне, который несся через темные пространства жуткой и жестокой страны, заставили ее сердце сжаться от жалости к человеку, которого она любила. «Раб, прикованный к повозке хозяина», — вспомнила она. Чтобы спасти много жизней, он пожертвовал своей.

Рука Грега коснулась ее плеча.

— Остановись!

— Я люблю тебя. Уже много лет я люблю тебя.

— Почему ты лжешь мне? И раньше, и сейчас?

— Какой правды ты добиваешься?

— О заговоре… о том, кто выдал Уоллеса и зачем его убили? О роли Джервиса в этом деле, о твоей роли, Грег!

— Я только мальчик на побегушках. Я обеспечивал связь Уоллеса с Джервисом, а Джефф передавал сообщения Уоллеса президенту.

— Говорил он с тобой в день смерти?

— Нет, клянусь тебе!

— Значит, он звонил напрямую Джервису. Что он мог ему передать насчет заговора?

— Не знаю, я мелкая сошка.

— Почему ты гнешь спину на такого мерзавца, как Джервис?

— Ради денег.

— Ты богат.

— Ошибаешься, у меня ничего нет. Салли собирается оставить меня.

— Разве тебе не хватит на жизнь одному?

— У меня нет жизни без детей. Если Салли повезет их на курорт и снимет там виллу, я должен буду снять дом рядом… Я должен вести такой же образ жизни, как и они. Я не могу выглядеть в их глазах нищим бродягой с дырявыми карманами.

— Зато ты обретешь свободу!

— Но я не хочу потерять уважение своих детей. Я не мыслю себя вдали от них.

— Какой ты счастливый, Грег!

— Наоборот, я несчастлив.

— Неправда, ведь у тебя есть дети… Ты их боготворишь. Ты готов ради них на все. А я одна… я потеряла единственного близкого человека.

— Я близкий тебе человек. Умоляю, Натали, скажи, что это так. Мы же нравились друг другу давно… Я боялся, что не смогу уберечься от соблазна…

— Поэтому ты познакомил меня с Уоллесом?

— Может быть…

— Теперь его нет в живых.

— Но я рядом с тобой.

— Но я не готова, Грег. Память о нем заслоняет от меня все… Прости меня, Грег.

— Тебя не за что прощать. Я только прошу об одном…

— О чем?

— Когда ты вернешься в реальный мир и задумаешься о своем будущем, вспомни обо мне.

Натали улыбнулась с грустью.

— Ты первый в очереди претендентов на мою руку и сердце.

— У меня полегчало на душе…

— Но пока мы только друзья.

Он прижался к ее губам. Поцелуй был долгим. Натали не сопротивлялась, но он понял, что она сдерживает себя и эту сдержанность ему не преодолеть.

Когда он вновь заговорил, его голос был на удивление мягок.

— Ты устала, и тебе грустно. Спокойной ночи, кузина. Постарайся заснуть.

— Отдохни и ты, Грег.

Он опустился на свою полку и закутался в одеяло. Против своей воли Натали беззвучно плакала. Ей было жалко всех — Уоллеса, себя, малознакомую Любу, так страшно и неожиданно погибшую у нее на глазах, и даже Грега, запутавшегося в паутине своих проблем и чужих секретов.

Она все решала головоломку, в чьих интересах была гибель Уоллеса, пока спасительный сон не помог ей забыться.

25

— Лео!

Она выпрыгнула из такси и перехватила старого скорняка на ступенях помпезного дворца Пушной палаты.

— Слава богу, ты жива-здорова! Как Москва?

— По-прежнему на месте. О, кого я вижу! Арти! По-моему, ты фотограф из «Пипл»? Щелкни нас с Лео Моргулисом на обложку — «Капиталисты в колыбели русской революции!».

— Какой бес в тебя вселился, Натали? — проворчал Моргулис.

— Паблисити! Нам необходима реклама. Гласность! Во всем нужна гласность!

Арти, щеголяющий в русской каракулевой папахе, приобретенной только что в валютной «Березке», навел на них фотокамеру.

— Отличный кадр! — пропел он. — Только надо придумать подпись похлеще.

— «Мир через торговлю!»

— Уже надоело.

— «Охраняя свои интересы — ты сохраняешь мир на земле».

— Теплее! Но еще пораскиньте мозгами, миссис Невски! Когда что-нибудь гениальное родится — позвоните мне.

Лео хмурился.

— Я ждал тебя вчера. Ты пропустила шикарный прием.

— Зато прокатилась в поезде. В спальном купе.

— С попутчиком?

— Разумеется. Угадай, с кем? С собственным кузеном!

Они переоделись в смокинги в служебном гардеробе аукциона и направились в хранилище мехов, где для предварительного осмотра были развешаны сотни тысяч шкурок. Оба сына Лео уже приступили к работе. Пока они отмечали лоты, которые намеревались подвергнуть тщательному исследованию, Лео Моргулис заигрывал по давно заведенному обычаю с девушками, подносившими меха. Он легонько похлопывал их по румяным щечкам, называя их всех Аленушками, своими солнышками. Девушки хихикали и споро выкладывали связки шкурок на столы под яркими лампами дневного света.

— Ну, как делишки? — спросил Лео.

Старший сын — точная копия отца, только без сигары во рту — ответил, будто нарочно повторяя отцовские интонации и юмор:

— Такого, чтобы хотелось грабануть, так этим здесь и не пахнет.

Их руки мелькали, оглаживая меха, распластанные на маркировочном столе. Лео начал делать заметки в своем каталоге, давая оценку окраске, качеству, подбору оттенков в каждом лоте и примерную сумму, которую собирался за них предложить. Натали заглядывала ему через плечо, стараясь постичь эту, пока недоступную ей премудрость.

Она надела перешитый на ее фигуру белый аукционный смокинг Уоллеса. Он сидел на ней прекрасно. Несомненно, он привлечет к обладательнице его всеобщее внимание.

Предстоял первый день битвы за выживание «Котильона», но, к сожалению, она никак не могла сосредоточиться только на деловых проблемах. Мысли ее разбегались. Слишком многое здесь, в России, в Москве, в Ленинграде будоражило ее память об Уоллесе. Ночной разговор с Грегом не дал определенного ответа ни на один вопрос. Ясно, что Уоллес вмешался в схватку могущественных сил и попал между двух огней. И ясно было, что самый непримиримый и яростный враг ее, как и Уоллеса, — Дина. Желание расквитаться с ней за все причиненное ею зло буквально душило Натали.

— Старый Харви тоже будет покупать для тебя, — услышала она ворчание Лео.

— Да, лисицу. Вечером мы втроем обсудим, как нам объединить наши ресурсы.

— Не гони лошадей! Посмотри! — Он показал ей шкурку, где ворсинки меха разнились по длине. — С этим еще жить можно, но если неровность меха чуть больше, то пальто из него будет похоже на шкуру бродячей собаки под дождем. Такие штуки я чувствую нутром. Канадцы, у которых покупал мех Уоллес, не решались подсунуть подобную дрянь «Котильону».

Через час у Натали уже рябило в глазах. Все шкурки были похожи одна на другую. Их были тысячи! Они сливались в воображении в одну гигантскую лоснящуюся пушистую норку. Прошло еще несколько часов, прежде чем Лео сам объявил, что выдохся и просит передышки. Они спустились в холл, в изнеможении раскинулись в мягких креслах, прихлебывая чай и перекидываясь шутками с другими брокерами.

Но вдруг Лео вновь загорелся, хотя глаза его воспалились и требовалось время, чтобы восстановить нормальную зоркость.

— Пойдем, дорогая! Я покажу тебе настоящие меха.

Он провел Натали в соседнее помещение, где за занавеской таилось будоражащее глаз великолепие мехов снежных барсов. Обслуживающие девушки не могли устоять перед обаянием Лео и тут же выложили на столы весь лот. Мех действительно искрился под ярким светом как снег. Лео склонился над ним. Улыбка словно танцевала на его губах. И так же радостно танцевали его пальцы, купаясь в пушистом ворсе.

Не выпуская изо рта давно погасшей сигары, он хрипел от восторга:

— Наслаждение! Это ни с чем не сравнимое чувство! Проникнись им, Натали! Шелк! Истинный шелк!

Он исследовал некоторое время одну шкурку, перешел на другие и вновь взялся за только что отложенную. Прощупывая подшерсток, он вдруг замер. Пальцы его добрались до самых корней ворсинок.

— Ой-ой-ой!

— Что?

— Вот что мы имеем в этом случае! — Он взял руку Натали и заставил ее пощупать то место, которое привлекло его внимание. — Чувствуешь?

— Какое-то уплотнение.

— Заплатка. Охотник промазал и попал в брюшко. Пуля проделала дырочку.

— Я ничего не заметила.

— Ребята молодцы, шить умеют!

Лео перевернул мех изнанкой. Крошечный кружочек, вшитый и подобранный точно по цвету, был почти невидим. «Хорошая работа! Жаль только, что у охотника дрогнула рука».

Лео отметил лот в своем каталоге.

— Будешь за него торговаться?

— Это лучшее, что выставлено на аукционе. Одно удовольствие иметь дело с таким материалом.

Натали набрала 09 — номер справочной. Ей подумалось, что Кириченко, вполне возможно, имеет квартиру в Ленинграде.

— Номера служб КГБ мы не даем.

— А домашний номер Валерия Кириченко? Я только не знаю его отчества.

— Мы не даем таких справок.

На другом конце провода повесили трубку.

Натали обратилась в дирекцию аукциона за городской телефонной книгой. То, что во всех странах лежит в любой телефонной будке на улице, в бюро обслуживания выдали ей после долгих уговоров. Справочник был четырехлетней давности. Телефонные номера КГБ в нем отсутствовали. Без всякой надежды на удачу Натали прошлась по столбцу номеров многочисленных Кириченко. Один из них — Валерий Иванович Кириченко, Литейный проспект — привлек ее внимание. Во всяком случае, это был, судя по карте города, центральный, престижный район.

Телефон Кириченко отвечал ей длинными гудками. Тогда она занялась другими звонками: попросила мать невесты Стефана Веры перезвонить ей вечером в «Асторию», потом заказала нью-йоркский офис Билла Малкольма. Не вдаваясь в подробности, она заявила:

— Я закрутила тут одно крупное дело, Билл.

— Какое же?

— Надеюсь, завтра все разрешится. У меня назначена встреча с местными торговыми тузами.

— Желаю удачи!

Вечером Кириченко сам поднял трубку телефона после первого же гудка.

— Да!

Натали узнала его по голосу.

— Мы встречались с вами в Москве.

— Слушаю вас.

— Простите, что звоню вам домой. Я не могла узнать ваш служебный номер.

— Что вам надо?

— Я должна с вами поговорить.

— О чем?

— Это не телефонный разговор. Я бы хотела договориться о встрече. Неофициальной…

— Я служу в государственном учреждении, — прозвучал холодный ответ, — и не встречаюсь неофициально с иностранными гражданами.

Она подумала, что он боится, что их подслушивают. Манера его речи смахивала на диктовку для магнитофонной записи.

— Разговор очень важный…

— Нет.

— Ну, а просто поговорить, как у вас говорят, по душам? — Натали попыталась шуткой растопить лед.

— О чем? — спросил опять Кириченко так же холодно. Юмор на него не подействовал.

— Об убийстве моего мужа.

Кириченко помолчал. В трубке слышалось только его дыхание.

— Я жду вас у себя, — сказал он.

Такси свернуло с Невского на Литейный. Широкий проспект был освещен слабо. Дома были солидной старой постройки с лепными украшениями на фасадах. Дюжина подростков каталась на роликовых досках перед мерцающими на первом этаже витринами тира и зала игральных автоматов. Другая группа под оглушительную музыку извивалась в брейке. Несмотря на мороз, все были без шапок, демонстрируя прохожим «индейские» гребешки волос или наголо обритые черепа.

Водитель молча указал Натали на номер дома, намалеванный краской над темной аркой.

Натали вылезла из такси и, с опаской миновав развлекающуюся молодежь, прошла под арку. Оглянувшись, она увидела, что водитель такси, заказанного в «Астории», не уехал, а погасил фары и заглушил двигатель. Натали усмехнулась про себя. Кто бы ни следил за ней, агенты КГБ или московских Миллионеров, и для тех, и для других окажется большим сюрпризом рапорт о том, кого она навестила в этот вечер.

Двор, как и все дворы во всех городах России, был не освещен. Слабый свет из окон квартир не мог рассеять густого мрака. Натали включила миниатюрный фонарик, тот самый, что Уоллес брал всегда с собой в поездки в СССР. Бледный лучик заплясал по грязным стенам, выискивая нужный подъезд. Испуганная кошка сверкнула зелеными глазами из-за мусорного бака. Натали подивилась, что такая важная персона, как Кириченко, выбрал себе столь убогое место для проживания.

Ей пришлось пройти через несколько глубоких дворовых колодцев, соединенных арками, прежде чем она достигла цели своего путешествия. Таблички с номерами квартир были на дверях сорваны. Цифры были нацарапаны мелом размашистой рукой прямо на дверях. Звонок в квартире Кириченко отсутствовал. Натали постучала. За дверью послышались неторопливые шаркающие шаги, и на пороге появился Кириченко.

Натали еще раньше, в Кремле, обратила внимание на его непомерный рост и худобу. Здесь же, в тесноте своего жилища, он казался еще выше и еще худее. Его фигура напоминала проволочные модернистские скульптуры — шаржированное изображение Дон-Кихота. На остов из крученой проволоки были насажены человеческие глаза — тускло-серые, неподвижные, но все-таки живые. Зрелище вызывало озноб в теле. Эти глаза были начисто лишены наивной восторженности и доброты, какой обладал известный всем «рыцарь без страха и упрека».

— Проходите, — негромко пригласил Кириченко.

Он помог Натали раздеться и повесил ее меховой жакет на крючок, вбитый в дверь, рядом со своим невзрачным уличным одеянием.

Квартира Кириченко была мала и поражала убогостью обстановки. Разителен был контраст между «спартанскими» апартаментами генерала Лапшина и убежищем одного из высших чинов могучего ведомства государственной безопасности. Причем это было явно не временное пристанище — здесь царил своеобразный уют, отвечающий характеру и вкусам хозяина.

Единственная комната, крохотная кухонька, ванна, туалет — вот и весь скудный набор помещений для жизни одинокого человека. В комнате — тахта, приставленная к стене, с тумбочкой у изголовья. Над тахтой — фотографии в рамках и выцветший ковер. Письменный стол, такой же, как в казенных учреждениях. На нем лампа, пишущая машинка, телефон. Рядом типичный конторский стул. В дальнем углу единственный предмет роскоши, если это можно назвать роскошью, — цветной телевизор с большим экраном. Как раз передавали интервью с каким-то деятелем, рассказывающим о грандиозных планах перестройки в СССР. Застекленные книжные полки целиком заслоняли одну стену. Остальное пространство, куда ни кинь взгляд, занимала коллекция открыток, плакатов и репродукций картин по истории революции. На стенах не оставалось свободным ни одного квадратного сантиметра. Сначала глаза рябило от пестроты, но если вглядеться, то невольно в душе возникало чувство причастности к великим и грозным событиям, когда-то потрясшим весь мир. В подборе экспонатов ощущалась логика и даже какой-то свой гипнотизирующий ритм. Большинство из них были подлинниками, пожелтевшими от времени.

Кириченко довольно долго хранил молчание, как бы давая Натали возможность осмотреться и собраться с мыслями. Наконец он убавил звук в телевизоре и спросил:

— Так что вы собирались сообщить о смерти вашего мужа?

Натали многократно репетировала в уме предстоящий разговор, но вдруг почувствовала, что не в состоянии сделать последний решительный шаг. Заявить, что Дина стреляла в Уоллеса, что она же вчера убила Любу? Признаться в том, что Уоллес раскинул по России шпионскую сеть и собирал тайную информацию, что она, его вдова, занимается почти тем же? Что последует за этим — неизвестно. От Кириченко можно ожидать всего: ареста, допросов, пыток, обвинения в клевете на государственных и военных деятелей СССР. Она понимала, что Кириченко наблюдает за ее колебаниями и, вероятно, без труда читает ее мысли. Он как бы пришел ей на помощь.

— Вас, я вижу, увлекла моя коллекция? Это не только история нашей революции — это история моей семьи. Так же, как и вашей в некоторой степени.

— Что вы имеете в виду?

— Мать вашего мужа была эсеркой.

— Вам все известно?

— Не только по долгу службы… У меня есть и личный интерес. Мой отец в юношеские годы состоял в этой партии.

— Он пострадал потом? — осторожно спросила Натали.

— Революция пожирает своих детей! — усмехнулся Кириченко. — Да, это расхожая фраза. И, к сожалению, так оно происходило… в прошлом. Но это не главное. Главное то, что это больше никогда не повторится. Социализм с приходом Горбачева обрел новое лицо. Коммунисты уже не уничтожают друг друга.

— Вы так уверены? А если возникнут определенные обстоятельства?

— Какие, например? — Вопрос был задан спокойно. Кириченко ничем не выдал своей заинтересованности.

— Кто-то ведь многое потеряет в результате реформ…

— Те, кому есть, что терять. — В тоне Кириченко прозвучала доля иронии.

— Таких немало. Разве я не права? Всегда найдутся отчаянные люди, готовые пойти на все. Я вижу у вас на фото лица революционеров… — Натали приблизилась к стене с фотографиями. — …Прекрасные молодые лица. Но какая в них решимость… убежденность в своей правоте! Покажите мне вашего отца.

— Его фото здесь нет, — мрачно сказал Кириченко.

Все фотографии были в одинаковых рамках, но одна выглядела иначе, чем другие. Это был свежий современный снимок. Женщина, вернее, девушка с глазами, полными внутреннего огня. Натали наклонилась поближе и замерла.

— Кто это?

— Одна моя знакомая.

— Как ее зовут?

Книга пятая

ВЫХОД ИЗ ЛАБИРИНТА

26

Кириченко стремительно шагнул к Натали, и она отпрянула.

— Моя личная жизнь вас не касается, госпожа Стюарт-Невски. Вы собирались поговорить со мной на другую тему. Пожалуйста, я слушаю вас.

Натали еле сдержала нервный смех. Ее страх перед Кириченко испарился. Возможный глава заговорщиков — генерал Лапшин и офицер грозного КГБ делят одну любовницу на двоих. Смехотворная ситуация. Взаимопроникновение и полное слияние противоборствующих структур. Кириченко ждал, пока Натали придет в себя. Догадывался ли он о причине ее странного поведения?

— Ваш муж…

— Его убили, вы знаете?

— Знаю.

— Помогите мне найти убийцу.

— Как?

Натали постаралась изобразить наивную чужестранку.

— Генерал Лапшин сказал, что вы хороший сыщик.

— Я не сыщик, а если бы и был им, то какое мне дело до преступления, совершенного в Америке?

— Наша полиция уверяет, что убийца иностранка.

— Ну и что из этого следует?

— Уоллес часто бывал в России. Может быть, это как-то связано… У него здесь могли быть враги.

— И эти глупые измышления вы намеревались со мной обсуждать? Больше вам нечего мне сказать?

— Этого разве недостаточно?

— Нет. Боюсь, я ничем не помогу вам, госпожа Невски.

— Но вы могли бы привлечь милицию… специалистов для расследования.

— Расследования чего?

Натали чувствовала, что ступает на тонкий лед. Пустить ищеек по следам Уоллеса, начать копать его прошлое означало разоблачение всей его деятельности и грозило опасностью его помощникам.

— Вероятно, моя просьба действительно выглядит странной… Я не подумала. Простите, что отняла у вас время пустой болтовней.

Но Кириченко, видимо, не удовлетворился ее объяснениями.

— Почему вы выбрали именно меня в собеседники?

— Мы познакомились на приеме… и…

— Вы познакомились там со многими. Друзья вашего мужа — Лапшины, отец и сын, могли помочь вам.

— Они не связаны с милицией, а вы все-таки…

— Это не причина.

Натали боялась солгать. Кириченко, казалось, просвечивал ее насквозь.

— Я видела вас в «Астории» в день приезда… Вы следили за мной. Наша встреча в Москве не была простым совпадением.

— Ерунда. Нас не интересует покойный американский коммерсант еврейского происхождения. А еще меньше — его вдова.

Гнев вспыхнул в душе Натали. Антисемитский подтекст в произнесенной Кириченко тираде был оскорбителен.

— К вашему сведению, он был наполовину русский, из донских казаков. И Россию считал своей второй родиной. Я ухожу. Вы не сможете вызвать мне такси?

— Такси ждет вас на улице. То самое, на котором вы прибыли сюда, — спокойно произнес Кириченко без всякого лукавства или торжества.

Он подал ей жакет, вывел на лестничную площадку и удалился к себе в квартиру, захлопнув дверь и оставив Натали в темноте. Освещая себе путь фонариком, Натали выбралась на улицу, прошла дворами. Таксист заметил ее издали и предупредительно открыл дверцу. Он даже не спросил, куда ее везти, а молча доставил в «Асторию», так же молча взял деньги и тут же отъехал.

По вечерам в ресторанном зале «Астории» бушевал оркестр. Русские, посещающие ресторан, требовали, чтоб за их денежки играли неважно что, но обязательно очень громко. Это называлось музыкой «под котлетки». Руководила оркестром эффектная, ярко накрашенная дама с вытравленной до седины копной волос. Иногда она позволяла себе сыграть соло на тамбурине, чем вызывала буйный восторг публики. Затем без паузы продолжались танцы. Солидные мужчины и женщины, вероятно, с партийными билетами в кармане получали здесь разрядку от суровых трудовых будней, проведенных за учрежденческими столами и телефонами. Это нельзя было назвать танцами, скорее это были дикие пляски, махание руками и ногами, немыслимые прыжки и подскоки для растряхивания в желудках только что проглоченной пищи. Строгое партийное руководство само было не против сплясать «казачок». Еда, питье и пляски считались признаком лояльности, сплоченности коллектива и душевного здоровья. Борьба Горбачева за трезвость обходила номенклатуру стороной. Она касалась только широких народных масс.

Натали сунула метрдотелю несколько долларовых бумажек, и он тут же указал ей на свободный спрятанный за колоннадой столик подальше от оркестра и площадки для танцев. Отсюда был виден весь зал. Над танцующими кружился многогранный зеркальный шар. Он вертелся, освещенный разноцветными прожекторами, отбрасывая блики на стены, украшенные лепниной в стиле «рококо» и огромными, до потолка зеркалами. На каждом столе из серебряных ведерок торчали бутылки шампанского — неизменные спутницы русского ресторанного веселья. Все вокруг шумело, мелькало, крутилось. Можно было представить, какая круговерть творилась в головах подвыпивших гостей, но в этом хаосе Натали, привыкшей к тысячам ресторанных залов во время бесчисленных деловых поездок, думалось легче, чем в тиши кабинета.

Она достала из сумочки блокнот и карандаш и начала, как всегда поступала, выстраивать на бумаге различные факты в стройную схему, находить последовательность и логическую связь между ними. Листки постепенно покрывались буквами, аббревиатурами, цифрами. Это был ее собственный, только ей понятный код.

