Максим Владимирович Кустов

Кто и когда купил Российскую империю

Предисловие

Обычно, когда речь заходит о войнах, в том числе и гражданских, вспоминают о решающих сражениях, о роли полководцев, о том, почему кто-то победил, а кто-то проиграл. При этом как-то не принято подробно освещать, как на фоне гигантских исторических событий жили люди, как они обеспечивали свое существование.

Вспоминая Гражданскую войну в России, мы до сих пор спорим, кто был прав — белые или красные, стала ли победа красных величайшим национальным бедствием в нашей истории или обеспечила грандиозную научно-техническую революцию, предопределила победу в величайшей из войн — Второй мировой, позволила стране первой в мире послать человека в космос.

Конечно, военно-исторические вопросы о том, насколько ошибки и успехи полководцев предопределили исход Гражданской войны, вызывали и будут вызывать значительный интерес. Но, на взгляд автора этой книги, не менее интересно узнать о том, как жили военные и гражданские люди в невероятных условиях общенациональной смуты. Кажется невероятным, что в условиях распада великого государства, взамен которого образовалось множество больших и малых псевдогосударственных образований, продолжали играть роль ценностного эквивалента бумажные деньги.

Казалось бы, что могут стоить деньги давным-давно свергнутых царского и Временного правительств? Тем не менее, пусть и изрядно обесценившиеся, они все же не превратились в полную макулатуру. Кое-что на них можно было купить.

Книга, представленная вниманию читателя, поможет ему составить некоторое представление о том, какую роль играли деньги и их заменители в условиях хаоса Гражданской войны на территориях РСФСР и Украины.

Введение

От золотых рублей к рулонам «керенок»

Белые, зеленые, золотопогонные… Эти слова песни из замечательного фильма «Бумбараш» о неразберихе Гражданской войны с полным правом можно отнести не только к воюющим сторонам, но и к экономике тех времен — от военного коммунизма большевиков до «свободного» во всех смыслах предпринимательства на территориях, оккупированных немцами или занятых белыми и их западными союзниками-интервентами.

В 1918–1922 гг. экономические взаимоотношения достигли просто фантастического разнообразия. В ходу были и большевистские экспроприации и в белой зоне безудержная спекуляция буквально всеми товарами, а иногда даже и воздухом, натуральный обмен, денежные операции, для которых использовались как деньги, выпускавшиеся тогда не только многочисленными правительствами буквально в каждом отдельно взятом городе, но и твердые иностранные валюты. Мало того, деньги тогда приобретали иногда тоже самые фантастические формы — от еще сохранившихся «керенок», которые выдавали просто рулонами наподобие обоев, или советских рублей до «сибирок» Колчака, деникинских «колокольчиков», читинских «воробьев» и «голубков», украинских «горпинок» и «либедь-юрчиков» («лебедь-юрчики»), одесских рублей, олонецких бон и бесконечного множества других денег времен Гражданской войны.

А ведь еще совсем недавно, в 1914 году, рубль Российской империи считался одной из самых твердых и надежных национальных валют. С чего же началась национальная экономическая катастрофа?

1 августа 1914 года Российская империя вступила в войну, впоследствии названную Первой мировой. Надежды на ее скорое окончание не оправдались, война длилась долгие четыре с лишним года. Помимо бедствий военных, она повлекла за собой и неизмеримо более серьезные политические и экономические потрясения, конечным итогом которых стала Октябрьская революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война. Ведь обязательным спутником любых затяжных военных действий является инфляция. Вести войну — очень дорогое удовольствие, и даже богатым странам приходится включать печатный станок (а заодно и делать займы, как внутренние, так и внешние). А неизбежным следствием гражданской войны (или поражения в войне обычной) становится гиперинфляция — число нулей на ничем не обеспеченных банкнотах стремительно растет. Сомнительная честь постановки рекордов в области гиперинфляции, к счастью, принадлежит не нашей стране — у нас не было купюр с номиналами в секстиллион (миллиард триллионов, 10 в 21 степени, Венгрия, 1946) или 100 тысяч миллиардов (Германия, 1924), во время Гражданской номиналы купюр Госбанка России дошли у нас только до миллионов[1].

В Первую мировую войну Россия вступила, обладая твердой и надежной национальной валютой. После денежной реформы 1898 года царский рубль имел золотое обеспечение, причем к 1914 году золотой запас превышал сумму находящихся в обороте бумажных денег, так что в случае необходимости государство могло допечатать более 300 миллионов рублей.

Но уже 27 июля 1914 г. в Российской империи был принят закон, приостанавливающий обмен бумажных денег на золото (так сделало и большинство стран, участвовавших в войне). Этот же закон давал право Государственному банку печатать деньги, не обеспеченные золотом в размере до 1 500 миллионов рублей. На самом же деле к 1917 году было напечатано уже 6 500 миллионов. Причем реальное обеспечение бумажных денег золотым запасом к этому моменту составляло всего 16 %.

Естественно, следствием обесценивания денег стала огромная инфляция. В 1915 году она еще составляла всего 30 %, но в 1916 г. уже скакнула до 100 %. Государственным служащим уже с 1915 г. в обязательном порядке индексировали жалованье с учетом инфляции, но и это не спасало от роста цен. Дошло до того, что в конце 1916 г. правительство сделало попытку провести подобие продразверстки — т. е. изъятия части урожая по твердым ценам, но натолкнулось на откровенный саботаж со стороны крестьян, ведь цены на рынке были в разы выше, к тому же обеспечение сельских жителей промышленными товарами по твердым ценам никто не гарантировал.

В марте 1917 г. к власти в России пришло Временное правительство во главе с князем Львовым (его потом сменил А.Ф. Керенский), которому удалась фантастическая вещь — за краткий срок превратить пусть и находящееся в кризисе, но устойчивое государство в беспорядочно разваливающийся колосс. Достаточно отметить, что за 8 месяцев своего существования, помимо развала армии, амнистии уголовников и уничтожения полиции оно выпустило столько же денег, сколько царское за два с половиной года войны — общая сумма эмиссии составила 6412,4 миллиона рублей (это не считая разменных марок на 95,8 миллиона и разменных казначейских знаков на 38,9 миллиона)[2].

До 1917 г. самой крупной российской купюрой были 500 рублей. До начала Первой мировой войны это была очень большая сумма. Но к 1917 г. деньги настолько обесценились, что это составляло месячный заработок квалифицированного рабочего. К тому моменту, когда Временное правительство приступило к выпуску денег, ситуация стала настолько катастрофичной, что печатать стали сразу купюры достоинством 250 и 1000 рублей (т. н. «думские деньги»). Но и этого было недостаточно — цены росли уже до заоблачных высот. Дошло до того, что в некоторых регионах уже явочным порядком возникал натуральный обмен за отсутствием или полной бесполезностью денег.

Отчаянной попыткой Временного правительства продлить агонию традиционно сложившихся товарно-денежных отношений был выпуск знаменитых «керенок» — бумажных денег достоинством в 20 и 40 рублей. Более бесполезных денег в истории России еще не было. Их даже не подделывали — поскольку печатали их на обычной бумаге (годилась даже бумага для этикеток), делать это можно было в любой типографии. Учитывая их низкое достоинство, «керенки» выпускали целыми листами, даже не разрезанными на купюры. Впрочем, разрезать их не было никакой нужды — при ценах тех времен гораздо проще было расплачиваться целыми рулонами. Но очень скоро и такая надобность отпала — Временное правительство свергли и «керенки» практически вышли из оборота. Чаще всего счастливые обладатели таких рулонов использовали их для оклейки стен. Вот как отзывался о ситуации, возникшей к началу 1918 г., С.Е. Хитун, впоследствии оказавшийся в эмиграции в Китае: «У меня были деньги, выпущенные Правительством Керенского, но крестьяне охотнее обменивали съестные продукты на одежду, чем на быстро терявшие ценность деньги уже не существующего Правительства»[3].

В октябре 1917 года произошло эпохальное в российской истории событие — власть в стране захватили большевики, создавшие новое правительство — Совет народных комиссаров (Совнарком). Им досталось тяжелое наследство — государство находилось на грани краха. Но помимо накопленного политического опыта, управленческих практиков среди них не было. Тем не менее они инстинктивно нащупали единственно верный путь среди воцарившейся в условиях Гражданской войны к концу 1918 года экономической разрухи. Этим путем было введение экономической политики военного коммунизма. Не говоря уже о том, что это было во многом воплощением идей, которым следовали большевики, военный коммунизм стал наиболее разумным выходом из сложившейся ситуации.

Национализация всего, что только можно национализировать, запрет частной торговли и государственная монополия на торговлю основными видами сельхозпродукции и внешнюю торговлю, продразверстка, которую осуществляли продотряды, попытка создания трудовых армий (кстати, что-то вроде наших трудовых армий времен военного коммунизма создал в начале тридцатых годов Рузвельт в демократической Америке). Предпринимались и попытки если не избавиться от денег совсем, то хотя бы свести их обращение к минимуму. Теми деньгами, что были в обращении, государственным служащим и рабочим промышленных предприятий выдавалась лишь часть зарплаты, остальное выдавалось натурой — продовольственными пайками (плюс бесплатная рабочая одежда и коммунальные услуги). Но упразднить деньги с ходу одним волевым решением было невозможно.

В наследство от предшественников советской власти достался Государственный банк, Экспедиция заготовления государственных бумаг (будущий Гознак), Монетный двор и часть золотого запаса страны (в 1915 году, во время Великого отступления, золотой запас на всякий случай эвакуировали в Казань и Нижний Новгород. В 1918 году примерно половина золотого запаса, вывезенная в Казань, оказалась у белых). Одним из первых декретов новой власти был декрет от 14 (27) декабря «О национализации банков». Банк в стране остался один — бывший Государственный, ныне Народный. Запасы наличности («романовские», «думские», «керенские») у этого банка быстро закончились. Ведь теперь уже новой власти требовалось платить зарплаты, пособия, пенсии, закупать продовольствие.

И уже 21 января (3 февраля) 1918 года выходит декрет ВЦИК, согласно которому в обращение наряду с кредитными билетами в качестве денег вводились 5-процентные краткосрочные обязательства государственного казначейства, выпущенные незадолго до Октября. И это был первый из декретов и циркуляров подобного рода. Число ценных бумаг, доставшихся в наследство от царского и Временного правительств, заменявших деньги, неуклонно росло. В это число попали не только облигации недавнего Займа Свободы, но и, например, экзотические купоны 5-процентного внутреннего займа… 1864 года. Всего в обращении оказались три категории ценных бумаг и четыре десятка разновидностей купонов — по всей видимости, все, что удалось найти.

На 1918 год большевиками была запланирована денежная реформа, о которой Ленин писал: «Мы назначим самый короткий срок, в течение которого каждый должен будет сделать декларацию о количестве имеющихся у него денег и получить взамен их новые; если сумма окажется небольшой, он получит рубль за рубль; если же она превысит норму, он получит лишь часть. Мера эта, несомненно, встретит сильнейшее противодействие не только со стороны буржуазии, но и со стороны деревенских кулаков, разбогатевших на войне и зарывших в землю бутылки, наполненные тысячами бумажных денег. Мы встретимся грудь с грудью с классовым врагом»[4]. Увы, в стране началась Гражданская война, и вместо денежной реформы пришлось вводить военный коммунизм.

В 1918 году советская власть продолжила печатать стремительно обесценивающиеся «керенки». Использовались клише, оставшиеся от Временного правительства. На этих купюрах дата «1918» сочеталась с гербом уже не существующего государства — двуглавым орлом, лишенным царских регалий. Покупательная способность «керенок» советского выпуска стала еще более мизерной, изменилось и народное название этой «валюты» — в честь управляющего Госбанком РСФСР Л.Г. Пятакова «керенки» были прозваны «пятаковками».

С ноября 1917 по первую половину 1921 года советским правительством было введено в оборот 2328,3 млрд руб. (в результате денежная масса возросла в 119 раз). И даже этой астрономической денежной массы не хватало на покрытие бюджетного дефицита — в 1921 году он составил 21 936 916 млрд рублей.

До войны промышленной продукции выпускалось на общую сумму 66,5 млрд золотых рублей (до войны), к 1921 году этот показатель сократился до 700–800 тысяч золотых рублей. За тот же период производство сельхозпродукции упало с довоенных 5 миллиардов до 1,6–1,8 миллиарда.

К марту 1921 года цены в сравнении с довоенными выросли в 30 тысяч (!) раз. Комментарии к этой печальной статистике излишни.

Как писал один из вождей Белого движения генерал Краснов (его высказывания, конечно, крайне пристрастны по отношению к большевикам, но не лишены зерна истины): «Люди отвыкли работать и не желали работать, люди не считали себя обязанными повиноваться законам, платить подати, исполнять приказы. Необычайно развилась спекуляция, занятие куплей и продажей, которое стало своего рода ремеслом целого ряда лиц и даже лиц интеллигентных. Большевистские комиссары насадили взяточничество, которое стало обыкновенным и как бы узаконенным явлением.

В стране, заваленной хлебом, мясом, жирами и молоком, начинался голод. Не было товаров, и сельчане не хотели везти свои продукты в города. В городах не было денежных знаков, и их заменяли суррогаты, купоны Займа Свободы и другие, что до крайности затрудняло торговлю…»[5] Конечно, в первую очередь Краснов имел в виду ситуацию, сложившуюся под властью большевиков накануне прихода белых, на юге страны, но это высказывание во многом применимо и ко всей России.

Гражданская война не мешала экономистам спорить о том, как привести денежную систему порядок. Самым очевидным выходом из сложившегося положения был выпуск новой денежной единицы, обеспеченной или золотом, или иностранной валютой, которую можно обменять на золото (золотодевизный стандарт). По сути дела, это был возврат к довоенному царскому рублю. Но, например, экономист и статистик С.Г. Струмилин (будущий академик АН СССР) предлагал альтернативный вариант — не встраивать советскую валюту в мировую финансовую систему, а обеспечивать только внутренний рынок — денежная масса должна полностью соответствовать товарной массе.

Денежная реформа была неизбежна. Гражданская война закончилась убедительной победой красных, и сохранять в неприкосновенности систему военного коммунизма было бы для советской экономики самоубийством.

15 марта 1921 года на X съезде РКП(б) было объявлено о новой экономической политике. В экономике должны были соседствовать государственный и частный сектора. Планировалось и привлечение иностранного капитала при помощи предоставления концессий. Продразверстка, ставшая причиной крестьянских восстаний, заменялась продналогом. И разумеется, никакая новая экономическая политика была невозможна без нового рубля. В спорах победили сторонники золотого обеспечения новой советской валюты. 11 октября 1922 года декретом СНК была введена новая денежная единица — червонец. Золотое обеспечение новой валюты составило 1 золотник и 78,24 долей золотом (1 золотник — 4,26575417 грамма, в золотнике 96 долей).

Надо отметить, что реформа оказалась чрезвычайно удачной, червонец быстро был признан населением надежной валютой, в чьей ценности не сомневались.

Такова общая канва послереволюционного развития экономики вплоть до окончания Гражданской войны. Но все это касается именно экономической политики нового правительства, его принципиальных решений по стабилизации жизни. Чем же все эти декреты аукались на местах и что творилось на территориях, занятых красными, белыми и их союзниками, немецкими оккупантами на Украине, в Диком поле махновских банд и всевозможных «батек»?

Как это ни покажется странным, полного обесценивания бумажных денег и перехода на систему обмена товара на товар все же не произошло.

Центр

Раньше и тяжелее всего последствия двух революций 1917 года отразились в крупных городах, в первую очередь в силу их зависимости от работы городских коммуникаций, транспорта и поставок продовольствия из сел. В 1917 году сохранялось еще какое-то подобие прежней жизни, но центробежные силы разрушения прежних устоев все стремительнее набирали силу. Разложение коснулось буквально всех слоев общества. Жили, что называется, как в последний день.

Вот что вспоминал известный писатель Илья Эренбург о своем пребывании в 1917 году в Петрограде и Москве: «(Петроград. — Авт.) На улицах ловили дезертиров; патрули, проверявшие документы, сами походили на дезертиров. Однажды я видел, как два офицера отобрали у женщины мешок с сахарным песком. Она вопила: «Ироды!..» Когда она ушла, один из офицеров крикнул вслед, что скоро ее приставят к стенке — Керенский потакает мешочникам, но и на него найдется управа. Потом офицеры, не стесняясь прохожих, поделили между собой добычу.

В магазинах можно было купить гаванские сигары, севрские вазы, стихи графини де Ноай. В кондитерских подавали кофе с медом (сахара уже не было), а вместо пирожных — тоненькие ломтики белого хлеба и повидло. Извозчики больше не говорили про овес, только угрюмо ругались. Один поэт, с которым я познакомился в редакции “Биржевки”, сказал: “Единственная надежда на генерала Корнилова. Его зовут Лавр — это символично…”

Валерий Яковлевич (Брюсов) жил на Первой Мещанской (Москва. — Авт.); чтобы попасть к нему, я должен был пересечь знаменитую Сухаревку. Если Ватикан в Риме — независимое государство, то таким государством в Москве 1917 года была Сухаревка; она не подчинялась ни Временному правительству, ни Совету рабочих депутатов, ни милиции. Прекрасная башня высилась над грандиозным рынком; здесь, кажется, еще жила Древняя Русь с ее слепцами, певшими заунывные песни, с нищими, с юродивыми. Матерщина перебивалась причитаниями, древняя божба — разговорами о «керенках», о буржуях, о большевиках. Кого только тут не было: и дезертиры, и толстущие бабы из окрестных деревень, и оказавшиеся безработными гувернантки, экономки, приживалки, и степенные чиновницы, и воры-рецидивисты, и сопляки, торговавшие рассыпными папиросами, и попы с кудахчущими курами. Все это шумело, чертыхалось, покрикивало, притопывало — человеческое море…

Все начинают беседовать о пеонах и ямбах, о символистах и футуристах. Лишь четверть часа спустя по поводу пастилы, стоящей семь рублей и заменяющей сахар, все возвращаются на землю. И снова стонет интеллигент:

— Хамы! Палку! Генерала!..

Издеваясь над другими, я издевался над собой: я не мечтал ни о палке, ни о генерале, ни о дешевой пастиле, но понять происходящее не мог.

Москва жила, как на вокзале, — в ожидании третьего звонка. Устраивали облавы на дезертиров. Ругались повсюду, а особенно в трамваях, которые ползли, облепленные людьми. В “Метрополе” отчаявшиеся либералы пили французское шампанское, расплачиваясь большими листами неразрезанных “керенок”; по привычке они бормотали, что нужно спасти Россию, может быть, им и хотелось спасти себя, но они больше ни во что не верили. В кафе “Бом” новоиспеченные издатели уверяли, что издадут “Гавриилиаду”, мемуары Распутина и полное собрание сочинений любого из нас; некоторые быстро остывали к издательскому делу и переходили на мануфактуру или на сахар. В чайных на Шаболовке люди угрюмо ждали развязки…

Я упоминал о кафе “Дом” на Тверской, куда часто заглядывали писатели; там мы пили кофе и делились новостями. Были другие кафе, где мы работали, — за тридцать или за пятьдесят рублей читали свои произведения перед шумливыми посетителями, которые слушали плохо, но глядели на нас с любопытством, как посетители зоопарка глядят на обезьян. Кафе эти были эфемерными — названия то и дело менялись: “Кафе поэтов”, “Трилистник”, “Музыкальная табакерка”, “Домино”, “Питторекс”, “Десятая муза”, “Стойло Пегаса”, “Красный петух”…»[6]

Мрачная заря новой жизни

Очень интересные воспоминания о петроградской жизни вообще в конце 1917 года и быте большевистского Смольного в частности оставил служивший тогда в комендатуре Смольного П.Д. Мальков (впоследствии, после переезда правительства в Москву, он стал комендантом Кремля):

«Немало хлопот доставляли мне вопросы продовольствия, отопления. В Петрограде не было продуктов, не было дров. Город жил впроголодь. Из окон роскошных барских особняков торчали короткие, изогнутые коленом трубы “буржуек” — небольших железных печурок, дававших тепло только тогда, когда топились. Их ненасытные пасти поглощали стильную мебель красного дерева, шкафы мореного дуба, дорогой паркет, и все равно в квартирах стоял собачий холод.

Частенько мерзли и мы в Смольном, мерзли в своих кабинетах наши руководители, мерз Ленин. Уголь и дрова доставались ценой героических усилий, но порою в доставке бывали перебои, а зима, как назло, выдалась лютая.

Не легко было в Смольном и с продовольствием. Смольный питался так же, как и весь рабочий Питер. Для сотрудников Смольного была организована столовая, в которой мог получить обед и любой посетитель, лишь бы он имел пропуск в здание. Здесь, в этой столовой, питались и руководители ВЦИК, и ВРК, и наркомы, забегавшие из своих наркоматов в Смольный.

Столовую обеспечивали продуктами продовольственные отделы ВРК и Совета, а что это были за продукты? Пшено да чечевица, и то не каждый день. Бывало, в тарелке с супом можно было по пальцам пересчитать все крупинки, причем вполне хватало пальцев на руках. Второго же не было и в помине.

Особенно тяжко было ответственным товарищам, работавшим чуть не круглые сутки напролет, на пределе человеческих сил, без отдыха. А ведь у многих из них здоровье было подорвано тюрьмой, годами тяжких лишений. Каково им-то было вечно недоедать, недосыпать? Кое у кого дело доходило до голодных обмороков.

В конце 1917 года вызвал меня Яков Михайлович и велел организовать в Смольном небольшую столовую для наркомов и членов ЦК. Нельзя, говорит, так дальше. Совсем товарищи отощали, а нагрузка у них сверхчеловеческая. Нужно народ поддержать. Подкормим хоть немногих — тех, кого сможем.

Организовал я столовую. Обеды в ней были не бог весть какие: то же пшено, но зато с маслом. Иногда удавалось даже мясо достать, правда, не часто. Но все-таки наиболее загруженных работников и тех из товарищей, у кого особенно плохо было со здоровьем, поддерживали.

Комендатура делами столовой не занималась, но довольствие охраны лежало на нас. Вот тут-то и приходилось туго. Первое время, когда основное ядро охраны составляли матросы, было немного полегче. Нет-нет, но то с одного, то с другого корабля продуктов подкидывали. В складах морского интендантства кое-что имелось, и флот до поры до времени снабжали. Матросов, однако, становилось в охране все меньше и меньше: кому давали самостоятельные поручения, кто уходил драться с Калединым, поднявшим восстание на Дону, с Дутовым под Оренбург; на Украину. Связь с кораблями постепенно ослабевала, и с продуктами становилось все труднее и труднее. Сплошь и рядом самому приходилось воевать с продовольственниками, чтобы хоть чем-то накормить людей.

Иногда, правда, выдавались счастливые случаи, когда при ликвидации какой-нибудь контрреволюционной организации, тайного притона или шайки спекулянтов (нам постоянно приходилось участвовать в таких операциях) мы обнаруживали нелегальные склады продовольствия, которые тут же реквизировали. Один раз захватили 20 мешков картофеля, другой — большой запас сухарей, как-то — 2 бочонка меду, всяко бывало. О каждой такой находке я докладывал Ревкому, и иногда некоторую часть продуктов передавали в продовольственный отдел Смольного, остальное же — в городскую продовольственную управу.

Особенно повезло нам как-то раз с халвой. Разузнал я, что в одном из пакгаузов Николаевской железной дороги давно лежит около сотни ведер халвы, а хозяин исчез, не обнаруживается.

Я тут же доложил Варламу Александровичу Аванесову, секретарю ВЦИК и одному из руководителей Ревкома. Надо, говорю, подумать, как быть с той халвой.

— А что тут думать, — отвечает Аванесов, — пропадать добру, что ли? Тащи халву сюда, будем хоть чай с халвой пить.

В тот же день провел он это решение в Ревкоме, и я доставил в Смольный чуть не целую подводу халвы.

А то конфисковали один раз 80 подвод муки. Привезли в Смольный и сложили мешки штабелем в одной из комнат, вроде склада получилось. Выставил я охрану из красногвардейцев, велел никого до мешков не допускать, а сам доложил Ревкому.

Обычно Ревком такие вопросы быстро решал, а на этот раз дело что-то затянулось. Лежит себе мука и лежит, пост рядом стоит, будто все в порядке. Только зашел я как-то в караульное помещение, что такое? В комнате — чад, блинами пахнет, да так аппетитно — слюнки текут. Глянул, а ребята приспособились, достали здоровенную сковороду и на «буржуйке» лепешки пекут.

— Это, — спрашиваю, — что такое? Откуда?

Молчат. Наконец один молодой парень, путиловец, шагнул вперед.

— Товарищ комендант, может, и нехорошо, но ведь жрать хочется, спасу нет, а мука — вот она, рядом лежит. Все равно нашему же брату пойдет, рабочему. Не буржуям ведь? Ну, мы и того, малость реквизнули…

Он замялся и замолчал, и я молчу. Что ему скажешь? Вроде должен я их изругать, может, даже наказать, а язык не поворачивается; сам знаю, изголодались ребята.

— Насчет муки понятно, а масло откуда?

— Масло? Так это масло не простое, святое вроде… Мы его в здешней церкви нашли (в Смольном была своя церковь, я велел стащить в нее всю ненужную мебель).

— В церкви?..

— В церкви, товарищ комендант. Там, почитай, все лампады были полные, ну мы их и опорожнили.

— Ну, — говорю, — раз в церкви, тогда дело другое. «Святую» лепешку и мне не грех бы отведать!

Все разом заговорили, задвигались, уступили место возле «буржуйки». Лепешки оказались вполне съедобными. Я ребятам сказал: жарить жарьте, но домой — ни-ни, ни горстки муки! Они меня заверили, что и сами понимают. Еще несколько дней красногвардейцы питались лепешками, а там муку увезли, и праздник их кончился…

Подвойский быстро направился к выходу, я за ним. Во дворе ожидала легковая машина, в ней — двое матросов с винтовками. За легковой — грузовик.

Подвойский сел впереди, рядом с шофером, я сзади, на откидное сиденье, и мы тронулись. Грузовик — за нами.

Когда выехали из ворот Смольного, Николай Ильич обернулся ко мне:

— Ты постановление Совнаркома об открытии банков, принятое вчера, знаешь?

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, — говорю, — не читал. Мне это постановление ни к чему.

— Директора и служащие банков — саботажники, — продолжал яростно Николай Ильич, — являться в банки являются, а денег не выдают, дверей не открывают. Совнарком вчера обязал все банки возобновить сегодня с десяти часов утра нормальную работу, предупредив директоров и членов правлений банков, что в случае неповиновения они будут арестованы. Вот мы сейчас с этими мерзавцами и побеседуем, проверим, как они выполняют постановление Совнаркома.

Между тем машины подкатили к сумрачному, казенного вида зданию одного из банков и остановились. Мы вышли. С грузовика соскочили несколько матросов и красногвардейцев. Приказав им дожидаться на улице, Николай Ильич направился прямо к парадному входу. Я за ним. Дверь была заперта, хотя времени уже пятнадцать минут одиннадцатого.

На наш энергичный стук дверь слегка приоткрылась, и на пороге показался величественный, с седыми бакенбардами швейцар. Николай Ильич отстранил его, и мы направились на поиски директора.

Смотрим — окошки у касс настежь, все служащие на местах, но на столах пусто, ни одного документа, ни одной денежной купюры. Кто читает пухлый, потрепанный роман, кто — газету, кто просто беседует с соседями. Итальянят.

Едва поспевая за стремительно шагавшим Подвойским, я вошел вслед за ним в просторный, роскошно обставленный кабинет директора банка. Из-за обширного стола нам навстречу поднялся дородный, представительный господин лет пятидесяти:

— Чем могу…

Николай Ильич гневно прервал его, не дав окончить фразу:

— Почему банк не работает, в чем дело?

Тот молча пренебрежительно пожал плечами. Подвойский взорвался:

— Не желаете отвечать? Наденьте пальто, собирайтесь. Вы арестованы!

Я положил руку на кольт. Толстяк испуганно заморгал глазами. Чуть побледнел, но продолжал хорохориться:

— Позвольте, на каком основании, по какому праву?

— Не позволю! Основание — постановление Совнаркома. Вон оно, у вас на столе. — Николай Ильич указал на листок бумаги, который директор второпях не успел спрятать. — А право — право дано нам народом, хозяином своей страны. Или вы немедленно откроете банк, или…

Директор молча стал одеваться. Банк открывать он не хотел. Мы забрали еще несколько заведующих отделами, посадили в грузовик и отправились в другой банк. Там повторилась та же история.

Набрав этаким манером десятка полтора-два руководящих банковских деятелей, вернулись в Смольный. Николай Ильич повел задержанных под охраной нескольких матросов куда-то наверх, а я вернулся в комендатуру. Не прошло и получаса, как арестованных вывели обратно, посадили на грузовик и развезли по местам. Не знаю, о чем с ними говорили, но через час банки были открыты…

…Прошло еще несколько дней. Понемногу я осваивался со своими комендантскими обязанностями, налаживал охрану. Однажды вечером — звонок. Беру телефонную трубку, слышу голос Варлама Александровича Аванесова:

— Зайди в Ревком, срочно.

Поднимаюсь на третий этаж. В просторной комнате Военно-революционного комитета, как всегда, людно. У большого длинного стола сидит несколько человек: Дзержинский, Аванесов, Гусев… У стены, прямо на полу, кинуты матрацы. Здесь спят в минуты коротких передышек члены Ревкома.

Феликс Эдмундович поднял от разложенных на столе бумаг утомленные глаза, приветливо улыбнулся, кивнул на стул:

— Садись!

Я сел.

— Ты про офицерские клубы слыхал? — обратился ко мне Аванесов. — Знаешь, что это такое?

— Слыхать слыхал, только знать их не очень знаю, бывать там не доводилось.

— Ну вот, теперь побываешь… Развелось в Питере этих офицерских клубов, как поганых грибов после дождя. И в полковых собраниях, и в гостиницах, и на частных квартирах. Идет там сплошной картеж, пьянка, разврат. Но это хоть и мерзость порядочная, все же полбеды. Дело обстоит хуже: есть данные, что кое-какие из этих клубов превратились в рассадники контрреволюции. Надо прощупать. Возьми четыре-пять матросов порешительнее (народ там с оружием, офицеры, всякое может случиться) и поезжай. Карты, вино, конечно, уничтожишь, клуб прикроешь, а наиболее подозрительную публику тащи сюда, здесь разберемся. Вот тебе адрес одного из клубов, с него и начинай.

Я поднялся.

— Ясно, — говорю. — Можно отправляться?

— Да, действуй.

Вернулся я в комендатуру, отобрал пять человек матросов поотчаяннее, вызвал грузовик, и мы двинулись. По дороге объяснил ребятам задачу. Главное, говорю, не теряться, действовать быстро, энергично. Не дать господам офицерам прийти в себя, пустить в ход оружие…

Подъехали к большому богатому дому. В некоторых окнах свет, а время позднее, за полночь. Поднялись на второй этаж, толкнул я дверь — отперта. Входим в просторную прихожую. Вдоль стены — вешалки, на них офицерские шинели, роскошные шубы, дамские и мужские. Возле большого, в человеческий рост, зеркала на стуле дремлет швейцар. В прихожей несколько дверей, из-за одной доносится сдержанный гул голосов, отдельные выкрики, женский смех, визг.

Увидев нас, швейцар стремительно вскочил, испуганно заморгал. Я молча приложил палец к губам, а другой рукой угрожающе похлопал по пистолету, заткнутому за пояс. Швейцар понимающе кивнул.

Вижу, мужик соображает, можно договориться. Говорю ему шепотом:

— Ну-ка, объясняй географию: что тут за заведение, сколько комнат, как расположены. Много ли сейчас народу, что за публика?

Через несколько минут все стало ясно; большая двустворчатая дверь слева ведет в главный зал, там идет картежная игра. За этим залом две комнаты поменьше — буфет. За буфетом — кухня, в ней «гости» не бывают. Дверь прямо — в туалет, направо — в коридор, вдоль которого расположено несколько небольших комнат. Отдельные кабинеты.

— Только в отдельных кабинетах сейчас редко кто бывает, — пояснил швейцар, — не только господа офицеры, даже дамы совсем стыд потеряли, безобразничают на глазах у всех, в общем зале. Иной раз такое вытворяют, смотреть тошно.

— Ладно, — перебил я швейцара, — безобразия эти прекратим, лавочку вашу прикроем.

Быстро, на ходу наметили план действий: один из матросов остается в прихожей, на всякий случай, если кто попытается бежать. Он же караулит дверь в коридор с отдельными кабинетами. Остальные — в зал: двое остаются в главном зале, трое — в буфетные, собираем всех посетителей, проверяем документы, а там видно будет. Оружие пускать в ход только в крайнем случае.

Выхватили мы пистолеты, дверь — настежь и в зал:

— Руки вверх! Сидеть по местам, не шевелиться.

Мгновенно воцарилась мертвая тишина. Послышалось было пьяное бормотание, истерическое женское всхлипывание, и вновь все смолкло.

Я быстро оглянулся вокруг. В огромной, с высоким потолком комнате по стенам стояло десятка полтора-два столиков. В центре — свободное пространство. Большинство столиков покрыто зеленым сукном, на них — груды бумажных денег, золото, игральные карты. Несколько столов побольше уставлено закусками, бутылками, бокалами вперемежку с грязной посудой.

Вокруг столиков преимущественно офицеры, есть и штатские, несколько роскошно одетых женщин. Одни сидят за столом — таких большинство, — другие сгрудились за спинами игроков вокруг нескольких столиков, где, по-видимому, идет самая крупная игра.

Вдоль стен, между столиками, мягкие невысокие диваны. На них тоже офицеры. Полуобнаженные женщины.

В воздухе плавают густые облака табачного дыма, стоит запах пролитого вина, спиртного перегара, крепких духов… Лица почти у всех землистые, обрюзгшие, под глазами темные круги.

— Советую вести себя спокойно, сидеть на местах. Оружие — на стол, документы тоже. У кого в порядке — отпустим. В случае сопротивления церемониться не будем.

Я многозначительно глянул на свой пистолет.

За столиками засуетились. С мягким стуком на зеленое сукно ложились наганы, офицерские «смит-вессоны», браунинги. Из карманов поспешно вытаскивали офицерские удостоверения, паспорта, разные бумажки. Только что за чудо? Чем больше на столах оружия и документов, тем меньше денег. Вороха банкнот буквально тают на глазах, исчезая, как видно, в карманах игроков. И делается это так ловко, что ничего не заметишь.

Я на мгновение задумался. Насчет денег указаний никаких не было, не говорилось и о личном обыске. Эх, думаю, чего тут церемониться!

— Денег на столах не трогать, они конфискованы!

Тут послышался сдержанный гул, отдельные возгласы. Я чуть повысил голос, и все опять смолкло.

Пока господа офицеры и прочие выкладывали оружие и документы да совали потихоньку деньги в карманы, из буфетной привели еще нескольких посетителей заведения. Кое-кто из них едва держался на ногах, таких ребята не очень почтительно подталкивали в спину.

Мы начали проверять документы, а одного из матросов я послал на всякий случай на кухню посмотреть, нет ли кого там, да заодно раздобыть несколько мешков. Вскоре он вернулся, доложил, что ничего подозрительного на кухне не обнаружил, и принес три мешка.

Проверка документов продолжалась. Тем, у кого они были в порядке, мы предлагали тут же убраться вон. Повторять просьбу не приходилось, и зал постепенно пустел.

Тем временем я взял один из мешков и сгреб в него со столов все деньги и карты. В другой сложил оружие. Затем принялся за вино. Набил порожний мешок бутылками и поволок в туалетную комнату. Одну за другой отбивал горлышки у бутылок и содержимое выливал в раковину.

Покончив с вином, находившимся в зале, я взялся за буфет. Тащу в туалет очередную партию бутылок, смотрю, в дверях, загородив мне дорогу, стоит шикарная дама лет тридцати — тридцати пяти.

Я остановился.

— Вам что, гражданка?

Она молчит, только вдруг ее начинает бить мелкая дрожь, а на накрашенных губах появляется не то какая-то странная улыбка, не то гримаса. Ну, думаю, оказия. Только мне сейчас и дела, что с припадочной дамочкой возиться. Спрашиваю:

— Документы у вас проверили? Раз проверили, можете идти домой, вы свободны.

Она ни с места. А потом как схватит меня за рукав, сама вся трясется и шепчет:

— Матросик, а матросик, зачем добро переводишь? Дай бутылочку вина, всю жизнь буду за тебя Бога молить.

Ну и ну! Вот тебе и шикарная дама!

Отстранил я ее осторожно (все-таки женщина!), подтолкнул к выходу и говорю:

— Идите, идите отсюда, гражданка. Вина я вам не дам, не просите.

Она бух на колени. Обхватила меня за ноги и чуть не в голос кричит:

— Дай, дай бутылку вина! Умираю!

Тут уж меня взорвало. Схватил я ее под мышки, поднял, поставил на ноги, повернул и толкнул к двери. Хватит, мол, тут комедию ломать.

Отскочила она, ощерилась да как завопит:

— Пропади ты пропадом, будь проклят, большевистская зараза!..

Выпалила и бежать. Ну, думаю, и чертова баба. Надо же!

Пока я разделывался с вином, ребята закончили проверку документов. Человек десять офицеров, показавшихся подозрительными, задержали, а остальных выпроводили.

Собрал я всю прислугу и говорю:

— Кто тут у вас главный, разобрать трудно, да нас это и не касается. Зарубите себе на носу и передайте своим хозяевам: ваше заведение по распоряжению Ревкома закрываем. Если что-нибудь такое еще раз обнаружим — всех заберем. Разговор тогда будет коротким.

Вывели мы задержанных, посадили в грузовик и двинулись в Смольный. Оружие, деньги и задержанных офицеров я сдал в Ревком, а ребят отпустил отдыхать. Ночь кончилась, наступило утро.

Следующей ночью опять пришлось ехать другой офицерский клуб закрывать, а там — еще и еще»[7].

Пир и голод во время чумы

В условиях стремительно наступавшей городской разрухи каждый старался выживать как мог, невзирая на все запреты и декреты новой власти. Вот как описывал московский быт начала 1918 г. откровенный противник советской власти, родственник генерала Мамонтова С.И. Мамонтов, впоследствии сражавшийся на стороне белых в составе Добровольческой армии на юге: «Жизнь в Москве в 1918 году была странная. С одной стороны, ели воблу, а с другой — легко тратили большие деньги, так как чувствовали, что все пропало. Большевистская власть еще не вполне установилась. Никто не был уверен в завтрашнем дне.

Характерный пример. Вышел декрет: за хранение спиртных напитков — расстрел. Тут многие москвичи вспомнили о своих погребах. В начале войны, в 1914 году, алкоголь был запрещен, и они из патриотизма замуровали входы в винные подвалы. И даже не помнили, что там у них есть».

Отец и еще трое составили компанию, которая покупала такие подвалы “втемную”. Заранее тянули на узелки — одному попадали редчайшие вина, другому испорченная сельтерская вода.

Каменщик проламывал дверь, возчики быстро грузили вино на подводы и покрывали бутылки соломой, и все моментально увозилось. И каменщик, и возчики получали за работу вино и очень это ценили. Работали быстро и молча.

Отец привозил свою часть на квартиру Федора Николаевича Мамонтова, бутылок двести. Внимательно осматривал и отбирал бутылок двадцать. Потом звал повара и заказывал шикарный ужин по вину.

Я как-то присутствовал при этом и ушам своим не верил.

— К этому вину нужен рокфор, а к этому — оленье седло с шампиньонами… Патэ де фруа гра непременно с трюфелями. Конечно, кофе… — И в этом роде.

Это когда кругом голодали и достать ничего нельзя было. Но за вино все доставалось. Повар без удивления записывал и забирал все остальное вино как валюту.

Отец служил в коннозаводстве и хорошо зарабатывал. Он приглашал четыре-пять человек знатоков и потом, чтобы вино исчезло (мог ведь быть донос), человека четыре молодых. Мы с братом всегда фигурировали. Нас называли “помойкой”, и наша обязанность была после ужина вылакать все вино. Не выливать же его в помойку. Стол был прекрасно накрыт, со многими стаканами у каждого прибора. Отец предупреждал нас вначале не пить, а пригубливать, чтобы не потерять вкус.

— Обратите внимание, — говорил отец, — это настоящий бенедиктин, сделанный еще в монастыре, а не на фабрике. Уника… А это столетний коньяк, такого вам уже в жизни пить не придется… А вот бургундское, Шамбертен. Про него Дюма писал, что д’Артаньян пил его с ветчиной. Ничего Дюма в вине не смыслил. Вот для него и создали патэ де фруа гра с трюфелями — попробуйте.

Сам отец ничего не пил, у него были больные почки… Но вино знал, значит, раньше много пил, иначе как бы он узнал? По окончании ужина отец командовал:

— Ну, помойка, вали!

И мы дули вино стаканами.

— Эх, — сказал кто-то из старших. — Этот Шамбертен нужно бы пить на коленях, а они его лакают стаканами. Дикие времена.

Оставались одни пустые бутылки, и их уносили. Действительно времена были дикие. Пир во время чумы…»[8]

А вот взгляд на московскую жизнь первой половины 1918 года с другой стороны — московского рабочего С.И. Моисеева: «Москва словно застыла. Трамваи не ходили, замерло движение экипажей. Остановишься, бывало, на Тверской или на Арбате, посмотришь в обе стороны — ни одного автомобиля, ни одной лошади, пешеходов мало. Если сравнить с теперешним движением в Москве, то, пожалуй, тогда в дневное время на улицах людей было меньше, чем теперь в глухие полночные часы.

Торговля прекратилась, сквозь запыленные стекла запертых магазинов и лавок можно было разглядеть совершенно пустые полки и голодных снующих крыс. Хозяева магазинов, лабазов и лавок, чьи имена красовались еще на вывесках, подчинялись Советской власти, но считали ее временным злом и надеялись на возрождение старых порядков. Вместе с представителями крупной буржуазии, бывшими владельцами заводов, фабрик и банков, они тайно вредили Советской власти, стремясь вызвать недовольство голодающих рабочих.

Такова была Москва в марте 1918 года, когда я вернулся с Украины…»[9]

Не менее грустную картину рисует и комендант Кремля П.Д. Мальков (после переезда в марте 1918 года советского правительства из Петрограда в Москву): «Против подъезда гостиницы “Националь”, где поселились после переезда в Москву Ленин и ряд других товарищей, торчала какая-то часовня, увенчанная здоровенным крестом. От “Националя” к Театральной площади тянулся Охотный ряд — сонмище деревянных, редко каменных, одноэтажных лабазов, лавок, лавчонок, среди которых громадой высился Дом союзов, бывшее Дворянское собрание.

Узкая Тверская от дома генерал-губернатора, занятого теперь Моссоветом, круто сбегала вниз и устремлялась мимо “Националя”, Охотного ряда, «Лоскутной» гостиницы прямо к перегородившей въезд на Красную площадь Иверской часовне. По обеим сторонам часовни, под сводчатыми арками, оставались лишь небольшие проходы, в каждом из которых с трудом могли разминуться две подводы.

Возле Иверской постоянно толпились нищие, спекулянты, жулики, стоял неумолчный гул голосов, в воздухе висела густая брань. Здесь да еще на Сухаревке, где вокруг высоченной Сухаревой башни шумел, разливаясь по Садовой, Сретенке, 1-й Мещанской, огромный рынок, было, пожалуй, наиболее людно. Большинство же улиц выглядело по сравнению с Петроградом чуть ли не пустынными. Прохожих было мало, уныло тащились извозчичьи санки да одинокие подводы. Изредка, веерами разбрасывая далеко в стороны талый снег и уличную грязь, проносился высокий мощный “Паккард” с желтыми колесами, из Авто-Боевого отряда при ВЦИК, массивный, кургузый “Ройс” или “Делане-Бельвиль” с круглым, как цилиндр, радиатором, из гаража Совнаркома, а то и “Нэпир” или “Лянча” какого-либо наркомата или Моссовета. В Москве тогда, в 1918 году, насчитывалось от силы три-четыре сотни автомобилей. Основным средством передвижения были трамваи, да и те ходили редко, без всякого графика, а порою сутками не выходили из депо — не хватало электроэнергии. Были еще извозчики: зимой небольшие санки, на два седока, летом пролетка. Многие ответственные работники — члены коллегий наркоматов, даже кое-кто из заместителей наркомов — за отсутствием автомашин ездили в экипажах, закрепленных за правительственными учреждениями наряду с автомобилями.

Магазины и лавки почти сплошь были закрыты. На дверях висели успевшие заржаветь замки. В тех же из них, что оставались открытыми, отпускали пшено по карточкам да по куску мыла на человека в месяц. Зато вовсю преуспевали спекулянты. Из-под полы торговали чем угодно, в любых количествах, начиная от полфунта сахара или масла до кокаина, от драных солдатских штанов до рулонов превосходного сукна или бархата.

Давно не работали фешенебельные московские рестораны, закрылись роскошные трактиры, в общественных столовых выдавали жидкий суп да пшенную кашу (тоже по карточкам). Но процветали различные ночные кабаре и притоны. В Охотном ряду, например, невдалеке от “Националя”, гудело по ночам пьяным гомоном полулегальное кабаре, которое так и называлось: “Подполье”. Сюда стекались дворянчики и купцы, не успевшие удрать из Советской России, декадентствующие поэты, иностранные дипломаты и кокотки, спекулянты и бандиты. Здесь платили бешеные деньги за бутылку шампанского, за порцию зернистой икры. Тут было все, чего душа пожелает. Вино лилось рекой, истерически взвизгивали проститутки, на небольшой эстраде кривлялся и грассировал какой-то томный, густо напудренный тип, гнусаво напевавший шансонетки…»[10]

Крайне безрадостную картину жизни в столице можно найти и в воспоминаниях знаменитого идейного бандита-анархиста Нестора Махно, побывавшего в 1918 году в Москве: «Показалась Москва, со своими многочисленными церквами и фабрично-заводскими трубами. Публика в вагоне заворошилась. Каждый, кто имел у себя чемодан, вытирал его, так как в нем было у кого пуд, у кого полпуда муки, которая от встрясок вагона дала о себе знать: выскакивала мелкой пылью из сумок, сквозь замочные щели чемодана… Публика не рабочая. Предлагает попавшемуся встречному бешеные деньги за помощь пронести из вагона, сквозь цепи заградительного отряда при выходе из вокзала, свои вещи. Многие берутся, но большинство отказывается, заявляя: “Боюсь, попаду в Чрезвычайную комиссию по борьбе со спекуляцией и контрреволюцией…”

Еще минута-две — и поезд подошел к вокзалу. А еще минута-две — пассажиры с мукой в чемоданах отмыкали свои чемоданы перед стоявшими агентами заградительных отрядов, арестовывались и вместе с мукой отправлялись в надлежащие штабы…

Время подходило к обеду. Зашел неподалеку от Пушкинского бульвара в ресторан. Пообедал. Обед плохой и дорого, хлеба мало. Здесь я узнал, что хлеба можно достать сколько хочу, но какими-то задними ходами и за большие деньги. Это меня так рассердило, что я готов был поднять скандал. Однако не будучи уверен в том, что распродажа хлеба за особую цену и задними ходами не производится самим хозяином ресторана вместе с большевистскими и левоэсеровскими чекистами, а также имея при себе револьвер, за который чекисты в то время могли даже не довести меня до Дзержинского — расстрелять, я воздержался от поднятия скандала…»[11]

Правда, уже тогда предпринимались решительные попытки властей хоть как-то противодействовать расцвету преступности и спекуляции, но, поскольку опыта еще не было, подобные действия иногда заканчивались решительным конфузом:

«А однажды у латышей случилась большая неприятность. Было это в двадцатых числах апреля 1918 года.

Все началось с очередной облавы на Сухаревском рынке. Сухаревка тогда жила бурной и, надо прямо сказать, весьма неприглядной жизнью. По воскресеньям и праздничным дням она превращалась в бушующее человеческое море, так и кишевшее мелкими и крупными хищниками: спекулянтами, шулерами, проститутками, карманниками, налетчиками.

На Сухаревке продавали и покупали все, что только можно было продать и купить, причем процветала в основном меновая торговля: шубу из соболей меняли на полмешка пшена, серебряные ложки — на сало, золоченые подсвечники — на керосин. Деньги утратили свою ценность.

На Сухаревке пьянствовали и дрались, играли до потери сознания в карты и заключали самые невероятные сделки, обирали до нитки простаков, спекулировали, воровали, грабили.

Советское правительство, переехав в Москву, твердой рукой взялось за наведение порядка в столице. Спекуляции, разврату, проституции, воровству, бандитизму была объявлена беспощадная война.

Возглавил боевые силы революции в этой войне Феликс Эдмундович Дзержинский, штабом стала ВЧК, армией — московский пролетариат, славные чекисты, рождавшаяся на свет Рабоче-крестьянская милиция и зачастую латышские стрелки.

Один за другим наносились сокрушительные удары по тайным ночным притонам и бандитским “хазам”, по гнездам и рассадникам спекуляции, мошенничества, разбоя. Московские рынки решительно очищали от спекулянтов, воров и всякой нечисти. Систематически организовывали облавы, оцепляя рынок и проводя поголовную проверку документов. И кого только там не приходилось вылавливать!

Нередко по распоряжению Дзержинского или Аванесова на такие облавы я посылал бойцов из кремлевской охраны. Бывало это чаще всего по воскресеньям. Так было и в воскресенье 21 апреля 1918 года.

В то утро из Кремля выехало несколько грузовиков. Подъехав к Сухаревке с разных сторон — с Садовой, Сретенки, Мещанской, — грузовики остановились, сидевшие в них латыши слезли, рассыпались в цепь, сжали рынок в стальное кольцо и начали облаву. Задержали свыше трехсот человек.

Задержанных, как обычно, посадили в кузова грузовиков; латыши, держа винтовки наперевес, уселись по бортам, и грузовики, по мере того как наполнялись, отправлялись один за другим в казармы, где уж тщательно разбирались с каждым задержанным и либо передавали милиции, либо отпускали на все четыре стороны.

На улицах было пустынно, разве изредка попадется извозчичья пролетка или ломовая телега да прогрохочет одинокий набитый до отказа трамвайный вагон. Грузовики мчались на большой скорости. И надо же было так случиться, что как раз в тот момент, когда первый грузовик несся с Лубянской площади вниз по Театральному проезду к “Метрополю”, где-то неподалеку раздался винтовочный выстрел.

Стоявшим возле “Метрополя” постовым милиционерам показалось, что стреляют с грузовика, и стреляют по “Метрополю”. Они подняли панику, и отряд, охранявший “Метрополь”, выскочил по боевой тревоге на площадь, мигом залег, выкатил пулеметы. А в это время с горы, от Лубянской площади, мчится второй грузовик.

Завидев приближающийся грузовик, милиционеры решили, что это возвращается тот самый, с которого, как им казалось, стреляли, и бросились наперерез, пытаясь его остановить. Не тут-то было! Шофер заметил бегущих к грузовику вооруженных людей и, предположив, что это сообщники задержанных хотят их освободить, прибавил газ. Сидевшие на бортах латыши вскинули винтовки.

Убедившись, что грузовик не задержать, охрана “Метрополя” и милиционеры открыли ему вслед ружейную и пулеметную стрельбу. Несколько человек в кузове было ранено, а один латышский стрелок убит наповал. Пострадал и кое-кто из случайных прохожих.

Услышав пулеметные очереди, шофер сообразил, что тут что-то не так, пулеметов у бандитов быть не может, и круто затормозил. Прошло несколько минут, пока разобрались, и смущенные милиционеры, стремясь загладить свою вину, попытались оказать помощь раненым, но тщетно. Молча отстранив милиционеров, латыши забрались и кузов, в грузовик медленно тронулся к Кремлю…»[12]

На протяжении всего 1918 года жизнь в городе неуклонно ухудшалась. Остатки былой стабильности все больше уходили в прошлое, а у новой власти не было ни опыта, ни сил в условиях начавшейся Гражданской войны, чтобы наладить хотя бы подобие нормальной жизни. К концу 1918 года в Москве и Петрограде начался голод, сопровождаемый жестоким холодом, поскольку топлива для отопления домов тоже не хватало.

Вот как описывал осень 1918 года в Москве полковник А.Ф. Федоров, устанавливавший советскую власть в Уфимской губернии и некоторое время служивший в Москве: «…Поселили меня в отдельном номере роскошной гостиницы “Савой”, убранной громадными зеркалами, хрустальными люстрами, дорогими коврами. Но с какой радостью поменял бы я свой великолепный номер на убогую, но теплую крестьянскую избу! Гостиница не отапливалась. Никакие ковры, в которые я завертывался или которые набрасывал на себя, ложась спать, не спасали. Коченея от холода, я каждые двадцать — тридцать минут просыпался, вскакивал и принимался бегать по коридору, чтобы согреться, и снова ложился. Так всю ночь. Невыспавшийся, разбитый, я приходил на работу. В учреждении было довольно тепло, и я хотел ночевать в своей рабочей комнате, устроившись на сдвинутых столах. Но это строго запрещалось.

Не менее жестоко мы мучились и от голода. Наша столовая кормила хуже, чем даже госпитальная. Чтобы поддержать слабеющие силы, я периодически ходил на толкучку, продавал там за бесценок что-нибудь из своих вещей и досыта наедался тощей конины. На мою скудную выручку ничего другого достать было невозможно.

Однажды заведующий послал меня на продовольственный склад ЦК партии получить полагающийся ему за неделю паек. Велико было мое изумление, когда там отвесили полтора фунта мяса, два фунта смешанного с мякиной черного хлеба, горсточку пшенной крупы и столько же коричневой соли.

Москва голодала. Куда бы ни пошел, на кого бы ни взглянул — всюду следы голода. На улицах то и дело попадались дохлые или издыхающие от истощения лошади. Их долго не убирали: то ли не было времени или сил для этого, то ли уж привыкли»[13].

Надо сказать, что, несмотря на тяжелейшие условия жизни, масштабы бедствия в городах могли иметь более катастрофичные последствия, если бы не усилия новой власти и не идейность, вдохновлявшая ее сторонников.

Я.В. Харитонов, бывший в 1918 г. курсантом в Кремле, вспоминал: «Служба в Кремле была очень тяжелая, но мы, зная трудности, которые переносил весь народ, не роптали. Больше того, от скудного пайка хлеба мы ежедневно добровольно отчисляли по 200 граммов в пользу голодных, беспризорных детей. То же было и с приварком, и с сахаром. Да, Москва выглядела в те годы весьма своеобразно. Идешь, бывало, по улице и видишь, как из каждой форточки торчит железная труба, стены домов закопчены, стекла заморожены, а зайдешь в комнату, то на полу или на столе увидишь миниатюрную железную печку “буржуйку”, которая топилась лучиной или маленькими чурками. Чаще всего на это дело употреблялись столы, табуретки, стулья и другая мебель.

А как питались рабочие на фабриках и заводах! Несмотря на то что они работали не покладая рук, давали фронту все, что необходимо, получали всего лишь по 50–100 граммов хлеба в день, а иногда вместо хлеба мороженую картошку или мерзлые кочерыжки от капусты, за которыми ходили с топором на поля»[14].

О том же вспоминает и направленный в те годы на учебу в Академию Генерального штаба Н.А. Соколов-Соколенок: «Жили мы тогда очень и очень скромно. Основными исходными продуктами питания, из которых наши мастера кулинарии виртуозно готовили разнообразные блюда, были чечевица, перловка, иногда — пшено, картофель и капуста, вместо мяса — сырая и вареная селедка, вобла да еще соленая селедка. И все это с редким добавлением небольшого количества подсолнечного или льняного масла. На обед в пайках полагался, конечно, и хлеб, но только черный и с большим процентом различных суррогатов, в первую очередь — жмыха. В пайках иногда бывали небольшое количество сахара и несколько пачек махорки “вырви глаз”.

В условиях полуголодного существования особенным весельем запомнились дни, когда слушатели академии получали откуда-нибудь с фронта или из войск гостинцы. Помню, как из армии Буденного пришел вагон яблок, а поздней осенью двадцать первого года — вагон квашеной капусты. В обоих случаях нормы общественного распределения были одинаковыми: холостякам — по ведру, семейным — по два.