Пункт первый. Вполне вероятно, что заговорщики проникли в высшие структуры КГБ, иначе бы органы давно стерли их в порошок. Валерий Кириченко не тот человек, с кем Дина могла бы связаться по велению чувств. Значит, она действовала с определенной целью.

Пункт второй. Уоллес не обманывался. Действительно, он натолкнулся на нечто важное в политической жизни, и это нечто связано с так называемыми Миллионерами.

Пункт третий. Дина убила Уоллеса. Она действовала в интересах Миллионеров. Значит, им было важно убрать Уоллеса, причем очень спешно.

Пункт четвертый. Что мне делать?

Здесь Натали поставила только вопросительный знак и перешла сразу к пункту пятому.

Если Грег и Джервис недооценивали Миллионеров, не верили в серьезность их намерений, то это происходило потому, что они не верили Уоллесу Невски, считали его информацию ложной. Их можно было понять, но нельзя простить. Натали и себя не могла простить за то, что сомневалась в Уоллесе… Она совершала одну ошибку за другой. Сначала упорно отметала всякую мысль о его причастности к смертельно опасным секретам, а потом приняла таких заблудших детей, как Люба и Елена, за главных действующих лиц драмы. Паутина, сплетенная Уоллесом, должна была охватывать не только их. Его реальные агенты сохранили себя, но только пока не дают о себе знать. Много лет Уоллес плел свою сеть, и, наверное, он делал это не для забавы. Ему попалась крупная рыба. Этим он засветил себя, заставил врага действовать поспешно и безжалостно. Так кто же тот всезнающий и осторожный, ничем не выдавший себя информатор Уоллеса?

Вероятно, он следит за Натали. Ведь то, что Уоллес вывез из России, еще не найдено и не дошло до адресата. Смерть Уоллеса не поставила точку в этом деле.

Она мысленно вернулась к разговору с Кириченко. На его месте она, вероятно, поступила бы точно так же. Даже если для него было новостью, что убийство Уоллеса совершено русской преступницей, ему незачем открыто проявлять к этому интерес. Он действовал по правилам той организации, в которой служит: хранить все секреты при себе. Будет ли он расследовать убийство, выйдет ли он на Дину? И здесь знак вопроса, как и в четвертом пункте.

Что делать? Или поставить вопрос по-иному: что она, Натали, хочет сделать? Рискнет ли она взять на себя неоконченную миссию Уоллеса? Совершить то, ради чего он подставил себя под удар? Сорок лет он собирал и передавал сведения о России президентам США. Он не предпринимал никаких активных действий, и поэтому риск был минимален. Что-то заставило его пренебречь правилами игры, установленными им самим.

Взрыв еще не произошел, часовой механизм еще тикает, но уже пролилась кровь, есть первые жертвы. Сам Уоллес, Марго Крейн, Люба. По всей вероятности, Натали следующая в списке. Грег вовремя дал совет: бежать без оглядки, все забыть, окунуться в текущие дела. Забыть о мести, когда убийца разгуливает на свободе и продолжает убивать? Забыть, что Уоллес отдал жизнь за дело, которое он считал важным, даже святым своим долгом? Заткнуть уши, закрыть глаза, пренебречь его жертвой? Даже не узнать, что это был за сизифов труд? Да, она вправе очистить мозг от тягостных дум, наутро очаровать министра Ростова, подписать с ним деловое соглашение и улететь домой! И все! Все будет забыто и похоронено вместе с памятью об Уоллесе Невски. Никто ее в этом не упрекнет, никто ничего не узнает. Никто, кроме десяти поколений Стюартов — дипломатов и миссионеров, взирающих на нее с небес. Если не Натали, то кто? Если не сейчас, то когда?

Свидание за ленчем с Ростовым было назначено на следующий день. Потом чай с Иваном Старковым в Институте Америки. «Неохваченным» из старых знакомых Уоллеса оставался только Федор Шелпин. Она позвонила ему от стойки администратора. Он с восторгом принял ее приглашение на послеобеденную рюмочку бренди, но попросил разрешения явиться с супругой.

Неопределенного возраста и бесцветной внешности, жена Шелпина пила только минеральную воду и со страхом поглядывала на Натали, принимая ее, видимо, за содержательницу этого ночного притона для иностранцев, где спаивают ее мужа неведомыми ей напитками. Федор водил ее для страховки, в качестве щита, за которым можно укрыться от возможных обвинений в слишком тесных контактах с иностранными гостями. Он в этот вечер сменил свой итальянский костюм плейбоя на строгий двубортный пиджак с такими широкими плечами, что его головка почти утонула в них. Поначалу он вел себя нервно, его прежняя живость куда-то испарилась. Он с отсутствующим видом рассматривал свою почти нетронутую рюмку и молчал, целиком отдав инициативу в руки Натали. Надеясь, что жена Шелпина когда-нибудь удалится в дамскую комнату, Натали без устали работала языком. Она сообщила о том, что снимок фасада «Союзпушнины» появится в скором времени на обложке «Пипл» и что это будет великое событие.

Муж и жена согласно кивнули и продолжали скучать. Он цедил по капле коньяк, она от смущения глотала стакан за стаканом боржоми. Натали сменила тему. Она теперь распространялась о любви Уоллеса к России.

— Вам это известно, мистер Шелпин. Ради России он был готов на все! Вы понимаете, о чем я говорю?

Шелпин с опаской взглянул на супругу и произнес:

— Да. Он был большим другом Советского Союза и «Союзпушнины».

— И вашим?

— И моим, — поколебавшись, подтвердил Шелпин.

— Ему все в России было интересно. — Натали «вела» Шелпина, как рыбу на крючке. — И природа, и промышленность, и культура, и даже конфликты и противоречия в обществе.

Жена Шелпина, вероятно, подумала, что Натали пьяна. О каких конфликтах в СССР может идти речь? В советском обществе нет никаких противоречий!

Ее мысли муж выразил именно этими словами, добавив:

— На Западе часто говорят и пишут о каких-то разногласиях и заговорах. У нас их нет и быть не может. У нас даже забастовок не бывает. На одной шестой части земного шара обитает единый и сплоченный советский народ. Кроме идеологии, наше единство скрепляет еще и материальная сила. У нас больше танков, чем в любой другой стране мира. Если где станет беспокойно, туда можно послать танки.

— Я понимаю, что внизу всегда все спокойно, но наверху… Уоллес мне говорил, что есть группы, фракции…

Неподдельный ужас преобразил лицо супруги Шелпина. Сильные эмоции придали этому невыразительному личику даже некую привлекательность.

— У нас не принято говорить о политике в ночном клубе, — вдруг произнесла она почему-то по-английски.

Шелпин совсем растерялся. Он выглядел несчастным.

— Дашенька, позвони домой. Как там наши деточки?

Даша посмотрела на него подозрительно. Он успокаивающе погладил ее по руке.

— Будь добра, Дашенька! Мне неудобно покидать госпожу Невски. — Он начал извиняющимся тоном зачем-то объяснять Натали: — У нас дома внуки одни. Маленькие мальчик и девочка. Наша дочь развелась и устроилась на работу в Новосибирск. Там трудно с жильем. Вот такая ситуация.

Как только Даша ушла, Натали не стала терять время.

— Я знаю, вы работали на Уоллеса.

Шелпин одним глотком осушил рюмку. Натали жестом подозвала официанта и попросила принести полную бутылку. Шелпин, не останавливаясь, выпил подряд несколько рюмок.

— Сейчас вы чем-то напуганы. Раньше вы были не такой…

— На то есть причины.

— Догадываюсь. Я хочу спросить вас…

— Ничем не могу помочь.

— Один-единственный вопрос. Почему вы это делали, мистер Шелпин?

— Что я делал? Он не так прост, этот Шелпин, не так глуп и не так труслив.

— Что придавало вам мужества помогать Уоллесу на протяжении стольких лет?

Шелпин потер рукой грудь под своим пиджаком. Казалось, его сейчас хватит сердечный приступ.

— Он вдохновлял меня. — Шелпин с трудом нашел нужное слово.

— Могу я тоже вас вдохновить?

— На что?

— В день своей смерти, в день, когда его убили, Уоллес привез что-то тайно из России. Я не знаю, что именно, и не знаю, где он это спрятал. Помогите мне…

В это время вернулась озабоченная Даша.

— Дети в порядке, но не желают ложиться спать без бабушки и дедушки.

Начались поспешные сборы, выражения благодарности за приятный вечер и пожелания спокойной ночи. Пока супруга поправляла шляпку у зеркала в гардеробе, муж настоял на том, чтобы проводить Натали до лифта. Всего полтора десятка шагов через вестибюль. Шелпин страшно торопился. Он шептал почти неразборчиво:

— На рассвете… У Петропавловки. Восточный бастион… Купается…

— Кто купается?

— Мужчина. Распахните пальто, покажите ему ваши жемчужные бусы. Если вы будете одна, он даст знак…

27

Зимой рассветает поздно. В семь тридцать, когда она вышла из гостиницы, было еще темно. Но улица жила своей жизнью. Черные закутанные фигурки мелькали под фонарями, разбегаясь в разных направлениях. От их дыхания валил пар. Город «призраков», рожденных фантазией русских писателей, уже пробудился. Два часа Натали пересекала его в переполненных трамваях и троллейбусах, но так и не обрела уверенности в отсутствии за ней слежки. Она устала и физически, и душевно. Холодная сырость Петербурга пронизывала ее до костей.

Впервые в жизни ее мучил голод. Она покупала у вокзалов и станций метро пирожки, рогалики и тут же в толпе съедала их, потом кидалась в очередной трамвай и проезжала несколько остановок. Когда забрезжил рассвет, она уже была рядом с Петропавловской крепостью. На остановке вместе с ней из трамвая вышли несколько пассажиров. Она подождала, пока они не удалились на приличное расстояние. Никто из них не показался ей подозрительным.

Замерзшая Нева простиралась перед ней. На той стороне — бледно-зеленый с вкраплениями белого Зимний дворец, за спиной могучий мост, по которому с грохотом и ревом неслись транспортные потоки.

По обледенелым гранитным ступеням она спустилась к кромке льда, сковывавшего Неву. Сосульки, покрытые инеем, как бороды волшебников или пещерные сталактиты, свисали сверху с края набережной. Неподалеку она заметила группу зевак, толпящихся возле темной полыньи, над которой клубился пар. Натали подошла ближе, откинула воротник жакета. Ее обдало холодом. Жемчуг ожерелья, казалось, вот-вот примерзнет к ее обнаженной шее.

Старик в плавках и ярко-желтой резиновой купальной шапочке выбрался на лед из полыньи прямо у ее ног. — Полотенце! — командирским голосом произнес он.

Натали огляделась. Несколько грубых полотенец лежало на льду. Она протянула одно из них старику. Он промокнул лицо, потом начал энергично растирать плечи и спину. Глубоко вдыхая морозный воздух, он бодро приветствовал ее:

— Доброе утро! Не хотите ли освежиться?

— Я забыла купальник.

Наступила пауза. Старик молча смотрел на нее, словно чего-то ожидая. Натали спохватилась и как бы невзначай провела пальцами по жемчужинкам на шее. Беззубый рот старика растянулся в улыбке.

— Разрешите представиться — Юлиан! Рад увидеть воочию супругу Уоллеса, мир его праху! Если б он был жив, то не позволил бы вам так рисковать. Только не протягивайте мне руку! Мы незнакомы. Вы просто интересуетесь, кто такие русские «моржи». И говорите быстрее… А то вы меня заморозите.

— Что Уоллес вывез отсюда?

— Не знаю.

Сердце Натали упало. Это отразилось и на ее лице. Юлиан заметил ее уныние и поспешил ободрить:

— Он мог вывезти что угодно. Но я дал ему одну штучку… Это магнитная запись.

«Марго Клейн была права!» — подумала Натали.

— Чего?

— Разговора. Военных шишек с американцем. Фамилий не знаю.

— Опишите внешность.

— К сожалению, я в то время находился в подвале. — Юлиан усмехнулся. — Мой «жучок» сработал на славу. Василий только руки потирал и шутил: «Если б твоему «жучку» еще и глазки!»

— О чем шел разговор?

— Я по-английски ни бе ни ме!

— Василий вам не сказал?

— У нас есть правило: меньше знаешь — дольше проживешь.

— КГБ мог быть в курсе?

— Кто знает? — вздохнул Юлиан.

— Вас не трогали?

— Нет, дорогая. Будь спокойна. Иначе я бы не с тобой беседы вел и поправлял здоровье на том свете. Есть еще вопросы?

— Хоть на что-то намекал? Зачем ему эта запись?

Юлиан засмеялся.

— Неужели не понятно? Для чего запись. Для шантажа, конечно!

Натали поймала такси на мосту. Она была так взволнована, что не подумала, как это опасно. Вполне возможно, таксист поджидал ее, наблюдая издали за разговором американки со старым «моржом». Кто следит за ней — Миллионеры или КГБ? Или она просто больна манией преследования? Какой может быть за ней «хвост», когда она столько крутилась по городу? А если не она, а старик был «под колпаком»? И сама Натали по своей инициативе вошла в западню?

— Вам знаком термин «жирные коты»? — задала Натали вопрос министру.

— Что-то из воровского жаргона! — улыбнулся Ростов.

Ленч на госдаче министра внешней торговли прошел великолепно, и теперь Натали, наслаждаясь теплом от огромного камина, где жарко пылали березовые поленья, осторожно приступила к деловой беседе в обществе гостеприимного хозяина и еще шестерых мужчин в безупречных костюмах французского пошива, но почему-то обутых в кроссовки «адидас». Внешторговские чины явно демонстрировали свое пристрастие к качественным изделиям. Их не заботило, что такое сочетание выглядело несколько странным. Дача, как объяснил Ростов, принадлежала в прежние времена финскому барону. Министр использовал ее как свой маленький охотничий домик. Он с гордостью показал Натали шкуру медведя, убитого, по его словам, собственноручно, кабаньи головы и лосиные рога, а также богатейшую коллекцию видеокассет с западными фильмами. Особенно, как он заявил, ему дорог сувенир от Василия — полное собрание картин, где в главных ролях снималась Диана Дарби.

— Не притворяйтесь! — сказала Натали. — Глава Внешторга не мог не слышать о «жирных котах».

— Припоминаю! — Ростов был весел от выпитого вина и близкого соседства с приятной во всех отношениях женщиной. — Богатые китайцы из Гонконга организуют совместные предприятия с коммунистами. Они поставляют в КНР технологию, станки и обучают рабочих. Коммунисты вкладывают капитал и строят фабрики и заводы, которые становятся собственностью государства.

— И обе стороны делят прибыль, — добавила Натали.

— Что производят совместные предприятия? — поинтересовался молоденький референт Ростова. Он из кожи лез вон, стараясь обратить на себя внимание Натали.

— Часы, электронику, пластик, меховые изделия.

Представитель «Союзпушнины» первым нарушил затянувшуюся паузу:

— Это для меня новость!

— Пока китайцы в стадии обучения. Гонконгцы передают им опыт и технологию, которые, в свою очередь, приобрели от американских меховщиков. — Натали выдала информацию, полученную от Стива Вайнтрауба.

— Вы готовы делиться технологиями? — недоверчиво спросил чиновник-финансист. Он по долгу службы сидел на сундуке с деньгами и, подобно многим американским банкирам-инвесторам, дрожал над каждой копейкой.

— Мой бизнес интернационален, — сказала Натали. — После второй мировой войны американцы продавали вам производителей для улучшения породы. Теперь я предлагаю технологию. К счастью, спрос на меха в мире растет. Мы сократим производство у себя, зато выиграем за счет расширения объема продажи.

«Уоллес растерзал бы меня за такие идеи, но, когда тонешь, все средства спасения хороши!» — подумала Натали.

— Господин Ростов уже частично знаком с моими предприятиями. Мы обсуждали их в его машине после приема в «Союзпушнине» в частном порядке…

Ростов несколько растерялся, потом исправил положение, отделавшись шуткой:

— Госпожа Невски не стала терять время на светскую болтовню. Она сразу же взяла быка за рога. — Он с притворным огорчением развел руками. — Что поделаешь! Таковы деловые женщины. Нам бы поучиться их хватке!

Все заулыбались.

— Я владею «Котильоном», — продолжала Натали. — Это известнейшая фирма. Мои скорняки шьют уже сорок лет жакеты, шубы и манто высшего качества. За ту же цену вы нигде в мире не купите изделия лучше, чем наши.

Речь Натали, сладкая как мед, лилась ручьем. Русским незачем было знать о ее долгах, о замороженных кредитах, о трудностях с поставками сырья, о скептическом отношении к ней коллег — конкурентов в меховом бизнесе. В глазах русских фирма должна сверкать как бриллиант чистейшей воды. И она, как ей показалось, добилась своего.

Русские были покорены.

— Советский Союз — крупнейший экспортер сырья. Десять миллионов норок со звероферм плюс другие меха — песцы, чернобурки… еще таежная добыча — соболь, рысь. Но русская женщина вынуждена покупать себе меха в Европе, причем вдвое худшего качества, чем американская продукция.

— Зато дешевле! Нам не до роскоши! — услышала Натали и подняла руку, заставив оппонента умолкнуть.

— Подождите. Я еще не закончила. Разве СССР экспортирует руду? Нет, СССР сам производит из нее сталь. То же самое я предлагаю сделать с меховым сырьем. Шить из него изделия здесь, на месте, здесь же продавать, а через «Котильон» выходить на мировой рынок. Мы предоставим вам технологию, технику, наше ноу-хау, наше искусство управления и наши опытные кадры для обучения советских мастеров. Это будет стоить вам больших денег, не скрою, но вас ждет и большой навар.

Натали изящным жестом прижала руку к груди…

— Я так волнуюсь, господа. У меня даже пересохло в горле. — Она демонстративно посмотрела на свой пустой бокал. — Поухаживайте за мной, господин Ростов. Пожалуйста.

Министр спохватился и поспешил выполнить просьбу гостьи. Этим поступком она спровоцировала присутствующих на тост в ее честь и за удачу будущего предприятия.

Семя было брошено в уже подготовленную почву.

Натали сделала все, что могла, вложила в свою речь весь жар души, но дальнейшие переговоры почему-то шли со скрипом. Мужчины выкуривали сигарету за сигаретой, задавали множество вопросов, но что-то мешало принятию окончательного решения. Даже Ростов, такой любезный вначале, вел себя как-то неуверенно. Натали терялась в догадках. Сперва ей казалось, что мужчин смущает партнерство с женщиной. В России, как говорил Уоллес, несмотря на все громкие слова о равноправии, женщина всегда оттесняется на второе место. Но потом ее осенило. Причина их недоверия в другом. Их воспитанное с детства чувство коллективизма противится самой мысли о том, что они будут сотрудничать с личностью, индивидуумом, одиночкой, полностью отвечающим за все, а не с коллективом всяких директоров, замов и заведующих… Чтобы развеять их сомнения и сдвинуть переговоры с места, она предприняла дипломатический маневр.

— Если господин Ростов разрешит мне воспользоваться его телефоном, я тут же вызову из Нью-Йорка в Ленинград свою команду. Вы сможете лично убедиться, что это знающие люди, с которыми можно сотрудничать.

— Когда они смогут прибыть?

— Ближайшим рейсом, если у вас нет возражений.

Русские переглянулись. Такая оперативность была для них необычна.

Ростов проводил Натали в кабинет. Несколько минут он о чем-то договаривался по разным аппаратам, отдавал распоряжения, потом наступило молчание.

— У вас восхитительный жемчуг! — неожиданно произнес Ростов.

Был ли это очередной комплимент или «кодовое» слово? Натали ждала продолжения, но его не последовало. Вместо этого Ростов стал жаловаться на допотопную советскую систему телефонной связи. Он отпускал довольно смелые шутки по поводу качества отечественных товаров, стараясь произвести впечатление, что является человеком новой формации, который, например, не может обойтись без телефона в машине. — Это экономит массу времени, — горячо убеждал он Натали.

Ростов был истинное дитя перестройки, радующееся новым заграничным игрушкам.

Дали Нью-Йорк. Ростов тактично вышел и прикрыл за собой дверь. Милый сердцу Натали акцент уроженки Квинса Джоан мгновенно напомнил о доме, о бешеном ритме нью-йоркской жизни. Здесь же, на загородной госдаче, царила могильная тишина. Скованная льдом беспредельная ширь залива поблескивала в лучах заходящего солнца. Темные камни торчали над белой поверхностью, как головы вмерзших в лед утопленников. А там, в Нью-Йорке, запах свежесваренного кофе в приемной, аромат мехов из мастерских скорняков, многоголосое пение телефонных звонков, щелканье биржевого телетайпа и шум уличного движения, несмолкающий, привычный, как наркотик, подстегивающий к принятию решений, заставляющий действовать быстро, напористо…

— Пусть Алекс Мохоэлс, старший Илвинг и Пет Кастерия прилетят в Ленинград в четверг!

У Джоан на другом конце провода перехватило дыхание.

— Они же не торговцы, а производственники! — напомнила она.

— Мы и собираемся заняться здесь производством. Только пусть помалкивают, ни с кем ни слова. Я не хочу, чтобы раньше времени круги пошли по воде. И жду здесь Линн Браун со всеми бумагами и бланками для подписания контракта. И обязательно в компании с мужчиной-юристом с «ролексом» и в роговых очках. Для представительства. Оденьте его по первому классу.

— Записала: трех скорняков, адвоката и мужика при галстуке и одетого в костюм с Пятой авеню. Кого еще запустить?

Натали на пару секунд задумалась. Билл Малкольм подходил, но он был чересчур щепетилен и осторожен для «новых русских». Он еще ввяжется в детали, начнет торговаться за каждую сотую долю процента.

— Вытащи Майкла Стюарта! — Натали знала, что Джоан презирает ее брата, поэтому она намеренно назвала его полным именем, а не привычным «Майк». — Внуши ему, что русские желают видеть главного директора «Котильона».

— Что?!

— Если он труп, так оживи его. Напомни ему, что он Майкл Стюарт, а не забулдыга Майк.

— Ясно, миссис Стюарт-Невски.

Натали поняла, что обрушившиеся на Джоан распоряжения выбили ее из колеи. Она пришла в «Котильон» семнадцати лет, после окончания курса в высокооплачиваемой бизнес-школе. Уоллес пошутил, что она «пуленепробиваемый жилет» «Котильона», но она была еще и человеком с амбициями. Она слишком прониклась заботами Натали, была слишком ценной, незаменимой служащей, чтобы держать ее в неведении. За пять лет общения с Джоан Натали впервые почувствовала, что девушка растерянна. Новое дело, затеянное ее боссом, было ей непонятно. Она чувствовала себя выброшенной на берег накатившейся волной.

— Тебе придется взять на себя всю оперативную деятельность «Котильона» в Америке. — Это был еще один сюрприз для Джоан, но Натали точно рассчитала его последствия. — Мы с тобой на пару будем управлять фирмой. Отпечатай документ и вышли мне бумагу на подпись.

Джоан была хорошо выдрессирована. Она лишь осведомилась:

— Вы уверены, что это правильно, миссис Невски?