Не избалованные фруктами, мы, холостяки, щедро раздаривали яблоки своим знакомым и сотрудникам академии, зато “деликатесной” капустой наслаждались досыта только с особо избранными. У меня таковой избранницей оказалась моя будущая жена. Я не раз вспоминал, как сидели мы, свесив ноги на окне холодной комнаты, и с необычайным удовольствием черпали из ведра эту капусту. К концу визита невесты капусты в ведре оставалось все меньше.

Не лучше обстояло дело и с денежным довольствием. Деньги падали в цене с такой катастрофической скоростью, что получаемого миллионными знаками жалованья, именно жалованья, а не заработной платы, хватало иногда лишь на то, чтобы расплатиться только за махорку “вырви глаз”, которую удавалось выпросить в долг у доброго приветливого старика гардеробщика в академии.

Еще хуже обстояло дело с обеспечением нашего жилья топливом. В неотапливаемых комнатах стояли небольшие железные печурки — “буржуйки” с выкинутыми наружу через форточки окон вытяжными трубами. Ложишься, бывало, спать — от “буржуйки” тепло, встаешь — температура в комнате та же, что и на улице. В зимнее время эта печурка придвигалась непосредственно к кровати с таким расчетом, чтобы утром, высунув из-под одеяла руки, разжечь ее сразу же заранее приготовленной щепой. Начнет “буржуйка” давать тепло, значит, можно вставать и одеваться, да и то не отходя от нее слишком-то далеко.

Заготовкой топлива занимались, конечно, сами. Вместе с другими москвичами по вечерам исследовали заснеженные московские проулки-закоулки и доламывали еще уцелевшие остатки деревянных заборов. Если кому-либо удавалось раздобыть немного каменного угля, того считали просто счастливцем»[15].

Конечно, так бывало далеко не всегда, иногда людей, особенно вновь прибывающих в города с фронта солдат, приходилось настоятельно убеждать делиться. Например, А.Д. Блохин вспоминал: «Хуже обстояло дело с демобилизованными и просто самовольно уходившими с фронта солдатами, которых эшелонами направляли на Товарную-Павелецкую железнодорожную станцию и на ветку Канатчиковой дачи. Здесь, в вагонах, то и дело находили винтовки, пулеметы и другое вооружение. Бывало, видим, что солдат везет пару винтовок или пулемет, спрашиваем:

— Зачем тебе это?

— Защищать революцию и выгнать помещиков, — отвечает он.

Разъясняем, что все это уже сделано, что оружие надо сдать представителю военного комиссариата. На доводы обычно следовало согласие.

Но гораздо хуже и труднее случалось, когда у демобилизованного находили несколько шинелей, по 2–3 пары сапог и еще какие-нибудь предметы обмундирования. Ведь подобный запас обеспечивал человека на несколько лет, и на уговоры сдать его всегда сыпались укоризненные реплики:

— А за что мы воевали, за что проливали кровь?

В каждом эшелоне таких запасливых людей всегда набиралось по нескольку десятков. С подобными мгновенно объединявшимися на почве общей “обиды” коллективами сладить было чрезвычайно тяжело, поскольку лишение “выстраданной” одежды для многих являлось настоящей личной трагедией. И все-таки, несмотря на отчаянное сопротивление, нам удавалось убеждать людей в необходимости сдачи казенного имущества, возврата его государству.

Вот таким путем мы пополняли свои интендантские склады как оружием, так и вещевым довольствием, хотя, конечно, это был не основной, а только частный источник.

Как же обстояло дело с широким продовольственным, вещевым и оружейным снабжением?

В основном снабжение формирования получали через горвоенкомат, который, однако, полностью удовлетворить потребности районов не мог. Военный комиссар города Москвы по снабжению Григорьев рекомендовал изыскивать местные возможности. Конечно, капусту и картофель можно было найти. Такие предметы, как крупу и тем более ружейные патроны, изыскивать на месте было несравненно труднее, но кое-что мы находили, и иногда в немалом количестве. Производя по ордерам на складах и в магазинах обыски, обнаруживали военное обмундирование и материалы, которые конфисковывали, оплачивая стоимость через продовольственную управу района по государственной цене. В частности, как сейчас помню, — большой мануфактурный магазин на Серпуховской улице, где мы обнаружили около 200 тюков офицерского и солдатского сукна — его хватило нам почти на целый полк. Так же обстояло дело и с обувью, и с бельем военных образцов. Все это и давало нам возможность обмундировывать вновь формируемые части…»[16]

К 1919 году ситуация в крупных городах, главным образом в Петрограде и Москве, стала просто катастрофической. Голод, холод, болезни выкашивали население. Те, кто мог уехать, покидали города, превратившиеся в большие ловушки.

Многие стремились на юг, отчасти потому, что на территориях, занятых белыми войсками, ситуация с продовольствием была значительно лучше, отчасти из желания сбежать от власти большевиков. Но выехать из городов было не так-то легко.

Б.А. Павлов, впоследствии вступивший в Белую армию, вспоминал: «Однако выехать из Москвы в то время (1919 год. — Авт.) было не так просто. Я пошел на Курский вокзал. Очередь за билетами извивалась по всей Вокзальной площади. Последний номер в очереди был больше девятитысячного. Стоящие в очереди, чтобы не ошибиться и как-то соблюдать порядок, писали номера мелом друг у друга на спинах. Чтобы получить билет, люди жили на вокзале неделями.

В те времена я был более решительным в действиях, чем теперь, и застенчивым стал много позднее. Я отправился прямо к коменданту Курского вокзала. Как ни странно, меня к нему пропустили. Принял меня помощник коменданта. Неожиданно и на мое счастье, он оказался бывшим офицером, воспитанником нашего корпуса. Я ему рассказал, что еду с семилетней сестрой (сестре было четырнадцать и выглядела она почти барышней) к больному отцу. Узнав, что я кадет его корпуса, он стал меня расспрашивать о корпусе, о воспитателях, а потом дал пропуск и билет на военный эшелон, отходивший в тот же вечер.

Так мне составила протекцию в большевистской России, в красной Москве, в советском учреждении моя принадлежность ко 2-му Московскому кадетскому корпусу!

Я побежал предупредить сестру, и вечером мы, в общем, благополучно сели в поезд. Я был очень горд и чувствовал себя настоящим мужчиной, опорой для моей старшей сестры. Только на вокзале я пережил несколько неприятных минут, пока не отошел поезд. Все время боялся, что выйдет на перрон помощник коменданта и откроется моя ненужная ложь. «Зачем я наврал, что Тане семь лет?» — ругал я себя. Уверен, что наш бывший кадет все равно дал бы мне пропуск.

Так я навсегда покидал Москву»[17].

Новые деньги новой власти

Заметно, что большинство мемуаристов, вспоминая городскую жизнь при большевиках в годы Гражданской войны, особенно в 1918–1919 гг., редко упоминают о деньгах, на которые что-то можно было купить. И это вполне естественно, ведь уже в 1918 году был введен военный коммунизм, когда советским служащим и военным выдавались продовольственные пайки (впоследствии были введены продовольственные карточки) и иногда по специальным ордерам вещи, в первую очередь одежда. Те, кому не выпало такого счастья, добывали пропитание главным образом занимаясь натуральным обменом на рынках. Конечно, деньги никто не отменял, и в 1919 г. даже был начат выпуск новых советских купюр.

4 февраля 1919 года выходит декрет Совета народных комисаров «О выпуске денежных знаков 1, 2, 3-рублевого достоинства упрощенного типа»:

«Ввиду наблюдаемого недостатка в народном обращении кредитных билетов мелких достоинств Совет кародных комиссаров признал необходимым выпустить в обращение денежные знаки 1, 2 и 3-рублевого достоинства упрощенного типа.

На этом основании Совнарком постановил:

1) Предоставить Народному банку выпускать в народное обращение под наименованием “расчетный знак РСФСР” денежные знаки в форме марок достоинством в 1, 2 и 3 рубля, описание коих при сем прилагается.

2) Государственные расчетные знаки имеют хождение наравне с государственными кредитными билетами и, подобно последним, обязательны к приему в платежи как в казну, так и между частными лицами, без ограничения суммы.

3) За подделку государственных расчетных знаков виновные подлежат наказанию, как за подделку кредитных билетов»[18].

Банкнотой или кредитным билетом новую денежную единицу не называли. Официально она называлась «расчетным знаком РСФСР», а в народе новые деньги получили название «совзнаки». Кстати, выпуск собственных денежных знаков в 1919 году стал одним из поводов сменить государственную символику — рисовать старый герб на новых деньгах было нецелесообразно, и, по мнению бонистов, герб РСФСР был создан специально под новые советские рубли[19].

Но в 1919 году цены на основные товары первой необходимости измерялись уже в тысячах и купюры небольших номиналов почти сразу потеряли свою актуальность. Один за другим выходят декреты СНК о вводе в обращение совзнаков все большего достоинства. История совзнаков — это история все новых декретов, вводящих в обращение все более крупные купюры (купюра-рекордсмен — 10 миллионов рублей образца 1921 года, впрочем, это не купюра даже, а долговое обязательство).

Зачем врагам рубли?

Впрочем, деньги, конечно, продолжали использоваться, и далеко не всегда в законных целях. Например, широко были распространены попытки подкупить представителей новых властей. Проделать это пытались очень многие — от спекулянтов до контрреволюционеров. К чести красных надо сказать, что попытки эти редко удавались. Ну, а об участи неудачливых взяткодателей можно было только сожалеть. Например, С.И. Моисеев, попавший в полк, набиравшийся из московских рабочих, и какое-то время прослуживший в Москве, вспоминал:

«Однажды произошел у нас такой случай. На службу в военный комиссариат Рогожского района поступил по фальшивому паспорту на имя Гуревича один аферист. Когда его разоблачили, он убежал. Но на третий день командир конной разведки Квятковский арестовал авантюриста где-то на дороге между Москвой и Чухлинкой.

Взятый под стражу “Гуревич” пробовал подкупить часового Титляева. Он предлагал красноармейцу 10 тысяч рублей.

— Если ты еще раз обратишься ко мне с этими пакостными словами, то вот!.. — ответил часовой, щелкнув затвором винтовки.

Но арестованный не унимался и предложил 20 тысяч. Тогда Титляев вызвал разводящего Яковлева. “Гуревич” предложил за свое освобождение 30 и даже 40 тысяч рублей. Красноармейцам это надоело, и они обратились за помощью по команде.

Поведение часового и разводящего было отмечено в приказе по военному комиссариату района и по караульному батальону. В нем говорилось: “Отмечая бескорыстие тт. Титляева и Яковлева и сознание революционного долга, Рогожско-Симоновский военный комиссариат приносит им горячую благодарность за образцовое несение караульной службы и за стойкое выполнение обязанностей, несмотря на соблазны, которые им сулил преступник.

Рогожско-Симоновский военный комиссариат приказывает начальнику караульной команды товарищу Логофет сфотографировать товарищей Титляева, Яковлева и шофера Волкова и снимки их доставить в Рогожско-Симоновский военный комиссариат в журнал “Военное дело”, а также вывесить на видном месте в помещении караульной команды, дабы они служили примером образцовых красноармейцев, достойных всяческого подражания. Прочесть в командах, ротах и эскадронах”.

Через некоторое время “Гуревич” был переправлен в ВЧК и впоследствии расстрелян»[20].

Взятки могли предлагать и в гораздо более серьезных целях, о чем говорит подобная попытка подкупа латышских стрелков во время знаменитого «заговора послов» (заговор был организован в 1918 году дипломатическими представителями Великобритании, Франции и США с целью свержения большевистской власти. В заговоре участвовали глава специальной британской миссии Роберт Локкарт, посол Франции Ж. Нуланс и посол США Д. Фрэнсис. Локкарт пытался подкупить находившихся в Москве латышских стрелков, охранявших Кремль, с тем, чтобы совершить военный переворот, арестовав заседание ВЦИК вместе с Лениным и Троцким и заняв ключевые пункты Москвы). Крайне любопытное упоминание об этом можно встретить в воспоминаниях Малькова, который и сам был непосредственным участником данных событий:

«Локкарт и его помощник Сидней Рейли, уроженец Одессы, а затем лейтенант английской разведки, намеревались осуществить свои дьявольские замыслы следующим образом. Они решили подкупить воинские части, несшие охрану Кремля и правительства, с тем чтобы при их помощи на одном из пленарных заседаний ВЦИК, в десятых числах сентября 1918 года, арестовать Советское правительство и захватить власть. Будучи заранее уверены в успехе, агенты Локкарта установили даже связь с тогдашним главой русской православной церкви патриархом Тихоном, который дал согласие сразу же после переворота организовать во всех московских церквах торжественные богослужения “в ознаменование избавления России от ига большевиков” и во здравие заговорщиков.

Сразу после переворота заговорщики намеревались, используя ими самими сфабрикованные фальшивые документы, расторгнуть Брестский мир и принудить Россию возобновить участие в мировой войне на стороне Англии, Франции и США.

Членов Советского правительства заговорщики собирались отправить после ареста в Архангельск, захваченный в начале августа 1918 года англичанами, там посадить на английский военный корабль и увезти в Англию. Так они намеревались поступить со всеми, кроме Ленина. Ленина же, поскольку, как они говорили, его воздействие на простых людей столь велико, что он и охрану в пути может сагитировать, решили уничтожить, то есть попросту убить при первой же возможности.

Для осуществления намеченных планов агент Локкарта англичанин Шмедхен в начале августа 1918 года попытался завязать знакомство с командиром артиллерийского дивизиона Латышской стрелковой дивизии Берзиным и прощупать его настроение, чтобы определить возможность использования Берзина в качестве исполнителя планов заговорщиков.

При первых же разговорах со Шмедхеном Берзин насторожился, хотя и не подал виду, но сразу же после встречи доложил обо всем комиссару Латышской стрелковой дивизии Петерсону, а тот сообщил в ВЧК Петерсу. Было решено проверить, чего добивается Шмедхен, и Петерсон возложил это дело на Берзина, поручив ему при встрече со Шмедхеном прикинуться человеком, несколько разочаровавшимся в большевиках. Берзин так и сделал, тогда Шмедхен с места в карьер повел его к своему шефу — Локкарту, встретившему командира советского артиллерийского дивизиона с распростертыми объятиями.

Эта встреча произошла 14 августа 1918 года на квартире Локкарта в Хлебном переулке. Локкарт предложил Берзину 5–6 миллионов рублей: для него лично и на подкуп латышских стрелков.

Дальнейшую связь Локкарт предложил Берзину поддерживать с лейтенантом Рейли, он же “Рейс” или “Константин”, как быстро выяснила ВЧК.

Берзин, отказавшийся вначале от денег, держал себя настолько ловко и умно, что полностью провел Локкарта, выведав его планы. Комиссар дивизии Петерсон представил Я.М. Свердлову после ликвидации заговора Локкарта подробный доклад, в котором, в частности, о встрече Берзина с Локкартом писал, что опытнейший дипломат “культурнейшей страны” Локкарт на этом экзамене позорно срезался, а товарищ Берзин, впервые в жизни соприкоснувшийся с дипломатией и с дипломатами, “выдержал экзамен на пятерку”.

17 августа Берзин встретился уже с Рейли, вручившим ему 700 тысяч рублей. Эти деньги Берзин тут же передал Петерсону, а Петерсон отнес их непосредственно Ленину, доложив ему всю историю в малейших подробностях. Владимир Ильич посоветовал Петерсону передать деньги пока что в ВЧК — там, мол, разберемся, как с ними поступить, — что тот и сделал.

Через несколько дней Рейли передал Берзину 200 тысяч, а затем еще 300 тысяч рублей, все на подкуп латышских стрелков и в вознаграждение самому Берзину. Таким образом, в течение двух недель англичане вручили Берзину 1 миллион 200 тысяч рублей. Вся эта сумма надежно хранилась теперь в сейфах Всероссийской чрезвычайной комиссии.

В конце августа Рейли поручил Берзину выехать в Петроград и встретиться там с питерскими белогвардейцами, также участвующими в заговоре. 29 августа Берзин, получив соответствующие указания от Петерсона и ВЧК, был уже в Петрограде. Там он повидался с рядом заговорщиков, явки к которым получил от Рейли, и помог раскрыть крупную белогвардейскую организацию, работавшую под руководством англичан, которая после отъезда Берзина в Москву была ликвидирована.

Всецело доверяя Берзину и рассчитывая осуществить переворот при его помощи, Локкарт и Рейли сообщили ему свой план ареста Советского правительства на заседании ВЦИК. Осуществление ареста, как заявил Рейли, возлагается на руководимых Берзиным латышских стрелков, которые будут нести охрану заседания. Одновременно Рейли поручил Берзину подобрать надежных людей из охраны Кремля и обязать их впустить в Кремль вооруженные группы заговорщиков в тот момент, когда будет арестовано правительство на заседании ВЦИК. Рейли сообщил также Берзину, что Ленина необходимо будет “убрать” раньше, еще до заседания ВЦИК.

Берзин тотчас же доложил Петерсону об опасности, грозившей Ильичу, и просил немедленно предупредить Ленина. Не теряя ни минуты, Петерсон отправился к Владимиру Ильичу и подробнейшим образом его обо всем информировал.

Так благодаря мужеству, находчивости и доблести Берзина, проникшего в самое логово заговорщиков, планы и намерения Локкарта, Рейли и их сообщников были раскрыты и заговор был ликвидирован. Англичане намеревались сыграть на национальных чувствах латышей, думали, что латыши с неприязнью относятся к русскому народу. Матерым английским разведчикам было невдомек, что латышские трудящиеся связаны многолетней дружбой с рабочими России, что в рядах латышских стрелков преобладали стойкие, закаленные пролетарии Латвии, среди них было много большевиков, и латышские стрелки были беззаветно преданы пролетарской революции.

Комиссар Латышской стрелковой дивизии Петерсон, представив Я.М. Свердлову доклад о том, как был раскрыт заговор Локкарта, поставил вопрос: что делать с принадлежащими английскому правительству 1 миллионом 200 тысячами рублей, выданными Локкартом и Рейли Берзину “для латышских стрелков”, которые по указанию Владимира Ильича до поры до времени находились в ВЧК (Владимир Ильич в это время еще не оправился от болезни, вызванной ранением). Что ж, ответил Яков Михайлович, раз деньги предназначались латышским стрелкам, пусть их и получат латышские стрелки. Надо использовать деньги так:

1. Создать фонд единовременных пособий семьям латышских стрелков, павших во время революции, и инвалидам — латышским стрелкам, получившим увечья в боях против контрреволюционеров всех мастей и в первую голову против английских и других иностранных интервентов. Отчислить в этот фонд из суммы, полученной от английского правительства через господина Локкарта, 1 миллион рублей.

2. Передать 100 тысяч рублей из той же суммы Исполнительному комитету латышских стрелков с условием, что эти деньги будут израсходованы на издание агитационной литературы для латышских стрелков.

3. Отпустить 100 тысяч рублей артиллерийскому дивизиону латышских стрелков, которым командует товарищ Берзин, на создание клуба и на культурно-просветительные надобности.

Так распорядился Яков Михайлович израсходовать деньги, “поступившие” от английского правительства через мистера Локкарта»[21].

Штаны для Эренбурга

Между тем после распада 1918 года и ужасающей разрухи и голода 1919 года жизнь стала постепенно налаживаться, а деньги все чаще стали использоваться советскими гражданами, в первую очередь на многочисленных и неистребимых толкучках. Хотя Гражданская война еще не кончилась, но в ее исходе в пользу новой власти уже мало кто сомневался. Но всеобщая нищета еще никуда не делась.

Писатель Эренбург так описал свою жизнь по возвращении в 1920 году в Москву:

«Коменданта Третьего общежития Наркоминдела звали товарищем Адамом; но если говорить откровенно, Адамом чувствовал себя я: я оказался в раю, откуда меня легко могли выгнать. Мне нужно было представить удостоверение с места службы, и хотя я довез в сохранности почту, о дипломатической карьере мечтать не приходилось. Товарищ Адам поселил нас в комнате, которая не отапливалась, и все же “Княжий двор” был раем. Утром нам выдавали паек: двести граммов хлеба, крохотный кусок масла и два куска сахара. Днем мы получали кашу — пшенную или ячневую. Конечно, древние князья ели лучше, но в Москве 1920 года такой паек был воистину княжеским…

Вскоре я вернулся в потерянный рай: товарищ Адам, прочитав записку заместителя наркома Л. Карахана, составленную абстрактно и возвышенно, а именно: “Эренбург остается жить”, предоставил нам комнату. Я получал паек, а с февраля мне дали карточку на обеды в “Метрополе”; там отпускали пустой суп, пшенную кашу или мороженую картошку. При выходе нужно было сдать ложку и вилку — без этого не выпускали.

Кто-то сказал мне, что я родился в рубашке. Однако я не только родился в рубашке, я ходил в одной рубашке; а Москва зимой не Бразилия…

Давным-давно я описал в журнале “Прожектор”, как в конце 1920 года я раздобыл себе одежду. Это не очень серьезная история, но она восстанавливает некоторые бытовые черты тех лет да и показывает, что житейские трудности нас не обескураживали.

Я уже упоминал о моем парижском пальто, с годами превратившемся в дырявый капот. Я не сказал о самом главном — о костюме; пиджак еще как-то держался, но брюки расползлись.

Тогда-то я понял, что означают штаны для тридцатилетнего мужчины, вынужденного жить в цивилизованном обществе, — обойтись без штанов действительно невозможно. На службе я все время сидел в пальто, боясь неосторожным движением распахнуть полы: ведь со мною работали поэтесса Ада Чумаченко и молодые фребелички.

Краснофлотец-драматург пригласил меня к себе; жил он в “Лоскутной”. Я пережил у него немало мучений; он накормил меня замечательными оладьями, но эти оладьи приготовляла молодая женщина. В комнате было жарко, меня уговаривали снять пальто, а я упирался и никак не мог объяснить почему…

Наступила суровая зима. Мое пальто грело не больше, чем кружевная шаль. Я простудился, чихал, кашлял. Наверно, у меня была температура, но мы тогда этим мало интересовались. Случайно я встретил одного из товарищей по подпольной гимназической организации; поглядев на меня, он рассердился: “Почему вы мне раньше не сказали?..” Он написал записку председателю Моссовета и шутя добавил: “Лорд-мэр Москвы вас оденет”.

Попасть на прием к “лорд-мэру” было нелегко, в приемной толпились всевозможные просители. Наконец я проник в просторную комнату; за письменным столом сидел почтенный человек с аккуратно подстриженной бородкой, которого я хорошо знал по Парижу. Я понимал, что у него уйма дел, и стеснялся. Он был чрезвычайно любезен, говорил о литературе, спрашивал, какие у меня творческие планы. Ну как здесь было заговорить о штанах? Наконец, набравшись храбрости и воспользовавшись паузой, я в отчаянии выпалил: “Кстати, мне совершенно необходимы брюки…”

“Лорд-мэр” смутился: он внимательно меня оглядел: “Да вам не только костюм нужен, а и зимнее пальто…” Он дал мне записку к заведующему одним из отделов МПО; на записке было сказано лаконично: “Одеть т. Эренбурга”.

На следующее утро, встав пораньше, я пошел в МПО (эти буквы не имеют ничего общего с противовоздушной обороной, обозначали они “Московское потребительское общество” — ведомство, которому было поручено снабжать население продовольствием и одеждой). С легкомыслием баловня судьбы я спросил: “Где здесь выдают ордера на одежду?” Кто-то мне показал длиннейший хвост на Мясницкой.

Было очень холодно; и, стоя в очереди, я малодушно забыл про брюки — мечтал о теплом зимнем пальто. Под вечер я приблизился к заветной двери. Но тут приключилось нечто непредвиденное. Ко мне подошла молодая женщина, повязанная теплым платком, и возмущенно завизжала: “Нахал какой! Я здесь с пяти утра стою, а он только пришел — и на мое место…” Она навалилась на меня, а весила она немало; я сопротивлялся, но безуспешно — она меня вытеснила из очереди. Я обратился к людям, стоявшим позади: “Товарищи, вы ведь видели, что я весь день стою…” Люди были голодные, усталые, безучастные; никто меня не поддержал. Я понял, что справедливости не дождаться, отошел на несколько шагов, разбежался и с ходу вытолкнул самозванку из очереди. Люди продолжали равнодушно молчать: они явно предпочитали нейтралитет. А женщина преспокойно ушла и начала искать уязвимое место в длиннущей очереди.

Наконец я вошел в кабинет заведующего, который, прочитав записку, сказал: “У нас, товарищ, мало одежды. Выбирайте — пальто или костюм”. Выбрать было очень трудно; замерзший, я готов был попросить пальто, но вдруг вспомнил унижения предшествующих месяцев и крикнул: “Брюки! Костюм!..” Мне выдали соответствующий ордер.

Я пошел в указанный распределитель; там мужских костюмов не оказалось, мне предложили взамен дамский или же плащ. Я, разумеется, отказался, и меня направили в другой распределитель, где мне показали костюм, сшитый, видимо, на карлика и поэтому уцелевший с царских времен. Наконец в распределителе на углу Петровки и Кузнецкого я нашел костюм по росту, надел брюки и почувствовал себя человеком. В детской секции ТЕО я сразу составил десять проектов. Стояли, однако, сильные морозы, и я продолжал отчаянно кашлять. Сознание, что на мне брюки, придавало мне бодрости, и я начал разыскивать зимнее пальто.

Будучи страстным курильщиком, я раз в месяц на Сухаревке менял хлеб на табак. На Сухаревке торговали всем — китайскими вазами, кусочками сахара, рассыпными папиросами, камнями для зажигалок, бухарскими коврами, дореволюционным, заплесневевшим шоколадом, романами Бурже в сафьяновых переплетах. На Сухаревке можно было купить и рваный полушубок, но стоил он не менее пятидесяти тысяч. А денег у меня не было. В карманах новенького пиджака я держал мандаты, проекты, стихи, старую, насквозь прожженную трубку, табачную труху и порой кусочек сахара, который уносил из гостеприимного дома заведующего ИЗО Д.П. Штеренберга.

Недавно мне попался в руки каталог рукописных книг, которыми торговала “Книжная лавка писателей”; среди авторов Андрей Белый, В. Лидин, М. Герасимов, Шершеневич, Марина Цветаева, И. Новиков, много других. Проставлена и моя книжка: “Испанские песни”, цена 3000 рублей. Книжка, переписанная Шершеневичем, снабжена примечанием: “По себестоимости 4 куска сахара — 2000 рублей, кружка молока — 1800, 50 папирос — 6 000”. Деньги были настолько обесценены, что о них мало кто думал; мы жили пайками и надеждой. Все же я решил набрать деньги на пальто и подрядился прочитать стихи в кафе “Домино”. Там было нестерпимо холодно; посетителям давали чай с сахарином или смертельно-бледную, голубоватую простоквашу. Не понимаю, почему туда приходили люди. В морозном полумраке раздавался зловещий вой Шершеневича, Поплавской или Дира Туманного. Ходили в “Домино” спекулянты, агенты уголовного розыска, любознательные провинциалы и чудаки-меланхолики.

Я снял с себя шинель Акакия Акакиевича, чихнул и начал выть — тогда все поэты выли, даже когда читали нечто веселое. Один спекулянт сочувственно высморкался, двое других не выдержали и ушли. Я получил три тысячи.

Мне повезло: несколько дней спустя я набрел на весьма подозрительного гражданина, который предложил мне достать полушубок за семь тысяч рублей. Это было почти даром. Я продал хлебный паек за две недели и притащил полушубок в “Княжий двор”.

Полушубок был чересчур тесен и сильно вонял, но мне он казался горностаевой мантией с картины Веласкеса. Я его надел и хотел было отправиться в Дом печати, но тут пришла из Вхутемаса Люба и потребовала, чтобы я снял с себя обновку: на груди полушубка красовалась большущая печать. Гражданин недаром мне показался подозрительным: он продал краденый военный полушубок.

Мною овладела резиньяция: лучше чихать, кашлять, чем попасть в поганую историю. Но Люба недаром была конструктивисткой, училась у Родченко и говорила весь день о фактуре, о вещности, о производственной эстетике — она нашла выход.