— Для тебя я Натали… Срочно закажи в агентстве «Пиа» в Париже визитные карточки наших представителей с маркой «Котильона». Они давно на нас работают, поэтому обязаны срочно выполнить заказ. Карточки должны быть у меня в «Астории» до четверга. Если пускать пыль в глаза, так уж пусть пыль будет золотая! Удачи!

Щелчок и соединение с новым номером за океаном. Натали представила себе нью-йоркский офис Малкольма. Камень и дерево, кожаные кресла и запах дорогих сигар.

— Билл, двести пятьдесят миллионов долларов залога будет достаточно?

Билл никогда не играл в покер, но знал, что означает слово «блефовать». Однако банкир должен обладать особым чутьем. По ее интонации он, вероятно, понял, что Натали прикупила неплохую карту.

— Да! — сказал он после нескольких секунд раздумья.

— Тогда поддержи наш кредит на пару дней аукциона?

Опять пауза и «о'кей!».

Последний разговор, самый нелегкий. Код 73, штат Калифорния. Сколько часовых поясов отделяет Натали от Дианы Дарби? Долгие томительные минуты продолжалось пронизанное электрическим потрескиванием молчание. Диана могла вообще отсутствовать, или кататься на водных лыжах, или заниматься любовью — всем, чем угодно. Наконец Натали услышала ее недовольный голос:

— Какого черта?

Здесь солнце закатывается за ледяной горизонт, а там, в Калифорнии, оно только всходит, пронизывая золотистыми лучами голубой теплый океан.

— С тобой говорят из России. Одна из твоих поклонниц. Здесь тебя обожают, Диана!

— Что за шуточки? Натали?

— Прилетай, и тебе обеспечено фото на обложке «Пипл».

— С чего это меня понесет как дуру в Ленинград зимой? — Диана хватала идеи на лету.

— Сфотографироваться на обложку с поклонниками твоего таланта.

— Если это не будет сам Горбачев…

— Почему бы и нет… — рискнула закинуть наживку Натали и расчетливо положила трубку в нужный момент. Пусть Диана подумает, что связь оборвалась по техническим причинам.

Ростов не постучал, а скорее поскребся в дверь.

— Товарищи заждались…

— Я виновата, но мы оба с вами знаем, что дела не делаются в один момент. Вы можете обеспечить шесть въездных виз?

Он задумался.

— Или вы не министр? Да или нет?

— Да. — Он как будто окунулся в ледяную прорубь, словно Юлиан у Петропавловки.

— В четверг мои люди прибудут. Сегодня вторник. В пятницу подпишем контракт. В субботу ваш генсек вылетает в Америку. У него будет отличный козырь в дипломатической игре — слияние государственной и частной собственности. Пусть он убедится в этом здесь… в «Союзпушнине». Это укрепит ваши позиции.

Натали наступала на щеголеватого министра с «ролексом» и в кроссовках «адидас», как танк новейшего образца. Ростов, боец явно не из храброго десятка, попятился.

— Расписание Горбачева уже составлено.

— Еще есть время. Что помешает вашему генсеку перед визитом в Америку навестить Ленинград? Он же всевластен?

— Да, — не очень уверенно подтвердил Ростов.

— Об этом я и говорю. Мы оба заинтересованы в том, чтобы успеть подписать наше соглашение до начала его визита в Америку.

Ростов прошелся по кабинету, потрогал пальцами чучело и шкуры убитых им животных. Он, как все советские руководители, дорожил репутацией великого охотника. Но он, на его взгляд, обладал собственным чувством юмора. Его шутка скорее походила на призрачный намек.

— Кажется, я неудачливый охотник. Дичь ускользает от меня.

— Прежде чем мы с Уоллесом стали любовниками, мы до этого полгода были деловыми партнерами. — Натали ошарашила министра своей откровенностью. — Мы сначала проверили друг друга в деле, а потом легли в постель…

Министр не заметил иронии в ее голосе. Он принимал все за чистую монету. По-своему он был наивен. Рука Ростова потянулась к ее груди, потом другая рука обхватила ее затылок, наклоняя голову, его губы коснулись ее губ.

— Вам нужна взятка? — спросила Натали.

— Нам запрещается брать взятки…

— Тогда не торопите меня.

— Я вас раскусил. Вы хотите спасти свою компанию…

— В этом нет ничего плохого.

— Какова моя роль в этом деле?

— Решайте сами… Деловая женщина — все-таки женщина, умеющая быть благодарной.

— Вы способны обвести меня вокруг пальца.

— Для вашей же пользы… Повлияйте на Горбачева перед его поездкой в Америку, и вы станете заметной фигурой. Среди десятков министров вы сделаете хоть что-то полезное.

— Вы циничны, Натали!

— Неправда. Я романтик. И вы тоже, я надеюсь. В вас есть авантюрная жилка. Мне так показалось.

Ростов с удовольствием глотал наживку. Он был не глуп, хитер, но еще не имел дела с настоящими игроками в покер да еще в женском обличье.

— Как вы провели время на даче у Ростова? Надеюсь, вам там понравилось? — Иван Старков был приветлив и гостеприимен.

В небольшом, но уютном особняке, где располагалось ленинградское отделение Института США и Канады, был накрыт стол. Натали ожидала увидеть скромный чай, но стол ломился от истинно американских блюд. Здесь было все — и гамбургеры, и пицца, и жареные цыплята, и самые разнообразные напитки.

— Так мы демонстрируем наши знания об американском образе жизни, — с улыбкой провозгласил Старков.

— Весьма впечатляюще, но, я думаю, вы изучаете не только эти предметы…

— Наша учебная программа весьма обширна. Мои аспиранты жаждут задать вам множество вопросов.

— Дайте мне хоть отдышаться. На даче у министра Ростова было не только много еды, но и много разговоров…

— Я знаю.

— Мне кажется, в Советском Союзе все про все знают.

— Не все и не про все, — серьезно, с нажимом произнес Старков. — Но кое-кто по долгу службы должен знать многое…

Он замолк. Натали лихорадочно искала выход из создавшегося положения. Что хочет Старков? Или он ждет от нее откровенности, или то, что он сказал, просто случайно оброненная фраза? Натали отвернулась к зеркалу, как бы поправляя прическу, и пальцами коснулась жемчужных серег в ушах. В зеркале она увидела, что Старков пристально смотрит на нее.

— Не кажется ли вам, что ваши серьги немного тяжеловаты и массивны?

— Согласна. Но я надеваю их в память об Уоллесе. Он мне их подарил когда-то.

— Если позволите, я вам дам совет. Ваш супруг был замечательным человеком, но и он иногда ошибался. Вам не стоит повторять его ошибки.

Натали вспомнила отзывы о Старкове. По словам многих, он был близок к КГБ.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сможете продолжить его бизнес, но его игры… Остерегайтесь ступать за ним след в след…

— Не понимаю.

— Вы меня отлично понимаете. Вас выдает выражение лица. Оно как открытая книга. По нему легко прочитать ваши мысли.

— И что же вы прочли?

— Многое. Вполне достаточно, чтобы посоветовать вам отправиться в Америку со спокойной душой и кое о чем забыть. Я не претендую на роль провидца. Не выдаю перлов… мудрости. Просто рассуждаю трезво. Рад буду встретиться с вами на следующем аукционе осенью, если доживем… если вы доживете. Мой совет — это мой последний подарок Василию.

— Сделайте еще один подарок, помогите мне. Назовите мне его друзей… и его врагов.

— Их часто трудно различить. Еще один словесный перл. Не правда ли? Нас заждалась молодежь, госпожа Невски. Время дорого, его всем не хватает — и вам, и мне, и молодому поколению.

28

Беседа с аспирантами, старающимися изо всех сил показать свою осведомленность в американских реалиях и знание американского сленга, последовавшая затем обильная закуска — все прошло для Натали словно в тумане. Ее проводили как почетную гостью, посадили в служебный автомобиль, помахали на прощание. Машина влилась в поток транспорта. Наступил час, когда ленинградцы возвращаются с работы. Тротуары были заполнены прохожими. Сквозь стеклянные витрины магазинов были видны огромные очереди у касс и прилавков.

За несколько дней, проведенных в России, Натали уже приучила себя к мысли о постоянной слежке. Она почувствовала, что есть шанс оторваться от «хвоста». На самом оживленном перекрестке она внезапно приказала водителю притормозить и, поспешно поблагодарив его, выскочила из машины почти на ходу. Реакция водителя на такой поступок сумасбродной иностранки осталась для нее неизвестной, но густая толпа моментально заслонила ее, увлекая за собой в распахнутый зев метро. Она поменяла несколько маршрутов, прокладывая себе путь в давке подземных переходов, и после получаса скитаний вновь очутилась возле особняка института.

В окнах кабинета Старкова еще горел свет. Вахтерша, старорежимная старушка с вязанием в руках, после долгих уговоров согласилась вызвать Старкова в вестибюль. Он спустился по мраморным ступеням и при виде Натали не выказал ни удивления, ни радости.

— Вам не кажется, что мы с вами не закончили разговор? — спросила Натали по-английски.

— Я придерживаюсь противоположного мнения.

— Если вы мне не поможете, я обращусь к другим людям.

— Поступайте как знаете.

— Я могу обратиться к Кириченко.

Старков еле заметно вздрогнул.

— Впервые слышу эту фамилию.

— Он занимает важный пост в КГБ.

— Тогда держитесь от него подальше.

— Я выложу ему всю правду.

— О чем?

— О том, что происходит. Все без утайки. Я скажу, что мой покойный супруг организовал сеть осведомителей в СССР, что он раскрыл группу заговорщиков против генсека под кодовой кличкой Миллионеры. Я сообщу, что мой муж считал маршала Лапшина и его сына Александра вдохновителями заговора. И еще скажу, что чем дальше я продвигаюсь в расследовании обстоятельств убийства своего мужа, тем сильнее на меня оказывается давление со стороны крупнейшего американского финансиста по имени Джефферсон Джервис. Пусть КГБ узнает, что мой муж заполучил магнитофонную запись, с помощью которой намеревался шантажом заставить заговорщиков отказаться от их замыслов. Переворот назначен на Валентинов день, то есть на ближайшую субботу. Да, господин Старков, именно на эту субботу, когда генсек должен отправиться в Америку. Вот и вся моя правда. По-моему, я ничего не опустила, разве только мелкие детали…

— Глупая женщина! — вздохнул Старков, но его лицо было белым как мел.

— Ваше лицо — открытая книга, — съязвила Натали. — Я прочла на нем все, что мне надо.

— Глупая женщина, — повторил Старков. — Вы хотите пустить под откос все, что с таким трудом и риском для собственной жизни наладил ваш муж, взорвать к черту всю Россию.

— Туда ей и дорога, — в ярости произнесла Натали.

Монолог Натали привел Старкова в замешательство. Он лишился прежней самоуверенности.

— Вы погубите все его дело…

— А кто погубил его самого? Кто предал Уоллеса?

— Я не знаю.

— Я вам не верю.

— Можете мне не верить, но это так.

— Вы взяли на себя его сеть? У вас в руках теперь все нити.

Старков хотел что-то возразить, но Натали резко оборвала его:

— Выбирайте. Или вы мне поможете, или я заговорю!

— Нам лучше продолжить беседу не здесь… Разрешите проводить вас, миссис Невски, в мой кабинет… — громко, уже по-русски произнес Старков специально для вахтерши.

В кабинете Старков накинул пальто, нахлобучил шляпу и, оставив свет включенным, вывел Натали через боковую дверь на черный ход.

— Преимущество старых домов — из них можно улизнуть незамеченным. Через черный ход проходила прислуга, а иногда и улепетывали от городовых революционеры.

Старков постепенно обрел присутствие духа и даже способность шутить.

— Сделайте одолжение, возьмите меня под руку. Давно я уже не прогуливался по Невскому в обществе столь приятной молодой дамы.

Прежде чем выйти из особняка, Старков из темного подъезда обшарил взглядом пустынный двор. С такой же целью он задержался в подворотне, оглядывая переулок перед особняком. Жестом он дал понять Натали, что путь свободен. Пройдя несколько шагов, они влились в общий поток пешеходов на Невском проспекте.

— Почему вы стали сотрудничать с Уоллесом? — спросила Натали.

— Я слишком много времени потратил на изучение Запада, чтобы не понять, что постепенно мы, даже против нашей воли, сближаемся. Василий убедил меня, что это сближение можно ускорить, что я могу помочь избежать некоторых подводных камней, предотвратить нежелательное вмешательство…

— Чье?

— Назовем их авантюристами…

— Миллионеры?

— Не только.

— Вы сказали, что не знаете Кириченко.

— Боже мой! Конечно, я его знаю. Это злобный цепной пес. Если хозяин прикажет, он растерзает собственную мать.

— Кто его любовница?

— Не думаю, что хоть какая-нибудь девица отважилась ею стать.

— У него есть некая Дина. Она же связана с младшим Лапшиным.

— Вот уж не думал, что у них есть общие интересы… хотя бы в области секса.

— Мне кажется, она вытягивает у Кириченко информацию и передает ее Миллионерам.

— Для новичка вы продвинулись достаточно далеко! — усмехнулся Старков.

— Она убила Уоллеса, чтобы помешать ему использовать магнитофонную запись. Кто же сообщил ей о записи? Кто его предал?

Старков не ответил. Он погрузился в глубокое раздумье. Она почувствовала, что этот пожилой человек, шагающий с нею рядом по проспекту, придавлен не только тяжестью прожитых нелегких лет, но и страхом и сомнениями. Наконец он вскинул голову, словно нашел решение какой-то задачи.

— В Кремле вам очень понравились пейзажи фламандских художников?

— За кем вы там следили? За маршалом Лапшиным или за мной?

Старков проигнорировал ее вопрос.

— В Эрмитаже собрана отличная коллекция пейзажистов. Музей открывается в десять утра. Загляните туда. Вы не пожалеете. Вы можете встретить там одного из друзей Дины и даже завязать беседу с ним, если покажете ему ваши замечательные жемчуга.

— С меня довольно «плащей и кинжалов»!

— Как вам угодно!

— Вы отказываете мне помочь?

— Я не отказываюсь. Я не имею возможности. Если бы я знал больше того, что знаю, меня, вероятно, уже не было бы в живых.

— Я уже слышала сегодня похожие слова.

— Вы говорили с умным человеком. Уоллес держал своих помощников в неведении относительно целого — каждый нес ему в клюве свои крохи информации, а он уже сам, один, складывал мозаику.

— Он больше всех рисковал?

— Конечно!

— Ростов один из нас?

— Нас? К кому вы причисляете себя?

— Я вдова Уоллеса! Я должна знать, кто был в числе его друзей.

— Ростов ценен как информатор, как человек, вхожий в правительственные кабинеты, но он не был агентом Василия в прямом смысле. Он делец, бизнесмен, «свой в доску» парень в должности министра.

— А Кириченко?

— Вы сошли с ума! Кириченко служит только режиму, который у власти. Перестройка — он за перестройку. Диктатура — он будет грызть горло за диктатора. Уоллес так глубоко проник в среду Миллионеров, что Кириченко по ошибке решил, что мы их поддерживаем. Вот это и страшно.

— Но если раскрыть ему глаза?

— Тогда начнется террор. Этого Василий и стремился избежать.

— Кого же мне следует опасаться?

— Всех.

— Вы опять пугаете меня?

— Я хочу спасти вас. Ни вы, ни я не знаем, кто нанесет удар… Простите, но наша беседа слишком затянулась. «Астория» перед вами. Нежелательно, чтобы нас видели вместе возле отеля.

— Одна последняя просьба. Назовите фамилию Дины.

— Дина Федоровна Головкина, — продиктовала Натали, соединившись по телефону со служебным кабинетом Финни в американском посольстве.

— Дочь маршала, — без всяких эмоций сделал свое заключение Финни.

— Вот как!

— Маршал Головкин — бывший начальник противовоздушной обороны СССР. Погиб в результате поломки вертолета.

— Несчастный случай?

— Разумеется. Белый дом затребовал об этом инциденте всю информацию.

— Вы ее получили?

— Из официальных источников — да. Ирония судьбы — Головкин возглавлял делегацию на переговорах по сокращению стратегических вооружений. Инцидент произошел накануне его вылета в Вашингтон. Переговоры отложили на неопределенное время.

— Печально.

— Очень печально, миссис Невски.

Напряженный утомительный день подходил к концу. Окна гостиничного номера затянуло изморозью, за которой проглядывала тревожная чернота. Натали заказала ужин в номер и встала под горячий душ. Усталость и нервный озноб постепенно отступали. Она была довольна результатами прошедшего дня: и переговорами с Ростовым, и тем, что удалось выудить у Старкова.

Не имея в руках магнитофонной записи, трудно было добраться до сути, но оставалась надежда на встречу в Эрмитаже с приятелем Дины. Вполне вероятно, что Дина была дочерью истинного главы заговорщиков. С его смертью, как утверждали Джервис и Грег, заговор развалился. Но зачем же тогда цепь убийств, покушений на Натали, слежка, погони? Вероятно, магнитофонная запись не потеряла своей актуальности и представляет угрозу для кого-то, кто пока Натали неизвестен.

Откинув клеенчатую занавеску ванны, она потянулась за полотенцем и застыла в ужасе. На запотевшем зеркале кто-то пальцем начертил короткий столбик цифр.

В панике, накинув на мокрое тело купальный халат, она выскочила из ванной. Ни в гостиной, ни в спальне никого не было. Вспомнив, что она оставила распахнутой дверь ванны, Натали вернулась туда. Пар уже заволакивал цифры на зеркале. Они исчезали на глазах. Натали поспешно обвела их губной помадой, потом схватила книгу «Жемчужины»… Страница 149, строка 7, слово 1 — «Я». 241, 16, 7 — «хочу»…

— Тебя! — раздался за спиной голос Грега. Резные дверцы платяного шкафа отворились, и появился Грег собственной персоной с улыбкой до ушей. — Умоляю, не падай в обморок, дорогая!

— Как видишь, я стою на ногах.

— Московские приключения закалили тебя. Ты мне не рада?

— Я счастлива.

Он шагнул к ней и обнял.

— Теперь давай пошепчемся! — Он обвел пальцем комнату, намекая на возможные микрофоны. — У тебя ко мне куча вопросов, дорогая, не правда ли?

Его губы прижались к ее уху. Это был и шепот, и одновременно ласка. Натали согласилась принять участие в такой игре. Несмотря ни на что, ее тянуло к Грегу.

— Откуда ты узнал шифр?

— Под обложкой детектива Ладлэма я обнаружил «Жемчужины». Твое протестантское воспитание и целомудренное поведение в спальном купе «Стрелы» вряд ли совместимы с чтением порнографии на сон грядущий. Отсюда напрашивается вывод…

— Зачем ты здесь?

— Ты пропадала целый день. Учитывая твою страсть навлекать на себя неприятности и влезать в чужие дела…

— Не лезь в мои дела, Грег!

— Я заказал два билета на рейс «Эр Франс» на утро… Неплохая идея — пару дней погулять по Парижу, отведать французской кухни и получше узнать друг друга. Если же погода в Париже тебя не устроит, можно махнуть ночным поездом в Марсель… Повторить наш железнодорожный незабываемый вояж. У французов не такие узкие полки…

— Я не могу бросить…

— Что?

Натали собралась было сообщить Грегу, что в четверг прибывает вызванный по пожарной тревоге ударный десант «Котильона», но тут же вспомнила, что Грег работает на Джервиса. Не лучше ли пока держать его в неведении?

— Может быть, то, что ты скоро увидишь, заставит тебя бежать отсюда без оглядки. Одевайся, у нас мало времени.

— Куда ты меня тащишь? — удивилась Натали.

— На митинг «Памяти». Предупреждаю, это не театр, это сама жизнь.

Площадь позади Русского музея была расчищена от снега бульдозерами. По всему ее периметру высились громадные сугробы. На них взбирались люди, чтобы лучше видеть и слышать. На самой площади яблоку негде было упасть. Темная масса народа стояла плотной стеной. Пар от дыхания заволакивал толпу густой пеленой. Лучи прожекторов слепили сменяющих друг друга ораторов на кузове грузовика с откинутыми бортами. Рядом расположился фургон телевидения. На крыше его установили аппаратуру с большим экраном.

По совету Грега Натали закуталась в шаль, почти скрывающую ее роскошный жакет. Они вскарабкались на вершину сугроба, спотыкаясь о вмерзшие куски льда. С трудом они нашли место за спинами людей, где можно было стоять, хоть как-то удерживая равновесие. Но сзади подходили еще люди, и они оказались зажатыми в толпе.

Первые ряды митингующих составляли мужчины в одинаковых черных полушубках. Над их головами вздымались освещенные прожекторами плакаты «Россия для русских!», «Горбачев! За сколько ты продал нас?» Многочисленная милиция, окружавшая площадь, свободно пропускала всех желающих попасть на митинг и никак не реагировала на громогласные и грубые выпады против власти.

— Гласность в действии, — шепнул Грег на ухо Натали. — Матушка Россия гуляет!

Через микрофоны гремели истерические выкрики. Ораторы вспоминали «Протоколы сионских мудрецов», говорили о всемирном заговоре жидомасонов против России, о том, что Горбачев и его клика «продали с потрохами» Россию западным еврейским банкирам, о том, что русским уже нет места на родной земле, что русская нация вымирает. Доселе мертво поблескивающий экран вдруг ожил. Сквозь падающие в лучах света снежинки еще страшнее выглядели кадры заброшенных русских деревень, заколоченные окна изб, нищие старухи и спившиеся старики. Лица убого одетых детей взывали о помощи. Толпа реагировала на увиденное нарастающим гневным гулом. Экран показал крупным планом лицо человека, шагающего по заснеженным полям в распахнутой военной шинели. Генеральскую каракулевую шапку он, несмотря на вьюгу, снял и держал в руке. Казалось, он обнажил голову в знак скорби по гибнущей России.

Натали сразу узнала его, но не узнала его голос. С экрана говорил не подвыпивший вояка-хвастунишка, а пророк, вождь, повелевающий массами. Каждая фраза падала на возбужденных слушателей тяжелым камнем. Мысль была предельно ясна, логика речи — неумолима. «Солдаты — сыны России! Враг не только перед вами. Главный враг у вас за спиной. Солдаты всегда спасали Россию! Спасите ее и сейчас! Спасите своих отцов, матерей, сестер! Спасите своих будущих детей!» Лапшин был молод, строен, высок. Его военной выправкой можно было любоваться. И в то же время он напоминал Натали совсем другого человека — иной внешности, иного возраста. Эта распахнутая шинель, эта манера ронять через паузы отчеканенные фразы, эта убийственная логика… Лапшин беззастенчиво копировал своего знаменитого предшественника. Грег, вероятно, подумал о том же самом.

— Трубка ему не пойдет! — усмехнулся он. — Надо искать что-то новенькое…

Стоящий рядом мужчина, услышав иностранную речь, обернулся и посмотрел на Грега так подозрительно и враждебно, в его взгляде было столько злобы, что Натали похолодела. Что будет, если этот сгусток ненависти, пока притаившийся в глубине человеческих душ, вырвется наружу?

— А теперь вспомни, Натали, что завтра нас ждет Париж. — Грег обнял ее за плечи, прижал к себе. Его пальцы проворно развязывали шаль, окутывающую ее. Таксист с любопытством глянул на них в зеркальце. Его поразило преображение закутанной в старушечий платок пассажирки в роскошную молодую женщину.

— Не настаивай, Грег. Это бесполезно.

— Я не уговариваю тебя спать со мной. Я тебя спасаю…

— Ты не можешь меня спасти… от меня самой. Лети один. Встретимся в Нью-Йорке.

— Когда же ты собираешься уносить ноги?

— В пятницу. Накануне Валентинова дня.

Наступила среда. До пятницы оставалось еще двое суток. Сотни продрогших школьников-экскурсантов и иностранных туристов заполнили Дворцовую площадь перед зданием Эрмитажа. У Натали уже вошло в привычку проверять, нет ли за ней слежки. Покинув «Асторию», она пару часов колесила по городу, поменяла несколько линий метро, потом затесалась в группу туристов на Дворцовой площади и выстояла очередь в гардероб. Очередная старушка с недовольством приняла у нее жакет, недовольно ворча на отсутствие вешалки.

Эрмитаж сам по себе представлял целый город, наполненный сокровищами, но шарканье бесчисленных ног и трескотня экскурсоводов убивали всякое желание погрузиться в мир высокого искусства.

Натали показалось, что она преодолела несколько километров, прежде чем добралась до зала фламандских пейзажистов. Кроме зоркой старушки, следящей со своего стула в углу за порядком, в зале никого не было. Чтобы не привлекать ее внимания, Натали совершила путешествие до анфилады соседних залов, потом вернулась, сталкиваясь со встречными потоками детей, солдат и интуристов. Теперь в зал набилась многочисленная экскурсия. Натали выслушала короткую лекцию о достоинствах живописцев и о том, что изображено на картинах, хотя это и так было видно. Когда толпа проследовала дальше, она обнаружила, что нужный ей человек появился.

Подобострастно поздоровавшись с «ангелом-хранителем» фламандского зала, он установил мольберт в скудном свете, падающем из окон, и начал карандашом набрасывать на картонке первые штрихи. Натали на мгновение заслонила от него картину, с которой он делал копию, извинилась и как бы невзначай поправила жемчужные серьги в ушах. Художник прервал работу и стал затачивать свой карандаш. На вид ему было лет тридцать. Его одежда выдавала крайнюю степень бедности и в то же время желание эпатировать общепринятые нормы. Длинные волосы он заплел в косицу, а в одно ухо вдел серьгу с крохотной жемчужинкой.

— Я могу поглядеть, как вы работате?

— Это только упражнения — для руки и глаза…

— Смотрительница музея вас не гонит?

— Я вызываю у нее жалость. — Он улыбнулся и вдруг заговорил по-английски: — Величайшая империя в мире дошла до того, что ею управляют старушки и старики-вахтеры. Они торчат на каждом углу, спрашивают пропуска, дают указания и наводят страх. Семьдесят лет варварства довели нас до того, что мы подчиняемся любой старушке, если она нацепит на руку повязку.

Натали прервала его горячий сбивчивый монолог:

— Меня интересует Дина.

Парень мгновенно сник. Хотя Старков заранее предупредил его о встрече в музее, разговор о Дине был ему не по душе.

— Я так и думал… — вздохнул он. — Ничего хорошего от нашей беседы я не жду…

— Зато я жду от вас помощи. Вас предупредили?

— Мне приказали. Дали понять, что мне придется плохо, если я откажусь говорить с вами. А если кто настучит на нас? Мне будет еще хуже. И так, и так — все плохо… для простого человека.

У него были печальные глаза. Он словно просил пощадить его, выпустить из ловушки, в которую неизвестно по какой причине угодил. Но эта явная беззащитность, слабость только рассердила Натали. Этот гоголевский персонаж — жалкий петербургский неудачник — был связан с убийцей Уоллеса.

— Если вы откажетесь отвечать на мои вопросы, я буду вынуждена применить меры.

— Я здесь. Я явился по приказу. Вместо того чтобы заниматься своим делом, я валяю тут дурака…

— Чем скорее мы закончим наш разговор, тем будет лучше для нас обоих.

— Что вам от меня надо?

— Все, что вы знаете о Дине Головкиной.

— Дочь маршала. Этим, пожалуй, все сказано.

— А точнее?

— Она могла все себе позволить — ездить с делегациями в Париж и Рим, пьянствовать с актерами и позировать нищим художникам. Так мы познакомились…

— Вы дружны с ней?

— Называйте это дружбой, если хотите, — горько усмехнулся художник. — Ее кидало из стороны в сторону. Прибило к моему берегу как щепку, а потом унесло… С тех пор, как ее отца убили, она совсем взбесилась.

— Его убили?

— Вертолеты маршалов сами по себе не падают, — вновь усмехнулся парень.

— Вы больше не встречаетесь?

— Она теперь встречается с другими…

— С кем?

— С одним генералом. Да мало ли с кем! — взорвался вдруг парень. — В Москве ее видели с американцем…

— Вы уверены? Кто вам сказал об этом американце?

— Я сам видел ее, — признался художник. — Я поехал на открытие выставки в Москву, надеялся увидеть ее… хотя бы издали. Ну и увидел.

— Кто этот американец?

— Он мне не представился.

— Высокий, остроносый, худой? В летах? — Натали набросала словесный портрет Джервиса.

— Нет… По-моему, он средних лет. Типичный иностранец с «зелеными» в кармане.

— Не у всех американцев тугой кошелек.

— К нам ездят только такие.

— По вашему мнению, он кто? Случайный знакомый или…

— Любовник? Вас это интересует?

— Меня интересует этот американец — его имя, профессия?

— Не знаю. Дина может встречаться с кем захочет.

— Дина работает на КГБ?

Художник пожал плечами, потом ответил мрачно:

— По-моему, вся страна работает на КГБ.

— И вы?

— Я работаю на себя. Поэтому мне хватает только на еду… Я не строчу доносов, потому что мне не на кого доносить.

— А на меня? А на того человека, который приказал вам встретиться со мной?

— Зачем? Я ничего не выиграю, зато потеряю…

— Что?

— Себя… Отпустите меня, пожалуйста… В моей мастерской очень маленькое окошко, и свет попадает туда только до часу дня. Если я задержусь, то пропал весь день.

— Пригласите меня к себе!

Он молча удивленно уставился на Натали.

— Мне бы хотелось увидеть ваши работы.

Художник, ничего на сказав, быстро собрал свои пожитки и устремился к выходу. Натали поспешила за ним. В молчании они миновали несколько залов.

— Меня предупреждали, что вы настойчивы, — сказал он.

— Я такая же, как мой покойный муж. Вы знали его?

— Знал, — после паузы признался художник. — Он умел хорошо говорить.

— Он не только говорил. Он занимался делом.

— Может быть. — Художник не расположен был продолжать разговор.

— Вы не рисовали его?

— Нет, я не пишу портретов. Я пишу картины.

— Какие?

— Смешные.

— Карикатуры?

Художник задержал шаг. Натали от неожиданности чуть не наткнулась на него. Он впервые взглянул на нее свысока и даже с некоторой снисходительностью.

— Наши карикатуры не смешны. Они глупы и злобны. Смешна наша жизнь!

Художника звали Левой. Его комната в коммуналке была одновременно и мастерской. За окном возвышалась грязно-желтого цвета закопченная стена какого-то производственного здания. Грохот товарных составов и пронзительные свистки пролетающих мимо электричек напоминали о близости железнодорожной магистрали. Это был район, обитатели которого привыкли к вечному шуму, к отсутствию света и зелени. Уже с середины дня в комнате Левы наступали сумерки.

Множество холстов было повернуто лицом к стене, один холст был натянут на подрамник, загрунтован и подготовлен к работе, но кисть художника еще не касалась его. Четыре среднего размера картины висели на стене против окна. Между третьей и четвертой было пустое пространство. На каждой из картин были изображены одни и те же двое парней, только в разной обстановке. Может быть, из духа противоречия, сражаясь против унылых сумерек и серой жизни, Лева использовал яркие, бьющие в глаза цвета. Его полотна будто светились в полутьме мастерской.

— Мне очень нравится, — искренне сказала Натали.

Лева просиял от удовольствия.

— Эту серию картин я назвал «Мои мужики».

Он, разволновавшись, стал мерять шагами комнатушку из угла в угол, на ходу давая пояснения:

— «Мои мужики в очереди за картошкой!»

Длинная очередь выстроилась вдоль тротуара. В основном это были пожилые усталые женщины. «Мужики «красовались на первом плане, прижав к сердцу сетчатые «авоськи». Вожделенный вход в овощной магазин был уже рядом. Витрина его заманивала диковинными тропическими фруктами, а также арбузами, дынями и сочными гроздьями винограда. Над головами «мужиков», выражая их мечтания, в воздухе парила, как «летающая тарелка», сковорода, полная аппетитной жареной картошки.

Вторая картина называлась «Мои мужики ждут трамвай».

Опять очередь, уходящая в бесконечность за край картины. Навевающая тоску пустота улицы. «Мужики» вытянули шеи и глядели вдаль, а над ними, опять как волшебное видение, порхал в небе веселенький яркий трамвайчик с крылышками, как у бабочки.

Третье полотно было удивительно радостным. Лева назвал его «Мои мужики выстояли очередь за водкой». Комната, подобная Левиной мастерской, была озарена золотистым сиянием. Сияли и лица «мужиков», удобно расположившихся вокруг столика, на котором светилась, словно драгоценный алмаз, бутылка с водочной этикеткой. Такие же бутылки в окружении бликов, искр исполняли под потолком фантастический танец.

Четвертая картина, названная Левой «Мои мужики в очереди за пропуском в рай», изображала «мужиков» заглядывающими сквозь решетку во двор иностранного посольства. По краям картины виднелись могучие плечи охраняющих посольство милиционеров. За спиной у «мужиков» выстроилась нескончаемая очередь. Каждый сжимал в руках пачку бумаг. Вьюга кружила над людьми, вырывала из их рук бумаги, кто-то пытался поймать их на лету, а во дворе посольства распускались роскошные цветы и стоял пустой письменный стол, над которым висела в воздухе волшебная печать с замысловатым гербом неизвестного государства.

— Смешно и грустно… — произнесла Натали. — А у «мужиков» есть имена? Это ваши друзья?

— Неважно.

— Они такие живые…

— Иван и Абрам — вас это устроит?

— Серия еще не закончена? — спросила Натали, указывая на пустое пространство между картинами.

— Закончена, — мрачно сказал художник. — Я продал эту картину.

— И как она называлась? За чем «мужики» встали в очередь?

— Там не было очереди. Там были «мужики» и девушка. «Мужики» смотрели вслед девушке, уходящей от них… навсегда.

— Кто же ее купил?

Лев отвернулся к окну и долго молчал.

— Американец, — наконец сказал он.

— Тот самый?

— Да, приятель Дины. Это Дина уговорила меня продать картину… Я сидел без гроша. Мне не на что было купить краски.

— Значит, вы не все мне рассказали о Дине?

— А вам хочется знать все? Что ж, знайте! Она бросила меня, потому что поняла, что я тряпка. Я не умею и не хочу драться за карьеру, за место наверху. Она толкала меня, пока ей не надоело. Она устала от меня, а я от нее. Ей нужен мужчина с амбициями, чтобы стать царицей, ей нужен по крайней мере царь.

Остаток дня Натали провела в обществе Ростова и его помощников. Обговорили условия проживания сотрудников «Котильона» в Ленинграде: как их встретят, где разместят. На каждом шагу возникали все новые сложности. Но самым большим камнем преткновения, как и ожидалось, стал финансовый вопрос. Натали требовала деньги сейчас, немедленно. Ей нужно было закупать меха на этом аукционе, а не ждать осени. Она также настаивала, чтобы сообщение для прессы о заключенном договоре было сделано утром в пятницу, до отлета генсека в США. Ростова от такой оперативности кидало в дрожь. Он мямлил, тянул время. Под конец, когда он пригласил ее на ужин, она отказалась:

— Придется вам поужинать в одиночестве. Вы сами виноваты, что так измотали меня. Боюсь, что я испорчу вам вечер. Отдохните от меня, а я от вас.

Она постаралась смягчить отказ шуткой. Ростов это оценил и не настаивал более. Они расстались у входа в «Асторию». Администратор вместе с ключом от номера протянул ей запечатанный конверт. У Натали перехватило дыхание. Неужели опять шифрованное послание, вновь цифры, «перлы», «плащи и кинжалы»? Запершись в ванной, она дрожащими пальцами распечатала письмо. В конверт были вложены театральный билет и записка.

«Уважаемая госпожа Невски! Извините, что не ответила на ваш звонок. Если сможете, зайдите сегодня после спектакля за кулисы. Я всем сказала, что вы ищете модель для фоторекламы, а я хочу немного подработать. Вера».

Юный красавец Стефан, его возлюбленная Вера — события последних дней начисто стерли их имена в памяти Натали. А ведь она обещала найти Веру и как-то помочь ей.

Спектакль — водевиль из советской курортной жизни — был настолько глуп, что после первых же сцен перестал занимать внимание Натали. Единственным ярким моментом во всей этой пошлой и бессмысленной суете было появление на сцене Веры. Она не играла роли, она жила и действовала сама по себе, красивая, молодая, благоухающая… Когда артисты раскланивались после спектакля, самые бурные аплодисменты предназначались ей. Вера обрадовалась, увидев отражение Натали в зеркале у себя в гримерной.

— Простите, что вам пришлось потратить на меня столько времени…

— Я получила удовольствие.

— Никогда не поверю…

— Ваша роль мне понравилась. Вы можете гордиться…

— Я горжусь только тем, что сама ее сочинила. У автора было всего четыре реплики. Вы не возражаете, если я переоденусь при вас?

На лице, в голосе и поведении Веры не осталось и следа той живости, которая переполняла ее на сцене. Это был усталый, но полный чувства собственного достоинства человек, только что закончивший утомительную повседневную работу.

— Я рада, что мы познакомились, Вера, — сказала Натали.

— Я тоже. Как там Стефан? — В ее тоне не ощущалось трепета влюбленной девочки. Вопрос прозвучал буднично.

— Он переживает за вас и ждет не дождется встречи…

— Я усиленно учу английский, готовлюсь стать официанткой. В Америке не так сложно устроиться на эту работу? Не правда ли?

— Думаю, что да.

— Здесь я актриса — там буду подавальщицей. Вы видели меня на сцене. Как вы считаете, смогу я сыграть официантку в какой-нибудь забегаловке?

— Зачем видеть все в таком мрачном свете?

— Я стараюсь не обольщаться иллюзиями. Здесь я добилась хоть какой-то известности, там придется начинать с нуля.

— Стефан замечательный мальчик.

— Вера не очень-то без ума от мальчиков!

Она почему-то заговорила о себе в третьем лице.

— Вы обсуждали эту проблему с Уоллесом?

— Он меня понял. Он вообще понимал людей…

Вера сказала последнюю фразу с такой искренней печалью, что Натали кольнула ревность. Вера актриса. Диана тоже актриса. Мужчине всегда льстит внимание женщины, выступающей перед публикой.

— Я два слова должна сказать режиссеру, а потом буду свободна. Может быть, мы вместе где-нибудь перекусим? Я с удовольствием съела бы порцию черной икры, если это, конечно, вас не разорит.

— Я подожду вас у служебного входа.

Натали вышла на пустынную улицу. За углом прогремел по рельсам трамвай, увозивший домой последних зрителей. Праздник окончен. Ночь вступает в свои права. С утра начнется новый трудовой день.

Каблучки Веры дробно простучали по ступенькам.

— Видите, я вас не заставила долго ждать!

Она взяла Натали под руку, и вдруг… слезы брызнули у нее из глаз.

— Боже мой! На вас Любина шубка!

29

— Кто такая Люба? — осторожно поинтересовалась Натали. Она не могла поверить, что Уоллес решил затянуть в свою паутину даже девушку Стефана.

— А вы про нее не знали? — невинно спросила Вера. — Московская подруга Уоллеса.

— Что значит — подруга?

— Подруга есть подруга, — слегка раздраженная непонятливостью Натали ответила Вера. Достав платочек, она вытирала слезы, текущие по щекам.

— Почему вы плачете?

— Потому что Люба умерла. В воскресенье она покончила с собой. Наркотики ее довели…

— Вы с ней дружили?

— Раньше — да. Но в последнее время…Она выбрала свой путь. Что ж, бог ее наказал.

— Можно мне спросить вас кое о чем?

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Вы работали на Уоллеса?

Вера застыла на месте. Лицо ее преобразилось, стало каменным.

— Выбирайте выражения, госпожа Невски. За кого вы меня принимаете? Я актриса. Вы могли в этом сегодня убедиться.

— Простите, но вы меня не поняли. Вы могли кое-что узнать, а потом рассказать об этом Уоллесу. Ведь так бывало иногда? Я не ошиблась?

Вера молча кивнула и вновь взяла Натали под руку.

— Я проголодалась, — призналась она.

— Пойдемте ко мне в отель и поужинаем там.

— Спасибо. Вы очень добры.

Они обе одновременно замахали руками водителю проезжавшей мимо машины и через пару минут были уже в «Астории». Швейцар отказался впустить Веру. Натали заявила громко, что эта девушка работает моделью в фирме «Котильон», и буквально протолкнула ее мимо грозного старика в вестибюль. Она вспомнила гневную тираду художника Левы о всевластии в стране подобных стариков и старушек, уполномоченных все контролировать и всех проверять.

Натали поднялась на лифте к себе в номер, оставила там свой жакет и спустилась опять в вестибюль. Вера поджидала ее. Она успела позвонить домой и предупредить родителей, что задерживается. Они прошли в ресторан.

Окинув взглядом буйствующий оркестр и «половецкую» пляску на площадке для танцев, Вера понимающе улыбнулась Натали.

— Василий тоже предпочитал рестораны, где шумно.

— Значит, вы все-таки с ним сотрудничали?

— Вряд ли это можно назвать сотрудничеством. Я ходила на вечеринки. Я соглашалась на свидания с некоторыми людьми, если он меня об этом просил. Потом пересказывала ему то, что они мне говорили. Женщине, особенно актрисе, легко развязать язык любому мужчине. Не так ли?

«Не каждому мужчине! — подумала Натали. — И не всякой женщине удается проникнуть в секреты даже собственного мужа. Уоллес унес свою тайну в могилу».

Когда Натали заказала «Золотое» шампанское, Вера воскликнула:

— Василий всегда его заказывал!

— А вы бывали, Вера, на даче у Ростова?

— У Ростова? Конечно! Его прозвище Ролекс. Вот кто любит пускать пыль в глаза. Он вам не хвастался своей коллекцией порнухи?

— Он был приятелем Уоллеса, а не моим.

Вера немного смутилась.

— Простите, я брякнула, не подумав.

— Значит, Ростов заодно с вами?

Вера пожала плечами.

— Думаю, что нет… А впрочем…

— Что хотел Уоллес узнать о Ростове?

— С кем тот встречался в Америке. О его американских друзьях и приятелях.

— И кто же они?

— Их сотни, тысячи. Я не могла всех запомнить. Из уст нашего Ростова фамилии текли рекой. Василий несколько раз посылал меня к Ролексу проверять и перепроверять. Я совсем запуталась. Если Ростову верить, он перезнакомился со всей Америкой. Василий сначала нервничал, а потом начал смеяться. Он вспомнил про «десять тысяч курьеров» у Гоголя.

— Среди друзей Ростова упоминался Джервис?

Вера ответила, не задумываясь:

— Нет!

— Джефферсон Джервис.

— Определенно нет.

— Почему вы так уверены?

— Потому что Василий интересовался Джервисом. В конце концов я стала играть в открытую… Я спросила Ролекса, знаком ли он с дядечкой, снятым на обложке журнала «Америка»? Ролекс сказал, что знает, кто он, но познакомиться с ним ему не удалось. Я поступила как дура. Потом ругала себя последними словами.

— Почему?

— Потому что, когда я рассказала все Василию, он запретил мне видеться с Ростовым и вообще отменил все мои «вылазки».

— Я не очень понимаю. Ты ведь не из «золотой молодежи», как Люба. Ты работающая девушка. У тебя есть талант и профессия… Что заставляло тебя ездить на дачи, развлекать Ролекса и ему подобных и…

— И ложиться в постель с Ролексом? Вы это хотели спросить? — закончила за нее фразу Вера. — Не стесняйтесь, говорите со мной прямо… Я вам скажу правду. У нас есть богатые и бедные, как и у вас. Только разница в том, что у ваших бедняков есть хоть что-то, а у наших ничего. Я хотела хоть через щелочку заглянуть в другой мир.

— И тебе там понравилось?

— Ролекс неплох в постели… Надеюсь, я вас не шокировала? Судя по книжкам и фильмам, вы говорите откровенно о сексе. И вообще, он парень неплохой… А мне редко выдается случай повеселиться… только на сцене.

У их столика возник мужчина и пригласил Веру на танец. Девушка окинула взглядом кавалера — золотые часы на руке, дорогой импортный костюм. Она посмотрела на Натали. «Вот так!» — читалось в ее глазах.

Натали недолго оставалась в одиночестве. Очередной кавалер, слегка покачиваясь, появился перед нею.

— Разрешите?

— Спасибо, нет.

— А то давайте! Попрыгаем!

Вот этого Натали и не хотелось. Она отрицательно покачала головой, и кавалер растворился в пространстве. Она отхлебнула шампанского и почувствовала дурноту. Танцующие «казачок» прыгали, как грешники на горячей сковороде.

30

Вера вернулась к столу разгоряченная. Натали налила ей полный бокал. Вера выпила шампанское, как воду.

— Натали, Наташа, Наташенька… — твердила она.

— Что вы там бормочете? — вдруг грубо спросила Натали.

— Передразниваю Уоллеса. Он мне столько твердил о вас. Вот мы и встретились.

— Разочаровались?

— Наоборот. — Вера подняла на нее глаза. Они были совсем трезвые, проницательные, живые. — Вам сам бог предназначал быть парой…

— Тебе показалось, что моя шубка принадлежит Любе?

— Это был его подарок Любе из Америки. Она ездила в ней по вечеринкам, потом отправилась в ней в Нью-Йорк.

— Они летели вместе?

— У них были билеты на один и тот же рейс…

Шампанское искрилось в бокале перед Натали, как волшебный напиток колдуна, раскрывающего прошлое и будущее. Уоллес вывез из аэропорта Кеннеди драгоценный подарок, изготовленный Лео Моргулисом. Люба появлялась в обществе в этом жакете. Она как бы «отметилась».

Точно такой же жакет, упакованный в фирменную коробку Лео Моргулиса с надписью «Любимой Наташе», был предъявлен на советской таможне. Уоллес никогда не называл ее Наташей, только Натали.

— Откуда тебе известны все детали операции?