В Москве существовали тогда “магазины ненормированных продуктов”; там продавали мороженые яблоки, химический чай “Шамо”, сахарин, швабры, сита. Я продал два фунта паечного пшена и в “магазине ненормированных продуктов” купил краску для кожи. Люба привычной рукой взялась за кисти. Полушубок с каждой минутой хорошел: он превращался в черную куртку шофера. Но, к сожалению, кожа жадно впитывала краску; один рукав так и остался незакрашенным, а больше не было ни краски, ни рублей, ни пшена.

Конечно, я мог бы ходить в черном полушубке с желтым рукавом; никто на меня не обернулся бы. Все были одеты чрезвычайно своеобразно. Модницы щеголяли в вылинявших солдатских шинелях и зеленых шляпках, сделанных из ломберного сукна. На платья шли бордовые гардины, оживляемые супрематическими квадратами или треугольниками, вырезанными из покрышек рваных кресел. Художник И.М. Рабинович прогуливался в полушубке изумрудного цвета. Есенин время от времени напяливал на голову блестящий цилиндр. Но я боялся, что желтый рукав отнесут к эксцентричности, примут не за беду, а за эстетическую программу.

Под Новый год в ТЕО всем сотрудникам выдали по банке гуталина. Это было воспринято как несчастье, тем паче что накануне в МУЗО выдавали кур. Но Люба нашла применение сапожной мази: она покрыла ею желтый рукав…

На мостовой — не было ни машин, ни лошадей, а тротуары напоминали каток. Днем многие тащили салазки дрова, керосин, пшено. Люди “прикреплялись” или “откреплялись” — это относилось к продовольственным карточкам. (Помню стихи:

Что сегодня, гражданин, на обед?

Прикреплялись, гражданин, или нет?)[22]

Между тем в ноябре 1920 г. фактически закончилась Гражданская война в европейской части России. Стране необходим был переход экономики на мирные рельсы для восстановления всего разрушенного. Впереди был нэп (новая экономическая политика). Но это уже совсем другая история…

Сибирь, Урал и Дальний Восток

В Сибири послереволюционные процессы развивались примерно так же, как и на других территориях Российской империи. В 1917 году, как и по всей России, практически во всех сибирских городах создавались Советы рабочих и крестьянских депутатов.

На первом съезде Сибирских Советов (16–24 октября 1917 года по старому стилю), состоявшемся в Иркутске, был избран Центральный Исполнительный комитет Советов Сибири (Центросибирь). На полноту власти претендовали Центросибирь и Сибирская областная дума. Но борьба за власть не помешала Центросибири выпустить свои деньги[23].

26 января 1918 года (по старому стилю) Центросибирь наконец приняла волевое решение распустить Сибирскую областную думу. Поскольку Дума не горела желанием распускаться добровольно, 20 депутатов Думы пришлось арестовать. Оставшиеся на свободе депутаты образовали первое Временное правительство Сибири.

Но уже в мае 1918 года началась Гражданская война в Сибири — с мятежа Чехословацкого корпуса. Состоявший из бывших военнопленных, он в связи с брест-литовскими переговорами и по соглашению с державами Антанты был объявлен 15 (28 по новому стилю) января 1918 года автономной частью французской армии. Это предопределило известную свободу действий чехословаков в Сибири.

Необыкновенные приключения чехословаков в Сибири

17 мая 1918 года вспыхнуло восстание Чехословацкого корпуса. Оно было вызвано в первую очередь требованием большевиков в ходе переговоров с чехословаками разоружиться по дороге на Дальний Восток, откуда их должны были отправить во Францию. Среди военнопленных прошел слух, что их собираются выдать австро-германцам, где их ожидал военный трибунал за переход на сторону противника. Этого оказалось достаточно. Вот что говорилось в сообщении Наркомвоена от 29 мая 1918 г. о чехословацком восстании: «Чехословацкий корпус в течение месяцев стремился покинуть пределы России. Военный комиссариат принял со своей стороны необходимые меры, чтобы сделать это возможным. При этом было поставлено условие: чехословаки сдают все оружие, за вычетом небольшого количества винтовок на каждый эшелон для несения караульной службы. Продвижение эшелонов шло беспрепятственно, при полном содействии местных Советов. Японский десант во Владивостоке и выступление семеновских банд сделали дальнейшее продвижение эшелонов на Восток невозможным. Народный комиссариат приостановил движение, чтобы выяснить условия возможности путешествия чехословаков через Архангельск.

Тем временем контрреволюционеры, среди которых главную роль играли правые с.-р., вели среди чехословаков демагогически бесчестную агитацию, уверяя их, будто Советская власть питает какие-то черные замыслы против чехословаков. Часть командного состава чешских эшелонов, и в том числе русские офицеры, находилась в непосредственной организационной связи с контрреволюционерами. Обнаружилось, что эшелоны недобросовестно отнеслись к обязательству сдать оружие и сохранили значительную его часть у себя. Демагогия и провокация контрреволюционеров привели к ряду конфликтов, которые в некоторых пунктах развернулись в настоящие боевые операции.

Народный комиссариат по военным делам совершенно точно и ясно известил всех заинтересованных лиц, и в первую голову самих чехословаков, о том, что Советская власть питает самые дружественные чувства по отношению к массе рабочих и крестьян чехословаков, являющихся братьями русских рабочих и крестьян. Однако Советская власть не может потерпеть того, чтобы сбитые с толку реакционными негодяями, белогвардейцами и иностранными агентами чехословаки с оружием в руках захватили железнодорожные станции и производили насилия над Советами, как это произошло в Ново-Николаевске. Военный комиссариат издал распоряжение о немедленном и безусловном разоружении всех чехословаков и о расстреле тех из них, которые с оружием в руках будут противиться мероприятиям Советской власти. Вместе с тем Военный комиссариат от имени всего правительства снова торжественно заявляет и подтверждает, что Советская власть относится с самыми дружественными чувствами к чехословакам и, со своей стороны, сделает все необходимое для того, чтобы дать им возможность в самый короткий срок покинуть пределы России. Но условием для этого является полная и безусловная выдача всего оружия и строжайшее подчинение предписаниям Народного комиссариата по военным делам. До тех пор, пока это не выполнено, распоряжение Народного комиссариата о беспощадных действиях против мятежников останется во всей своей силе. С Урала, из центральной России и Сибири двинуто достаточное количество войска для того, чтобы сокрушить мятежников и раз навсегда отбить у контрреволюционных заговорщиков охоту вовлекать одураченных ими людей в мятеж против Советской власти.

Судьба чехословацких рабочих и крестьян в их собственных руках»[24].

Мятеж начался в Кузбассе, в уездном городе Мариинске, где находился крупный отряд чехословаков. В объявлении капитана Кадлеца — командующего чехословацкими отрядами в районе города Мариинска — говорилось:

«Граждане!

Представители Советской власти из г. Красноярска вызвали меня вести с ними переговоры.

Так как условия их для меня неприемлемы, объявляю в г. Мариинске военное положение, причем смещаю представителей Советской власти и вызываю граждан г. Мариинска избрать себе новое правление, которое возьмет в руки власть. Двух из новоизбранных приглашаю явиться ко мне.

Командующий чешско-словацкими отрядами в г. Мариинске, временный командир 7-го чешскослов. стрелк. Татранского полка, капитан Кадлец.

Мариинск, 27 мая 1918 г.»[25]

Восстание чехословаков было повсюду поддержано белогвардейским подпольем и правыми эсерами. Чехословацкие части сыграли роль некой основы, вокруг которой объединялись русские антибольшевистские силы. А поскольку эшелоны Чехословацкого корпуса растянулись по Транссибирской магистрали, восстание сразу охватило огромную территорию.

Круговорот властей в природе

В течение июня — августа Советская власть была свергнута по всей Сибири. Первое время после переворота обстановка была чрезвычайно запутанной и получила наименование «демократической контрреволюции». Формально была провозглашена демократическая республика, но единой власти не было. В течение лета и половины осени 1918 года буржуазно-демократические правительства на всем пространстве от Уфы до Читы росли как грибы: Комитет Учредительного собрания (Комуч), Западно-Сибирский комиссариат, 23 июня 1918 года в Томске было создано очередное Временное Сибирское правительство — Западную Сибирь контролировали чехословаки и белогвардейцы (оно просуществовало до октября 1918 года). Впрочем, за это время правительство тоже успело выпустить деньги (они были действительны и позже, при Российском правительстве Верховного правителя адмирала Колчака и Уфимской директории) — вошедшие в историю под названием «сибирки». Кроме того, в сентябре 1918 г. была создана так называемая Уфимская директория, или, как они сами себя громко называли, Временное всероссийское правительство — на многопартийной основе. В «Акте об образовании всероссийской верховной власти» было сказано: «Государственное совещание в составе Съезда членов Всероссийского Учредительного Собрания и уполномоченных на то представителей Комитета членов Всероссийского Учредительного Собрания, Сибирского Временного Правительства, Областного Правительства Урала; казачьих войск: Оренбургского, Уральского, Сибирского, Иркутского, Семиреченского, Енисейского, Астраханского; представителей правительств: Башкирии, Алаш, Туркестана и национального управления тюрко-татар внутренней России и Сибири и Временного Эстонского Правительства; представителей съезда городов и земств Сибири, Урала и Поволжья; представителей политических партий и организаций: партии социалистов-революционеров, российской социал-демократической рабочей партии, трудовой народно-социалистической партии, партии “Народной Свободы”, всероссийской социал-демократической организации “Единство” и “Союза Возрождения России” — и единодушном стремлении к спасению страны, воссозданию ее единства обеспечению ее независимости

постановило:

Вручить всю полноту верховной власти на всем пространстве Государства Российского Временному Всероссийскому Правительству в составе пяти лиц: Николая Дмитриевича Авксентьева, Николая Ивановича Астрова, генерал-лейтенанта Василия Георгиевича Болдырева, Петра Васильевича Вологодского и Николая Васильевича Чайковского»[26].

Первое время не были запрещены профсоюзы, демократические свободы, даже Советы. Но позднее все левые партии были разгромлены и поставлены вне закона.

Все это время условия жизни, хоть и медленнее, чем в центре, ухудшались и на дальних территориях. Еще летом 1917 г. в Сибири царило изобилие: «26 июля (1917 г. — Авт.) с сибирским экспрессом я покинул Петроград, направляясь через Вологду, Екатеринбург и Иркутск в Забайкалье. Впервые после трехлетнего пребывания на фронте я увидел родную Сибирь. Несмотря на войну и последовавшую революцию, кругом мало что изменилось. Экономическое состояние Сибири и ее обитателей внешне не отражало той разрухи, которая уже наступила в стране. Станции были так же, как и в довоенное время, запружены лотками с жареными гусями, утками, поросятами и прочими предметами разнообразной деревенской кулинарии. Все было баснословно дешево: например, стоимость целого жареного поросенка не превышала 50 копеек, утка стоила 30 копеек и т. д. Это наглядно свидетельствовало о хозяйственно-экономической мощи страны даже по истечении трех лет тяжелого военного напряжения…»[27]

Но уже через год все изменилось. Вот как описано положение в Иркутске летом 1918 г. в воспоминаниях И.И. Серебренникова: «К лету 1918 года положение с продовольствием в городе сильно ухудшилось. Стал ощущаться определенный недостаток в различных продуктах. Впервые в истории Иркутска были введены продовольственные карточки на многие припасы, в том числе на печеный хлеб. Появились у городских хлебопекарен “хвосты” горожан, не очень радовавшихся всем этим нововведениям и начавших уже весьма иронически относиться к громко рекламируемым большевиками “завоеваниям революции”.

Помню, как в один из летних дней я взял с собою нашу продовольственную карточку, пошел к хлебопекарне и стал в “хвост” очереди. В нашем доме было кого послать на дежурство, но я решил проделать все сам, чтобы испытать лично это удовольствие. Кажется, я стоял около часа времени и затем получил фунт или два хлеба.

Было странно и непонятно, как могло случиться, чтобы хлебная Сибирь осталась вдруг без хлеба. Действительно, пути революции были неисповедимы…

Бродя по улицам города и наблюдая его праздничное оживление (июль 1918 г. — Авт.), я зашел, между прочим, в помещение Городской управы. Здесь было много народу. В думском зале происходила подписка на нужды Сибирской добровольческой армии. Я подошел к столу, где лежал подписной лист, и, вручив дежурившему у стола десять рублей, записал эту сумму в лист. Вслед за мной на листе расписался известный в Иркутске подрядчик-строитель Ж-в, считавшийся в то время миллионером. Я видел, что он подписал столько же, сколько и я, т. е. десять рублей, и не поверил своим глазам. Вот они, сибирские Минины, невольно подумал я: как щедро они жертвуют на борьбу с большевизмом, от которого им только что помогли избавиться эти же самые добровольцы… Я не мог не вспомнить тогда, что не так еще давно подрядчик этот был арестован большевиками по обвинению в спекуляции, сидел в Иркутской тюрьме и был освобожден только после внесения залога, вернее, выкупа, в сумме нескольких сот тысяч рублей…»[28]

Надо отметить, что самоубийственную скупость по отношению к нуждам Белого движения проявляли многие представители русской буржуазии не в одной только Сибири. «Подрядчик-строитель Ж-в», не постеснявшийся «пожертвовать» десять рублей, весьма вероятно, «сберег» свои деньги для чекистов. Кто знает, может быть, перед расстрелом он вспомнил «щедро» пожертвованные им десять рубликов?

Уфимское правительство, хотя и с громким названием, просуществовало недолго. «Корабль сибирской контрреволюции» ощутимо несло вправо. Правые газеты требовали «железной руки», открытой военно-террористической диктатуры. На территории белых росли цены, разгул спекуляции ощутимо ударил по широким слоям города и деревни, вызывая всеобщее недовольство. Был объявлен сбор податей за несколько лет. В августе 1918 г. началась принудительная мобилизация в Сибирскую армию. Подавляющее большинство крестьян встретило ее резко отрицательно. В ответ власть обрушила на уклоняющихся от мобилизации и их родственников репрессии. Под порки, реквизиции и прочие насилия попадали не только бедные крестьяне, но также и середняки и даже кулаки.

В том же августе в порту Владивостока высадились экспедиционные части союзников бывшей Российской империи, которых позднее назвали «интервентами» — Великобритании, США, Японии и т. д. Высаживались они для поддержки антибольшевистских правительств в Сибири, на Урале и на Дальнем Востоке. Естественно, военная помощь предоставлялось не бескорыстно — у каждой из союзнических держав был свой корыстный интерес, заключавшийся в получении концессий (в первую очередь на добычу полезных ископаемых и торговлю) на российских территориях, контроле над местным денежным оборотом и, в конечном итоге, над всеми действиями местных правительств.

Между тем продолжался рост инфляции, деньги всех разновидностей и достоинств стремительно обесценивались. Слабые, раздираемые интригами правительства не были способны найти выход из стремительно ухудшавшейся ситуации. К тому же началось контрнаступление Красной Армии: 7 ноября 1918 г. под ударами Особой и 2-й Сводной дивизий красных, состоявших из матросов, латышей и мадьяр, пал восставший Ижевск, а 13 ноября — Воткинск.

Неспособность организовать сопротивление большевикам вызвало недовольство белогвардейцев слабостью власти. Невозможно было побеждать под коллегиальным, многопартийным руководством. Необходимость перемен стала совершенно очевидной. Нужен был единый руководитель белых.

Верховный адмирал России

18 ноября в Омске группой офицеров был совершен переворот, в результате которого многопартийное правительство было разогнано, а власть передана популярному среди русского офицерства адмиралу Александру Васильевичу Колчаку, которого объявили Верховным правителем России. Он установил режим военной диктатуры и приступил к реорганизации армии и гражданского управления. Власть Колчака была признана союзниками России по Антанте и большинством других белых правительств.

В обращении Колчака к населению было сказано:

«Обращение адмирала Колчака к населению

18 ноября 1918 года Всероссийское Временное Правительство распалось. Совет министров принял всю полноту власти и передал ее мне, адмиралу русского флота, Александру Колчаку.

Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, объявляю:

Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру.

Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам.

Верховный правитель, адмирал Колчак»[29].

Одной из основных задач нового правительства Колчак считал налаживание местной экономики и торгово-финансовых отношений. В его декларации отмечалось: «…Считая себя правомочным и законным преемником всех бывших до конца октября 1917 года законных правительств Росcии — правительство, возглавляемое Верховным правителем, адмиралом Колчаком, принимает к непременному исполнению, по мере восстановления целокупной России, все возложенные по ним на государственную казну денежные обязательства, как то: платеж процентов и погашений по внутренним и внешним государственным займам, платежи по договорам, содержание служащих, пенсии и всякого рода иные платежи, следуемые кому-либо из казны по закону, по договору или по другим законным основаниям.

Правительство объявляет при этом все финансовые акты низвергаемой Советской власти незаконными и не подлежащими выполнению, как акты, изданные мятежниками.

Верховный правитель, адмирал Колчак.

Председатель совета министров Петр Вологодский.

Члены совета министров: Ю. Ключников, Г. Краснов,

Л. Шумиловский, В. Сурин, И. Михайлов, И. Серебренников,Н. Зефиров, А. Гаттенбергер, И. Петров, Г. Гинс, С. Старынкевич, Н. Щукин, Л. Устругов.

Управляющий делами совета министров и Верховного правителя, профессор Тельберг.

21 ноября н. ст. 1918 г.»[30]

Впрочем, не все признали адмирала Колчака Верховным правителем России. На него делали ставку в первую очередь англичане и другие западные союзники, а также белые офицеры, оказавшиеся в Сибири и на Урале. Между тем вечный смутьян атаман Семенов, игравший одну из главных ролей в Забайкалье и поддержанный японцами, решительно отказался признавать его верховенство, направив Колчаку следующую телеграмму:

«Телеграмма атамана Семенова адмиралу Колчаку

Омск, предсовмину Вологодскому. Харбин, генералу Хорвату. Оренбург, генералу Дутову и всем, всем, всем.

Историческая роль и заслуги перед родиной Особого маньчжурского отряда, напрягавшего в течение восьми месяцев все свои силы в неравной борьбе с общим врагом родины, стянутом для борьбы с отрядом со всей большевистской Сибири, неоспоримы.

Адмирал Колчак, находясь в то время на Дальнем Востоке, всячески старался противодействовать успеху моего отряда, благодаря чему отряд остался без обмундирования и припасов, имевшихся тогда в распоряжении адмирала Колчака, а посему признать адмирала Колчака как Верховного правителя государства я не могу. На столь ответственный перед родиной пост я как командующий дальневосточными войсками выставляю кандидатами генералов: Деникина, Хорвата и Дутова; каждая из этих кандидатур мною приемлема.

Походный атаман дальневосточных казачьих войск и командующий корпусами 5-м Приамурским и отдельным Восточным казачьим, полковник Семенов»[31].

Такая откровенная оппозиция Верховному правителю объяснялась просто — в противовес фавориту западных интервентов, который с их подачи не разрешил даже дислоцировать в Омске два японских пехотных полка, Страна восходящего солнца противопоставила Колчаку своего ставленника — атамана Семенова. Они уже давно прикармливали этого казачьего предводителя и не жалели средств на вооружение его отрядов. Еще до того как Колчак захватил власть в Омске, Семенов объявил себя главой «временного правительства Забайкалья». В сентябре 1918 года на японских штыках он утвердил свою столицу в Чите.

Адмирал Колчак поначалу не придал значения инциденту. Тогда японцы намекнули атаману, чтобы он действовал смелее. И вот по приказу Семенова было внезапно прервано железнодорожное сообщение между Омском и Владивостоком. Попутно Семенов конфисковал транспорт шкурок черно-бурой лисицы и песца, принадлежавший американской фирме «Вульфсон». Он же перехватил часть золота, направленного Колчаком во Владивосток. Затем задержал партию бумаги для печатания денежных знаков, посланную в Омск из Америки.

Колчак тут же подписал указ о смещении взбунтовавшегося атамана со всех должностей. Генералу Волкову он приказал возглавить экспедицию в Читу, чтобы покарать непослушных. Однако произошло то, что и должно было произойти. Японское командование вдруг заявило, что немедленно пресечет любые военные действия омских властей против Семенова.

Пришлось вмешаться в конфликт американцам и англичанам. Отношения между двумя правителями были улажены. Семенов признал Колчака и разрешил возобновить движение поездов. Колчак отменил свой указ о смещении Семенова, более того, позже объявил о назначении его генерал-губернатором Забайкалья.

Все это время продолжали хождение «сибирки», в том числе и при власти Колчака. Был продолжен выпуск краткосрочных обязательств достоинством в 500, 1000 и 5000 рублей разных сроков. Вместе с тем в названии этих обязательств, очевидно для повышения значимости, было исключено слово «Сибири» (хотя в народе все равно сохранилось старое название). Кроме того, решено было ввести в оборот обязательство в 100 рублей. Кроме того, в мае 1919 года в распоряжение правительства Колчака из Америки прибыло 25 миллионов рублей бонами 50-копеечного достоинства.

Они, как и другие дензнаки, были изготовлены в Америке еще по заказу Временного правительства А.Ф. Керенского, подтвержденному правительством Колчака[32].

Вот только с надежным обеспечением у них дело обстояло, мягко говоря, плохо, а вернее, никак. Инфляция была такой, что родилась шутка — за воз сена нужно отдать воз «сибирок». После того как правительство Колчака в январе 1920 года перестало существовать, разного рода спекулянты с выгодой для себя использовали эти деньги… на Камчатке. Это в наши дни до этого полуострова можно добраться на самолете, а в те времена это был настоящий край света. И на этом краю света не знали, что реальная стоимость «сибирок» примерно такая же, как у оберточной бумаги, и охотно меняли эти бумажки на полновесные иены, доллары, царские рубли.

Всего в Омске белогвардейскими правительствами за период с 1 октября 1918 года по 16 декабря 1919 года было выпущено обязательств на сумму 12,5 миллиарда рублей, при этом основное количество (97,4 %) — правительством Колчака[33].

Легкость подделки краткосрочных обязательств («сибирок») привела к широкому распространению фальшивок. В своей записке к адмиралу министр финансов Л. фон Гойер 31 октября 1919 года докладывал, что сумма действительно обращавшихся среди населения краткосрочных обязательств значительно больше стоящей на балансе ввиду огромного количества фальшивых купюр. Из-за легкости их подделки в Сибири и за границей тут же возникли специальные мастерские. В сибирских газетах того времени не редкостью стали следующие сообщения:

«В городе обнаружена мастерская фальшивых денежных знаков. При обыске обнаружено фальшивых бумажек на 1,5 миллиона рублей» (г. Красноярск, «Свободная Сибирь», 27 августа 1919 год).

Но основой колчаковских финансов, без сомнения, стал захваченный при содействии чехословаков в 1918 г. в Казани золотой запас Советской республики, тот самый знаменитый «золотой эшелон», о котором впоследствии был снят известный приключенческий фильм. Оказался он в Казани потому, что она считалась наиболее безопасным местом. Большевики не могли себе представить стремительности и размаха контрреволюционных восстаний. Но Казань пала так же быстро, как и остальные города. Огромные ценности в 651 миллион рублей золотом и 110 миллионов рублей кредитными билетами белогвардейцы перевезли в Самару, а затем в Омск, в распоряжение адмирала Колчака. Золото разместили в двух кладовых Омского банка. Охраняли его колчаковцы и иностранные солдаты под командованием американских офицеров. Когда в ноябре 1919 года колчаковцам и интервентам пришлось отступать под ударами Красной Армии, они угнали вагоны с золотом в Иркутск, где опять же дислоцировался значительный чехословацкий контингент.

Между тем у Колчака, несмотря на поддержку интервентов, дела обстояли далеко не блестяще. Если еще в декабре 1918 года колчаковские войска перешли в наступление и 24 декабря овладели Пермью, то вскоре потерпели поражение под Уфой и вынуждены были прекратить наступление. Правда, затем все белогвардейские войска на востоке были объединены в Западный фронт под командованием Колчака, в состав которого вошли: Западная, Сибирская, Оренбургская и Уральская армии.

В начале марта 1919 года хорошо вооруженная 150-тысячная армия А.В. Колчака развернула наступление с востока, намереваясь соединиться в районе Вологды с Северной армией генерала Миллера (Сибирская армия), а основными силами наступать на Москву.

В марте-апреле войска Колчака, взяв Уфу (14 марта), Ижевск и Воткинск, заняли весь Урал и с боями пробивались к Волге, но были вскоре остановлены превосходящими силами Красной Армии на подступах к Самаре и Казани. Между тем 28 апреля 1919 года красные перешли в контрнаступление, в ходе которого заняли Уфу.

В тылу также нарастало сопротивление белой власти. Эсеры, ранее игравшие в правительстве важную роль, после переворота объявили Колчака и Белое движение как таковое врагом хуже Ленина, прекратили борьбу с большевиками и стали действовать против власти, организовывая забастовки, мятежи, акции террора и саботажа. Поскольку в армии и госаппарате колчаковского и прочих белых правительств было множество социалистов (меньшевиков и эсеров) и их сторонников, а сами они были популярны среди населения России, прежде всего у крестьянства, то деятельность эсеров сыграла важную, во многом определяющую роль в поражении Белого движения в Сибири. Впрочем, в качестве помощников и красные, и белые, да и все прочие иногда могли привлекать самых неожиданных персонажей. Например, в воспоминаниях большевика А.П. Кучкина упоминается и такой ход, как, например, использование белыми беспризорников в качестве разведчиков: «Особенно часто белая контрразведка использовала бродячих, голодных и беспризорных детей. Она преподавала им правила разведывательной службы, платила им жалованье, поила самогоном, снабжала табаком, который в то время представлял огромную ценность, так как его достать было очень трудно.

Десятками эти дети бродили вдоль линии железной дороги и по прилегающим селам на территории красных. Многие из них добровольно являлись к нам и говорили, кто они и для чего посланы. Некоторые из них давали точные сведения о расположении противника, а иногда раскрывали его замыслы, подслушав их в среде пьяных офицеров. Часть таких подростков оставалась служить у нас, многие принимали участие в боях против белых»[34] (кстати, позднее это послужило сюжетом для прекрасных детских приключенческих книг А.Е. Власова и А.М. Млодика «Армия Трясогузки» и «Армия Трясогузки снова в бою»).

После завершения Уфимской операции войска Колчака на всём фронте продолжали отступление. Председатель Реввоенсовета республики Троцкий и главком И.И. Вацетис предложили остановить наступление армий Восточного фронта и перейти к обороне на достигнутом рубеже. Центральный Комитет партии решительно отклонил это предложение. И.И. Вацетис был освобожден от занимаемой должности, на пост главкома назначен С.С. Каменев, и наступление на востоке было продолжено, несмотря на резкое усложнение обстановки на юге России. К августу 1919 года красные захватили Екатеринбург и Челябинск.

В сентябре-октябре 1919 года между реками Тобол и Ишим произошло решающее сражение между белыми и красными. Как и на других фронтах, белые, уступая противнику в силах и средствах, потерпели поражение. После чего фронт рухнул и остатки армии Колчака начали отходить в глубь Сибири. В ходе этого отступления колчаковскими войсками был совершен Великий сибирский ледяной поход, в результате которого колчаковские войска отступили из Западной Сибири в Восточную, преодолев тем самым более 2000 километров, и избежали окружения.

В тылу нараставшее недовольство уже откровенно проявлялось в настроениях населения. Достаточно привести такой пример из жизни Иркутска 1919 года: «Присматриваясь и прислушиваясь к настроениям жителей города, я, увы, мог констатировать, что правительство адмирала Колчака не пользуется симпатиями в широкой гуще городского населения.

Встречаю я как-то на улице одного знакомого мелкого чиновника железнодорожного контроля. Он останавливает меня и с места в карьер начинает бранить Омское правительство.

— Что же это оно думает! Разве мы можем теперь жить на то жалованье, какое мы получаем? Нет, так продолжать нельзя! Придет еще одна революция, обязательно придет!

Выкрики эти донеслись до слуха проходившего мимо молодого офицера, который не преминул угрожающе заметить оратору:

— Гражданин, будьте осторожны насчет революции, не то и в морду можете получить!..