— А на кого еще Уоллес мог положиться? Только на меня…

Вере было наплевать на эту заграничную миллионершу, угощающую ее икрой и «Золотым» шампанским. Когда разговор дошел до сложной темы — женщина говорит с женщиной, — Вера почувствовала свое превосходство.

— Я отвезла Любу в аэропорт. Она была в «отключке».

— Вы ее специально накачали?

Вера вздрогнула, как будто Натали дала ей пощечину. Сквозь зубы девушка произнесла что-то. Натали поняла, что надо быть осторожной с этой болезненно ранимой собеседницей, готовой на ответный удар.

— Люба шла через таможню без досмотра, как королева. У нее же есть папочка! Хоть он и не король…

— Я понимаю. Люба пользовалась привилегиями.

— Конечно.

Конечно! «Если бы я сказала Марго о сигнале тревоги в универмаге «Бонвит», то старая шпионка докопалась бы до истины. Но Марго ввело в заблуждение то, что изделие было пошито в Америке Лео Моргулисом», — думала Натали.

Человек, который сорок лет водил за нос советскую контрразведку, напоследок придумал ловкий трюк. Люба пронесла через бдительный кордон то, за чем охотились и заговорщики, и правительство. А зачем подарочная коробка с надписью «Любимой Наташе»? Чтобы подстраховать Любу. Люба вернулась в Москву и прошла через таможню в точно таком же жакете, который лежал в коробке Уоллеса.

— Люба умерла, а вам смешно, — с упреком сказала Вера.

— Я смеюсь над собой. Какая же я дура! Я ревновала Уоллеса к тебе. — Натали думала, что она ловко ушла от ответа, но Вера смотрела на нее с подозрением. — Ты умеешь обращаться с иголкой и ниткой? — спросила Натали.

— В нашей стране без этого пропадешь.

Роковая «контрабанда» Уоллеса проделала обратный путь через пограничные кордоны. В меховом жакете в гардеробе гостиничного номера Натали таилась разгадка многих смертей.

31

Натали впустила Веру в свой номер. Девушка с восторженным удивлением оглядывалась вокруг. Или она была действительно хорошей актрисой, или она попала в «Асторию» впервые.

Натали сняла жакет с вешалки и бросила его на кровать. — Будем искать вместе.

Вера попятилась к выходу.

— Займитесь этим сами. Уоллес меня учил: у каждого своя работа.

— Я тебе доверяю. Я прошу… Уоллес был опытный скорняк… Я уже один раз искала, но безуспешно. Здесь сотни швов. Может, твои пальцы чувствительнее моих.

Вера сняла в передней зимние сапожки, чтобы, не дай бог, не попортить ковер. Как послушная девочка, она проследовала в спальню, склонилась над распластанным на покрывале кровати мехом. В молчании обе женщины прощупывали каждый квадратный сантиметр внешней поверхности меха. Внутреннюю уже исследовала Марго Клейн перед своим нелепым и страшным исчезновением.

Надо было мобилизовать все тончайшие нервы, которые ведут от мозга к кончикам пальцев. Поиски в мягком ворсе были похожи на блуждания в джунглях. Со стороны это выглядело так, как будто две женщины сошли с ума. Казалось, эта работа не требовала больших усилий, но их лица от напряжения покрылись потом. Вера первая обнаружила что-то.

— Здесь есть утолщение. Что это? — чуть дыша, шепотом произнесла она.

— Магнитный датчик. Его вшивают в дорогие вещи. Он срабатывает при выходе из универмага.

Натали вспомнила унизительный обыск в универмаге «Бонвит».

— Он сигналит и в пропускной кабине аэропорта? — поинтересовалась Вера.

— Тот же принцип.

— Люба проходила без досмотра.

Натали коснулась пальцами того места, которое нащупала Вера. Утолщение было довольно длинным.

— Это проволока!

— Проволочная запись.

— Как ты догадалась?

— Вы не читаете ваших же детективов. Вам некогда. А для нас это отдушина. Когда ездишь в метро… Чтоб не видеть эти физиономии, которые на тебя пялятся…

Вера взглянула на часы.

— Кстати, я опаздываю на метро.

— Возьмешь такси. Дать тебе денег?

Девушка молча обулась и распахнула дверь.

— Я рада, что смогла вам помочь, — сказала она на прощание.

— Мы еще увидимся.

— Конечно, — донеслось от лифта.

— Мы не поговорили о Стефане…

— В следующий раз.

Натали заперлась в номере. С опаской, как к хищному зверю, она приблизилась к раскинутому на кровати жакету. Не сразу ей удалось нащупать утолщение, обнаруженное Верой.

Вспарывание меха под ворсом бритвенным лезвием заняло много времени. Наконец она извлекла на свет маленький отрезок тончайшей проволоки. Она подняла его. Он чуть не выскользнул из ее пальцев. Неужели из-за этого был убит Уоллес и погибли Марго и Люба? В нем таилась угроза и для самой Натали. Сам бог послал ей на помощь Веру. Натали могла носить жакет много лет и не догадываться, что хранится под ласковым пушистым мехом. Но почему Вера вдруг так заторопилась?

Внезапная догадка бросила ее в жар. Нет! Не может быть! Но все же… Натали мгновенно собрала все необходимое — паспорт, наличные доллары, кредитную карточку, размененные русские деньги. Пока до нее не добрались те, на кого работает Вера, — КГБ или заговорщики, какая разница, — надо хотя бы успеть прослушать запись.

Дежурная в коридоре — первое препятствие. Значит, надо уходить через пожарный выход. Натали отсчитывала один за другим пролеты узкой лестницы, с ужасом думая о том, что ждет ее внизу… Но за дверью не было ничего, кроме дымящихся мусорных контейнеров. Она обогнула здание «Астории». Перед ней простиралась площадь и возвышалась спящая громада Исаакиевского собора. Ни огонька, ни признака живой души — весь город вроде бы спал. Светился только подъезд интуристовского отеля «Астория». К нему стремительно подъехала черная «волга». Двое мужчин, минуя швейцара, тут же скрылись в вестибюле. Третий, попыхивая сигаретой, стал прохаживаться по тротуару. Предположения Натали подтвердились.

Ее меховой жакет светился на фоне темного города, как фонарь. Прятаться было бесполезно. Только бежать… бежать без оглядки.

32

Ее схватили цепкие женские руки.

— Ты чья?

Ночные красавицы обступили ее. Сначала Натали испугалась, но сразу же вспомнила, что перестройка сделала легальным и даже популярным древнейший промысел.

— Первый раз вышла, — быстро нашлась Натали.

— Рискуешь, подружка! Уж больно ты выпендрилась! — Девушка погладила мех жакета. — Снимут за милую душу, не успеешь оглянуться. Особенно ментов остерегайся и дружинников.

— Меня в «Асторию» не пустили. — Натали считала, что придумала вполне правдоподобное объяснение.

— Туда без блата не попадешь! Нашла куда лезть!

— А где полегче?

— Садись в нашу тачку.

На противоположной стороне проулка маячил «жигуленок «с выключенным мотором. Падающий сверху снег быстро превращал его в белый сугроб, над которым клубился пар. Щетки скребли по ветровому стеклу, расчищая два черных полукруга. Женщины втиснулись на заднее сиденье. За рулем был юнец, почти мальчик.

— С новенькой причитается, — произнес он, не поворачивая головы.

— Само собой, — сказала наиболее разговорчивая из подружек. — Упакована так, что зависть берет!

— Давай обменяемся, — вдруг предложила Натали.

На девушке была шубка из колонка и такая же шапка.

— Ты что, спятила? Или толкаешь «засвеченное»? Ты вроде не наша. Из прибалтов, что ли?

— Много треплешься! — вмешался в разговор юнец за рулем. — Бери, пока дают!

Натали выскользнула из своего жакета. В тесноте машины произошел обмен. Чужая одежда пахла знакомыми французскими духами, но все равно это был непривычный, отталкивающий запах. Натали с трудом подавила подступающую к горлу тошноту.

— Отдай мне и шапку в придачу! — потребовала она, чтобы сделка не выглядела такой уж нелепой.

И подружка, и юнец уже подсчитывали в уме выгоду от подобной операции, но для приличия продолжили торг. Наконец шапка оказалась на голове Натали. Снова ей пришлось преодолеть брезгливость.

— Тебе идет! — подбодрила ее девица.

Роскошный мех, который она только что обрела, улучшил ее настроение. Машина крутилась по каким-то заснеженным улицам, взлетала на горбатые мосты через замерзшие каналы. Жаркое нутро «жигуленка» пропахло парфюмерией и женским потом. Запорошенное снегом заднее стекло после каждого поворота упорно освещалось фарами машины, следовавшей по тому же маршруту, но бесшабашный водитель не обращал на это внимания. Впереди замерцала неоновая вывеска бара-поплавка «Фрегат».

— Стоп машина! — сказал юнец. — Выметайтесь!

Натали нажала на ручку дверцы, и ее буквально вытолкнуло на мороз. За ней вылезла девица. Раздался чуть слышный хлопок, и преследующая их машина промчалась мимо. Девушка, одетая в шубку Натали, вроде бы споткнулась и осталась лежать на снегу. Меняющиеся на световом табло огни окрашивали закутывающий ее мех то кроваво-красным, то желтым, то зеленым цветом. Натали была благодарна судьбе, что она сейчас выглядит серой неприметной мышкой, способной укрыться в любой тени. Она обратилась в бегство. Может быть, кто-то кричал ей вслед или пытался поймать — она ничего не слышала и не видела. Ею владело одно желание — забиться в какую-нибудь щель.

Она миновала множество продуваемых вьюгой подворотен, дворов, переулков, пока позволила себе остановиться и перевести дух. Никогда раньше она не могла представить себе, как может колотиться сердце, буквально разрывая грудь. Ей показалось, что она слышит голос Уоллеса, спокойный и ровный. Таким, каким он бывал иногда в редкие минуты счастья и умиротворения.

«Ты не виновата, Натали!»

— Я убила ее. Она была непричастна…

«Она лишь одна и трехсот миллионов, живущих в этой стране. И все они непричастны… Но беда грозит им всем».

Натали разыскала стоянку такси. Зеленые огоньки заманивали ее в ловушку. Но неужели все таксисты города работают на заговорщиков?

Переборов страх, она вышла из тени и направилась к самой первой запорошенной снегом и, видимо, давно ждущей пассажиров машине. Водитель мирно посапывал за рулем, и Натали, постучав в стекло, разбудила его. Он ждал, чтобы она назвала адрес, куда ехать, и Натали растерялась.

— Хочу увидеть ночной Ленинград, — вдруг решилась она, открыто демонстрируя свое чужеземное произношение.

— Ночью двойной тариф, — предупредил водитель, явно желая поживиться за счет иностранки.

Натали согласно кивнула. Они кружили по городу дворцов и застывших подо льдом каналов, а долгожданный рассвет все не наступал. Цифры на счетчике отщелкивали уже сумму, превышающую наличность, имевшуюся у Натали. Использовать кредитную карточку в одном из интуристовских отелей означало мгновенно пустить ищеек по своему следу.

Натали запустила руку в сумочку, на ощупь пересчитывая доллары и рубли. Компьютерные дискеты, предназначенные для подарков мелкой чиновничьей сошке, были на месте.

— Где бы их толкнуть? — спросила она у водителя.

Мрачность и подозрительность молодого парня в момент как рукой сняло, когда на сиденье рядом с ним упала дискета и он рассмотрел, что ему предлагают.

— Вот это по-нашему, бизнесвумен. — И тут же спросил на неплохом английском: — Сколько их у тебя?

— Достаточно. Но я не продаю в розницу.

— Могу устроить сделку… Сколько дашь комиссионных?

Фантастическим выглядел этот торг на английском языке в ночном такси на фоне мелькающих за окном памятников и дворцов старой имперской столицы.

— У тебя настоящий британский английский, — удивилась Натали.

— А ты тянешь «а», как бостонцы.

— Почти угадал. Девять очков из десяти. Я из Массачусетса. Где ты приобрел свои познания? За рулем?

— Я лингвист. Пока этим немного заработаешь. Приходится крутиться.

— А у тебя нет знакомых радиотехников?

— Мадам! Ты еще и шпионка! Как интересно! По-моему, у нас уже нет государственных тайн. Все их продали на пятилетку вперед.

От таксиста веяло жизнерадостной иронией. Натали была рада довериться хоть кому-нибудь, а этот парень вызывал симпатию.

— Мне нужен высококлассный специалист по звукозаписи.

— Такого можно найти только на барахолке. Там все высококлассные специалисты удят рыбку. Помани его своими дискетами — он клюнет. Жаль, что гуманитариям в нашей стране нечего толкнуть.

Над городом еще нависала ночь, а на продуваемом ветрами пустыре среди спящих многоэтажных коробок раскинулось многолюдное, но на удивление тихое торжище. Покупатели и продавцы тихо обменивались несколькими словами. Тысячи, а может, десятки тысяч людей ничем не нарушали тишину и порядок. Слышались только скрип снега и шарканье ног. Подъезжающие машины тут же гасили фары, только вспыхивали иногда во мраке зажженные спички, зажигалки и тлеющие огоньки сигарет. Здесь продавалось все — барахло, выменянное у подвыпивших иностранцев за икру и водку, контрабандная видеотехника, произведения искусства и запчасти к автомобилям.

Натали осталась в машине, а водитель, взяв дискету, ужом проскользнул в плотную толпу. Скоро он вернулся с парнем, который, нырнув на переднее сиденье и не оборачиваясь, сразу же заговорил:

— Мое время дорого стоит.

«Эти ребята скоро обскачут министра Ростова!» — подумала Натали. Она сказала жестко:

— Дискета — это аванс. Остальное получишь, если справишься…

— С чем?

— Скажу на месте…

Они проехали несколько кварталов и остановились у радиомастерской. У запертых на замок дверей стоял старикашка, приволокший на ручной тележке прикрытый тряпкой телевизор.

— Опять этот ветеран на посту! — недовольно хмыкнул мастер. Приоткрыв дверцу машины, он крикнул старику: — Вези свое барахло на свалку!

— Пять часов проработал, и опять звука нету, — бормотал старик.

— А где это видано, чтоб пять часов подряд в «ящик» пялиться? Что ты там увидел?

— Выступление Горбачева не смог до конца дослушать, — пожаловался клиент. — А ты говорил — гарантия!

— На такие длинные речи гарантии не даю… Ладно, жди, когда открою…

Натали сунула в руку водителя доллары вперемешку с рублями.

Она везде оставляла за собой следы. Она уже не заботилась о безопасности. Ей было дорого время.

Они прошли в заднее помещение мастерской. Парень включил яркую лампочку, свисающую с потолка на голом шнуре. Хаос разного происхождения аппаратуры и радиодеталей поразил Натали.

— Как вас зовут? — спросила Натали, чтобы как-то завязать разговор.

— Вам обязательно знать? — огрызнулся парень. В нем было что-то волчье, как у тех серых зверей, что убегали от света возле дачи Лапшина.

— Когда у нас совершают сделку, то обычно представляются.

— А у нас нет, — отрезал парень. — Ну, если уж вам так надо, зовите меня Сергеем.

— Сергей, я хочу услышать эту запись.

Натали разжала ладонь, на которой лежал кусочек проволоки. Она следила за выражением его глаз, лица. По нему словно проходили волны — удивление, испуг, любопытство, алчность.

— Сколько? — спросил он наконец.

— Что?

— Сколько дадите?

Натали вынула из сумочки все дискеты и показала Сергею.

— Получите все, когда я прослушаю.

Он стал рыться на своих полках. Нашел необходимое, заслонившись от Натали, что-то присоединил. Минут десять они пробыли в молчании, пока Сергей не выставил на стол аппаратуру. Натали решилась идти до конца. Она опустила в его протянутую руку проволоку. Он повозился еще с полминуты и вдруг в мастерской прозвучал явственный голос: «…Мальчики должны быть послушными… Я уже не мальчик…» Младший Лапшин отвечал старшему.

— Стоп! — приказала Натали.

— В чем дело?

— Вот вам дискеты. И теперь оставьте меня одну! Займитесь телевизором вашего друга ветерана. Или еще чем-нибудь. Я буду слушать запись одна.

Сергей взял дискеты. Он ничем не выдал своего удивления или разочарования. Он просто хлопнул дверью.

Натали не была уверена, что он не вернется, чтобы подслушивать, но, выглянув в окошко, она увидела, что он прохаживается по двору, дымя сигаретой.

33

— Ваш мальчик уже вырос из коротких штанишек. Вам понятно это выражение? — Разговор шел по-английски, и поэтому Джефферсон Джервис говорил медленно, словно отчеканивая каждое слово, как монету.

— Да!

— Он родился вождем… Пусть им и будет.

— Где гарантии, что нас поддержат? Вы не президент США…

— Президента я держу на скамейке запасных. — Пленка зафиксировала характерный смешок Джервиса. — Вы знаете, чего хочет президент? Что хотят все влиятельные и здравомыслящие люди у нас в стране? Они хотят того же, что и вы. Чтоб не было никаких перемен. Чтобы по одну сторону черты были большевики, по другую — капиталисты. Если смешать черное и белое — получится серое. Мне не нравится этот цвет… Думаю, вам тоже. Незачем пускать новых рыбаков ловить нашу форель…

— Говорить легче, чем действовать, — вмешался младший Лапшин.

— Если я говорю, это означает, что я действую. Я человек дела. Мы договорились о дате — четырнадцатое февраля…

Для Натали этого было достаточно. Она остановила прослушивание записи, нажав на кнопку обратного хода, перемотала запись на начало. На полках было сложено множество кассет и магнитофонов различных систем. Она поспешно скопировала запись на кассету с рекламным изображением какой-то звезды поп-музыки. Проволоку-оригинал она оставила в аппарате, который облила ацетоном из запасов Сергея. Поднесла огонек зажигалки. Голубоватое пламя охватило стол. Мысль о том, что она уничтожает чужую собственность, не отягощало совести Натали. Ей были навязаны жестокие правила игры. Теперь она играла по этим правилам.

34

Сергей всполошился, когда Натали, выскочив во двор, крикнула ему:

— Пожар!

Секундная заминка дала ей возможность выскользнуть на улицу и затесаться в толпу людей, спешащих ко входу в метро. Несколько остановок в переполненном вагоне, тягостный подъем по эскалатору, пара кварталов пешком, подозрительный взгляд швейцара «Астории», настоятельная просьба предъявить карточку гостя — и вот она уже у себя в номере, слышит телефонный звонок и берет трубку.

— Боже мой! — воскликнула она по-русски, а потом по-английски: — Ты уже здесь, Майк?

— Жажду тебя обнять.

— Мы не виделись уже, кажется, целый век.

— Меньше недели, сестричка.

— Лео рядом с тобой? Дай ему трубку.

«Лео ничего не должен знать, но он, оставаясь в неведении, поможет переправить через таможню копию записи Уоллеса», — такое решение заранее приняла Натали.

— Лео на аукционе. «Союзпушнина» выставляет на продажу партию снежных барсов.

— Что?! — вскрикнула Натали.

— Лео искал тебя повсюду…

— Боже мой! Я мчусь туда.

Сжимая в руке пленку с записью, Натали взбежала по ступенькам дворца «Союзпушнины».

— Натали! — услышала она.

Из подкатившего к подъезду престижного ЗИЛа высунулась голова Джефферсона Джервиса.

— Уделите мне минутку для разговора.

Его появление подстегнуло ее, как удар хлыстом. Она уже отворяла тяжелую дверь, когда он догнал ее.

— За вами нелегко угнаться. Я прошу только минуту…

— Нам не о чем разговаривать.

— Вы об этом пожалеете! Русские не намерены вас выручать.

— Но при чем тут вы? Они вольны в своих решениях! Прочь с моей дороги. Я тороплюсь на аукцион.

— Миссис Невски, я могу уничтожить вашу компанию, но могу и спасти. Мой самолет ждет в аэропорту. По дороге в Нью-Йорк мы обсудим все детали. Если вы согласитесь улететь отсюда немедленно, то получите полный контроль над своим «Котильоном».

Натали взглянула на него с сомнением.

— А Хиндо и все прочие?

— С ними не будет проблем.

— Вы обещаете, что отдадите мне в руки полный контроль над фирмой?

— Обещаю. Мои юристы сразу же уладят все формальности, если мы договоримся.

Натали оглянулась. В темном чреве машина оставался спутник Джервиса. Он очень напоминал Грега Стюарта.

— Пошел ты в задницу! — громко сказала Натали, рассчитывая на то, что ее ответ услышит и Грег.

Конечно, это был Грег. Он перехватил ее в гардеробе. Она едва успела спрятать пленку в карман своего аукционного костюма.

— Не шути с Джервисом, Натали. Он опасный парень.

— А я тоже опасна… кое для кого.

— Догадываюсь.

— Он кто — мафиози? Крестный отец? Он собирается захапать мой бизнес и отмывать грязные денежки?

— Для него твой бизнес — мелкий орешек. Ему надо, чтобы ты убралась отсюда, из России.

— Что его так припекло?

— Тебе лучше знать. Мое дело — передать тебе…

— Ты действительно служишь мальчиком на посылках? И только?

Грег поморщился, но спрятал обиду за дежурной улыбкой.

— Тогда передай своему шефу дословно! И не упусти ни одной запятой! Если он не перестанет давить на меня, я сообщу в КГБ, что Джервис — шпион и организует заговор против правительства, признанного Соединенными Штатами.

— Это бред!

— Пусть он опровергает этот бред на Лубянке.

— Я тебя предупреждал — начнется кровавая заваруха!

— Вас обоих это устроило бы. Тебя и твоего патрона. Реши наконец, на чьей ты стороне, Грег?

— Ты плохо обо мне думаешь! Я забочусь о тебе.

Если бы Грег не произнес этой затверженной фразы, которую он повторял без конца — и в ночной «Красной стреле», и в номере «Астории», и после митинга «Памяти», — Натали сохранила бы доверие к нему… Но он себя выдал. Он был лишь послушным автоответчиком, которому хозяин продиктовал программу.

У каждой партии мехов был свой неповторимый запах, ощущаемый даже дилетантами. Опытные брокеры прекрасно ориентировались в сложном коктейле ароматов и устремлялись туда, где, как подсказывало им чутье, они могли найти клад. Главным для большинства из них была даже не прибыль, а бешеный азарт аукционного торга.

— Спасибо, что занял мне место. — Натали пробралась к Лео и опустилась в кресло рядом с ним.

— Это место Уоллеса, — буркнул Лео. — Где тебя черти носили?

— У меня были дела…

— У нас одно дело — закупать здесь пушнину!

Он сердито поменял изжеванную сигару на новую. Задачу биться за цены он до поры до времени возложил на своих сыновей. Они выполняли эту работу исправно, штудируя каталоги и точно рассчитывая необходимые психологические паузы перед очередным поднятием цены на несколько пунктов.

— Ребята ведут себя хорошо, — похвалил их отец.

— Что тебя беспокоит, Лео?

— Узкоглазые япошки жмут нас. У них долларов столько, что ими можно оклеить все квартиры Бронкса и Бруклина.

— Когда пойдет лот с барсами? — Натали развернула свой каталог и указала пальцем на интересующую ее строку.

— Его выкинут через два лота.

— Пошли, Лео. Я хочу еще раз проглядеть их до торгов.

— Эти барсы у тебя словно заноза в заднице. Что ты собираешься с ними делать?

— Тебе не обязательно все знать, Лео!

— Если это женский каприз, тогда бросай «Котильон», выходи замуж и рожай детей. Капризам не место на аукционах!

Девушки готовили лот к выставлению на торги. Натали еще раньше скрутила пленку, вынутую из кассеты, в крошечный цилиндрик длиной не более наконечника заточенного карандаша. Теперь она выискивала взглядом среди обилия мехов ту шкурку, в которую неведомый таежный охотник нерасчетливо всадил пулю.

— Они хороши, Лео?

— Хороши.

— Я хочу их купить.

Лео пожал плечами. Он трезво оценивал возможности «Котильона». Натали поняла, что не сможет обойтись без помощи Лео. Только он подобно Уоллесу мог запомнить индивидуальность каждого зверька, когда-то живого, а потом превращенного в предмет продажи на аукционе и в материал для пошива изделий. Особый дар — представить то, что мертво, живым…

— Найди мне, пожалуйста, ту шкурку с заплаткой…

Их были десятки, сотни одинаково ласкающих глаз пушистых шкурок, но палец Лео мгновенно указал на одну из них.

Натали погладила ее. Пальцы с трудом нащупали скрытый в ворсе дефект.

— Как мама различает своих детенышей? Они же все одинаковые.

— Как-нибудь потом мы найдем время потрепаться на эту тему. — Лео нервничал.

— Ты не против их покупки?

— Это лучшее из того, что здесь выставлено.

— Тогда это будет нашим. Как я сказала, так и будет!

Натали удалось острым ногтем раздвинуть стежки ниток на заплатке. Крошечный цилиндрик скользнул в отверстие.

— Если у тебя четверть миллиона завалялась в кармане…

— Лео! — Натали обрела уверенность. — Мне нужен этот лот!

До возобновления аукциона оставалось несколько минут. Очаровательный девичий голос на русском и английском языках настоятельно просил всех участников вернуться в зал.

Натали задержалась в помещении телефонной службы. Ростова не было на его министерском месте. Его служебный номер не отзывался. Ей предстояло взять весь риск на себя. Объявили интересующий ее лот. Лео выкрикнул свою цену. Несколько покупателей поочередно подняли цену по мелочи, но быстро отсеялись, поняв, что главный торг еще впереди и он им не по силам. Японец совершил «прыжок» сразу на десять пунктов. Лео поднял цену еще на пункт и уже вслух произнес: «Ап!», когда японец заявил цену по две тысячи долларов за каждую шкурку. Встретившись взглядом с Натали, Лео вошел в азарт. Шепнув: «Трахнем его в желтую задницу!», он предложил две пятьсот за штуку. Японский брокер выкрикнул две восемьсот.

— Они того не стоят, — сказал Лео. — Забудь их, как страшный сон.

— Покупай! — приказала Натали.

— Потом меня запрут в психушку. Послушай! Следующий лот мы возьмем за гроши.

— Мне нужен этот!

— Один… — начал отсчет аукционер.

— Лео, прошу тебя!

— На какие шиши?

— Я хочу!

— Иди ты к черту! Не сходи с ума!

Идея, как убедить Лео, осенила Натали.

— Я плачу за паблисити. Самый дорогой мех — это реклама.

Аукционер раскрыл рот, но взмах руки Натали заставил его умолкнуть. Белый смокинг на женщине привлекал всеобщее внимание. В головы одновременно повернулись к ней.

— Ты выпускаешь из нас кишки… — яростно шипел Лео.

— Зато Диана Дарби оденется в меха от «Котильона»!

Аукционер заинтересованно следил за их перепалкой. У Лео сорвался голос, когда он объявил повышение цены. Торг продолжился.

«Союзпушнина» праздновала победу. Лот был продан по три с половиной тысячи долларов за шкурку. Натали стала героем дня. Ее с удовольствием искупали бы в ванне с шампанским. Аплодисменты в аукционном зале впервые продолжались более минуты. Это был рекорд, отмеченный западными журналистами.

— Чем будем платить? — спросил Лео в буфете, утирая с губ и подбородка остатки съеденной им черной икры. Угощение обрадованных хозяев аукциона было по-русски хлебосольным. — Или ты решила сыграть прощальное соло на скрипочке? «Скрипач на крыше»?

Фотокамеры были нацелены на них. Поэтому, разговаривая о самых неприятных для них вещах, они обменивались, как полагается, широкими американскими улыбками.

Девушка-курьер сообщила Натали о срочном вызове из Нью-Йорка:

— Ваш секретарь Джоан ждет вас у телефона. Пожалуйста, следуйте за мной.

— Доедай икру, Лео! Может быть, скоро нам придется сесть на голодную диету.

Девушка повела Натали через служебные помещения. Двери кабинетов были закрыты. Они миновали несколько поворотов и очутились в коридоре, который оканчивался тупиком. В нем было холодно. Сквозь щели под дверьми задувал ветер, наметая на пол снежную крупу.

— Куда вы меня ведете?

— Вот мы и пришли, — сказала девушка.

Одна из дверей распахнулась. В лицо Натали брызнули солнечные лучи. За дверью не было никакого телефона — лишь заснеженное, залитое солнцем пространство обширного двора на мгновение открылось взгляду и морозный воздух заполнил легкие.

Парок над выхлопной трубой показывал, что мотор включен и машина готова сорваться с места.

Сзади послышались шаги, хрип и тяжелое дыхание. Лео догонял Натали.

— Эй, вы! Оставьте ее! Мерзавцы! Суки!

Рука с блеснувшим кастетом обрушилась на непокрытую голову Лео. Старик стал медленно оседать в снег. Натали задохнулась в крике:

— Лео! Что вы с ним сделали?!

К ее рту прижали резко пахнущий платок и втолкнули в машину на заднее сиденье.

— Помогите! Вызовите доктора! — молила она, беззвучно шевеля губами. Натали словно окутали ватой, заглушающей все звуки.

35

В студенческие годы Натали прочла «Слепящую тьму» Кестнера, антиутопию Оруэлла и «В круге первом» Солженицына. В колледже они писали рефераты по этим авторам. Это была литература кошмаров, фантастика, которая никак не связывалась с реалиями жизни Натали Стюарт. Но, когда при свете безжалостно яркой лампы под потолком ей приказали раздеться догола, Натали поняла, что никто не застрахован от попадания в «круг первый».

Сколько прошло часов или суток с тех пор, как она потеряла сознание, что случилось с Лео, который остался лежать окровавленный на снегу, — все эти вопросы отступили на второй план. Ей надо было бороться за себя.

— Я гражданка Соединенных Штатов Америки! Я требую встречи с представителем посольства! — Это были заученные фразы, но бесполезные в этих стенах.

У женщины, выполняющей работу по превращению свободной гражданки США в заключенную КГБ, было тонкое худощавое лицо сестры милосердия. Церковный живописец охотно писал бы с нее Богоматерь. Она была совсем не похожа на жутких тюремщиц, описанных Солженицыным. Но доброта, излучаемая этим лицом, была искусственна, словно маска. Вот-вот маска спадет и обнажится звериный оскал и окаменевшая ненависть во взгляде…

«Никогда не проси что-либо… не обвиняй, не оскорбляй низших исполнителей. Они тебе не помогут, а возненавидят тебя и нанесут еще больше вреда», — так высказался однажды Уоллес.

Натали догадывалась, что ее привезли в Москву. В сознании запечатлелись какие-то смутные фрагменты событий: ее толкают вверх по ступенькам трапа в самолет, взлет, короткое забытье, посадка, темнота наглухо запертого фургона, торможение на светофорах во время долгого пути, шум большого города… Если она находится в стенах государственной охранки, ей хотя бы не грозит пуля заговорщиков.

— Разденьтесь, — повторила женщина.

Ее иконописное лицо не меняло выражения, а голос был механически ровным. Ни капли ненависти или каких-либо других эмоций — одна сплошная официальная доброта.

Натали подчинилась приказу. На ней осталось только нижнее белье: трусики, лифчик… Это было снято так же, как и кольца, браслет, часы и серьги. Женщина-тюремщица экономила слова. Она молча указывала резиновой дубинкой на то, что надо снять и положить на стол. Она водила дубинкой перед лицом Натали, обрисовывала контуры ее тела, задерживаясь на необходимых точках. Этот предмет, словно волшебная палочка, излучал волю, подавляющую сопротивление Натали. Расставание с личными вещами было первой стадией обряда превращения свободного человека в узника.

Все, что было отобрано у Натали, сложили в пластиковые пакеты. Несколько минут ей пришлось стоять обнаженной, босиком на холодном цементном полу.

Когда ей швырнули шлепанцы и тюремный халат, пахнущий дезинфекцией, она приняла это как благословенный дар. Дрожь пронизывала ее тело, и она была благодарна, что ей позволили прикрыть наготу от глазка телекамеры, притаившегося в углу потолка как злой черный паучок. Ощущение времени исчезло… Его можно было бы определить по биению пульса, но Натали скоро сбилась со счета. От напряженного ожидания все плыло у нее перед глазами. «Божья матерь» опять появилась в дверях, жестом приказала Натали выйти. Она покинула камеру и, сопровождаемая конвоиром, пошла по каким-то коридорам. Перед ней маячила спина еще одной надзирательницы. Тапочки с трудом отрывались от пола, как будто к их подошвам прилипла масса затвердевшего цемента.

Она очутилась в тесном кабинете. Свет настольной лампы бил ей в лицо. Ей приказали сесть. Натали села на жесткий стул перед простым канцелярским столом. С другой стороны яркой лампы была тьма и пустота. Потом в этой пустоте возник Кириченко. Он был в мундире. Он принес с собой туго набитый портфель и объемистый пластиковый мешок, в котором что-то белело. Вместе с Кириченко в комнату вошли еще двое — пожилые женщина и мужчина. Когда-то раньше Натали видела эту пару.

— Да, это она, — произнесла женщина.

— Это она, — подтвердил мужчина.

— Можете идти, — распорядился Кириченко.

Натали вспомнила, как при виде этих мирных посетителей ресторана Гопкинса в штате Коннектикут Люба обратилась в бегство. Уже тогда несчастной девушке представлялся ее роковой конец.

Кириченко сухо поблагодарил свидетелей. Они удалились. Он раскрыл пакет. На стол легла меховая шубка Натали. Кое-где ворсинки были испачканы засохшей кровью.

— Если вы верующая, то молитесь Богу, хотя вряд ли он облегчит вашу участь. — Таково было начало их беседы. — Сберегите ваше и мое время! И избавьте себя от возможных страданий.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, только предупреждаю.

— Чего вы хотите от меня?

— Ответа на несколько вопросов.

— Для этого нужно было мое похищение и убийство Лео Моргулиса, американского гражданина?

— Успокойтесь, он жив и здоровье его в полном порядке.

— Я возражаю против ваших методов.

— У нас свои трудности и свои издержки производства. Нам труднее работать, чем раньше. Видите, я с вами искренен. Того же жду от вас.

Никакой напыщенности не было в официальном полковничьем обличье Кириченко. Оно ему не шло. Наоборот, в нем чувствовалась какая-то обреченность. Но загнанный в угол шакал, обиженный, непонятый, был еще страшнее.

— Задавайте ваши вопросы, — собралась с силами Натали.

— Это ваш жакет?

— Не уверена.

— Первый ответ — первая ложь… Я вас предупреждал.

— Оно похоже на то, что я продала в Ленинграде одной местной жительнице…

— Одной местной бляди…

Натали демонстративно поморщилась.

— Будем честны до конца. Даже в выражениях… — произнес Кириченко.

«Неужели меня привлекли за спекуляцию? — подумала Натали. — Если б это было так!»

— Свидетели показали, что вы не продали, а обменялись. С какой целью?

Натали решилась ответить на издевательство выпадом:

— Спьяну, мистер Кириченко. Устала, издергалась от общения с вашими чиновниками. Решила сделать широкий жест. По-русски — шубу с плеча! Одарить простую женщину.

— Шлюху с панели?

— Она тоже человек.

— Вы убили ее.

— Я?!

— Кровь на этой шубке на вашей совести, госпожа Невски!

Натали пришлось проглотить жестокую правду.

— Кто убил ее? Может, ваши люди?

— Здесь задаю вопросы я, — негромко, но внушительно произнес Кириченко. — Вы мечетесь, тыкаетесь туда-сюда, как перепуганный кролик в клетке. Ладно, отбросим дипломатию! Кто вы, миссис Невски? Наш гость? Деловой партнер?

— А вы разве сомневаетесь?

–..который летает из города в город без предупреждения властей и оставляет за собой пожары и трупы…

— В чем вы меня обвиняете?

Впервые они встретились с Кириченко взглядами, и впервые он засмеялся.

— Да ни в чем! В пустяках… В нарушении нравственности. Вдова уважаемого американского бизнесмена разгулялась вовсю! К тому же еще провезла в нашу страну порнографию.

Кириченко достал из портфеля «Жемчужины», замаскированные обложкой триллера Ладлэма.

— Маскируя эту книгу, вы знали, на что идете, занимаясь распространением этой пакости. Нам удалось — изъять… Он выложил на стол еще три экземпляра «Жемчужин». — …у одной наркоманки, которая мертва, и у одного старого педика, который откусил себе язык перед допросом.

— Боже мой!

— Не нервничайте! Руки у него целы… Он может дать показания письменно. Он здоровяк, купается в проруби… Обладатель третьей книги — вообще псих, помешанный на том, что заграница признает его как гениального художника. Надеюсь, он излечится от иллюзий в психиатрической клинике. Чем вы все-таки занимаетесь, миссис Невски? Покупкой пушнины на аукционе или подрывной работой против нашего государства? Вы наш гость или вы враг, использующий эти книжонки как шифр для связи с сообщниками? Вы черните память о своем муже, который пользовался всеобщим уважением.

— Ваши обвинения беспочвенны. Дайте мне возможность увидеться с нашим послом.

— Я думаю, что его развлекут этот текст и эти картинки!

Кириченко продемонстрировал Натали некоторые страницы «Жемчужин».

— Ваше психическое состояние вызывает у меня тревогу. Вас осмотрит врач. Вряд ли вы готовы сейчас встретиться с послом или с кем-нибудь из работников посольства США. Вам надо вспомнить множество имен. Например, имена девушек — Люба, Елена… Вы их забыли?

— Вы собираетесь накачать меня наркотиками?

— Я понял, что вы напичканы враждебной нам стряпней. Психическая болезнь налицо. Вы помешаны на сексе… Вы даже пытались проявить свои болезненные склонности на допросе.

Одним рывком Кириченко сорвал с Натали халат. С треском оторвались пуговицы и полетели на пол. Резким движением он безжалостно растрепал ей волосы. Прищурив глаза, Кириченко разглядывал обнаженную Натали. Она в бешенстве попятилась от него. Ни вожделения, ни интереса не было в его застывшем взгляде. Так продолжалось с минуту.

Потом Кириченко, вытянув палец, коснулся ее шеи, груди, живота… Палец опустился ниже. Было ли это изощренной формой издевательства или он таким странным образом удовлетворял свою похоть? В данный момент она полностью находилась в его власти. Крики, сопротивление могли только ухудшить ситуацию. Она вздрагивала от отвращения, но терпела. Кириченко внезапно отвел палец и с силой нажал им на кнопку звонка. Появилась помощница.

— У подследственной психический срыв, — холодно произнес Кириченко. — Оденьте ее и отведите к медикам.

Женщина подняла с пола халат и швырнула его Натали. Та мгновенно закуталась в него.

— Не надо так бояться медицинского обследования. У нас высококлассные врачи… Вы сами убедитесь, — сказал на прощание Кириченко.

Он был спокоен и безукоризненно вежлив.

Натали безропотно отдала себя в руки медсестер и молчаливого седенького врача. Она опасалась, что ей вколют какое-нибудь средство или заставят проглотить таблетки, но ничего подобного не произошло. Врач осмотрел ее, были сделаны обычные анализы. Ей предложили лечь на топчан в кабинете врача, и она согласилась, но не позволила себе расслабиться.

В мозгу вертелось множество вопросов. Чего от нее добивается КГБ? Знает ли Кириченко о заговоре Миллионеров? Если у него на руках имеются доказательства и он смог заставить поверить в них высшее партийное руководство, то уже главные заговорщики арестованы, волна террора неминуема и Натали незачем хранить тайну магнитофонной записи Уоллеса. Но тогда бессмыслен весь этот спектакль! Наверняка Кириченко и его клевреты не догадываются, что близок Валентинов день — день покушения на генсека. Сеть, которую Уоллес раскинул над Россией, штопал, лелеял и дополнял новыми ячейками, не порвалась. Аресты некоторых агентов не дали результата. Никто из них не раскололся. Кириченко лишь что-то подозревает. Пока Натали в состоянии сопротивляться его «методам», она сохраняет над ним превосходство и заставляет его совершать отчаянные поступки.

Врач, низко склонившийся над столом, изучал результаты анализов. Когда он вскинул голову и посмотрел на Натали, светлые зайчики, отразившись в стеклах его очков, пробежали по темным стенам и тут же угасли.

— Почему вы не предупредили вашего следователя?

— О чем?

— Что вы беременны.

Вряд ли какой-либо узник Лубянки испытывал в этих стенах радость. Даже если ему объявляли об освобождении. Но тайна, которую поведал Натали тюремный врач, была важнее всех тайн Уоллеса. Это был его ребенок, кусочек его плоти, который он оставил ей после своей смерти. Это был его завет, который она непременно должна исполнить.

Теперь Натали была готова с удвоенной энергией бороться за свою жизнь и за свою свободу.

Дверь распахнулась. «Богоматерь» снова явилась за ней. Позади нее виднелась мужская фигура. Это был не Кириченко, а какой-то другой безликий работник всемогущего ведомства.

Его команды хлестали, словно кнутом.

— Результаты обследования готовы?

Растерянный доктор протянул ему медицинскую карту.

— Оденьтесь, гражданка!

Когда надзирательница приблизилась к узнице с пластиковыми мешками, где содержалось все, еще недавно отобранное у нее, Натали была готова целовать ей руки. Тонкое иконописное лицо не ожило, оно было мертво, как и прежде. Все вещи по списку были возвращены Натали. Мужчина не отвел взгляда, пока Натали переодевалась, но он был для нее частью машины, от него веяло тем же холодом. Перед ней разыгрывалась, как ей казалось, инсценировка романа Солженицына. Костюмы и игра актеров были достоверны, но… Не слишком ли они переигрывали?

Ее вели по бесконечно длинным коридорам — все как положено, как описано в сочинениях советских диссидентов. Последний поворот, и леденящий ветер ударил ей в лицо.

— Нет! — отпрянула Натали. Ей показалось, что это конец. Сейчас пуля вопьется ей в затылок. Надзирательница вцепилась в ее руку. Натали толкнули вперед.

— Молчи! — вдруг зашептал ей в ухо сопровождающий их офицер.

Ее, как лунатика, провели через ворота, где офицер показал охране какие-то бумаги. Потом ее втолкнули в машину.

— Я уж заждался! — услышала Натали знакомый барственный голос младшего Лапшина. — Печка в моей карете работает на славу, скоро согреешься!

36

— Так я свободна? — спросила Натали.

— Считай, что ты у нас в гостях! Предпочитаешь вернуться на Лубянку? Там тебя уже списали в расход…

— Кириченко меня бы не выпустил!

— Свет клином не сошелся на Кириченко, кроме него, есть и другие, поумнее… Они с нами. Мы тебе благодарны… Ты выдержала с Кириченко пару минут разговора, а это страшнее любой пытки. Молодец, ты держалась, как партизанка!

Твердые губы Лапшина коснулись ее лица. Он явно ждал ответного поцелуя. Она подчинилась. От него исходил терпкий запах одеколона, а еще запах танкового топлива, водки, табака — мужественный запах. Она отвела протянутую ей руку с бутылкой водки.

— Нет, больше ни капли спиртного.

Вертолет снова спугнул стаю серых зверей, похожих на волков. Они промчались в свете прожекторов вдоль проволочной ограды, окружающей армейскую дачу.

Лапшин с преувеличенной галантностью подал Натали руку, помог выбраться из вертолета.

— Зачем ты меня привез сюда? Меня ждут в Ленинграде.

— Тебе надо кое с кем встретиться. — Он хищно улыбнулся.

Теплый освещенный дом был неподалеку, но Лапшин властно повел Натали в сторону от него, приотворил дверцу, засыпанную снегом. Обнажилось темное зияющее отверстие. Животный запах зверинца вырвался наружу вместе с облаком теплого пара. Лапшин втолкнул Натали в черный провал, шагнул вниз вслед за ней и тщательно прикрыл дверь за собой.

— Как бы не заморозить наших зверушек!

— Где мы?

— Не узнаешь? В сокровищнице. Здесь живут, между прочим, и норки твоего Василия, вскормленные по американским рецептам. Он был щедр на советы, но и не упускал возможности заработать доллары… Жаль только, что он слишком заигрался. Теперь он мертв, а ты за него в ответе.

— Чего ты хочешь?

— Проволочку… Проволочку с записью.

— Я ее расплавила… Я ради этого сожгла целую мастерскую.

— Но ты ее сначала прослушала… — раздался женский голос.

Из темноты выступила на свет Дина. Снова они встретились с ней лицом к лицу.

37

— …и сделала копию. — Сапожки Дины брезгливо переступали через мерзлую грязь.

Ее осанка, манера держаться больше подходили для подиума показа мод, чем для этого темного вонючего подземелья.

— Заставь ее сказать, где она ее прячет!

Лапшин колебался, не зная, что предпринять.

Пальцы Дины в кожаной перчатке внезапно схватили обнаженную руку Натали и прижали ее к проволочной сетке. Мгновенный прыжок пробудившейся норки, и мелкие острые зубки впились в запястье Натали.

— Неужели мне все придется брать на себя? Как всегда! А ты, мужчина, только будешь лизать ей руки?

По руке Натали текла кровь.

— Если я вам все скажу, где гарантия, что вы меня не убьете? — спросила Натали.

— Я гарантий не даю!

«Та же неумолимая твердость в голосе, как тогда на яхте…» — пронеслось в голове Натали.

Лапшин достал платок и обернул Натали руку. На белой ткани проступили кровавые пятна.

Целеустремленной походкой манекенщицы Дина прошла к выходу.

— Дадим вдове Уоллеса немного времени на размышление. Эй! Чего ты ждешь? — позвала она Лапшина. — Ну!

Лапшин, опустив голову, вышел из подземелья. Он явно прятал глаза от Натали. Дина на какой-то момент замерла в нарочито вызывающей красивой позе, прежде чем захлопнуть за собой дверь. Ее красота, изящество, энергия действовали гипнотически, и она об этом знала. Снаружи с лязгом опустился тяжелый железный засов.