Во избежание скандала я поспешил перевести разговор на другие темы.

Однажды со мной ведет беседу одна старушка, богомольная и благочестивая, любительница путешествовать по святым местам.

— Что же это такое? Когда же большевики Колчака-то свалят? Хоть бы поскорей уж с ним справились, что ли! — жалуется мне старуха.

— Чем же Колчак вам не угодил? — спрашиваю я.

— Где уж угодить! Поди-ка на базар да спроси, что теперь четверть молока стоит.

Наивная старуха была убеждена, что придут большевики и сразу все станет дешевле.

Заходят в обувной магазин два покупателя, видимо, из деревни, и спрашивают, сколько стоят сапоги. Им говорят цену.

— Дорого. Не надо, — говорит один другому, — пойдем! Все равно месяца через два все наше будет. — И оба, злые, уходят из магазина.

Такого рода разговоров и сценок можно было бы привести множество»[35].

В этих условиях 4 января 1920 года Верховный правитель России Александр Васильевич Колчак подписал свой последний указ, в котором передал «всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной Окраины, объединенной российской верховной властью», атаману Григорию Михайловичу Семенову. В это время эсеры организовали в тылу Колчака ряд мятежей, в результате которых им удалось захватить Иркутск, где власть взял эсеровский Политцентр, которому 15 января 1920 года чехословаки, среди которых были сильны проэсеровские настроения и не было никакого желания воевать, выдали находившегося под их охраной адмирала Колчака. 21 января 1920 года иркутский Политцентр передал Колчака большевистскому ревкому. Адмирал Колчак был расстрелян в ночь с 6 на 7 февраля 1920 года. Спешившие на выручку адмирала русские части под командованием Каппеля опоздали и, узнав о гибели Колчака, приняли решение не штурмовать Иркутск.

Чешская коммерция на крови и бесчестии

Можно предположить, что значительную и даже роковую роль в решении чехословаков выдать Колчака врагам сыграл тот самый «золотой запас», значительной части которого (помимо трат колчаковского правительства) потом недосчитались. Уж больно не хотелось им возвращаться домой с пустыми карманами. Об этом упоминается и в некоторых воспоминаниях белых эмигрантов. Тот же атаман Семенов писал: «Дело в том, что в этот период времени (1920 г. — Авт.), по признанию самого командующего чешскими войсками генерала Сырового, дисциплина в чешских полках была настолько расшатана, что командование с трудом сдерживало части. Грабеж мирного населения и государственных учреждений по пути следования чехов достиг степеней совершенно невероятных. Награбленное имущество в воинских эшелонах доставлялось в Харбин, где продавалось совершенно открыто чехами, снявшими для этой цели здание местного цирка и настроившими из него магазин, в котором продавались вывезенные из Сибири предметы домашнего обихода, как то: самовары, швейные машины, иконы, серебряная посуда, экипажи, земледельческие орудия, даже слитки меди и машины, вывезенные с заводов Урала.

Помимо открытого грабежа, организованного, как видно из предыдущего изложения, на широких, чисто коммерческих началах, чехи, пользуясь безнаказанностью, в громадном количестве выпускали на рынок фальшивые сибирские деньги, печатая их в своих эшелонах. Чешское командование не могло или не хотело бороться с этим злом, и подобное попустительство влияло самым развращающим образом на дисциплину в полках чешских войск. Что же удивительного в том, что, получив в свою власть состав Верховного правителя, в котором, кроме вагонов Ставки, находился весь золотой запас Российского государства, чехи быстро пришли к соглашению с красными и продали им Верховного правителя за наличный расчет в золоте? Сопоставляя данные о количестве золота, отправленного из Омска, с количеством принятого большевиками от чехов в Иркутске, мы можем восстановить более или менее точную сумму, в которую был оценен адмирал Колчак. Оставшийся у красных генерал Болдырев в своих записках указывает, что чехами в Иркутске было сдано красным всего двести пятьдесят миллионов золотых рублей, тогда как по сведениям лиц, сопровождавших этот литерный поезд, количество отправленного из Омска золотого запаса превышало эту сумму более чем в два раза.

Изменивши своему императору в период Великой войны, сотнями тысяч сдаваясь в плен, чехи вторично показали себя предателями, на этот раз изменив общеславянскому делу, предав красным национальную Россию и ее Вождя — покойного адмирала Колчака.

Интересно отметить, что на мои решительные протесты против повального грабежа, который учинили чехи в Сибири, я долгое время спустя получил от союзного командования пояснение, что в его задачи не входит забота об охране интересов населения от кого бы то ни было, а оно стремится лишь к возможно скорейшей эвакуации чешских войск из Сибири, чтобы этим закончить свою миссию по интервенции в Сибирь»[36].

Самая, пожалуй, омерзительная подробность бурной «коммерческой» деятельности чехословаков стала известна через несколько лет после окончания Гражданской войны в России:

«Большевикам удалось тайно связаться с Чешским легионом… в результате чего чехи покинули поле боя, обнажив фронт. В качестве награды за предательство чехи получили царское золото, а также прихватили с собой часть беженцев и прежде всего девушек из Института благородных девиц…

В тогдашнем китайском Харбине чешские легионеры продали около 200 русских девушек из аристократических семей в китайские публичные дома…

Спустя несколько лет… стало известно о судьбе русских девушек-аристократок, оказавшихся в Харбине. Американские посредники собирали деньги, чтобы выкупить этих девушек из китайских публичных домов. Условия содержания в этих борделях были типично китайскими, т. е. поступающих сюда девушек немилосердно избивали, чтобы они стали послушными. Их сажали в клетки, которые выставлялись в витринах, и не давали есть до тех пор, пока какой-нибудь китаец не платил за выбранную им девушку и не уводил ее с собой на ночь сначала в ресторан, а затем в постель.

Гальские (знакомые автора воспоминаний. — Авт.), живущие в Белграде, продали все драгоценности и имущество, чтобы выкупить свою дочь, которая вскоре к ним приехала. Это была красивая, высокая, несколько сутуловатая девушка с всегда печальными глазами. Она ходила в Русский яхт-клуб всегда одетая в черный, до шеи застегнутый купальник. Мало кто знал, что ее спина и плечи были покрыты шрамами от китайских палок…

Дочь Гальских и капитан Бежан полюбили друг друга. Была назначена торжественная свадьба, сшит подвенечный кружевной наряд, но в ночь перед свадьбой она покончила жизнь самоубийством. Для Бежана она оставила письмо, в котором умоляла простить ее за то, что она не в силах показать свое избитое, израненное и обесчещенное тело. Бежан подал прошение о переводе на службу в Которскую бухту, где в то время формировались части, обслуживающие гидросамолеты. Он стал отличным пилотом. Но однажды в прекрасный солнечный день его самолет врезался в скалы Ловчена. Смерть Бежана была мгновенной»[37].

Деньги, заработанные на предательстве и крови Колчака и русских беженцев, позволили рачительным чехам основать в Праге Легионерский банк, ставший одним из богатейших в Европе того времени. Интересно, вспоминали ли отцы-основатели банка девушек-институток, проданных ими китайцам? Возможно, что вспоминали.

В ставшей независимой Чехословакии были созданы, надо признать, весьма благоприятные условия для проживания русских эмигрантов, специально для русских по происхождению студентов был учрежден целый ряд стипендий…

«Золотой эшелон»

Что касается остатков русского золотого запаса, то судьба его, по воспоминаниям, была такова: «Телеграфисты Совнаркома приняли телеграмму из Иркутска на имя Владимира Ильича. В ней сообщалось, что на вокзале Иркутска находятся вагоны с золотом.

По личному приказанию В.И. Ленина Сибирский революционный комитет организовал надежную охрану золота. Проверка же показала, что в вагонах находилось золота на сумму 409 625 870 рублей 23 копейки. Значит, колчаковцы и интервенты успели расхитить более чем 240 миллионов рублей золотом.

Во исполнение приказания Ленина об охране золотого запаса караульную службу у вагонов с золотом возложили на 3-й батальон 262-го Красноуфимского стрелкового полка 30-й дивизии. Бойцы этого полка отличились в сражениях с колчаковцами и интервентами. Командовал батальоном большевик Николай Павлович Паначев…

Поезд с золотом надо было отправить на запад, ближе к Москве, а затем и в Москву. Командиром поезда и старшим ответственным представителем при “золотом эшелоне” Революционный военный совет и особый отдел ВЧК 5-й армии, а также Иркутский губревком назначили Александра Афанасьевича Косухина. Это был двадцатилетний молодой человек, коммунист-ленинец, побывавший в огне войны. Бесстрашие, смелость, находчивость, беспредельная преданность Советской власти Саши Косухина были известны всей 5-й армии. К этому времени он являлся сотрудником особого отдела ВЧК при этой армии.

22 марта 1920 года поезд с золотом тронулся из Иркутска к Москве…

Вот одна из докладных записок Косухина о движении эшелона:

“Поезд с золотым запасом охраняется 3-м батальоном 262-го полка. Это вполне надежный и боеспособный батальон. В нем 671 человек, в том числе 45 кавалеристов.

Следование поезда с золотым запасом таково: впереди идет указанный поезд с ротой охраны, до 150 человек; во время движения на крышах вагонов, на задних тормозах и на паровозе находятся часовые и во время стоянок часовые у вагонов, впереди пулемет с командой и патруль около поезда. Для всяких надобностей между паровозом, караульной командой и вагоном ответственных представителей есть телефонное сообщение.

Через пролет от поезда золотого запаса следует поезд с остальной охраной, и последний догоняет первый для смены караула…”

В эшелоне находились также комиссар охраны, представители железной дороги, Иркутского губфин-отдела, государственного контроля, сотрудники отдела ВЧК 5-й армии.

Несмотря на столь солидное представительство и важность груза, поезд только 12 апреля пришел на станцию Ачинск. Движение тормозили взорванные мосты через реки, отсутствие топлива, пропуск эшелонов с войсками и многое другое.

В Ачинске состоялась смена охраны состава. Дальнейшую охрану эшелона возложили на 1-й Интернациональный полк, сформировавшийся в ходе боев с колчаковцами. Этот полк состоял из венгров, немцев, румын, югославов, чехов. Командовал им коммунист венгр тов. С. Варга. Одной из рот полка командовал известный впоследствии советский писатель венгр Мате Залка.

И снова “эшелон золотого запаса” двинулся в трудный и дальний путь. О его продвижении ежедневно докладывали по телеграфу Ленину. Когда поезд прибыл в Омск, Владимир Ильич дал указание доставить золото не в Москву, как предполагалось ранее, а снова в Казань. Вот это распоряжение В.И. Ленина:

“20 апреля 1920

Все золото в двух поездах, прибавив имеющееся в Омске, немедленно отправьте с. безусловно надежной достаточной военной охраной в Казань для передачи на хранение в кладовых Губфинотдела.

Предсовнаркома Ленин”.

3 мая поезда прибыли в Казань. Четыре дня продолжалась их разгрузка. Эшелон доставил 6815 ящиков с золотом. Доставил в полной сохранности, все до единой копейки»[38].

Как видим, популярные легенды о бесследно пропавшем «колчаковском золоте» сильно преувеличены, к большому разочарованию искателей кладов.

Семеновские «голубки» и «воробьи»

Кстати, все тот же Семенов, оставшись номинальным правителем России, не преминул выпустить свои деньги — уже 30 января новый «правитель» санкционировал закон о выпуске собственных денег — бон Читинского отделения Госбанка. С февраля по август 1920 года Читинское отделение выпускает тираж банкнот с номиналами в 100 и 500 рублей.

Вот тогда-то и пригодилась бумага с водяными знаками, которую в свое время Семенов перехватил у Колчака. Но качество печати новых денег было крайне низким. Вопреки правилам, никто не следил за тем, как ориентированы водяные знаки, и они на разных купюрах расположены по-разному. Сторублевый знак отпечатан серой краской.

Ощипанные птицы, распластанные и тощие, ничем не похожи на имперских российских орлов, а также цвета купюр — грязно-голубой у пятисоток и серый у сторублевок — породили народные названия знаков — «голубки» и «воробьи»[39].

Понимая, что плохо обеспеченные деньги население не примет, Семенов издал грозный приказ. Его расклеили на всех читинских заборах. Атаман устанавливал обязательное хождение своих бон наравне с «колчаковскими сибирскими обязательствами». Для лиц, которые в нарушение приказа не хотели отдавать товар за «голубки» и «воробьи», определялось наказание: арест на шесть месяцев и штраф в 10 000 рублей[40].

Однако население чихало на такие приказы. Если не хочешь отдавать товар за подозрительные бумажки, то проще всего вообще не выходить на рынок. Так во многих случаях и получалось.

Курс «голубков» и «воробьев» покатился вниз. Способствовало этому и семеновское воинство. Пользуясь моментом и понимая шаткое положение своего атамана, его «казачки» стали обогащаться за счет спекуляции и денежных махинаций.

В марте 1920 года встревоженные экономическим произволом, который все больше захлестывал Забайкалье, члены Читинской торгово-промышленной палаты представили «господину помощнику по гражданской части главнокомандующего всеми вооруженными силами Российской восточной окраины» специальный доклад о катастрофическом состоянии финансов. «Палата находит, — сообщалось в докладе, — что обесценение выпускаемых Гос. Банком бон пятисот и сторублевого достоинства произошло, помимо общей государственной разрухи, отчасти по вине самой власти. Власть, выпуская боны, удовлетворяла собственную нужду в денежных знаках, создавшуюся вследствие особого политического положения. Палата убеждена, что, выпуская боны, власть примет все меры против обесценения этих знаков. Между тем в жизни наблюдалось и наблюдается обратное явление. Власть в лице отдельных ведомств, например штаба походного атамана, Управления военных сообщений и других организаций… своими действиями вызывает дискредитирование этого денежного знака. Эти ведомства усиленно занимаются сделками на валюту, продают иены, золото, причем всякую продажу или покупку обуславливают платежами или сибирскими знаками, или какими-либо другими и отнюдь не совершают сделок на боны. Вы можете наблюдать ежедневно в штабе походного атамана картины этой безудержной торговли денежными знаками».

Люди, писавшие записку, хорошо разбирались в финансовых вопросах. Они, в частности, обращали внимание Семенова на то, что «нужно прийти к сознанию, да и в этом нас научили грозные события, что военному ведомству не следует заниматься коммерческими предприятиями, ибо это разлагает военную среду и отвлекает ее от прямых непосредственных задач».

Однако деятели Торгово-промышленной палаты не понимали главного — правительству Семенова не было дела до развития торговли и производства. Создавая финансовую неразбериху, атаман помогал своим настоящим хозяевам — японцам укрепить влияние в Забайкалье. В городах, занятых оккупантами, действовали японские меняльные конторы, которые усиленно внедряли в денежное обращение иену.

Выступая на совещании по финансово-экономическим вопросам при Государственном банке, один из докладчиков говорил: «Таким образом, при заботливой охране иена завоевывает права гражданства на нашем денежном рынке. В то же время предоставленный воле стихий и чужестранных ловчих русский денежный знак переживает лихорадочное состояние с резкими колебаниями и беспредельным понижением».

Семенов по своему усмотрению управлял золотым запасом, оказавшимся в его распоряжении. А попало к нему 711 ящиков с ценностями на сумму до 90 миллионов рублей золотом.

Ценности утекали за границу — в Японию. 2 июня 1920 года в газете «Джапан кроникл» появилась любопытная заметка. В ней сообщалось, что из Дайрена в Осаку привезено на пароходе «Харбин мару» золото на сумму два с половиной миллиона иен. Деньги помещены в Осакское отделение Японского банка. Газета прямо намекала, что это деньги, награбленные Семеновым.

Другая газета, «Осака майнити», 3 июля 1920 года писала: «В связи с предстоящим падением Семенова перед Японией встает ряд трудных вопросов. В настоящее время в Порт-Артуре Семенов держит 30 000 000 долларов золотом…»[41]

Пока «правитель» устраивал собственные финансовые дела, «голубки» и «воробьи» превращались в бумажки, не имевшие никакой покупательной силы. За иену их в июле 1920 года отдавали по 25–30 тысяч рублей.

Исследователь денежного обращения в годы Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке А.И. Погребецкий приводил такие факты:

«Август 1920 года. Житель Читы собирался на базар за продуктами. С этой целью подряжался извозчик с пролеткой, на которую укладывали огромный куль, набитый «голубками» для приобретения провизии. Второй такой куль наполняли деньгами, которыми предполагалось расплатиться с извозчиком за рейс на базар и обратно. Случалось, что деньги занимали в пролетке столько места, что нанимателю некуда было сесть, и он шагал рядом на своих двоих.

Примечательная деталь: деньги, доставлявшиеся в хранилища Госбанка в мешках, никто не пересчитывал. Учет велся на глазок, по объему бумаги. Чтобы компенсировать возможный просчет, сверх объявленной суммы в мешках сдатчик оставлял банку от 500 тысяч до одного миллиона «голубков».

— Пустой бумага был! Поганый — совсем покупай не годился. — Так подвел Мунхо Цибиков итог рассказу о знакомых ему по личному опыту забайкальских «голубках».

И еще бы не быть им пустой бумагой! Всего за восемь месяцев пребывания у власти семеновские финансисты откатали на печатных станках «воробьев» на сумму один миллиард 200 миллионов, «голубков» — на восемь миллиардов 600 миллионов рублей. Всего на девять миллиардов 800 миллионов при золотом обеспечении всего на 500 тысяч рублей!

Заключительным актом разграбления читинского золотого запаса стал приказ «правителя» по армии. «Желая поставить армию, — говорилось в нем, — вне зависимости от переговоров и политических соглашений, атаман Семенов приказал немедленно выдать из золотого запаса 350 пудов золота (7 000 000 рублей) на нужды полевого казначейства»[42].

«Ни один рубль из этого запаса, — писал А.И. Погребецкий, — не поступил и никогда не поступит в кассу Российского государства. Старый забайкалец Шилов рассказывал мне о виденном им в годы Гражданской войны эпизоде. Семеновцы отступали, снаряд попал в пароконную телегу. В воздух взлетели тысячи «голубков». И никто из проходивших мимо даже из любопытства не взял ни одной бумажки. Они и на самокрутки не годились — горели плохо и сильно горчили…»[43]

В 1921 году в Дальневосточной республике семеновские деньги, естественно, были выведены из оборота.

Исход в Китай

После расстрела адмирала Колчака и бегства атаманов Семенова, Дутова и других лидеров Белого движения начался большой исход белых из Сибири в эмиграцию — в основном в сопредельные Монголию и Китай. Остатки Белых армий старались уходить максимально организованно, но за границей приходилось уже выживать кто как сможет. В воспоминаниях Хитуна, оказавшегося в китайской эмиграции, первый период пребывания там описан очень образно:

«В двадцати верстах к югу от Чугучака, в лагере на реке Эмиль, остатки бывших Южной и Оренбургской армий наконец нашли так необходимый отдых…

Губернатор Синьцзянской провинции, по соглашению с Бакичем, обещал кормить русских в течение двух месяцев.

Не дожидаясь конца этого срока, многие энергичные “предприниматели” начали зарабатывать свой собственный хлеб. Кто-то из оренбуржцев вывез кинематографическую ленту. Бывшая прожекторная рота предоставила мотор на двухколке, с прожектором, и вот с помощью механиков моей команды появилось кино. Передаточный ремень постоянно рвался, зрители терпеливо ждали, пока ремень сшивали — уж больно картина с американскими ковбоями нравилась киргизам. Когда же сшивать ремень уже стало невозможно, то кинематограф закрылся. Выделанная кожа ценилась здесь на вес золота. Только тогда я понял, почему я так легко приобрел осла в обмен на один солдатский сапог (другой я потерял, будучи без сознания в тифу).

Я выменял китайские полусапожки на большой клубок толстых зеленых ниток, который получился из распущенного нитяного пояса американского обмундирования.

Местный базар существовал больше товарообменом. Плитки прессованного чая шли лучше других денежных единиц.

Многие прежние офицеры приобрели лотки на базаре и торговали наряду с китайцами и киргизами. На их столах, кроме обыденного местного товара, можно было видеть фотографические аппараты, часы исправные и требующие починки, бинокли, револьверы, которые китайцы разрешили офицерам оставить себе, предметы военного обмундирования и белье. Все эти вещи туземцы охотно покупали, и торговля оренбуржцев шла успешно.

Образовался балалаечный оркестр, который был приглашен губернатором дать концерт во внутреннем дворе его дома.

Через переводчика губернатор просил балалаечников сыграть “лучшую русскую песню”. Так как оркестр был недавно составлен и его репертуар был ограничен, то было решено сыграть “Светит месяц”.

Китайцы слушали молча.

Когда же солист, под аккомпанемент оркестра, сыграл на своем пикколо “колено” на высоких, быстрых стаккато, все, включая губернатора, долго хлопали в ладоши. Каждый балалаечник получил китайский доллар и мешок из цветной бумаги, наполненный урюком…

На базаре-толкучке казак увидел у китайского торговца, у которого все его товары были разложены на куске брезента на земле, машинку для стрижки волос — необходимая вещь для обросших волосами станичников. Как только он взял ее в руки, она тут же распалась на все свои составные части.

Как казак ни пыхтел, но собрать машинку не мог. Китаец требовал уплаты за якобы испорченную вещь. Казак отказывался. Собралась толпа. На счастье кто-то из русских говорил по-китайски. Упиравшегося китайца-продавца уговорили отправиться к “судье”. Конечно, отлично говоривший по-китайски русский консул не только оправдал казака, но и пригрозил китайцу, что его лишат права занимать место на базаре, если подобная жалоба на его жульничество повторится…

Первая группа демобилизованных собиралась двинуться в Индию, через Кульджу, Кашгар и Пешавер; вторая, наиболее многочисленная, стремилась назад, в Россию, через Зайсан. Но получив сведения, что около ста офицеров расстреляны большевиками в Сергиополе, она распалась. Третья группа наметила маршрут Шара Сумэ, Кобдо, Улясутай и Урга с тем, чтобы после отдыха в столице Монголии, Урге, продолжать путь в полосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги, куда большевики войти не могли. К этой группе я и присоединился… В Шара Сумэ мы обнаружили, что китайские деньги, ходившие в Чугучаке, здесь населением не принимаются; нам пришлось расплачиваться плитками зеленого прессованного чая, носильным бельем или царскими деньгами…

Первый день после взятия Урги очередь станичников у китайского банка не прекращалась — кто сколько мог набивал свои карманы китайскими долларами, японскими иенами, русскими червонцами, царскими серебряными рублями; бумажными деньгами пренебрегали…»[44]

«Все у нас будет…»

Между тем на вновь подконтрольной большевикам территории уже с 1919 года начинались попытки создания новой, советской жизни. Вот как это происходило по воспоминаниям одного из тех, кто этим занимался:

«…Затем Семенов перешел на другую тему:

— Взять дело с хлебом. Отбирают его у крестьян, а взамен — ничего. Дали бы хоть по фунту мыла бедным, а у богатых — за так отобрать. Ситцу не дают. Гвоздей не купишь. Туго стало!

Я разъяснил Семенову продовольственную политику Советской власти.

— Разверстка вызвана войной, — сказал я. — Советская власть еще бедна, товаров нет, чтобы обменять их на хлеб. А без хлеба не может жить и победить Красная Армия. Вот отстоим Советскую власть, и тогда крестьяне заживут хорошо.

— Ну, да разве тебя переспоришь! На то ты и комиссар.

И Леонтий махнул безнадежно рукой в мою сторону. А потом подумал, ударяя нога об ногу, закурил и снова:

— Я вот про коммунию думаю. В нее крестьянина надо добровольно, а не силком.

— Верно говоришь, правильно, — подтвердил я. — Никто силком и не тянет. В этом деле коммунисты против насилия.

Леонтий что-то хотел возразить, но вместо этого вдруг произнес:

— Э-э, вот и деревня!

А спустя некоторое время, обращаясь ко мне, сказал:

— А с тобой говорить хорошо, интересно. Дальше поедем, со мной опять садись. Поговорим еще.

Но дальше я пересел на другую подводу, чтобы провести беседу с новыми бойцами.

Впоследствии мы с Семеновым сблизились. Я взял его к себе в качестве ординарца. Он был точен, исполнителен, любое поручение выполнял быстро и аккуратно. Хороший был связной!

…Уфимский губернский революционный комитет снабдил меня большой суммой денег. После знакомства на местах я должен был распределить их между наиболее нуждающимися ревкомами.

Я выехал в центр Белорецкого округа — в Белорецкий завод…

Дорога шла мимо завода и по улицам нижнего поселка, где жили рабочие, в том числе и мои родные. Вот домик моей двоюродной сестры Маши Галченковой. Хотелось бы заехать, но нельзя — со мной большие государственные деньги, несколько миллионов рублей.

Остался позади “сливной мост”, под которым когда-то находились “вершняги”. Весной их поднимали, и вода бурным пенящимся потоком врывалась из большого заводского пруда в реку, быстро поднимая уровень воды в ней. В длительное плавание отправлялся караван барж, нагруженный чугуном, железом, сталью. Все это доставлялось в Нижний Новгород, а оттуда — в другие промышленные центры России. Отправка каравана всегда превращалась в настоящий праздник.

Лошадка стала карабкаться по крутогорью в верхний рабочий поселок, раскинувшийся тысячами домиков по равнине на левом высоком берегу реки Белой.

А вот и одноэтажное здание Белорецкого Совета. Раньше, до революции, здесь было волостное управление. Рядом — двухэтажная сельская школа, в которой я учился. Рассчитавшись с возницей, я вошел в здание Совета. Кругом грязь, окурки, клочки бумаги. В коридоре и комнатах полно народа. На работников Совета наседают, просят помощи, хлеба, товаров.

— Вы же сами знаете, — отвечают им работники Совета, — что у нас нет ни денег, ни продовольственных запасов, ни товаров. Разорили проклятые колчаковцы. Потерпите, перебейтесь как-нибудь, а там дела наши поправятся, и тогда все у нас будет.

В Белорецке царили хаос и организационная неразбериха. Ревком работал плохо. Созданный сразу же по освобождении Белорецка от колчаковских банд, т. е. 5 июля 1919 года, он взялся за решение самых неотложных задач.

В первую очередь надо было обеспечить снабжение голодающего 30-тысячного населения хлебом и другими продуктами. Их можно было купить у окружающего деревенского населения, главным образом у казаков.

Но ревком не имел на это средств. В моем распоряжений было 3 миллиона рублей, выделенных Уфимским губревкомом на удовлетворение острых нужд населения Белорецкого округа. Часть из этих денег я немедленно выдал Белорецкому ревкому.

Зная, что еще больше нуждались в деньгах на других заводах, я написал отношение в Кагинский и Узянский ревкомы, чтобы они составили смету и прибыли в Белорецк за получением денег. Вот это отношение:

“Узянскому и Кагинскому ревкомам. 2 августа 1919 г.

Прошу составить смету по отделу социального обеспечения для удовлетворения нужд семей красноармейцев и жертв, павших от рук контрреволюционеров, а также смету по какому-либо отделу ревкома на укрепление Советской власти. Со всеми сметами прошу прибыть за деньгами в Белорецкий ревком.

Уполномоченный Уфимского ревкома Кучкин”.

Такие сметы были представлены, и я выдал деньги. Получили деньги и другие заводы Белорецкого округа.

Белорецкий металлургический завод во время господства колчаковцев был доведен до полного развала. Необходимо было в самом срочном порядке наладить производство продукции, в которой так нуждалась наша страна.

Завод по существу состоял из двух единиц — старого завода и нового, построенного позднее. До революции оба они управлялись из одного центра, хозяином был один управляющий.

Однако на каждом из них была своя администрация, подчиненная этому управляющему. После изгнания колчаковцев два завода сохранились. На каждом из них имелся свой профсоюз, фабзавком, царили свои порядки. Между администрацией и общественными организациями контакта почти не было.

На старом чугунолитейном и железоделательном заводе было занято 4 тысячи рабочих, из них 2 тысячи состояли членами профсоюза. Завод не работал, так как находился на ремонте. Запасы чугуна составляли 774 тысячи пудов, дров могло хватить на пять месяцев. В наличии имелись кирпич, камень и известь, необходимые для ремонтных работ. Большой недостаток ощущался в смазочных материалах.