В наступившей темноте в клетках закипела жаркая битва. Норки были ночными хищниками, и они жаждали выйти на охоту. Их когти царапали пол, проволока тряслась от прыжков невидимых крошечных зверушек. Наверное, их было больше тысячи. И все они желали живой добычи. Сгустки ненависти и жажда убийства скапливались там, за проволочной сеткой. Лапшин говорил, что норок тянет к воде, к реке…

Натали побежала по проходу, на бегу отворяя клетки. Темная масса устремилась к щели под дверью. Какие-то зверьки успевали вцепиться в нее. Она отбивалась кулаками, скидывала их на земляной пол, расшвыривала ногами. Природный инстинкт гнал норок на волю, на свободную охоту. Твердая земля не была преградой для тысяч когтистых лапок. Они упорно рыли подкоп.

Натали, борясь с хищной звериной массой, подтянулась на руках, ухватившись за кабель, нависший над проходом. Но кабель провис под ее тяжестью, и она снова оказалась уязвимой для кровожадной стаи. Натали топтала и отбрасывала мягкие крошечные тельца. Но хищники облепляли ее ноги. Безумный план освобождения не сработал. Натали, казалось, обрекла себя на мучительную смерть. И вдруг идея осенила ее. Она протиснулась сквозь маленькую дверцу в одну из уже освободившихся клеток. Теперь проволочная сетка защищала ее от острых зубов и когтей. Она затаилась в душной вони, скорчившись на скользком от помета полу.

— Милая! — услышала она голос Дины. — Ты там не соскучилась?

Дина, скрипя сапожками по снегу, прохаживалась возле питомника. Норки почти бесшумно делали свой подкоп. Натали надеялась, что сможет своим голосом как-то заглушить легкий шорох, каким сопровождалась их работа.

— Чего ты от меня добиваешься? — крикнула она.

— Прекрасно знаешь, чего… Скажи, где пленка, и ты будешь в порядке. Умрешь быстро. Я тебя просто пристрелю!

— А если я не скажу?

— Норки проголодались. Могу отдать им тебя живьем.

— Неужто, Дина, тебе так хочется убивать?

— Тех, кто мне мешает, — да! Слабаков и предателей…

— Ты мне не оставляешь выбора?

— У меня тоже нет выбора. Благодари за свою участь Василия. Вот кто был настоящий мой враг.

— Он очень тебе досадил?

— За это он получил свое. И ты тоже получишь. Считай, что ты уже труп.

— Идиотка! — закричала Натали изо всех сил. — Хочешь стать императрицей? Очередная шлюха сядет на российский трон? Не выйдет у тебя ничего! Да все твои мужики продадут тебя за милую душу!

Натали пыталась спровоцировать ответную ярость Дины, и она добилась своего.

Дина подняла засов, приоткрыла тяжелую дверь, сделала шаг, подняв в руке пистолет…

Ее нога в изящном сапожке повисла в пустоте. Она потеряла равновесие и какое-то мгновение балансировала на фоне морозного звездного неба. Издав вопль, она упала, и хищная волна накрыла ее. Пистолет, снятый с предохранителя, произвел один-единственный выстрел. Пуля улетела куда-то в пространство. Когти и зубы хищников рвали кожу упавшей Дины. Она отчаянно отбивалась, но слишком велика и свирепа была наваливающаяся на нее сила. Пока никто не пришел к ней на помощь, для Натали оставался один путь спасения — бежать из подземелья, наступив на тело поверженной соперницы. Она не торжествовала и не думала о мести — только бы сохранить себя и вторую жизнь, которая зародилась в ней.

Непроизвольный выстрел и крики терзаемой норками Дины всполошили охрану. Пытаться скрыться за пределами дачи значило стать мишенью для пули какого-нибудь солдата или добычей полудиких собак. Натали выбрала наиболее разумный вариант. Окна генеральской дачи, подернутые изморозью, приветливо светились. Она взбежала на веранду, локтем выдавила одно из стекол, просунув руку, нащупала задвижку. Французское окно, преодолевая сопротивление наваленного на веранде снега, чуть приоткрылось. Натали протиснулась в узкую щель и прикрыла окно за собой, отгородившись от ада, который творился в морозной мгле.

Луч сторожевого прожектора скользнул по заснеженному пространству и высветил фигуру Дины. Облепленная вцепившимися в нее пушистыми комочками, она все-таки сумела встать на ноги. Теперь, окровавленная, полуслепая, потерявшая ориентацию, она, размахивая руками, брела в том направлении, куда тянула ее стая. Это был уже не человек. Это было лишь страшное его подобие.

Вопли Дины, борющейся за свою жизнь, заставляли леденеть сердца сбегающихся охранников. Она покачнулась и свалилась с обрывистого берега на замерзшую поверхность речки. Лед под ней начал проседать. Черная вода жадно сгладывала белый снег. Норки копошились на ней, и казалось, что Дина покрыта шевелящейся шкурой. Разноцветные жуткие глазки вспыхивали искорками в луче прожектора.

Всего этого Натали уже не видела. Она не знала и не хотела знать, нашла ли Дина свой конец или вновь явится перед ней, как гость из преисподней.

Натали ощупью следовала за той волшебной ниточкой, которая поможет ей спастись. Миновав несколько комнат, она наконец обнаружила кабинет с телефонами. У Натали не осталось друзей или союзников, ее окружали одни враги. Может, только циничный и сластолюбивый Ролекс был единственным, кто выглядел нормально среди безумцев, дерущихся за власть.

На телефонном аппарате был знак правительственной связи. Она подняла трубку. Телефонистка тут же с готовностью ответила. Натали запомнила код министра, сообщенный ей Ростовым под «большим секретом». По этому коду, как хвастался Ростов, его могут выдернуть из любой постели. Вероятно, сейчас он спал в постели, вполне досягаемой для телефонной службы, потому что откликнулся незамедлительно:

— Госпожа Невски?! Что же это такое? Какой приятный сюрприз! Вас ищут по Петербургу десять тысяч курьеров. В том числе вся ваша команда и я, ваш покорный слуга… Где вы?

— Я на даче Министерства обороны… в гостях у генерала Лапшина.

— С чем вас и поздравляю! — Ростов был и раздражен, и обижен.

— Посоветуйте, как мне выбраться отсюда?

— Вероятно, так же, как и добрались. В нашей армии достаточно транспортных средств.

— Кажется, армия не соглашается предоставить мне эти средства. Армия очень настаивает, чтобы я здесь осталась.

— Это уж вам решать! — Ростов, очевидно, ревновал Натали к блестящему молодому генералу.

— Я уже приняла решение. Если вы, как только что обмолвились, мой покорный слуга, то окажите мне услугу — сделайте так, чтобы наш разговор был зафиксирован соответствующими службами.

— Я думаю, так оно и есть, — озадаченно пробормотал в трубку Ростов и чуть слышно вздохнул.

— Повесь трубку! — приказал ворвавшийся в комнату Лапшин. Он был мертвенно-бледен. На белом лице выделялись глаза — черные, как и пистолет в его руке.

— Так, значит, наш разговор зафиксирован? — громко переспросила Натали.

— Конечно, — подтвердил Ростов, заинтригованный ее настойчивостью.

— Тогда я передаю трубку гостеприимному хозяину. С вами будет говорить генерал Александр Лапшин.

Протянутая ею трубка соприкоснулась с дулом пистолета, направленного на нее.

— Переговори с министром Ростовым. Меня срочно нужно доставить в Ленинград.

У Лапшина дрожали руки. Он выронил трубку…

— Алло! Алло! — кричал в телефонную трубку Ростов.

Связь отключилась.

— Вот теперь мою смерть обязательно повесят на тебя, — торжествующе заявила Натали.

— А на тебя смерть Дины, — сказал Лапшин. — Ты убила ее.

— Она умерла? — спросила Натали, не в силах скрыть охватившую ее радость.

Лапшин медленно поднял пистолет. Зияющее смертью отверстие ствола проделало в воздухе дугу. Натали затаила дыхание, но пистолет, миновав ее, уткнулся в висок Лапшина. Натали сама не ожидала от себя такой молниеносной реакции. Ее руки и тело вытянулись в прыжке, и пистолет был выбит из сильной мужской руки. Он с грохотом упал на пол, а мужчина остался стоять, растерянный, униженный, но живой.

— Игра не стоит свеч! — сказала Натали. — Есть такая русская поговорка. Я хочу, чтоб ты жил.

— Как же мне жить… без нее?

— Именно без нее, без заговоров и убийств… Я ведь живу, хотя и потеряла то, что любила.

— Ты женщина…

— А ты мужчина. Так будь им!

Натали многое могла бы рассказать Лапшину. И то, что Дина была любовницей Кириченко, и таинственного американца, и жалкого художника. И то, что заговор, намеченный на Валентинов день, с гибелью Дины провалился. И то, что нельзя повернуть колесо времени обратно, даже замедлить его ход… Но она была по-женски милосердна.

38

За сорок лет ныне покойный Уоллес Невски не только соткал разведывательную сеть, но и приобрел большие связи и огромное количество искренних и неподкупных друзей. Эти друзья возникали невесть откуда и поздравляли Натали с успешным подписанием контракта о совместной деятельности «Котильона» и «Союзпушнины». Банкет по этому поводу был в самом разгаре. Натали благодарила судьбу за то, что чары ее партнерши — адвоката Линн Браун подействовали на разгоряченного министра и он на время отложил свои намерения затащить в постель главу фирмы. Все внимание присутствующих на празднестве приковывала к себе Диана Дарби. При подлете к Ленинграду она успела освежить свой макияж и очаровала всех стюардесс, носильщиков багажа, фотокорреспондентов, а теперь жрущую и пьющую «братву» на официальном банкете.

Диана Дарби расточала свои фирменные улыбки на все стороны. Лео Моргулис, очнувшийся после нападения неизвестных хулиганов, в комфортабельной палате спецполиклиники и мудро решивший держать язык за зубами, задрапировал Диану в только что купленные на аукционе за бешеную цену меха и выставил ее на растерзание фотографам на мраморной лестнице дворца «Союзпушнины». Следуя настоятельным советам внимательных врачей, старый Моргулис остался в больнице и следил оттуда по телевизору за рекламным действом. Главным героем дня был министр внешней торговли Ростов. Элегантный, упакованный во все импортное, сверкающий золотым «ролексом» на запястье, он командовал парадом, олицетворяя собой новую эпоху братских объятий капитализма с социализмом. Ожидалось прибытие самого генсека с супругой, чтобы освятить своим присутствием и, может быть, даже короткой речью триумф «Союзпушнины». «Пыль в глаза», которую решила пустить Натали, действительно оказалась золотой. Ее блеск ослепил даже многоопытных и скептически настроенных представителей «Котильона». Юрист фирмы Линн Браун соизволила выдать улыбку советскому телевидению, прежде чем скрепила подписью вслед за министром Ростовым договор о создании совместного предприятия. Эксперт по США — седовласый Старков произнес несколько слов в вовремя подставленный микрофон:

— Я думаю, что наш «извечный враг» — Уолл-стрит стал теперь нашим партнером. Мы наводим мосты не для наступления, а для делового сотрудничества.

Натали Невски-Стюарт стояла в первом ряду. Она чувствовала, как в затылок ей дышит толпа — чиновники, которые рады новой возможности поживиться, личности, согнанные сюда для создания атмосферы энтузиазма и народного ликования, агенты охранки и враги, которые вряд ли так просто сдались. Как будто жало осы впилось в ее обнаженную низким вырезом вечернего платья спину. Она резко повернула голову. Рядом стоял Джефферсон Джервис с дежурной улыбкой, как у всех остальных в этом зале. И Натали тоже ему улыбнулась.

— Не так все плохо, миссис Невски! — тихо произнес он.

— Заткнись, сволочь! — еще тише, сохранив улыбку на лице, сказала Натали. — Валентинов день отменен. Ты проиграл!

— Наступит другой день, — улыбнулся Джервис.

— Пленка у меня. Я могу сделать так, что ее услышит президент. Хочешь, ее услышит весь мир?

— Зачем же? Я играю в свою игру, ты — в свою…

— А Уоллес?

Джервис пожал плечами и оскалился в совсем уже широкой улыбке.

— Хороший он был парень! Жаль его. Погиб зря. Все равно они в этой стране передерутся… Пустят друг другу кровь.

Выслушивая мрачную тираду Джервиса, Натали упустила главный момент — появление в зале генсека с супругой. Пока советский лидер что-то говорил в подставленные ему микрофоны, дружелюбно помахивая рукой, Диана Дарби, окутанная мехами «Котильона», прорвалась сквозь цепь охраны. О боже, что было бы, если б она несла под мехом бомбу! К счастью, она несла на своем прекрасном лице только рекламную улыбку «Котильона». Она нагло разделила известную всему миру супружескую пару, оказавшись между Горбачевым и его женой, и этого мгновения было достаточно для фотографа «Пипл». Ему достанется приличный гонорар за фото на обложке, а «Котильону» — грандиозная и почти бесплатная реклама.

39

Стремительный «конкорд» уносил ее прочь от ужасов, пережитых в России. Впереди ее ждали пересадка в Париже на рейс в Нью-Йорк и новые испытания — наступление кредиторов, война за «Котильон».

Стюардесса, развозившая напитки, замерла, узнав Диану Дарби.

— Да, это я! Это не сон, а явь, — засмеялась Диана и одарила комплиментом свою поклонницу: — А мы с тобой похожи! Ты тоже блондинка. Наполни-ка бокалы шампанским! Отметим завершение «русской зимней кампании»…

— Мне не надо, — сказала Натали.

— Эй! Ты стала трезвенницей?

Натали молча кивнула. Диана величественным жестом позволила стюардессе следовать дальше по проходу.

— В твоем лице появилось что-то святое, — пошутила актриса. — Так на тебя подействовала Россия?

— Я беременна, — призналась Натали.

Диана чуть не поперхнулась шампанским. Она поставила бокал на пластмассовый столик и темпераментно хлопнула себя по ляжкам.

— Ну-ка, выкладывай, чей это отпрыск?

— Уоллеса Невски, кого же еще?

— Милая! — Диана посмотрела на Натали с недоверием. — Неужели ты с тех пор ни с кем…

— С самого дня на яхте «Колдунья». Со дня его смерти.

— А как же молодой генерал? Значит, наш милейший знакомый министр смог выхватить тебя из объятий этого русского медведя?

— О чем ты говоришь, Диана?

— О твоем ночном звонке с генеральской дачи. Бедный Ростов был так ошарашен, что на часок совсем отключился. Мне пришлось постараться привести его в норму.

— О боже, Диана! Ты же спасла меня!

— Я спасла для тебя «Котильон»! Наутро министр стал таким паинькой и был так покладист…

— Ты сделала больше… Ты сохранила жизнь мне и моему будущему ребенку.

Но на Диану не произвел впечатления драматизм, прозвучавший в голосе Натали. Она отхлебнула шампанского и окунулась в воспоминания:

— Он неплохой парень, этот министр…

— В постели? Нежен и не слишком настойчив?

— Как ты угадала, Натали? Кстати, он слегка обижен на тебя. Ты не уплатила ему кое-какой должок.

— У меня слишком много накопилось долгов!

— Ты и мой должник, Натали! Время, затраченное мною на беседы с русским министром тет-а-тет, без переводчика, следует оплатить.

— Какова твоя цена?

— Я ставлю условие… Конечно, если родится у тебя мальчик, я ни на что не претендую, знаю, ты назовешь его Василием. Но, если будет девочка, я требую, чтобы ты назвала ее Дианой.

— Согласна.

— Когда-нибудь репортеры спросят ее: кто твоя крестная? Если она в ответ пролепечет милыми губками: Диана Дарби, звезда Голливуда, у нее появится шанс сделать приличную карьеру в кино.

— Я бы не посоветовала ей идти в актрисы. Это нелегкая и опасная тропа.

— Зато мужчины без ума от нас, актрис. Наш Уоллес — он тоже был, как все… Обладание женщиной, которой поклоняются миллионы зрителей, тешит их тщеславие. Мужчина ощущает себя победителем. Прости, но деловая женщина проигрывает актрисе в схватке за мужчину.

Натали не стала спорить с Дианой. В ее деловой жизни была победа в борьбе за мужчину, и этой победой она будет гордиться до конца своих дней.

40

В образе деловой женщины Натали Невски предстала в давно назначенный день на собрании акционеров. Для нее это был день тяжких испытаний. Истекли месяцы, отпущенные ей, чтобы доказать свое право на руководство «Котильоном». И вот теперь она держала отчет перед далеко не благодушно настроенной аудиторией. Пристальные взгляды были устремлены на нее и, казалось, впивались в нее острыми иглами. Ей вспомнились злобные глазки ночных хищников, растерзавших Дину. Тем хищникам требовалась живая плоть, этим — дивиденды на вложенные в дело доллары.

Прямо напротив Натали уселся Джефферсон Джервис. Подперев подбородок худой рукой, он прикрыл глаза тяжелыми веками, но сквозь узкие щелочки проглядывал взгляд коршуна, готового в любой момент взмахнуть крыльями и вцепиться в добычу. Он скопил за своей спиной большие силы — все старые меховщики и кредиторы были на его стороне и выступали единым фронтом против кандидатуры Натали на пост председателя совета директоров. Натали решилась на тактическую уловку. Вначале она притворилась разбитой в пух и прах и отступающей в панике.

— Я устала от дружеских советов, — заявила она. — Буквально только что мой лучший друг Билл Малкольм посоветовал мне забрать деньги из фирмы. Он предложил мне продать мои акции и вложить капитал в другое выгодное предприятие.

Билл Малкольм побледнел. Натали бесцеремонно обошлась с ним, разгласив их сугубо личный разговор. Но ее уже было не удержать. Она шла в атаку, сжигая за собой мосты.

— Я устала от попреков моих друзей-профессионалов, будто бы я не знаю, как шьются манто и жакеты, как кормятся норки и выводятся новые породы. Кое-что я узнала за последнее время, но это не мое дело, мои старые дорогие друзья! Друзья мои и покойного Уоллеса Невски, мое дело — зарабатывать доллары для владельцев акций, искать инвестиции для расширения производства и сбыта.

— Где эти доллары? Кредиторы хотят их пощупать и услышать хруст зелененьких, — подал наконец голос Джервис.

Коршун проснулся и расправил крылья. Вот-вот взлетит и клюнет.

— Деньги, полмиллиона долларов, дает Россия за наше технологическое участие в совместном производстве.

— Россия непредсказуема. Сегодня «да», завтра «нет». Сегодня один политический режим, а наутро после «бурной ночи» — другой…

Джефферсон Джервис поднялся из-за стола. Он был так высок ростом, что его маленькая хищная голова чуть ли не доставала до потолка. Его клюв и расширившиеся от ненависти глаза коршуна были где-то на уровне хрустальной люстры, нависшей над столом заседаний. Ярость Джервиса, его напор действовали на присутствующих гипнотически.

— Я вам приготовила сюрприз, — тихо в наступившей паузе произнесла Натали.

Предвидя схватку с Джервисом, она распорядилась, чтобы Джоан установила в зале старый английский репродуктор времен войны с Гитлером. Его Уоллес хранил среди домашнего хлама как реликвию. Не так сложно было подключить аппаратуру к действующему телефону. Она набрала номер Эдди Майлла. Тот откликнулся тут же из своей конторы. Примерное время этого звонка Натали обговорила заранее. Неповторимую интонацию всем известного организатора финансовых «пирамид», рыцаря народного капитализма, не мог подделать самый талантливый актер. Его многократно усиленный динамиками голос давил на слух притихших акционеров.

— Рад твоему благополучному возвращению, Натали, в родные пенаты! Поздравляю с удачным контрактом. Кажется, ты собралась внедрять капитализм в социалистическое сознание трудящихся масс?

— Согласись, Эдди, идея не так уж плоха… Теперь я продаю еще одну…

— Интересно. Какую же?

— Я хочу, чтобы ты взялся преобразовать «Котильон». Организуй холдинговую компанию, чтобы обеспечить уплату долгов и выкуп долей пайщиков.

Эдди хихикнул, и его смешок прозвучал через громкоговоритель зловеще. Он подействовал на всех, даже на Джервиса.

— Дорогуша! Я вымощу тебе путь золотыми монетами, особенно под нашу общую постель… Не побрезгуешь тем, кто не каждый день принимает ванну?

— Короче, Эдди! Ты говоришь об акционерном обществе открытого типа?

— Я всегда бью в одну точку. Только вот твой твердокаменный череп до сих пор не поддавался…

— Кажется, ты уже пробил в нем дырку.

— Неужели? Или ты стала другой, или мир перевернулся?

— И то, и другое… И третье, что пришло мне в голову: лучше я буду управлять открытым АО, чем «Котильон» вообще уплывет в чужие руки.

— Кто же научил тебя уму-разуму? Может, Билл Малкольм? Он вел долгую осаду.

— Скорее Джефферсон Джервис. Только в обратном смысле. Он давит на меня.

Джервис вздрогнул.

— А, этот! — протянул Майлл.

Обычное восклицание в репродукторе звучало многозначительно.

— Он умеет давить не хуже танка, но ты как-нибудь намекни ему, что у меня есть пара файлов в запасе… Наши дорожки когда-то скрестились… Если мы еще столкнемся лбами, то неизвестно, кто выкинет первым белый флаг.

— Ну так что, Эдди? Кто скажет первым: о'кей?

— Я давно сказал: о'кей!

— И я говорю: о'кей, Эдди.

Связь отключилась. Секунду собравшиеся отдыхали от грохота и треска динамика. Майкл, как мальчишка, едва сдерживал хохот. Джервис был непроницаем.

— Что все это значит? Это шоу? — спросил Сильверман, старый приятель Уоллеса, поддержавший на собрании позицию Джервиса.

— Это значит, что я сохраняю за собой пятьдесят один процент акций новой фирмы. Кто захочет, может конвертировать свой пай в «Котильоне» в новые акции. Остаться со мной или… проститься с «Котильоном». Джоан, передай факс Майллу, что я согласна на АО. Холдинговая компания будет называться НСН.

— Как расшифровать аббревиатуру НСН?

— Натали Стюарт-Невски.

Эл Сильверман обратился к Джервису:

— Мистер Джервис! Мы можем сейчас переломить ситуацию. Если вы заявите, что согласны выкупить долю пайщиков и гарантировать выплату долгов кредиторам, контрольный пакет останется у нас.

— Я не дую в пустую раковину… — сказал Джервис. — Свист в ушах — это еще не деньги. Пусть мальчишки забавляются этим на морских пляжах. Я хочу посмотреть, как долго Натали Стюарт-Невски продержится на свободной продаже акций. Взять в рекламу русскую демократию менее надежно, чем груди Дианы Дарби.

Джервис был откровенно груб, и в этой искренности было какое-то обаяние.

— У вас мужские яйца, Натали. Вы их унаследовали от Уоллеса.

«Как он посмел вспомнить Уоллеса? Он, который повинен в его гибели? Но Уоллес постоянно говорил: если что-то чуть-чуть изменилось в мире — это уже победа!» — размышляла Натали.

Сегодня Натали победила. Она, оставшись в одиночестве, долго просидела в кресле перед опустевшим столом заседаний. Когда-то разбогатевший предприниматель приобрел его, поставил в своем офисе, потом разорился, и Уоллес забрал его в счет каких-то долгов. Деньги тратятся или перетекают с одного банковского счета на другой, а такие предметы, как массивный стол для заседаний, кресла вокруг него, вечны и исправно служат новым владельцам.