На новом проволочно-гвоздильном заводе работало около 3 тысяч рабочих, из них только одна тысяча состояла членами профсоюза. Завод также находился на ремонте. Запасов сырья могло бы хватить на четыре месяца, но большая нужда имелась в смазочных материалах, кислотах, стальных кольцах.

Перед коллективом заводов стояли неотложные задачи: требовалось наладить производство, поднять производительность труда, организовать распределение заводской продукции по другим заводам Белорецкого округа.

Тяжелое положение сложилось на Белорецкой узкоколейной железной дороге. Из восьми паровозов на ходу были только два, а остальные требовали капитального ремонта. Осуществить этот ремонт, однако, было почти невозможно, так как не было ни меди, ни водонапорных рукавов, ни смазочного материала, ни бензина, ни баббита. На железной дороге служило 800 человек, но профсоюзной организации здесь не было и никакой работы с персоналом никто не вел.

В Белорецке оказалась примерно сотня коммунистов, однако организационно они еще не успели оформиться. Я собрал всех коммунистов и выступил перед ними с докладом. На собрании было признано необходимым создание партийного комитета. Здесь же он и был избран. Первое время комитет заседал по три раза в неделю, поскольку накопилось большое количество вопросов, требовавших немедленного решения. На каждом заседании мне приходилось присутствовать и неоднократно выступать. Два раза в неделю собиралось общее партийное собрание, на каждом из них я также выступал с докладом-лекцией (собрания были по существу партийной школой).

Однажды молодой рабочий Миша Заворуев обратился ко мне с просьбой помочь молодежи создать свою комсомольскую организацию. На первом же организационном собрании я сделал доклад о задачах Коммунистического союза молодежи, о взаимоотношении его с партией. Комсомольская организация на заводе была создана и развернула энергичную работу. Миша Заворуев проявил большую энергию по организации рабочего клуба. При помощи партийного комитета и фабкома клуб имени Я.М. Свердлова был открыт 12 августа в доме бывшего управляющего заводом.

Мне приходилось часто выступать на собраниях и митингах. Темами докладов были: международное и внутреннее положение Советской республики; цели и задачи Красной Армии; очередные задачи Советской власти; программа, политика и тактика Коммунистической партии; военно-политический союз рабочих и крестьян; профсоюзы и их роль в производстве и другие.

4 августа 1919 года открылась конференция профессиональных союзов Белорецкого округа, созванная правлением белорецкого профсоюза. Съехались представители Катав-Ивановского, Юрюзанского, Тирянского, Узянского, Авзяно-Петровского, Баймакского, Лапыштенского, Зигазинского и Инверского заводов, с Кухтурских рудников, с Запрудовского склада. Обсуждались вопросы о тарифе, рабочем контроле, мобилизации рабочих в помощь Красной Армии, военном обучении рабочих на заводах “для окончательного удара по мировому империализму”.

На конференции я не только выступил с докладами, но и имел обстоятельные беседы с делегатами от заводов. Благодаря этим беседам у меня сложилось более или менее правильное представление о положении на заводах, на рудниках, в близлежащих деревнях. Я пообещал приехать к ним и помочь в организации нормальной жизни, в пуске предприятий, остановленных при колчаковцах.

Из бесед выяснилась повсеместная нужда не только в продовольствии, деньгах и сырье, но и в людях — опытных организаторах, политических руководителях, в интеллигенции. Все просили меня оказать содействие в обеспечении местных органов газетами, брошюрами, инструкциями по организации советской, партийной и профсоюзной работы и т. д.

4 августа был устроен митинг в честь борцов Белорецкого завода, павших в сражении с контрреволюционными силами меньшевистско-эсеровской “народной армии” 4 августа 1918 года. Присутствовало много народа. На площади был поставлен временный деревянный памятник, около которого стояли сотни рабочих с красными флагами и плакатами. Выступили ораторы, в том числе и я, а после речей пели революционные песни. Перед братской могилой рабочие дали клятву разбить всех врагов революции и довести до конца дело Ленина, дело Октябрьской революции.

5 августа я отправил из Белорецкого завода телеграмму Реввоенсовету 5-й армии, Уфимскому ревкому и губкому партии, в которой отметил основные недостатки в работе партийных, профсоюзных и государственных органов Белорецкого завода и просил прислать товарища на пост председателя ревкома и партийного комитета.

С одобрения местного парткома и ответственных советских работников я распустил ревком и организовал новый, который начал функционировать с 13 августа 1919 года. В его состав вошло пять отделов: управления, военный, продовольственный и земельный. Во главе каждого отдела был поставлен заведующий, член ревкома (таким образом, в ревком входило пять членов).

После реорганизации ревком занялся прежде всего решением самого острого вопроса — продовольственного. Хлеб брали на учет, а у богатых и кулаков его отбирали и распределяли среди голодающих. Населению было роздано 5 тысяч пудов хлеба, а остро нуждавшимся семьям красноармейцев и бедняков выдано еще и пособие. Стала налаживаться производственная жизнь на металлургическом заводе…

Как и в Серменевой, я выдал караталинским башкирам газету на их языке (уезжая из Уфы, я захватил с собой пачку таких газет). В газете был напечатан материал о национальной политике Советской власти, о положении на фронтах Советской республики, об успехах 5-й армии в борьбе с Колчаком и хозяйственных достижениях в Уфимской губернии, на территории Башкирии.

С немалыми трудностями добрались мы от деревни Караталы до Лапыштинского чугуноплавильного завода, находящегося у подножия горы. В ущелье узкой лентой тянулись дома-казармы, в которых ютились рабочие семьи. Единственная домна не дымила. Завод бездействовал.

Колчаковцы не успели вывезти заводскую продукцию и сырье: на складе мертвым грузом лежало 700 тысяч пудов чугуна, а на рудниках — 750 тысяч пудов руды. И топлива, и руды хватило бы на год работы, но подвезти сырье, как, впрочем, и дрова, и лес, и уголь, было не на чем, так как всех лошадей угнал враг.

Общее собрание рабочих выбрало правление завода, которое вплотную занялось вопросами производства. Профсоюзную организацию и фабзавком пришлось создавать заново.

Завод предоставлял работу не только местным рабочим, но и башкирам близлежащих деревень: они рубили дрова, подвозили к домне руду и уголь. Теперь и рабочие, и башкиры вынуждены были заниматься главным образом мелким скотоводством (разводили овец и коз) и различными промыслами: драли лыко, мочалу, плели лапти, корзины. Хлебопашеством заниматься было почти негде — кругом горы, камни, леса.

— Хлеба нет, соли нет, — жаловались жители, — а наш исполком ничего не делает. Скоро с голоду помрем.

Исполком Совета действительно бездействовал. В одной из его комнат я обнаружил писаря, который сидел и что-то писал.

— А где председатель? — спросил я его.

— Не знаю, — ответил писарь. — А что ему делать? Он занимается своим хозяйством.

Роль Совета выполняло по существу общее собрание населения. Раньше оно выбирало старосту, а теперь вместо него — исполнительный комитет из двух-трех человек, знавших грамоту.

Я собрал население завода и башкир на митинг, на котором выступил с докладом о положении на Восточном фронте и в Советской республике. Я еще не окончил своего выступления, как вдруг раздался крик:

— Помогите! Бесчинствуют красноармейцы!

Случилось так, что два красноармейца 24-й дивизии — Федор Федюшин и Василий Лозенко — приехали за подводами для артиллерийской летучки. Когда жители сказали им, что всех лошадей угнали колчаковцы и они не могут предоставить им ни подвод, ни лошадей, красноармейцы этому не поверили и стали утверждать, что их обманывают. Они грозили расстрелом, стреляли в воздух и даже пустили в ход плетки. Началась паника. Некоторые жители бежали в лес.

С помощью нескольких рабочих я разыскал виновников паники. Объяснил им, кто я, для чего послан сюда Реввоенсоветом 5-й армии, и пригрозил им арестом.

— Вы же своими действиями порочите Красную Армию, Советскую власть, — доказывал я. — Здесь так орудовали только колчаковцы. Население, видя ваше бесчинство, будет говорить, что нет разницы между Красной Армией и армией Колчака. Вас самих за это следует расстрелять вот такой штукой! — и я похлопал рукой по висевшему у меня на правом боку нагану.

Федюшин и Лозенко перепугались, стали просить прощения и дали честное красноармейское слово, что больше нигде и никогда не будут так действовать.

Я их отпустил, но с условием, что они доложат о случившемся своему комиссару.

Это произошло 16 августа, а на 17 августа было назначено общее собрание жителей поселка.

Едва оно началось, как посыпались упреки в адрес бойцов Красной Армии, которые одному не уплатили за подводы, другому — за фураж, какой-то хозяйке — за курицу, а какой-то — за яички и т. д. Было задано множество нелепых вопросов, свидетельствовавших о том, что немало жителей по своей неграмотности поверили разным враждебным слухам: например, спросили, почему в Казани женившиеся гражданским браком имеют право на выезд, а церковным — нет. Я опроверг эту ложь, как, впрочем, и многое другое. И судя по тому, как мы расставались после митинга, можно было прийти к заключению, что мне удалось многим раскрыть глаза на события, происходившие вокруг нас. Лед, что называется, был растоплен, и меня не только благодарили, но и просили приезжать почаще и “просвещать их темные головы”.

С большим трудом добрался я до Авзяно-Петровского завода. И здесь я обнаружил знакомую картину: завод не работал, домны бездействовали. 15-тысячное население занималось сельским хозяйством, преимущественно скотоводством. Многие разбрелись по хуторам, разбросанным по горам и лесам. Там они занимались кустарными промыслами: драли корье, мочалу, плели корзины, делали колеса, сани, дуги, бочки, корыта, чиляки, берестовые бураки. Авзянопетровцы сеяли лен, коноплю, ткали холсты, шерстяные ткани и шили себе нижнюю и верхнюю одежду. Шубы делали из овчин…

В тот момент, когда передовые части 27-й дивизии ворвались на окраины Омска, штаб дивизии находился в вагонах, не доезжая нескольких станций до Омска. Известие о взятии города было встречено с восторгом.

Я решил немедленно выехать в Омск. Так как железная дорога на десятки верст была забита колчаковскими эшелонами, походными госпиталями, эвакуировавшейся буржуазией, вагонами с огнеприпасами, продовольствием, обмундированием, то я приказал сгрузить с вагона-платформы легковой автомобиль, находившийся в моем распоряжении. Через полчаса на нем мчались в Омск комиссар дивизии, председатель Революционного трибунала дивизии С.Т. Галкин, заместитель начальника политотдела дивизии М. Крехова.

— Почему так много подвод и людей около вагонов? — спросил я, обращаясь к ехавшим со мной товарищам.

— Идет грабеж колчаковского имущества, — ответил Галкин.

— Стой! — приказал я шоферу.

Машина остановилась. Мы вышли из нее и направились к вагонам.

Увидев военных, из вагонов стали выпрыгивать мужики, бабы. Они бросились на нагруженные всяким добром подводы и бежали.

— Да что вам, товарищи, жалко? Ведь это добро колчаковское! — недоуменно спрашивали крестьяне, когда мы заставали их в вагонах, следуя дальше к Омску.

— Нет, — отвечали мы, — это добро советское, и растаскивать его нельзя, преступно.

— Колчак грабил нас, ну мы вот немного и возмещаем наши убытки, — говорили крестьяне и упрашивали не отбирать у них взятые из вагонов полушубки, валенки, материю.

Машине часто приходилось останавливаться, чтобы разогнать очередную группу грабителей. Галкин обычно стрелял в воздух из маузера, и они разбегались.

Вблизи Омска навстречу нашему автомобилю двигался поток людей. Это были белоармейцы, которые десятками тысяч отправлялись в тыл. Все они шли нагруженные: кто тащил за собой салазки, а кто нес набитые доверху мешки.

— Что несете? — спросил я одного из пленных.

— Да вот маленько захватили колчаковского добра. Чай, недаром воевали!

Мы заглянули в мешки. Тут были и куски материи, и парфюмерия, и консервы, и новое обмундирование…

Я связался по прямому проводу со штабом дивизии и отдал распоряжение начальнику штаба выставить на дорогах заставы и отбирать награбленное.

Наконец мы достигли Омска. Город кишел, словно муравейник. Шинели, рабочие блузы, сибирские поддевки, пуховые шали, бобровые воротники, дамские шапочки — все смешалось в уличной толпе. Все куда-то спешили, многие нагружены “товаром”. Оказалось, что и здесь шел грабеж вагонов и складов. Все хотели урвать что-нибудь для себя, пополнить свои запасы.

Я поехал на станцию Омск, откуда шли нагруженные антантовским добром жители и военнопленные. Там находился штаб 242-го полка. Чем ближе подъезжал я к вокзалу, тем гуще был поток встречных, осчастлививших себя обувью, одеждой военного образца, мануфактурой.

Трудно бороться со стихийным грабежом. Командир 242-го Волжского полка С.С. Вострецов и комиссар Н.Н. Новосельцев бросили часть полка на борьбу с грабителями. Сам Новосельцев, бывший матрос, обвешанный пулеметными лентами и “лимонками” (гранатами), носился около вагонов с наганом в руке и наводил порядок. Достаточно ему было появиться, как грабители бежали без оглядки прочь от поездов и от станции.

С большим трудом удалось приостановить грабеж. Не обошлось, разумеется, и без расстрела наиболее “отличившихся” грабителей.

Около складов и вагонов были расставлены военные караулы.

Что же касается победителей, то они запаслись не только новым обмундированием и обувью, но и автомобилями. В центре города сновали десятки легковых машин, в которых разъезжали по делу и без дела командиры батальонов, рот, взводов. У каждого из них — “свой” автомобиль.

— Вот жизнь наступила! — шутили командиры. — Разъезжаем, словно министры его высокопревосходительства.

То тут, то там можно было видеть красноармейцев, которые вели пленных офицеров в штаб полка. Всех генералов и офицеров командир 240-го Тверского полка Шрайер сосредоточил в гостинице “Европа”.

В Омске с колчаковскими офицерами произошло немало курьезных случаев. Город был взят так неожиданно, что многие из них не знали о перемене власти. Утром они встали и как ни в чем не бывало отправились на службу. Шли полные достоинства; начищенные денщиками пуговицы, погоны и прочие знаки различия горели огнем. И вдруг — нежданно-негаданно…

Во время пребывания штаба дивизии в Омске я стал получать жалобы от крестьян близлежащих сел и деревень на недопустимое поведение некоторых красноармейцев, особенно обозников. Крестьяне жаловались на то, что у них незаконно и безвозмездно забирают лошадей, коров, фураж, не платят за подводы и продукты питания.

Бывали и такие случаи, когда под видом красноармейцев действовали бывшие колчаковцы или просто уголовные элементы из гражданского населения. Этим пользовались различные клеветники, распространявшие злостные слухи, будто Красная Армия, как и колчаковская, не защищает, а обижает трудящихся, наносит крестьянам материальный ущерб. Надо было доказать крестьянам на деле, что именно Красная Армия борется за интересы трудящихся, что за обиду, нанесенную крестьянину, виновники жестоко будут наказаны.

Чтобы пресечь незаконные действия некоторых бойцов дивизии или тех, кто прикрывался именем красноармейца, я отдал приказ:

“Приказ волостным и сельским ревкомам, находящимся в районе расположения 27-й стрелковой дивизии. № 7. Гор. Омск. 19 ноября 1919 г.

Политическая часть.

Приказываю от всех проходящих в форме солдат требовать документы. Оказавшихся без документов, забирающих незаконно лошадей, коров и прочий скот, не платящих за продукты, за фураж, требующих подводы, не имея на это особого удостоверения, не платящих за подводы арестовывать и препровождать военному комиссару в одну из находящихся вблизи частей или же сообщать о тех или иных безобразиях красноармейцев, обязательно указав, какой части красноармеец, на предмет предания виновного суду Ревтрибунала. Военкомдив 27-й А. Кучкин”…

В Ново-Николаевске и его окрестностях, так же как в Омске и других городах, было обнаружено огромное количество трупов расстрелянных и растерзанных озверелыми колчаковцами мирных жителей и пленных красноармейцев.

— Надо показать эти жертвы господам из английской миссии, — высказал как-то мне свою мысль корреспондент газеты “Правда” А. Сергеев (Д. Михайлов), сопровождавший 27-ю дивизию.

Упомянутая миссия находилась при Колчаке. На станции Аяш она была захвачена в плен. Я как начальник гарнизона города арестовал ее и посадил в тюрьму. Англичане доказывали, что я не имею права сажать их в тюрьму, так как они неприкосновенны. Но я в дипломатии ничего не понимал и действовал по своему разумению: раз враг и попал в плен — сиди в тюрьме, пока я не получу указаний от моего правительства.

В Ново-Николаевске находился также шведский консул. Его я не арестовал, поскольку он представлял нейтральное государство. К сожалению, вел он себя далеко не нейтрально: стал ежедневно приходить ко мне и настаивать на том, чтобы я выпустил из тюрьмы английскую военную миссию. Он довольно прилично говорил по-русски, посвящал меня в дипломатические премудрости и доказывал, что я не имею права держать англичан в тюрьме. Из вежливости я выслушивал его, но каждый раз отказывал ему в просьбе. Он приходил снова и снова. Мне эта высокая фигура в темном пальто с котиковым воротником, окаймлявшим сытое лицо с черными усиками, изрядно надоела. И когда однажды утром он опять появился в моем кабинете, я не стал его слушать, а сказал, что если он не перестанет ходатайствовать об освобождении английской миссии, то я и его арестую. Мое предупреждение, видимо, подействовало, и он перестал ко мне ходить. Адрес его квартиры в Ново-Николаевске я на всякий случай записал и дал указание моим людям присматривать за ним, установить его связи в городе.

Англичане говорили, что они посланы своим правительством к Колчаку как представители Англии…

Ко мне стал ходить еще один консул — датский. Он также настаивал на освобождении из тюрьмы и отдаче ему на поруки английской военной миссии, доказывая, что я не имею права арестовывать иностранных подданных.

Меня взяло сомнение: может быть, и в самом деле я неправильно поступил? Чтобы рассеять это сомнение, я решил запросить Реввоенсовет 5-й армии. Не сообщая, что миссия мною содержится в тюрьме, я 23 декабря телеграфировал Реввоенсовету И.Н. Смирнову:

“Частями нашей дивизии захвачены на станции Аяш члены британской железнодорожной миссии. Датский консул обратился с просьбой отпустить их на частные квартиры за поручительством датского консульства. Тот же консул требует гарантии имущественной и личной неприкосновенности для всей датской колонии. Жду распоряжений Ваших на сей предмет.

Начгарн Ново-Николаевска военкомдив 27 Кучкин”.

Прошел день, а ответа из Реввоенсовета нет. Я стал было волноваться.

— Вероятно, мне влетит за самоуправство, — сказал я своему секретарю В. Малкову.

— Так ведь Реввоенсовет не знает, что вы держите англичан в тюрьме, — ответил Малков.

— А может быть, и знает. Те же консулы могли обратиться к нему с жалобой на меня.

И вдруг 25 декабря я получаю такую телеграмму:

“Военная. Вне очереди. Начгарну Ново-Николаевска военкомдиву 27 Кучкину. Омск. 25 декабря. На телеграмму 23 декабря.

Всю английскую миссию арестовать, отправить Омск. Товары, склады, прочее имущество англичан, датчан и русских опечатать учетной дивизионной комиссией”.

Немедленно по получении телеграммы я распорядился произвести обыск в квартире датского и американского консулов (последний тоже заступался за англичан). Вечером 25 декабря я телеграфировал в Омск:

“Ревсовету 5. Английская железнодорожная миссия мною арестована. Квартирах датского, американского консульств произвожу обыск. Обнаружено ценностей на миллионы.

Начгарн Ново-Николаевска Кучкин”.

Мои решительные действия напугали консулов — они скрылись: не то вообще бежали из Ново-Николаевска, не то попрятались где-то в городе. Обыски на квартирах консульств продолжались всю ночь на 26 декабря. Обнаруженное богатство принадлежало не только консульствам, но и русским богачам, проживавшим в Ново-Николаевске. Когда к городу стала приближаться Красная Армия, они стали прятать свои ценности у иностранных консулов, надеясь на то, что они будут сохранены и возвращены по первому требованию. Но этим надеждам не суждено было осуществиться. Награбленное у трудящихся богатство досталось самим трудящимся в лице Советского государства. 26 декабря я телеграфировал Реввоенсовету 5-й армии:

“Доношу, что в квартирах бежавших консульств найдено имущество на миллионы рублей. Найдено множество сундуков с имуществом неизвестных владельцев, бежавших с консульством. Все передано в распоряжение учетнореквизкома…

Начгарн Ново-Николаевска Кучкин”.

Что касается английской военной миссии, то она была посажена в поезд и в сопровождении охраны отправлена в Омск…

Общий порядок, поддерживавшийся во время похода, изредка нарушался некоторыми недисциплинированными бойцами. Они порой оскорбляли жителей сел и деревень, брали у них продукты, фураж и живность и не платили денег. В этом отношении особенно “отличались” бывшие партизаны, привыкшие брать у крестьян продукты бесплатно. Пришлось снова давать указания об усилении воспитательной работы. 19 марта за моей и завподива подписями ушла телеграмма военкомам бригад, артиллерии, отделу снабжения, начальнику особых отрядов с требованием пресечь подобные безобразия. В телеграмме говорилось, что надо “убеждать крестьян, что в случае нанесения им обид они обязаны своевременно жаловаться, не должны бояться никаких запугиваний со стороны тех, кто наносит им обиды”, что виновники будут строго наказываться и что, жалуясь на обидчика, крестьяне тем самым “примут деятельное участие в борьбе Советской власти с преступлениями”[45].

На огромной территории Урала, Сибири, а впоследствии и Дальнего Востока новая, советская жизнь начиналась с решения классических для любой власти задач — создания самых минимальных условий, необходимых для существования населения, и обеспечения его безопасности, в том числе и от тех, кто новую власть устанавливал.

Север

Даже после всех революций 1917 года на Севере — в первую очередь в Архангельске и Мурманске — оставались союзнические английские военные корабли. К тому же в Архангельске и Мурманске хранились значительные запасы военного снаряжения стран Антанты, которое было доставлено царскому, позднее Временному правительству в качестве военной помощи (свыше миллиона тонн на сумму 2,5 млрд рублей).

Так что когда в начале 1918 года началось крупное немецкое наступление, поддержанное финнами на Севере, предложение западных союзников Мурманскому совету военной помощи в охране хранившегося там военного снаряжения выглядело вполне логично. К тому же было заявлено, что необходимо исключить возможность захвата финнами русских портов на Севере и превращения их в базы для германских подводных лодок.

Бывший тогда народным комиссаром по иностранным делам Лев Троцкий, считая сложившуюся ситуацию критической, даже не согласовав решение с другими членами правительства и Центральным Комитетом партии, послал Мурманскому совету телеграмму с указанием принять помощь бывших союзников (англичан, американцев и французов), хотя это фактически могло означать военную оккупацию западными интервентами Кольского полуострова. Едва получив официальное согласие, Антанта начала действовать.

Уже 6 марта 1918 года с английского корабля «Глори» высадился отряд морской пехоты численностью в 170 человек. Затем в Мурманске появился английский крейсер «Кокрен», 18 марта прибыл французский крейсер «Адмирал Об», 27 мая — американский крейсер «Олимпия»[46], и так далее, и так далее, включая все увеличивавшееся количество сухопутных войск.

Спохватившись, советское правительство потребовало от Мурманского совета добиться удаления войск интервентов с полуострова. Однако Мурманский совет принял резолюцию о разрыве отношений с Москвой и обратился к странам Антанты с просьбой о предоставлении помощи. Под этим предлогом интервенты начали расправу над революционно настроенными матросами и рабочими. Войска интервентов в июле заняли всю северную часть Мурманской железной дороги до станции Сорока и захватили Онегу. Так локальная операция по охране военных складов переросла в полномасштабную интервенцию с далеко идущими планами.

Советские северные деньги

Следует отметить, что уже за первую половину 1918 г. на северных территориях успели выпустить первые местные советские деньги. Одним из таких примеров стало печатание «олонецких бонов», ставших впоследствии нумизматической редкостью (как писал известный советский бонист П. Буткевич: «Мне в мою бытность в Карельской республике в 1924–1927 гг. члены Карельского правительства рассказывали о многочисленных письменных запросах из различных углов мира с просьбой о высылке им за бешеные суммы этого кредитного билета. Тогда же, будучи председателем Карельского (отдела) ВОФ, я очень часто получал письма с аналогичными просьбами с предложениями не только от коллекционеров СССP, но и из-за рубежа»[47].

Выпускали их по вполне понятной причине — из-за острого недостатка денежных знаков в местном отделении Государственного банка и казначействах губернии. Логическим выходом из денежного голода было принятие Олонецким губернским исполнительным комитетом на заседании от 12 января (191)8 г. следующего решения:

«Исполнительный комитет Олонецкого губернского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов устанавливает, что положение по снабжению денежными знаками продолжает оставаться угрожающим, и сообразно с этим вновь подтверждает решение общего собрания о создании запасного фонда путем выпуска бон. Исполнительный комитет:

1. Поручает финансовой комиссии совершить все подготовительные действия, вплоть до приступа к печатанию бон.

2. Имея в виду телеграммы… от Совета Народных Комиссаров, поручает президиуму изложить письменно свои соображения и послать их с делегатом от финансовой комиссии.

3. Поручает финансовой комиссии подготовить обращение к населению, разъясняющее причины и цель выпуска бон. Послать от финансовой комиссии одного делегата в Петроград… с выдачей ему соответствующего заключения от Совета».

Буткевич в своей статье так описывал историю этих экзотических северных «денег»: «Во исполне-ние этого постановления финансовая комиссия уже 14 января 1918 г. на заседании Олонецкого губисполкома делает “Заявление о посылке делегата в Петроград”… 22 марта на заседании Олонецкого Губисполкома снова обсуждался этот вопрос и принята следующая резолюция:

“1) Финансовую комиссию по выпуску денежных знаков Олонецкой губернии распустить…

6) Принять меры к скорейшему выпуску знаков от имени Олонецкого губернского Совета депутатов и на условиях, указанных 22 января с. г. Главным комиссаром Госбанка…

7) Для этой цели немедленно войти в переговоры с приглашенными в Петрозаводск специалистами и принять все другие меры, обеспечивающие выпуск знаков не только как мероприятие определенного финансового свойства, но и как средство политической зафиксировки на знаках пропаганды в пользу укрепления Советской власти”.

Во исполнение этого постановления был приглашен гравер-литограф Королев, которым и были наполнены рисунки (бон) на литографских камнях. Ему было уплачено 1710 рублей, что видно из следующего документа:

“В Олонецкий губернский комиссариат финансов.

В ответ на Ваше письмо от 1-го августа за № 1597 сообщаю, что расходы, связанные с выпуском бон Олонецкой губернии, были выданы 2 ассигновки: одна 17-го мая за № 49/46 на руб. 1710 для уплаты за изготовление гравюры литографу Королеву, а вторая 18-го мая за № 501/47 на руб. 6 000 — комиссару финансов Алмазову на поездку в Москву в связи с этим выпуском”.

Олонецкие кредитные билеты печатались в типографии Мурманской (железной) дороги, где для этой работы было отведено особое помещение… Процесс печатания требовал очень большого количества времени, так как печатание производилось не листами, а каждая кредитка печаталась отдельно в несколько приемов: сперва сетка, затем рисунки одной краской, и наконец текст другой краской.

17 мая Алмазов возбуждает вопрос об ассигновании 6000 руб. на поездку в Москву “по делам печатания кредиток”. Губисполком постановил: “Выдать 6000 руб.”. К сожалению, не найдены документы, которые могли бы пролить какой-либо свет (на вопрос), зачем ездил Алмазов в Москву… и с какими результатами он вернулся обратно. Ясно одно, что поездка Алмазова в Москву не перерешала вопроса о печатании кредитных билетов, так как 24 июля он на заседании Олонецкого Губисполкома заявляет о необходимости “выбора двух представителей и двух кандидатов к ним для постоянного наблюдения за печатанием олонецких кредитных билетов (бон)”. Губисполком постановил:

“Предложить партии коммунистов-большевиков назначить двух представителей от партии и одного кандидата к ним для постоянного наблюдения за печатанием олонецких губернских кредитных билетов (бон); представителем от Олонецкого губернского революционного исполнительного комитета на ту же должность назначить тов. Малышева”.