Пайщики разошлись по домам, обещая в ближайшее время определить свою позицию в отношении новой компании. Чувствовалось, что их монолитное единство, скрепленное авторитетом Джервиса, начало давать трещину. Линн и Майкл отправились на деловой коктейль к Эдди Майллу для разработки дальнейшей стратегии. Даже верная Джоан покинула в конце концов офис, подчинившись настояниям Натали. Завтра предстоял не менее тяжелый и напряженный день, а Джоан несла на своих девичьих плечах груз множества забот. Сегодня вроде бы была одержана победа, но ощущения победы не было. Натали пришлось нарушить их взаимное с Уоллесом обещание во что бы то ни стало удержать «Котильон» за собой. Уже не будет прежнего чувства собственной, единоличной власти, зато прибавится суеты и новых обязательств. В будущей жизни было одно светлое пятно — рождение ребенка.

В дверь робко постучали.

Натали подняла глаза. Дверь тихонько приотворилась. В полумраке возник Грег. Он двигался робко и нерешительно и выглядел жалким.

— Джоан велела охраннику меня пропустить. Сказала, что я вполне безопасен.

Натали попыталась пошутить:

— А ты действительно безопасен?

Шутка не имела успеха. Грег не улыбнулся. Казалось, что его всегдашняя непринужденность покинула его и обаятельная улыбка никогда не засияет на его лице.

— Джоан сообщила, что Джервис побит. Ты уложила его на ковер.

— В каком-то смысле да… Но нет гарантии, что он не поднимется вновь.

— Все-таки я тебя поздравляю.

— Спасибо.

— Могу я подойти поближе?

— Ты можешь даже присесть. Ты же безопасен! — Натали усмехнулась. — Ты ведь только мальчик на побегушках. Не правда ли?

— Мне тяжело думать, что ты меня возненавидела.

— Откуда ты это взял? Я лишь очень… очень разочарована.

— От меня ничто не зависело. Я делал лишь то, что считал наилучшим выходом из положения. Пойми, ведь Уоллеса уже не было в живых. Я не мог предотвратить его смерть и не мог воскресить его. Ты мне не веришь?

Натали пожала плечами.

— Ты не вел себя как друг… как настоящий друг — мой и Уоллеса.

— Может быть, ты права. Но в остальном я не лгал тебе. Я хотел вырвать тебя из этой кровавой схватки и увезти с собой.

— Ты так старался… я знаю. Но почему?

— Потому что я люблю тебя… Я влюбился в тебя давно, когда тебе было еще только пятнадцать лет.

— Стоп, Грег! Оставим наши детские воспоминания в покое. Это уже все в прошлом… Я сейчас не готова слушать объяснения в любви.

— Но часы-то тикают. Время уходит.

— О чем ты говоришь, Грег?

— Диана Дарби позвонила мне.

— С чего это вдруг?

— Мы дружим давным-давно. Она была девушкой Уоллеса, а я вроде бы его приемным сыном.

— Я не догадывалась, что Диана испытывает к тебе материнские чувства.

— Диана знает меня лучше, чем кто-либо. Мой характер, мои склонности.

— Что же тебе сказала Диана?

— Что у тебя будет ребенок.

— Как она смела? — возмутилась Натали. — Это касается только меня и никого больше… Диана не имела права распускать язык.

— Она считает, что я могу помочь тебе. И она права…

— Мне не нужна ничья помощь.

— Разреши мне искупить хоть часть моей вины.

— Как?

— Я хочу позаботиться о ребенке Уоллеса. Помочь воспитывать его. Я в таком долгу перед Уоллесом… и перед тобой.

— Как посмотрит на это Салли?

— Мы уже расстались. Я снял квартиру в городе.

— Ты же работаешь в Вашингтоне?

— Да, но уик-энды я буду проводить здесь… рядом с детьми. Я не в состоянии оторваться от них… насовсем.

— Я тебе сочувствую, Грег. Теперь ты одинок…

— Если не считать адвокатов, занимающихся нашим разводом. У Салли осталось все — и богатство, и дети… На мою долю выпали адвокаты.

Гнев Натали утих, может быть, сказалась усталость. Одиночество Грега как-то слилось с ее одиночеством. Ее никто не ждал сегодняшним вечером так же, как и Грега. Она не возражала, чтобы Грег проводил ее до дома.

Они прошли несколько кварталов пешком. Грег уже не чувствовал себя побитой собакой, плечи его распрямились, походка стала уверенной. Натали неожиданно для себя почувствовала, что ей приятно присутствие красивого мужчины. А Грег был, несомненно, красив. Годы не изменили его. Он остался с виду таким же всепобеждающим викингом, как тогда, на яхте, в дни ее юности.

Мысль о том, что ей придется с ним расстаться и войти в пустую квартиру, причинила ей боль. Он не решался предложить ей провести вечер вместе в каком-нибудь ресторане, а она не хотела ему навязываться.

— Может, ты покажешь мне свое убежище? — спросила она.

Он был удивлен, но не подал виду, отделался шуткой:

— Еще пару дней назад я только и мечтал о том, чтобы затащить тебя в постель. Сколько я делал тебе подобных предложений! Помнишь?

— Ты меня неправильно понял. Просто мне вспомнилась вдруг пластинка, под которую мы танцевали в Новый год, когда мне было пятнадцать…

Грег наморщил лоб.

— Вот мелодию я помню… а слова — нет.

— А зря, — Натали улыбнулась. — Очень веселая песенка! И слова очень подходящие к случаю:

Снова вместе — ты и я.

Снова мы с тобой друзья!

«Убежище» Грега занимало половину цокольного этажа скромного домика из серого камня в тихом районе. В гостиной единственное, но огромное окно выходило в палисадник, и низко нависшие голые ветви едва не скреблись в стекло.

— Как ты нашел такую берлогу в Нью-Йорке? Здесь так покойно, почти как на необитаемом острове.

— Редкий случай, когда мне улыбнулась удача! Парня, который жил здесь, выкинули с тепленького местечка в ООН. Я узнал об этом первым. Оказалось, что эта квартира мне почти по карману. Правда, плохи дела с меблировкой. Тут я уже выдохся. — Он обвел рукой пустую гостиную. — В спальне тоже негусто. Широкой кровати, о чем мечталось, пока не предвидится. Я смог обставить только комнату для ребятишек.

— Я могу одолжить тебе кое-какую мебель. У меня столько комнат, куда мне некогда, да и не хочется заходить.

— Ты же богатая женщина.

— Но не по твоим стандартам, Грег, — намекнула Натали на их разговор в ночном поезде. — Я вижу, ты коллекционируешь живопись.

Натали начала рассматривать картины.

Без мебели гостиная походила на картинную галерею.

— Салли — дай ей бог счастья! — вздумала дарить мне на дни рождения всякую мазню. Подозреваю, что она спала с художниками и получала их полотна в благодарность за доставленное удовольствие. Когда начало коллекции было положено, я уже сам пристрастился и стал покупать кое-что по своему вкусу.

Натали скользила взглядом по стенам, увешанным картинами. Вдруг она шагнула вперед и замерла.

— Эту я приобрел в Москве… — пояснил Грег, заметив, что Натали заинтересовалась картиной. — Безвестный русский художник, бедолага, но, по-моему, талантлив.

— Мне она нравится!

Может быть, эхо в пустой комнате было тому причиной, но тихие слова Натали прозвучали на удивление громко. Правда, Грег не заметил этого, как и того, что лицо Натали превратилось в застывшую маску. Грег в это время разглядывал содержимое своего холодильника.

— Чем бы тебя угостить? У меня должна быть бутылка шампанского, — донесся до Натали его голос из кухни.

«Мужики смотрят вслед уходящей от них навсегда любви…» Так, кажется, назвал картину художник Лева. Два парня смотрели вслед уходящей Дине. В их глазах были обожание и обреченность. Сам Лева именно так обреченно смотрел на Дину, когда она уходила от него, как оказалось, навсегда, в небытие.

Натали боялась, что Грег, заглянув ей в лицо, поймет, что она обо всем догадалась. Безмерность его предательства сначала ошеломила ее, потом в ней вскипела бешеная злоба.

А он, ничего не заметив, вышел из кухни, с торжеством помахивая бутылкой.

— Уверен, что глоток божественной влаги тебе не повредит! Все-таки сегодня есть что отпраздновать.

Искренность и благодушие, исходившие от него, были поразительны. Он, казалось, избавился мгновенно от тяжести своей вины, забыв все — и то, что он фактически убил Уоллеса, и то, что предавал интересы своей страны, и то, что обманывал женщину, которой постоянно клялся в любви.

Сердце Натали умерло вместе с Уоллесом. Но в ней утвердилось новое чувство, она прониклась новым желанием. Пребывание в России послужило толчком, а сейчас она поняла, как должна поступить.

Нет, Грег ничего не забыл, ничего не выбросил из головы. Он помнит все и продолжает играть с Натали в подлую игру по своим правилам. Он лжет ей и словами, и улыбкой, и взглядом. Он издевается над ней. Это он празднует сейчас победу, уверенный, что одолел Натали. Что ж, пусть эта уверенность останется с ним и в конце концов погубит его. Он сам давал в руки Натали возможность отомстить, и она этого шанса не упустит.

— Так ты категорически против шампанского? — настаивал Грег.

— Разумеется. Нам обоим придется соблюдать умеренность в употреблении спиртного долгое время.

— Ты сказала «обоим»? Я не ослышался?

Натали с трудом заставила свои губы шевельнуться и произнести шутливую фразу:

— Раз ты решил разделить со мной все заботы о ребенке, так уж начинай с сегодняшнего дня.

Эпилог

ГОД СПУСТЯ

Натали с беспокойством оглянулась на оставленную в Розовом саду детскую коляску. Добротное изделие английского мастера темно-голубого цвета, сверкающее никелированной сталью, хранило на себе следы верной службы в течение многих десятилетий. Через эту колыбель на колесиках прошло несколько поколений большой семьи с фамилией Стюарт.

Погода была на редкость теплой для декабря, даже по вашингтонским меркам, и президент оставил французские окна Овального кабинета распахнутыми настежь. Но все же маленький Василий недавно перенес простуду. Грег уловил тревогу Натали и поспешил успокоить ее:

— Я хорошо укрыл его…

— Вот и вы наконец, — приветствовал их президент. — Рад вас видеть.

Старик был занят тем, что ссыпал в шейкер измельченный лед, готовя бурбон с содовой для вновь избранного президента. Тот был менее приветлив, не зная, как отнестись к неожиданным для него гостям.

Натали с легкостью догадалась, о чем он подумал. После длинного суматошного дня он надеялся, что дружеской беседой со стаканчиком виски наедине с его предшественником закончатся наконец на сегодня все его тягостные обязанности. Вторжение незнакомой странной пары не доставило ему удовольствия. Натали сочувствовала ему. Она хорошо помнила выражение лица бывшего президента во время церемонии инаугурации нового. Старик был счастлив, как человек, только что спасшийся из горящего дома. Нового президента ждала нелегкая жизнь. Экс-президент представил их:

— Натали Стюарт-Невски и ее кузен Грег Стюарт.

Новоизбранный президент, несомненно, обладал, как все политики, памятью на лица. В данный момент компьютер в его мозгу стремительно искал данные о когда-то и где-то виденной им женщине. В долю секунды произошло узнавание — перед ним находится вдова человека, застреленного на яхте роскошной блондинкой. И еще в памяти всплыл русский пушной контракт… что-то связанное с визитом Горбачева в США.

— О, конечно! Я видел ваш портрет на обложках «Пипл», «Таймс», а также в «Ньюсуик».

— Счастлива встретиться с вами, сэр. Поздравляю с впечатляющей победой на выборах!

— Вы там, на обложке, выглядели отлично. Вы и эта актриса — как ее имя? Ну, и, конечно, Горбачев. Историческая фотография.

Он повернулся к Грегу.

— А с вами мы встречались на брифинге по внешней разведке в Белом доме, не так ли? А потом нас познакомил Джефферсон Джервис за партией в гольф.

Старый президент предложил напитки. Грег выбрал скотч, Натали чистую водку. Президент наполнил ее рюмку из прозрачной покрытой изморозью бутылки. Грег поднял тост за плавный переход власти. Все улыбнулись. Экс-президент сообщил своему преемнику, что Натали и Грег собираются рассказать кое-что о Советском Союзе.

Новый президент изобразил на лице живой интерес.

Натали вкратце описала ему деятельность Уоллеса, частную разведывательную сеть, которую он создал когда-то еще для Гарри Трумэна. Каждый последующий президент использовал ее «улов».

— Теперь ваш черед, сэр. Вам решать.

Новый президент прервал ее резким замечанием о необходимости соблюдать демократические принципы. Вероятно, в его воображении тут же возникли картины сенатских слушаний по поводу скандальных секретных операций, передаваемые телевидением на всю страну.

Натали возразила:

— Мы не шпионы. Мы не «действуем», не нарушаем никаких законов, не проникаем в секреты ведомств и министерств. Мы собираем информацию, которая на языке и на слуху у самых разных людей. То, что говорится, но не попадает на страницы газет. Самые глубоко законспирированные сведения могут быть извлечены из простых дружеских или деловых бесед.

— Я уже отверг подобное предложение. Американский бизнесмен, имеющий большие связи в России, выдвинул идею, схожую с вашей… Вы его знаете. Это Джефферсон Джервис.

Натали, вздрогнув, пригубила рюмку. Вкус водки показался ей отвратительным. Она испугалась, что маленький Василий откажется от материнского молока, и поспешно отставила рюмку.

Президент сделал вид, что не заметил реакции Натали, и продолжал:

— Я скорее соглашусь назначить выпущенного из тюрьмы насильника директором школы для девочек-подростков, чем дать волю подобным «джентльменам удачи»!

Бывший президент пояснил:

— Мы уже обсуждали вместе эту проблему и заодно прослушали запись, любезно предоставленную вами. Мистер Джервис причинил нашей администрации некоторые неудобства, и мы решили отказаться от его услуг.

Натали высказала свою точку зрения:

— Джервис убежден, что он величайший разведчик на свете, хотя на самом деле он дилетант чистой воды. Он не имеет ни малейшего представления о том, как отделить объективную информацию от идеологической скорлупы. Он преследует свои определенные цели и, что опаснее всего, не прочь вмешаться в ход событий, оказывать влияние и даже совершать для этого конкретные действия.

— Если отбросить дипломатический лексикон, на котором вы изъясняетесь, миссис Невски, то я понял, что вы и Джервис настроены враждебно друг к другу, — уточнил президент.

— Нет, сэр. Наши интересы сталкивались в бизнесе, но личной ненависти к Джеффу я не испытываю. У меня нет для этого причин.

Натали сказала правду. Несмотря на все выпады, подвохи и угрозы со стороны Джервиса, ей незачем было мстить ему. Он не убивал Уоллеса и не предавал ее, как тот, другой, которому Уоллес звонил из уличного телефона-автомата по дороге с аэродрома в день своей гибели. Уоллес обвел Джеффа вокруг пальца. Он не был наивным старым дурнем, хотя Джефф называл его так. Если б не предательство…

— Что ж! Мне надо все обдумать. Дайте мне время…

— Я не навязываю вам своих услуг… Сеть, созданная Уоллесом Невски, функционировала сорок лет.

— Что же вы предпримете, если я откажусь?

Натали рассмеялась.

— Вздохну с облегчением.

Слабый звук донесся из сада. Мгновение — и Натали была уже возле коляски. Крошечное личико чуть выглядывало из-под шелковой окаемки капюшона. Василий Невски-младший соскучился и не знал, что ему делать — вновь уснуть или заплакать.

Оба президента вышли на веранду и наблюдали за Натали.

— Он не переносит одиночества, — объяснила она. — А я не имею возможности уделять ему много времени. Я очень занятой человек. На мне лежит ответственность за корпорацию. Раньше я работала только на себя, теперь же у меня появилось множество хозяев.

— У вас есть менеджеры.

— Я могу делиться с ними полномочиями до определенного предела… а дальше проходит черта, за которой я решаю все сама. Как и у вас, господа! Каждый день на меня сваливается масса забот. Производство и торговля мехами — это постоянные штормы, тайфуны, ураганы. Сегодня моя рекламная звезда Диана Дарби заявила, что уходит к конкурентам, потому что ей не по нраву шрифт, которым написано имя «Диана» на наших фирменных ярлыках. Один мошенник недопоставил восемь тысяч норковых манто, и я обязана вытрясти из него душу. Владельцы моих салонов требуют увеличить производство в будущем году на тридцать процентов, а русские производители только, дай бог, через два года смогут выпускать изделия необходимого мне качества. Другими словами, сэр, я занята. Я не нуждаюсь в работе… Ее у меня по горло.

— Но, если…

— Я сделаю все что смогу!

Эти слова произнесли за Натали ее отец, ее дед, ее прадед…

— Черт побери! Все-таки ваша идея гвоздем засела у меня в мозгу! Любая информация стоит дорого. Директор ЦРУ на днях сообщил мне, что один из высших офицеров КГБ погиб в автокатастрофе. По мнению ЦРУ, Кремль начинает новую «чистку». А что скажете вы?

Натали обменялась взглядами с бывшим президентом. Он чуть заметно кивнул, давая Натали зеленый свет.

— Это, конечно, не случайная катастрофа, но и не начало террора со стороны властей. Можно узнать у вас фамилию погибшего офицера?

— Кажется, Кириченко.

— Он слишком близко подобрался к заговору Миллионеров, вот и поплатился за это.

— Прошу прощения, какой заговор, какие миллионеры? Оказывается, я о многом не знаю.

— Грег Стюарт лучше меня просветит вас в этом вопросе, — сказала Натали, покачивая коляску.

— Мы не мешаем своей беседой ребенку? — забеспокоился новый президент.

— Наоборот, разговоры взрослых действуют на него успокаивающе.

— Тогда я слушаю вас, мистер Стюарт.

— Речь пойдет о том, что могло случиться, но не случилось, — начал Грег. — Военные — маршал Лапшин и его сын-генерал — готовили переворот и даже намеревались физически устранить Горбачева. Но все окончилось, так и не начавшись.

— Почему же?

— Они надеялись на поддержку влиятельных лиц в США, заинтересованных в продолжении «холодной» войны, но не получили ее…

— Вот как!

— Но, повторяю… ничего не произошло. Все остались на своих местах и поныне здравствуют.

— За исключением мертвых, — поправила Грега Натали.

— Да, было несколько жертв, — невозмутимо подтвердил Грег.

— Мистер Невски был в их числе? — осведомился новый президент.

— По всей видимости, да. Он попал между жерновами…

Натали, вздрогнув, резко качнула коляску. Ребенок тоненько захныкал.

— Ты разнервничалась, Натали, и устала… — заботливо произнес Грег. — Давай я займусь Василием, а ты отдохни…

Он бережно вынул малыша из коляски и, укачивая его, зашагал по аллее Розового сада. Натали с нежностью смотрела на это самое дорогое для нее крошечное существо.

— Вы дрожите, миссис Невски! Вам холодно? Вернемся в кабинет…

Двое мужчин и она опустились в кресла. Из сада доносился голос Грега, напевавшего какую-то только что сочиненную им самим колыбельную песенку.

«Самым большим преступлением Грега, — подумала Натали, — было то, что он не дал Уоллесу шанса увидеть своего ребенка. Эту свою вину ему никогда не искупить».

— Вы меня заинтриговали… и соблазнили… — улыбнулся новый президент. — Я почти согласился дать вам «добро».

— Прежде чем вы скажете «добро», позвольте вам напомнить, что разведка — грязное дело.

— Кто этого не знает!

— И готовьтесь к тому, что я буду преподносить вам сюрпризы. Примите первый! Грег Стюарт — вражеский агент!

— Он? — Новый президент невольно глянул в сад, где Грег Стюарт нянчил сына Натали.

— Вначале он работал на Джервиса и Миллионеров, — продолжала она. — Интересы Джервиса и военных заговорщиков совпадали. Пугать мир войной и при этом богатеть. Вы откажетесь от игры в гольф с Джервисом! Горбачев отстранит Лапшиных! Но появятся новые генералы и новые партнеры по гольфу. Ни морщинки на водной глади… Но щупальца подводных чудовищ по-прежнему шевелятся в глубине. Грег Стюарт — незаменимый агент для экстремистов в России. Он стал еще более ценным, потому что не разоблачен, а, наоборот, пользуется доверием.

— Он продает себя за деньги?

— Деньги — это лишь приз в игре. А он игрок по натуре… игрок с амбициями… Не доверяйте ему то, что говорите своему парикмахеру, сэр.

— Но, черт побери! Вы же доверяете ему своего ребенка!

— Он обожает детей. Мне не отыскать лучшей няньки. И, упреждая ход ваших мыслей, сэр, признаюсь вам: мы не любовники.

Новый президент несколько смутился. Ему еще не хватало опыта контролировать выражение своего лица.

Натали подошла к главному:

— Я считаю, что вам следует сохранить за ним его прежнее положение мальчика на побегушках. Он был связным между Белым домом и сетью Уоллеса в России.

— Но, если, как вы говорите, он обманщик и предатель…

— Он обманщик — да! Пусть продолжает играть в ту же игру. Пусть обманывает.

— Не понимаю!

Прежний президент до этого в разговор не вмешивался. Он был поглощен изучением процесса таяния кристалликов льда в бокале с бурбоном. Теперь он решил, что момент для его вступления в разговор настал.

— Миссис Невски хочеть сплести другую сеть… Сама. Без участия Стюарта и Джервиса. Она найдет новые контакты, новых друзей или, лучше скажем, приятелей. А старая сеть, оставшись нетронутой, послужит нам для дезинформации противника. Противник — он всегда противник, хотя мы и похлопываем друг друга по плечу.

— Что движет вами, Натали Стюарт-Невски? — недоверчиво спросил новоизбранный президент.

До того, как задать этот вопрос, он сделал пару глотков своего ледяного бурбона и пару раз глянул в сад, где Грег Стюарт нянчил Василия-младшего.

— Если вы возьметесь за такое дело, то будете прикованы, как раб к тележке хозяина.

— Я знаю, — сказала Натали.

— И мы с вами будем тащиться по разбитым и, может быть, кривым и опасным дорогам.

— Я знаю.

— И ваш сын будет в руках человека, ответственного за смерть вашего мужа! Не опасна ли эта игра?

— Мой муж играл в нее всю жизнь…

Content

Джастин Скотт
Женщина без мужчины

Пролог НАТАЛИ И УОЛЛЕС

Книга первая НАТАЛИ БЕЗ УОЛЛЕСА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Книга вторая УДАРЫ СУДЬБЫ

11

12

13

Книга третья ПРОБЛЕСК НАДЕЖДЫ

14

15

16

17

Книга четвертая РУССКАЯ ПАУТИНА

18

19

20

21

22

23

24

25

Книга пятая ВЫХОД ИЗ ЛАБИРИНТА

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Эпилог ГОД СПУСТЯ