Пока происходили вышеописанные события, острый недостаток общегосударственных денежных знаков в Петрозаводске уже миновал. 29 июля олонецкий губернский комиссар финансов тов. Яковлев докладывает Губисполкому “о приостановлении печатания специальных олонецких губернских кредитных билетов — бон”. Губисполком выносит следующее решение:

“Ввиду того, что в данное время в Петрозаводском отделении народного банка имеется достаточное количество общереспубликанских денежных знаков, удовлетворяющих нужды губернии, печатание специальных олонецких билетов — бон приостановить; все материалы, изготовляемые для печатания таковых знаков, передаются на хранение в губернское казначейство; пробные оттиски гравировок и т. д. должны быть в присутствии представителей Олонецкого Губернского исполнительного комитета уничтожены; камни со стертой гравировкой передаются обратно в ведение железнодорожной типографии. Представителем от Олонецкого Губисполкома, наблюдающим за исполнением постановления, избрать тов. Пухова”»[48].

Архангельский переворот

Уже в начале лета, когда антисоветские восстания охватили практически всю территорию России, базирующиеся в России представители союзных правительств перестали скрывать свои намерения. На Севере тогда оставался всего один неоккупированный крупный порт — Архангельск. И 23 июня 1918 года союзные посольства, находившиеся тогда в Вологде, практически одновременно переезжают в Архангельск, выпустив и широко распространив воззвание, в котором уже откровенно изложили свои планы, касающиеся Русского Севера:

«1) необходимость охраны края и его богатств от захватных намерений германцев и финнов, в руки которых могла попасть Мурманская жел. дорога, ведущая к единственному незамерзающему порту России;

2) защита России от дальнейших оккупационных намерений германцев;

3) искоренение власти насильников и предоставление русскому народу путем установления правового порядка возможности в нормальных условиях решить свои общественно-политические задачи»[49].

Задолго до прибытия союзников в Архангельск стали прибывать представители белых организаций, проникавшие туда или при содействии английской контрразведки в Петрограде, или в порядке частной инициативы путем поступления на службу в советские войска и учреждения. Главное ядро заговорщиков находилось в Беломорском конном отряде, в который еще в Петрограде заговорщики навербовали много офицеров для организации выступления в Архангельске.

Местные советские власти вели в то время осторожную политику в отношении иностранных представителей, находившихся в Архангельске, боясь открытого разрыва и прибытия морских вооруженных сил, которым они не могли ничего противопоставить, а командовавшие сухопутными силами полковник Потапов и красным флотом контр-адмирал Викорст, как то было установлено впоследствии, находились в тайном контакте с союзниками и к моменту прибытия последних приложили все усилия к тому, чтобы парализовать все те меры, которые были приняты Советом обороны во главе с комиссаром Кедровым для отражения союзного десанта.

Потапов к моменту прихода союзников так сгруппировал красные войска, что большая часть их очутилась вне Архангельска за Северной Двиной, чем и обеспечил свободу действий Беломорскому конному отряду, а контр-адмирал Викорст применил саботаж, проявив полное бездействие власти в принятии мер к заграждению фарватера для воспрепятствования прохода союзного флота к Архангельску.

Вот как это описано у генерал-майора Северной армии С.Ц. Добровольского: «Когда слухи о приближении союзников распространились с молниеносной быстротой по городу, вызвав ликование всего населения, комиссаров охватила паника и они начали стремительную эвакуацию на юг по железной дороге и вверх по Северной Двине. Отправленные для затопления фарватера ледоколы “Святогор” и “Микула Селянинович” были затоплены вне его, оставив союзникам свободный проход, а огонь Мудьюгских батарей оказался недействительным, и стрелявшая там батарея была приведена к молчанию союзным флотом.

Самый переворот и захват власти были произведены до высадки союзников конно-горским отрядом ротмистра N., который быстро разоружил и арестовал растерявшихся и брошенных своим начальством и комиссарами красноармейцев, а огнем своего единственного орудия понудил к сдаче посыльное судно “Горислава”, пытавшееся обстреливать берега Северной Двины. Большинство комиссаров, к сожалению, бежало, и в руки белых попались лишь несколько видных коммунистов. Высадившиеся войска были ничтожны, но большевики были в такой панике, что очищение Архангельской губернии произошло под давлением небольших отрядов смешанного характера, в которые наряду с союзными войсками входили русские партизаны-крестьяне, офицеры и польские добровольцы»[50] (надо сказать, что количество высадившихся союзников было относительно небольшим — 4 батальона англичан, 4 — американцев, батальон французов).

На самом деле паника большевиков у Добровольского несколько преувеличена. Несмотря на отступление, решительность и активные действия красноармейцев, рабочих и матросов, сумевших организовать сопротивление, позволили увести вверх по Северной Двине 50 пароходов и буксиров, а также баржи с военным имуществом. Правда, все тот же конно-горский отряд успел захватить в советском штабе казенный денежный ящик, который роковым образом омрачил славу победителей, не сумевших противостоять соблазну — деньги есть деньги:

«Слава, выпавшая на конно-горский отряд за его смелое выступление, которое могло стоить участникам его головы, если бы большевики не так растерялись, была омрачена эпизодом, отразившимся впоследствии в приговоре военно-окружного суда Северной области. Во время занятия в Архангельске штаба красных войск чинами отряда был захвачен казенный денежный ящик с четырьмя миллионами рублей, которые ротмистр N., по соглашению с некоторыми офицерами отряда, поделил между собой и горцами, причем каждому участнику дележа было выдано: офицеру 150–400 тысяч рублей, а простому всаднику 10–20 тысяч. Этот поступок вызвал резкое осуждение в широких кругах общества, справедливо указывавших, что авторы его ничем не отличаются от большевиков, против грабежей и насилий которых и было поднято восстание, а офицерская среда считала, что дележ поставил участников его на один уровень с той деморализованной солдатской массой, которая во время падения национального фронта делила между собой казенное имущество. Нельзя не признать, что подобный поступок сильно подрывал моральный авторитет белых, давая большевикам отличный повод для агитаций на тему о деморализации “белогвардейских банд”. Приговором военно-окружного суда был положен конец этой печальной истории: виновные были присуждены к тюрьме на разные сроки с законными праволишениями, часть из них своими подвигами на фронте заслужила полное прощение и восстановила свое доброе имя. Сразу же после захвата власти ротмистр N. провозгласил себя главнокомандующим, но “операция” с денежным ящиком и резкое заявление его председателю только что образовавшегося Верховного управления Северной области Чайковскому, что он не желает признавать последнего, вызвали его отставку и назначение командующим войсками, несомненно не без английского влияния, капитана 2 ранга Ч[аплина]…»[51]

На самом деле вначале костяк будущей русской Северной армии был очень незначителен. Он состоял из офицерских добровольческих команд, 2 пехотных полков, 2 дивизионов артиллерии и крестьянских отрядов численностью до 3 тысяч человек во главе с вышеупомянутым Чаплиным. Все эти части оперативно подчинялись союзному командованию и состояли на снабжении у англичан, которые на протяжении всей интервенции на Севере играли ведущую роль.

Белая армия, английский генерал

После падения Советской власти на Севере с помощью интервентов стали усиленно формировать белые части, в том числе и из возвращавшихся из кратковременной эмиграции офицеров. Надо сказать, что уже в начале 1918 г. первая волна эмиграции была совершенно хаотичной, составляли ее зачастую те самые спекулянты, чьи действия во многом приблизили события 1917 года. Крысы всегда первыми бегут с корабля.

В воспоминаниях бывшего командующего Северной армией генерала В.В. Марушевского так описывалась русская эмиграция 1918 года в Стокгольме и действия по созданию русской Северной армии:

«Если русская миссия представляла из себя что-то уже несколько распавшееся, то русская колония являлась уже не только не целым организмом, но случайным сборищем людей всех состояний, верований и направлений.

Яркую картину этого русского разложения можно было наблюдать в «Гранд-отеле».

Грандиозная гостиница сверхъевропейского масштаба без труда давала приют этим приезжающим или уезжающим толпам русских или бывших русских, т. е. финнов, эстонцев, украинцев и других народившихся национальностей.

Там я встретился и с рядом союзных представителей, пробиравшихся из России на родину.

Интересную картину представлял собою зимний сад, столовая и кафе «Гранд-отеля». Были там и большевики в безукоризненных фраках, и крупные русские баре, уцелевшие от резни, толпы несчастных изголодавшихся людей, служивших разведкам государств всего мира. И спекуляция. Знаменитый Д. Рубинштейн плавал как рыба в воде. Вся шайка “валютчиков”, которую я в свое время наблюдал в Гельсингфорсе, непрерывно курсировала между Финляндией, Стокгольмом и Ревелем. Визы, даваемые с таким трудом порядочным людям, для этих, так сказать, “финансистов” не существовали.

Одновременно с этим в стокгольмском Лувре — “Nordiska” — распродавалась по партиям обстановка наших дворцов и крупных собственников. Антиквары заваливались драгоценным фарфором и бронзой, редкостные экземпляры старины стали дешевкой.

На этом фоне Стокгольм вырисовывался громадным рынком спекулятивно-политического характера. Люди терялись, заблуждались и в конце концов покупались той или иной политиканствующей и спекулировавшей группой.

Попутно не могу не отметить еще одной спекуляции, совершенно специального характера. Это торговля нашими судами Морского ведомства. Суда эти прибывали в стокгольмский рейд под разными фантастическими флагами, чаще всего украинскими, и продавались всякому, кто рисковал иметь дело с этого рода дельцами. Имея в виду чисто уголовный характер этих предприятий, я не хочу вспоминать имен тех лиц, которых я встретил на этом поприще…

Далее шли упорные слухи о бесконтрольном хозяйничании англичан на Севере, о непорядках во вновь формируемых русских войсках, о полном хаосе в администрации в Северной области.

Решившись на отъезд, я горячо принялся за работу по организации всего того, что могло сосредоточить на Севере необходимый офицерский состав, бедствовавший в Стокгольме в условиях беженства.

В отношении возможностей отправки офицеров и обеспечения их семей мне оказал полную поддержку К.Н. Гулькевич (российский посланник в Стокгольме. — Авт.), который немедленно выделил из имеющихся в его распоряжении казенных денег 100 тысяч шведских крон на образование первоначального фонда.

Для заведывания этим делом мною была образована комиссия под председательством вызванного мною из Финляндии полковника М.Н. Архипова, высоко мною почитаемого за его доблестную, известную мне службу в финляндских стрелковых бригадах. Бесконечно нуждаясь в сотрудничестве М.Н. Архипова на Севере, я тем не менее решил временно оставить его в Стокгольме для налаживания отправки военнослужащих и борьбы с пропагандою большевиков, распространявших о Севере самые нелепые, но вместе с тем упорные слухи…»[52]

Неудивительно, что Северная армия была сформирована достаточно быстро, равно как и местное правительство, созданное сразу после переворота из местных депутатов Учредительного Собрания — Верховное Управление Северной области. Состав его был эсеровским, возглавил правительство народный социалист Н.В. Чайковский. Но реальные бразды правления, и армией и тылом, были у англичан. Недаром объединенное командование над всем Севером было возложено на английского генерала Пуля, которого затем сменил генерал Айронсайд. Экономическая политика, в том числе и товарно-денежные отношения, также фактически контролировалась Великобританией.

После захвата Архангельска, 2 августа, интервенты, игравшие решающую роль в управлении, объявили военное положение во всем Северном крае, ввели военно-полевые суды. При том, что роль первой скрипки исполняли англичане, функции карателей выполняли американские войска. В тюрьмы Архангельска, Мурманска, Печенги, Иоканьги было брошено свыше 50 тысяч человек из 400 тысяч населения края. Правительство же Чайковского в это время занималось внутренними интригами, демагогическими попытками «углубления завоеваний революции», что, естественно, не прибавляло к нему у населения ни уважения, ни симпатии. Генерал Марушевский, прибывший в ноябре 1918 года в Архангельск, вспоминал: «Архангельская общественность относилась к своему правительству с полным безразличием, поражавшим каждого вновь прибывшего в город. Правительство не подвергалось нападкам или резкой критике со стороны общественности, но и не встречало ни малейшей поддержки. Представители лучших классов Архангельска охотно осаждали представителей власти с массою мелочных жалоб и дрязг, но вместе с тем сторонились от участия в правительственной работе. Думаю я, что происходило это прежде всего от недоверия к твердости и продолжительности власти, а затем играла роль и осторожность, чтобы не провиниться перед большевиками, в конечном возвращении которых, по-видимому, не сомневались.

Пока же финансово-промышленные круги занимались обращением всех возможных средств в иностранную валюту, которая систематически выкачивалась за границу, крестьянство держало деньги в сундуках, не веря возможности держать их даже в государственном банке, а так называемое “общество” беспрерывно танцевало в зале городской думы»[53].

В итоге 6 сентября 1918 г. военные во главе с Чаплиным, которых до крайности бесила создавшаяся ситуация, попытались найти выход по-своему. Членов Верховного Управления арестовали и отвезли на Соловки, причем в результате Север остался вообще без правительства. Эсеры Лихач и Иванов выпустили воззвание к населению против насильников-офицеров, которые якобы желают восстановить монархию и прячут для этого в Архангельске великого князя Михаила Александровича. На город двинулись вооруженные крестьяне во главе с агрономом Капустиным.

В столь кризисную ситуацию пришлось срочно вмешиваться союзникам. Английская контрразведка арестовала лиц, распространявших слухи про великого князя. Американский посол Френсис свел этих задержанных с крестьянской делегацией Капустина — чтобы сознались перед ними во лжи или указали адрес, где же скрывают Михаила Александровича. Между тем у союзников тоже произошел раскол — политики (т. е. послы), стояли за «демократию», требовали вернуть «законное» правительство и арестовать путчистов. А командование во главе с англичанином Пулем стояло за офицеров, исходя из практических соображений. Дело кончилось компромиссом — членов Верховного Управления вернули с Соловков, но предложили Чайковскому сформировать новый кабинет из более умеренных элементов. В результате образовалось Временное правительство Северной области из народных социалистов и кадетов. Только Чаплин был отставлен от должности главнокомандующего, на его место назначили полковника Дурова, бывшего военного агента в Лондоне. Но вскоре и Дуров заразился демократическими настроениями «керенщины», вплоть до участия в солдатских митингах и заигрывания с рядовыми в ущерб дисциплине.

В итоге его пришлось заменить прибывшим из Стокгольма генералом В.В. Марушевским, ставшим новым командующим войсками Северной области. Марушевский сумел создать действительно боеспособную белую Северную армию, а заодно он и тесно сотрудничал с правительством и был в курсе его экономической политики. Он достаточно высоко оценивал его, вплоть до личной честности членов правительства. Вот что он писал: «Правительство Северной области было бедно… и в этом наша гордость. Члены правительства не могли устраивать ни больших, ни малых приемов. Если за все время моего пребывания в области я могу насчитать два-три лишь раза, когда в доме у Н.В. Чайковского, а затем П.Ю. Зубова (министр финансов, впоследствии фактический заменивший Чайковского на посту председателя правительства. — Авт.), был народ, то это доказывает, как ограничены были в своих окладах носители высшей власти в крае. Именно в этих вопросах князь Иван Анатольевич Куракин был беспощаден, и даже необходимые увеличения окладов из-за возраставшей дороговизны вызывали с его стороны неизменные протесты. Прибавлю здесь, что, потеряв все, князь Куракин сильно нуждался и болел душой за семью, которой надо было высылать средства.

В такой обстановке, которую можно назвать и спокойной, и благоприятной, мы подошли к 1919 году, исполненные самых оптимистических надежд и упований на победный конец той борьбы, которую мы вели»[54].

Действительно, к концу 1918 г. военные действия, и так проходившие на северном направлении из-за особенностей местности достаточно вяло, в основном вдоль Мурманской железной дороги, приняли устойчивый характер позиционной войны. Этим воспользовались интервенты, в первую очередь англичане, и так контролировавшие всю экономику области. Уже в течение 1918 г. их добычей стал весь военный, торговый и промысловый флот Севера. В руках союзников оказались все порты, железные дороги с подвижным составом. Мало того, даже денежная эмиссия да и разновидности местных денег тоже контролировались ими. Часть денег печатались или прямо в Англии, или на привезенных оттуда печатных станках. По приблизительным подсчетам, за время оккупации интервенты вывезли 2 686 тыс. пудов разных грузов на общую сумму свыше 950 млн рублей золотом. Между тем, получая колоссальные прибыли, на русских войсках союзники пытались всячески экономить (может быть, это было и одной из причин поражения Белого движения). Характерно, например, столкновение командующего Марушевского с английским генералом Ниддэмом, отвечавшим за снабжение войск:

«Все внимание и все заботы уделялись строю и, главным образом, фронту. Одной из первых же моих мер было установление значительной разницы в окладах на фронте и в тылу, с точным указанием фронтовых районов…

Я получил официальное письмо генерала Ниддэма, в коем он запрашивал меня, правда ли, что мною были повышены некоторые оклады чинам армии. Дело касалось очень небольшого увеличения содержания самым младшим чинам армии.

Далее, генерал Ниддэм объяснял мне в весьма категорической форме, что все расходы в области делаются на средства великобританской казны и что в дальнейшем я должен обращаться по подобного рода вопросам за разрешением в английский штаб или обсуждать эти вопросы с участием английских представителей.

Я немедленно ответил на это Ниддэму, что прежде всего я занимал государственные должности в прежней России, когда она была великой и сильной, а следовательно, не имею никакой нужды в указаниях и советах по моей компетенции. Далее по деловой части письма я указал, что все финансовые вопросы в широком масштабе должны обсуждаться между правительством и английской миссией, что на самом деле фактически и происходило. Что касается моих действий, то я определенно заявил, что никакого контроля, кроме моего правительства, я не допущу. В отношении же расчетов с великобританским правительством я с уверенностью высказал, что все наши долги будут оплачены из неисчерпаемых богатств России.

Копию с этого письма я представил председателю правительства и генералу Айронсайду.

В первую же мою встречу с Айронсайдом он сам заговорил о письме Ниддэма и характеризовал его поступок как “недостаток такта”»[55].

Русские деньги из Английского банка

Но вмешательство генерала Айронсайда положения дел практически не улучшило. Экономика Русского Севера была всецело подчинена интересам интервентов в ущерб интересам местного населения и непосредственно русских войск. Вот что писал С.Ц. Добровольский об экономической ситуации на Севере: «Северная область… вмещалась в пределы прежней Архангельской губернии, которая хотя и обладала значительными природными богатствами в виде леса, рыбы и пушнины, но зато не имела в достаточном количестве своего хлеба, принадлежа в этом отношении к числу не производительных, а потребительных губерний. Конечно, разумное использование лесных богатств и рыбных промыслов давало бы возможность области свести концы с концами в порядке обмена этих ценностей на хлеб, но нельзя забывать, что мы находились в состоянии войны, для которой, как известно, нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Вполне понятно, что область не в состоянии была на свои скромные средства вести вооруженную борьбу, которая, конечно, требовала колоссальных затрат. Ясно, что в этом отношении нельзя было обойтись без посторонней помощи, которую, несомненно, не в силах было оказать омское правительство, а поэтому она всецело пала на союзников, вернее, на англичан. Мне не известен точно порядок расчета с ними за предоставленное ими в большом количестве вооружение, снаряжение, обмундирование и продовольствие для армий, очевидно, тут сыграли некоторую роль довольно крупные средства, имевшиеся за границей у наших дипломатических представителей для расчета за военные заказы в связи с национальной войной, но помощь была оказана не только в военной, но и в чисто финансовой области путем выпуска северных кредиток, обеспеченных Английским банком.

Когда я приехал в область, я застал в обращении самые разнообразные денежные знаки. Наибольшей ценностью обладали северные деньги, выпущенные англичанами и получаемые из Англии, где они печатались. Они считались по официальному курсу вдвое дороже всех других знаков, а так как фунт стерлингов расценивался в сорок рублей северных, то и курс обыкновенного рубля стоял на Севере довольно высоко. Этого курса правительство придерживалось и в дальнейшем, уже после изъятия из обращения северных денег, что, конечно, не соответствовало действительному положению вещей, ибо стоимость нашего рубля все падала.

Вскоре после моего прибытия правительство отдало распоряжение о перфорации (штемпелевании) царских, думских и керенок, объявив известный срок, в течение которого они должны были быть представлены для перфорации, после истечения которого непроштемпелеванные денежные знаки перечисленных категорий подлежали изъятию из обращения. Насколько мне удалось выяснить, мера эта была принята под влиянием полученных из Омска распоряжений, где были проведены еще более энергичные мероприятия к аннулированию керенок, что вызвало страшное неудовольствие сибирского крестьянства и, как потом это оповещалось большевиками, послужило одним из поводов падения адмирала Колчака. У нас штемпелевание имело главной целью прекратить наплыв этих денег из-за границы и Совдепии, а также установить количество обращаемых в области денежных знаков, для выяснения нужды в таковых населения области и в связи с эмиссионным правом областного банка.

Я уже указывал выше, описывая восстание на Пинеге, какое неудовольствие вызывала эта мера в крестьянском населении и как ее в своих интересах использовали большевики. Нетрудно понять причины этого неудовольствия, особенно в прифронтовой полосе, где население переходило то к красным, то к белым и где оно, следовательно, нуждалось в денежных знаках, имевших значение для обеих сторон, а ему как раз “портили” самые ценные с его точки зрения деньги. Но и в Архангельске эту меру встретили с большим возмущением, тем более что выполнение штемпелевки было поставлено безобразно, так как она проводилась в кратчайший срок и вызывала скопление публики, которая, простаивая часами в хвостах, подвергала принятую правительством меру самой озлобленной критике. Правда, вскоре обыватель нашел довольно простой выход из положения. Так как способ штемпелевки был очень простой и состоял в пробитии маленьких отверстий с изображением очередного номера штемпеля, то приступили к перфорации домашним способом при посредстве шпилек и булавок, причем “перфорированные” таким образом деньги, даже при самой грубой подделке, имели свободное обращение. Однако большинство населения совершенно уклонилось от штемпелевания, особенно крупных кредитных билетов, так как нештемпелеванные стали приниматься охотнее и даже их расценивали дороже в сравнении со штемпелеванными равного с ним достоинства. Чтобы покончить с неудачными мероприятиями правительства в этой области, необходимо еще отметить то неудовольствие, которое вызывало в населении отсутствие мелких денежных знаков, из-за чего происходили постоянные пререкания в трамваях и магазинах, которые, чтобы исправить это неудобство, завели особые чековые книжки.

С вопросом этим так тянули, что машины для напечатания этих денежных знаков прибыли из-за границы незадолго до падения области.

Согласно имевшимся в моих руках сведениям, полученным из торгово-промышленных кругов, торговля при союзниках находилась почти вся в их руках, так как они были распорядителями морского транспорта, и лишь 16 % вывозимого груза приходилось на нашу долю. Под прикрытием военного мундира в Архангельске появились многочисленные представители английского торгового мира, вроде селедочного короля П-ра, снабдившего нас, между прочим, весьма недоброкачественными норвежскими сельдями старого засола.

Для урегулирования валютного вопроса правительство потребовало от экспортеров выдачи подписок о сдаче областному банку вырученной от продажи леса и других товаров валюты, без чего не выдавало разрешительных свидетельств на вывоз. Союзники со своей стороны не склонны были считаться с этими правилами и разрешали вывоз товаров по выдаваемым ими так называемым компенсационным свидетельствам, обеспечивавшим экспортерам оставление в их руках денег, вырученных от продажи товаров за границу.

Так работали в этой области англичане, но от них не отставали и французы, которые подошли к этому вопросу немного иначе. В Архангельске появился громадный французский пароход “Тор”, нагруженный исключительно предметами роскоши: вином, парфюмерией, сладостями и принадлежностями дамского туалета, причем все эти товары продавались только на северные деньги. Таким образом выкачивание валюты пошло путем импорта, причем когда была сделана попытка запротестовать, то ловкие друзья сослались на Н.В. Чайковского, которого им действительно удалось убедить в Париже оказать содействие к проведению этой гибельной для нашего финансового благополучия операции. Но мало этого, у валюты появился еще более грозный “внутренний” враг в лице управляющего областным банком г. Б. Последний располагал правом при расплатах с частными банками и фирмами часть суммы выдавать северными, а часть другими денежными знаками. Он использовал это свое право в интересах одного банка, с которым был связан близкими отношениями, путем расплаты с последним северными деньгами, причем таковая производилась обыкновенно накануне поднятия курса этих денег, так что мало того, что тратилась валюта, но правительство еще теряло и на курсе.

Все указанные выше промахи и недочеты объяснялись в значительной степени тем, что финансы находились в руках слишком доверчивого и малокомпетентного в этом вопросе П.Ю. Зубова, а торговля и промышленность были вверены доктору Мефодиеву, который по своей медицинской специальности вряд ли был на высоте понимания врученного его руководству дела.

С созывом земско-городского совещания и образованием нового состава правительства, Мефодиев и г. Б. покинули свои посты. Управляющим областным банком был назначен г. Р., а соединенные в один отдел финансы, торговля и промышленность были вручены инженеру К., одному из директоров Коломенских заводов.

Первые шаги его деятельности были ознаменованы крайне резким выступлением в отношении представителей торгово-промышленного класса, которых он вызвал к себе для переговоров в связи с испытываемыми областью финансовыми затруднениями, потребовав от них выполнения принятых ими на себя обязательств по сдаче валюты. Предполагаю, что это послужило одним из главных поводов для открытия против него кампании, которая приняла в конце концов ожесточенный характер. Переговоры во всяком случае не привели ни к каким реальным результатам, а между тем область испытывала в означенный период крайнюю нужду в платежных средствах за границей.

Ввиду этого я был вызван к главнокомандующему, где на совместном совещании с инженером К. было решено принять исключительные меры для побуждения внесения валюты теми лицами, которые нарушили свой долг и не выполнили принятых перед правительством обязательств. В результате этого был издан 29 октября приказ главнокомандующего следующего содержания:

“Для борьбы с врагом армия и флот нуждаются в хлебе, фураже и угле, которые можно приобрести главным образом за границей за счет иностранной валюты. Без этой валюты Северная область лишена возможности удовлетворять эти жизненные потребности своих вооруженных сил, а потому получение ее правительством составляет насущную и неотложную потребность для облегчения возможности продолжения вооруженной борьбы. В целях успеха ведения войны считаю необходимым в порядке исключительных прав, предоставленных мне как главнокомандующему, принять нижеследующие меры:

1) Лица, обязавшиеся подпиской о сдаче иностранной валюты Северному областному банку по вывозным разрешениям и не сдавшие таковой по требованию отдела финансов в назначенный этим отделом срок, подвергаются лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы сроком от 4 до 6 лет и, сверх того, отобранию всего принадлежащего имущества в казну.

Основание: ст. 12 Правил о местностях, объявляемых состоящими на военном положении.

2) На основании второго пункта ст. 19 тех же Правил дела об упомянутых выше преступлениях изъемлю из общей гражданской подсудности с передачей их на рассмотрение военного суда”.

Приказ этот имел самые благоприятные материальные результаты, ибо, как и следовало ожидать, все прикосновенные к нему лица, находившиеся в Архангельске, решили, что с военным командованием шутки плохи, и немедленно внесли в распоряжение областного банка ту валюту, которую они, в нарушение выданных ими обязательств, не представляли до сих пор.

Отношения г. К. с торгово-промышленными кругами обострялись все больше и больше и наконец дошли до своего кульминационного пункта после того, как последним стала известна составленная управляющим областным банком г. Р. записка об организации импорта и экспорта. Записка эта действительно носила чрезвычайно поверхностный характер, создавая какой-то непонятный орган из представителей отдела финансов, торгово-промышленного класса и общественности, который должен был взять в свои руки всю заграничную торговлю. Но кроме того, эта записка была совершенно недопустима по своему тону, своими резкими выпадами против торгово-промышленного класса, которому во всероссийском масштабе приписывались все наши бедствия, будто бы имевшие своим источником его корыстолюбие и нежелание поступиться своими интересами для общего блага. Не говоря уже о том, что такое огульное и необоснованное обвинение одного класса представлялось совершенно несправедливым, так как вина за нашу разруху несомненно была общая, это обвинение было особенно неосторожно, так как исходило от одного из ответственных деятелей финансовой политики правительства, обязанного к особой сдержанности по своему служебному положению.

Нельзя было не согласиться с представителями торговли и промышленности, что проект этот носил на себе отпечаток большевизма, ничем не отличаясь от большевистского декрета о национализации внешней торговли, и название “совнархоз”, метко брошенное кем-то, более всего подходило к проектированному органу. Недаром проект этот имел такой успех среди наших крайних левых элементов, что, как оказывается, имел в виду и сам автор его, уже крепко к этому времени связавший с ними свою судьбу через Арбюр.

Торгово-промышленные круги выступили в ответ на проект г. Р. с подробной критикой, изложенной в представленной главнокомандующему и правительству особой записке, любезно врученной мне одним из представителей торгово-промышленного класса. Записка эта указывала на все отмеченные мною выше промахи, допущенные самим правительством при разрешении валютного вопроса, и, с приложением диаграмм и цифровых данных, доказывала, что при установленном низком курсе на контрвалюту никакая торговая деятельность невозможна, так как никто себе в убыток торговать не станет. Поэтому правительству предлагалось установить более нормальный и соответствующий рыночным ценам курс на валюту и не требовать по окончании торговой операции сдачи вырученной суммы целиком, оставляя часть ее владельцу в качестве фонда для последующих операций и для поощрения его для дальнейших предприятий.

Одновременно правительство подвергалось отповеди и со стороны кооперативных организаций в лице представителя Центросоюза г. С., поводом к чему послужило резкое выступление управляющего отделом финансов, торговли и промышленности г. К. на совещании из представителей правительства, торгово-промышленного класса и кооперации, на котором он позволил себе упрекнуть публично местную кооперацию в своекорыстной деятельности и в получении за свое посредничество ростовщических процентов. Представитель Центросоюза представил главнокомандующему особую докладную записку, в которой просил указать ему порядок привлечения за клевету члена Временного правительства г. К., а затем подробно обрисовал всю деятельность кооперативных организаций на Севере, направленную, согласно записке, на снабжение области дешевыми продуктами и предметами первой необходимости.

Я не берусь быть судьей того, кто был прав в возникшем тогда столкновении между представителями правительства, с одной стороны, и торгово-промышленными кругами и кооперативами — с другой. Из бесед с председателем правительства П. ГО. Зувдом я вынес впечатление, что правительство в вопросах финансовой и торговой политики держится взглядов, которые положены сейчас в основу деятельности правящих кругов почти всех стран, испытавших на себе последствия мировой войны, и которые сводятся к урегулированию ввоза, с устранением из него так называемых предметов роскоши, и к всемерному поощрению производства и вывоза, но с сосредоточением в руках правительства экспортной валюты для поддержания падающего курса денег и уменьшения или хотя бы задержания вздорожания предметов первой необходимости.

Цены на последние, которые мне удалось сохранить в своей памяти, могут отчасти служить иллюстрацией того, что правительство в значительной степени достигло указанной цели. Население получало ежедневно по фунту белого хлеба, стоившего 55 коп. фунт. Рыба в изобилии предлагалась на рынке и в кооперативах от 2 р. 50 к. (треска) до 4 рублей (камбала, навага и др.) за фунт. Мясо было труднее достать, но и оно стоило всего от 8 до 9 р. фунт. Дороже было масло — 40 р. фунт и молоко — 10–12 р. бутылка. Конечно, я беру архангельские цены самого последнего времени, которые были много выше, чем в других местах, так как, например, в Селецком районе бутылка молока стоила от 80 коп. до 1 рубля. В офицерском собрании обед до последнего времени стоил 6 рублей, трамвай, в зависимости от перегона, — от 1 до 3 рублей, газета — 1 рубль за номер…»[56]

Перфорированные деньги — повод к восстанию

Особый интерес вызывает упомянутое Добровольским Пинежское восстание, произошедшее как раз в основном из-за денежного вопроса — а конкретно из-за пресловутого «штемпелевания», или «перфорации» банкнот. О нем упоминает и генерал Марушевский, правда, более кратко: «Гораздо серьезнее было восстание в Пинеге, разыгравшееся несколькими днями позже в 8-м полку.

Поводом к восстанию, как выяснило следствие, была организованная отделом финансов “перфорация денег”.

Перфорация была вызвана необходимостью учесть количество денег, обращавшихся в области, и оградить северную казну от громадного притока не имеющих цены денег из советской России.

На деньгах, годных для обращения в области, пробивался особый знак, установленный правительством. Не будучи финансистом, я не берусь судить о целесообразности этой меры, но хочу лишь указать, что правительство заранее предвидело все затруднения, которые она вызовет, и все-таки решилось на нее под давлением насущной необходимости.

Отбирание денег для перфорации, конечно, было использовано большевистской пропагандой. Кроме того, в это же время отдел финансов печатал и уплачивал деньги слишком крупными купюрами. Возникла острая нужда в мелких разменных деньгах. Выпуск слишком крупных купюр объяснялся чисто архангельскими обстоятельствами. Наша чуть не единственная типография не успевала печатать достаточные суммы бумажных денег в мелких купюрах. Чтобы поспеть к срокам, печатали главным образом тысячные и пятисотенные билеты. Солдаты не могли нигде разменять эти крупные деньги и, конечно, увидели в этом действия власти, направленные против их насущных интересов.

Восстание в Пинеге началось, конечно, с убийства офицеров в некоторых вновь мобилизованных ротах»[57].

На самом же деле все было не так просто — Добровольский, довольно критически относившийся к действиям генерала Марушевского как командующего, гораздо более подробно описал причины и ход восстания: «Пинежское и тулгасовское восстания имели место незадолго до моего приезда в Северную область. На Пинеге произошло восстание в 8-м Северном стрелковом полку, причем жертвами его оказались несколько офицеров, часть которых была убита мятежниками, а часть покончила с собою, взорвав себя ручными гранатами. Восстание было подавлено верхнепинежскими партизанами-крестьянами, сурово расправившимися с восставшими. Расследование установило, что причиной восстания послужило недовольство населения Нижней Пинеги и местных войск перфорацией (штемпелеванием керенок и царских) и неполучение семян для засева полей. С перфорацией мы подробнее познакомимся в отделе финансовой политики правительства, здесь же необходимо отметить, что для штемпелевания деньги отбирались у населения под расписки, и оно оставалось на продолжительный срок без денежных знаков, так как штемпелеванные кредитки и казначейские знаки возвращались с большим опозданием, что вызывало неудовольствие, ибо мешало обычной торговле.

Неудовольствие это использовали большевики, развив агитацию на тему о том, что генералы и офицеры собираются бежать из области и на дорогу собирают себе деньги, отбирая их у населения под видом необходимости их штемпелевания. Поэтому восставшим рекомендовалось захватить пинежское уездное казначейство, где хранилось около полутора миллионов рублей, и бежать с ними к большевикам для спасения от “белогвардейских” офицеров народных денег, неудачная попытка к чему и была произведена бунтовщиками.

Расследованием, между прочим, было установлено, что между нижне— и верхнепинежцами существовала вражда, так как нижнепинежцы, деревни которых находились в районе белых, считали, что война у них ведется из-за верхнепинежских партизан, желавших отобрать свои родные деревни, находившиеся в руках красных.

Но были еще более грустные обстоятельства, которые, к сожалению, обнаружились гораздо позже. Оказалось, что в войсках были хищения и утайки пайка, что, конечно, волновало солдат. Произошло это сначала от беспечности и полнейшего непонимания хозяйства первого организатора пинежских отрядов, молодого, легкомысленного и самоуверенного капитана К., который, между прочим, занимался обменом подаренного ему англичанами рома на меха, вызывая таким неосторожным поведением толки среди солдат об утайке их рома для этой операции.

Его сменил “фаворит” ген. М[арушев]ского, полк. N. Вечно пьяный, разнузданный, он окружил себя соответствующим штабом и часто, гарцуя на улицах Пинеги, требовал, чтобы жители при встрече с ним снимали шапки, побив однажды за неисполнение этого требования председателя местной земской управы. Местной почтенной учительнице он тоже в пьяном виде заявил, что так как она по своему возрасту не годится в проститутки, то он рекомендует ей, бросив педагогическую деятельность, открыть публичное заведение. Получив в свое бесконтрольное распоряжение 11 000 рублей для целей контрразведки, он обратил их в свою пользу и вернул их значительно позже, уже находясь на службе в Мурманске, после моего телеграфного требования об уплате или представлении отчета. Ему не избежать было бы скамьи подсудимых, чему помешала лишь наша эвакуация. Дальнейшая участь его была очень печальна: он был расстрелян восставшими в Мурманске красными»[58].

Пожалуй, из всех денежных изысков Гражданской войны самый нелепый предприняли белые власти на Русском Севере. Чтобы с помощью перфорации денег кровавую междоусобицу спровоцировать — это не всякий сумеет. Менять ром на меха, не думая о том, как на это солдаты отреагируют, тоже не следовало бы. Ну а вечно пьяному полковнику N. красное командование должно было бы благодарность объявить. При отсутствии таких персонажей в рядах белых победить большевикам было бы намного труднее.

Пока союзное командование упивалось успехами, наступление белой Северной армии выдохлось уже к концу 1918 года. Вплоть до середины 1919 года с переменным успехом продолжались упорные бои с красными войсками. Вот как изменившуюся ситуацию описывал В.В. Марушевский: «Положение на фронте при недостатке офицерского состава делалось крайне сложным по причинам не только военного, но и политического характера.

Необходимо иметь в виду, что если рота в нормальной армии нуждается в 3–5 офицерах, то в гражданской войне число офицеров должно быть увеличено в два-три раза. Так я и поступал в первые месяцы работы, но к весне (1919 года. — Авт.) положение осложнилось тем, что на фронте было уже около десяти полков, а в офицерах был некомплект даже по старому штатному составу.

Тем не менее работу надо было вести не останавливаясь, принимая во внимание еще и весь трагизм тыла в случае эвакуации края союзниками.

Наконец явилась возможность приступить к организации Военного экономического общества на выгодных условиях закупки товара по льготным ценам в Англии.

Я с благодарностью вспоминаю то доверие, с которым финансово-экономический совет отнесся к моему личному докладу, ассигновав для этой цели 6 миллионов рублей. Для Севера, где на тысячу рублей можно было жить с семьей месяц, — это были очень большие деньги»[59].

Пустые бочки для французов важнее женщин и детей

Но решающую роль в судьбе Белых войск на Севере сыграло поражение Колчака. А упорное сопротивление Красной Армии и Северо-Двинской флотилии на Северном фронте и начавшееся разложение армии интервентов заставили Антанту принять решение об эвакуации своих войск с Севера. Уже в июне 1919 г. были эвакуированы американские солдаты, а 27 сентября того же года отбыли последние англичане из экспедиционного корпуса. Вместе с интервентами ушло около 2 тысяч русских офицеров и часть гражданского населения.

Вот как в описании Добровольского происходила эвакуация: «Фельдмаршал Роллинсон[60] принял всех очень любезно, начав с приветствия, в лице полковых командиров, доблестных боевых сотоварищей по минувшей кампании.

Выслушав затем решение русского командования остаться и перейти в наступление, он заявил, что об оставлении англичан не может быть и речи, ибо такова воля правительства, опирающегося на парламент, а поэтому каких бы успехов ни достигли русские войска в своем наступлении, захвати они не только Вологду и Вятку, но Москву и Петроград, он должен будет, как солдат, привести в исполнение распоряжение правительства и эвакуировать Северную область. Он обещал передать в Англию просьбу русского командования об оставлении английских войск, но заранее предупреждал, что из этого ничего не выйдет; что же касается предполагаемой операции, он обещал оказать самую широкую поддержку техническими и материальными средствами, но отказался предоставить войска для наступления, а лишь для выполнения оборонительных заданий на занимаемых позициях.

Гораздо более резкую позицию занял присутствовавший при этом ген. Айронсайд, который наше оставление в области считал чистейшей авантюрой и, желая подорвать в глазах фельдмаршала Роллинсона авторитет нашего командного состава, попросил его задать командирам полков вопрос: “Ручаются ли они за спокойствие и благонадежность вверенных им частей?” Выслушав отрицательный ответ, он настаивал на эвакуации, указав, что мы и в техническом отношении не подготовлены для самостоятельной деятельности, и, обратившись к стоявшему в стороне ген. Марушевскому, попросил его доложить совещанию, приготовил ли он персонал, необходимый для обслуживания тыла, на каковой работе у него, ген. Айронсайда, было несколько тысяч человек…

На совещании был, между прочим, поднят вопрос об отходе на Мурман, причем английское командование одобрило этот проект, обещав предоставить средства для эвакуации туда не только войск, но и до 10 000 человек населения.

Более всего страшила меня необеспеченность эвакуации нашей армии без англичан. В отступление сухопутным путем на Мурман я абсолютно не верил и считал это плодом досужей фантазии штаба, вернее, оторванной от всякой реальной действительности кабинетно-стратегической мысли ген. К., ибо было совершенно непонятно, почему мурманские войска должны были бы удержаться после падения Архангельского фронта и почему противник должен был начать с ликвидации нашего фронта, а не попытался бы лишить нас сначала мурманского редюита. Беседы же с командующим морскими силами Ледовитого океана адмиралом И. привели меня к убеждению, что в период ледяной кампании эвакуация морем составляла бы невозможную задачу даже для англичан.

В период ухода англичан ледоколов у нас еще и не было, они все были в Англии в полном ее распоряжении, и нам только было обещано их возвращение. Что касается вопроса об угле, то адмирал И. предупреждал, что по расчету он должен был кончиться у нас к 1 января, а получить его было почти невозможно, так как Англия сама испытывала в нем недостаток, да и английские рабочие бдительно наблюдали за тем, чтобы уголь не попал в руки “контрреволюционеров”. Наши команды на ледоколах, как и следовало ожидать, тоже оказались более чем ненадежными, так что английскому Адмиралтейству во избежание скандалов со своими портовыми рабочими и нашими матросами пришлось, направляя впоследствии ледоколы к нам, выправлять бумаги на северную Францию. Ввиду всего этого адмирал И. высказывал убеждение, которое, к сожалению, претворилось в действительность, что никакой планомерной эвакуации области не будет, а на нескольких судах, которые окажутся в нужный момент под рукой, выберутся лишь те, кто случайно очутится в это время у берега…

Вывод, который был сделан из создавшегося положения руководящими политическими кругами Англии, известен — вооруженные силы Англии покинули нашу территорию, но нельзя не отметить, что техническая помощь продолжалась…

Наступили тревожные дни, полные самой лихорадочной деятельности. Английское командование открыто объявило населению и войскам о своем предстоящем уходе из области. Всюду на видных местах города появились специально выстроенные деревянные подстановки для плакатов, ярко освещенные по ночам электричеством. На них каждый день стали появляться аншлаги английского командования самых разнообразных ярких цветов с призывами к населению спешить покинуть область вместе с союзниками. В этих объявлениях несколько раз повторялось предложение генерала Айронсайда “поторопиться с отъездом, так как последний пароход” отходит тогда-то, после чего английское командование снимает с себя всякую ответственность за безопасность оставшихся жителей, не пожелавших эвакуироваться вместе с союзниками.

Легко можно себе представить, какую панику вызывали эти объявления в обывательских кругах, в испуганном воображении которых под влиянием этих воззваний сразу же после ухода союзников рисовался бунт, захват области большевиками и резня ими “презренных наемников и прихвостней англо-французского капитала”, о чем в своей агитационной литературе возвещали большевики, которые, конечно, использовали в своих интересах разведенную союзниками панику. Однако пароходы уходили с большим количеством пустых мест, так как воспользоваться советом эвакуироваться могли только или люди со средствами, могущие рассчитывать устроиться за границей, или те, кто имел интересы на Юге и в новообразовавшихся окраинных государствах; средний же обыватель, связанный с Архангельском своей служебной или частной деятельностью, хотя и трепетал за свою судьбу, мог только с завистью смотреть на отъезд счастливчиков. Мне пришлось присутствовать при отъезде иностранных миссий на одном пароходе, с которыми отъезжали сливки архангельского буржуазного общества, в том числе и довольно большая иностранная колония Архангельска. Провожать их явилось полгорода, причем если у провожавших настроение было невеселое, то отъезжающие чувствовали себя тоже неважно, являя в своих собственных глазах “крыс, бегущих с тонущего корабля”. Среди них было довольно много спекулянтов, связанных своей коммерческой деятельностью с союзниками и прибегнувших к их могучему авторитету для получения разрешения покинуть область, так как к этому времени была объявлена широкая мобилизация в армию и национальное ополчение. Многие возмущались их бегством, но я радовался такому “очищению атмосферы”, зная, что они все равно принесли бы нам один вред, если бы мы их задержали принудительно в области. Такую точку зрения разделял и ген. Миллер.

Любопытно прошел на моих глазах и отъезд французской военной миссии во главе с полк. Д. Незадолго до своего отъезда полк. Д. обратился к командующему морскими силами адмиралу И. с требованием предоставить ему особый пароход для увоза во Францию пустых бочек от проданного нам красного вина, так как они очень дорого стоят, и область может этим отблагодарить французов за ту помощь, которую они ей оказали. Адмирал в самой категорической форме отказал в предоставлении парохода, заявив, что вряд ли Франция больше заинтересована в пустых бочках, чем в спасении человеческих жизней своей союзницы, для чего предполагается тот скромный русский тоннаж, который остается в распоряжении адмирала на случай эвакуации женщин и детей, если таковая потребуется после ухода союзников. Получив отказ, полковник Д. зафрахтовал небольшой пароход Соловецкого монастыря “Михаил Архангел”, который должен был доставить миссию с пустыми бочками до Мурмана. Расчетливые монахи, кроме пустых французских бочек, погрузили обернутую в рогожу смолу, завалив этим грузом всю верхнюю палубу, по которой сновали с иголочки одетые французские офицеры, старавшиеся не выпачкаться в смоле, и среди них полк Д., возмущенный тем, что монахи нарушили договор и нагрузили на пароход посторонний груз. Нас такой отъезд представителей “исконной союзницы России” более смешил, чем возмущал, хотя мы не могли не испытывать ослабления своих союзнических симпатий…

Между тем английское командование не ограничилось разведением паники в тылу, а перенесло свою деятельность и на фронт, где им было предложено эвакуироваться всем бойцам, принадлежавшим к самоопределившимся нациям, а также русским добровольцам, состоявшим на службе в славяно-британских легионах. К счастью, лучшие солдаты последних под влиянием своих офицеров остались на фронте.

Затем началось снятие с фронта английских частей, сопровождаемое порчей и уничтожением излишнего военного имущества. На глазах наших солдат на фронте и населения в тылу началась порча и сожжение аэропланов, утопление в реке имущества, снарядов, патронов, муки и консервов. В Селецком районе французский легион был снят с фронта английским командованием во время боя, и была прервана связь наших войск со штабом снятием технических средств связи. В Архангельске публика сделалась свидетельницей утопления в Северной Двине пускаемых для этого в ход пустых автомобилей и громадного количества патронов. В защиту такого поведения английского командования приводилось указание, что всем необходимым мы были снабжены и что уничтожалось лишнее имущество, чтобы оно не попало в руки большевиков, так как англичане не верили в то, что мы удержимся без них на Севере. Если самую причину ликвидации имущества можно было с известной натяжкой признать основательной, то как и чем можно было оправдать самый способ такой ликвидации? Почему она производилась не скрытно по ночам, а открыто на глазах населения и наших войск? Неужели авторы таких мер не учитывали того деморализующего влияния, которое они оказывали на наши войска? Неужели верно, что это проделывалось умышленно с целью сорвать наш фронт для доказательства правильности их соображений о необходимости нашей эвакуации, или это была “провокация” с добрыми побуждениями, с целью вызвать восстание и побудить нас эвакуироваться вместе?..

Уход англичан производился постепенно, и окончательная эвакуация Архангельска предполагалась в средних числах октября, но в ночь с 26 на 27 сентября они незаметно исчезли»[61].

Оставшиеся на Севере войска Белой армии в своей отчаянно безнадежной попытке продолжать сопротивление были заведомо обречены на поражение. 21 февраля 1920 года части Красной Армии заняли Архангельск, а 13 марта белогвардейцы были выбиты из Мурманска, и северные территории оказались полностью освобождены от интервентов и белогвардейцев. Гражданская война на Севере закончилась.

Юг

Живая душа и нищенский покров Добровольческой армии

Не успела Советская власть утвердиться в стране, как сразу начали возникать очаги сопротивления. На Юге России таким центром стала область Войска Донского. Еще в ноябре 1917 года началось в Новочеркасске формирование антибольшевистских частей. С 25 декабря 1917 (7 января 1918) эти части стали именоваться — «Добровольческая армия». Первоначально название армии полностью соответствовало принципу ее формирования — комплектовалась она исключительно добровольцами — офицерами, юнкерами, студентами, гимназистами, в небольшом количестве казаками и солдатами. Под натиском превосходящих сил красных в феврале 1918 года Добровольческая армия двинулась на Кубань. Этот поход вошел в историю как Первый Кубанский. Вот как его начальный этап описал Антон Иванович Деникин в своих мемуарах:

«Оставили в Аксайской арьергард для своего прикрытия и до окончания разгрузки вагонов с запасами, которые удалось вывезти из Ростова, и благополучно переправились. По бесконечному, гладкому снежному полю вилась темная лента. Пестрая, словно цыганский табор: ехали повозки, груженные наспех и ценными запасами, и всяким хламом; плелись какие-то штатские люди; женщины — в городских костюмах и в легкой обуви вязли в снегу. А вперемежку шли небольшие, словно случайно затерянные среди “табора”, войсковые колонны — все, что осталось от великой некогда русской армии… Шли мерно, стройно. Как они одеты! Офицерские шинели, штатские пальто, гимназические фуражки; в сапогах, валенках, опорках… Ничего — под нищенским покровом живая душа. В этом — все.

Вот проехал на тележке генерал Алексеев; при ней небольшой чемодан; в чемодане и под мундирами нескольких офицеров его конвоя — “деньгонош” — вся наша тощая казна, около шести миллионов рублей кредитными билетами и казначейскими обязательствами. Бывший Верховный сам лично собирает и распределяет крохи армейского содержания. Не раз он со скорбной улыбкой говорил мне:

— Плохо, Антон Иванович, не знаю, дотянем ли до конца похода…

Солнце светит ярко. Стало теплее. Настроение у всех поднялось: вырвались из Ростова, перешли Дон — это главное, а там… Корнилов выведет.

Казачество если не теперь, то в будущем считалось нашей опорой. И потому Корнилов требовал особенно осторожного отношения к станицам и не применял реквизиций. Мера, психологически полезная для будущего, ставила в тупик органы снабжения. Мы просили крова, просили жизненных припасов — за дорогую плату, не могли достать ни за какую цену сапог и одежды, тогда еще в изобилии имевшихся в станицах, для босых и полуодетых добровольцев; не могли получить достаточного количества подвод, чтобы вывезти из Аксая остатки армейского имущества.

Условия неравные: завтра придут большевики и возьмут все — им отдадут даже последнее беспрекословно, с проклятиями в душе и с униженными поклонами.

Скоро на этой почве началось прискорбное явление армейского быта — “самоснабжение”. Для устранения или по крайней мере смягчения его последствий командование вынуждено было вскоре перейти к приказам и платным реквизициям»[62].

Как видно из описания, с самого начала этого похода Добровольческая армия не могла похвастаться удачным решением «финансового вопроса». И как ни старалось командование Добровольческой армии избежать осложнений с населением и решения проблем войск за его счет, полностью избежать этого никак не удавалось: «Тяжелая обстановка гражданской войны вступала в непримиримые противоречия с общественной моралью. Интендантство не умело и не могло организовать правильной эксплуатации местных средств в селениях, которые брались вечером с бою и оставлялись утром с боем. Походных кухонь и котлов было ничтожное количество. Части довольствовались своим попечением, преимущественно от жителей подворно. К середине похода не было почти вовсе мелких денег, и не только приварочные оклады, но и жалованье выдавалось зачастую коллективно 5–8 добровольцам тысячерублевыми билетами, впоследствии и пятитысячными, а организованный размен наталкивался всегда на непреоборимое недоверие населения. Да и за деньги нельзя было достать одежды, даже у казаков; иногородние не раз скрывали и запасы, угоняли скот в дальнее поле. Голод, холод и рваные отрепья — плохие советчики, особенно если село брошено жителями на произвол судьбы. Нужда была поистине велика, если даже офицеры, изранив в конец свои полубосые ноги, не брезговали снимать сапоги с убитых большевиков.

Жизнь вызвала известный сдвиг во взгляде на правовое положение населения не только в военной среде, но и у почтенных общественных и политических деятелей, следовавших при армии. Я помню, как одни из них в брошенном Филипповском с большим усердием таскали подушки и одеяла для лазарета… Как другие на переходе по убийственной дороге из Георгие-Афипской в аул Панахес силою отнимали лошадей у крестьян, чтобы впрячь их в ставшую и брошенную на дороге повозку с ранеными. Как расценивали жители эти факты, этот вопрос не вызывает сомнений. Что же касается общественных деятелей, то я думаю, что ни тогда, ни теперь они не определяли этих своих поступков иначе, как проявлением милосердия»[63].

На Кубани в это время тоже формировались антибольшевистские части. Например, уже 2 января 1918 г. на Кубани был сформирован первый Кубанский добровольческий отряд. После объявления о его создании в приказе в него стали записываться молодые офицеры, юнкера, учащиеся и казаки. К 15 января в отряде уже состояло до 300 человек. Естественно, на содержание отряда необходимы были средства. Вот что вспоминает об этом участник первых белых походов В. Леонтович:

«Первые материальные средства — 80 000 рублей были даны Екатеринодарским биржевым комитетом, который и в дальнейшем продолжал денежно поддерживать существование отряда. Вторая значительная субсидия была оказана союзом Кубанских хлеборобов. Кубанское правительство ассигновало только в конце января, перед выступлением отряда на фронт, 100 000 рублей»[64].

В красных отрядах часто преувеличивали материальные возможности белых и сочиняли легенды об их мифических сокровищах. Зачастую это делалось для усиления боевого рвения.

«После занятия 1 марта Екатеринодара большевики уже на второй день, перейдя через Кубань, стали преследовать нас. Как впоследствии выяснилось, столь поспешное продвижение их за нами объяснялось распространенными комиссарами слухами о том, что будто бы в обозах армии находится несметное количество золота, серебра и других ценностей, вывезенных нами из Екатеринодарского отделения Государственного банка, казначейства, из других правительственных и частных учреждений и Войскового музея. Красноармейцев, мечтавших о богатой наживе, конечно, эти слухи увлекли: они стремительно бросились за нами»[65].

Как видим, на Кубани, где на создание белых отрядов сразу были выделены деньги, было разительное отличие от Дона, ведь там белые добровольцы во главе с генералом Корниловым сразу столкнулись с трудностями и при наборе в отряды местного населения, в первую очередь только вернувшихся с фронтов Первой мировой казаков, не желающих вновь идти на войну, и при финансировании.

9–13 апреля 1918 года Добровольческая армия пыталась штурмом взять столицу Кубани — Екатеринодар. Штурм оказался неудачным, генерал Корнилов был убит. Командование войсками принял генерал Деникин, сумевший вывести остатки армии и избежать разгрома.

После того как Добровольческой армии удалось соединиться с отрядом полковника М.Г. Дроздовского, подошедшим с Румынского фронта, ее положение значительно улучшилось. А начавшиеся массовые выступления донских казаков против Советской власти окончательно изменили ситуацию на юге России. В ночь с 22 на 23 июня 1918 года Добровольческая армия (численностью 8–9 тыс.) при содействии Донской армии под командованием атамана П.Н. Краснова начала Второй Кубанский поход, завершившийся разгромом почти 100-тысячной кубанской группировки красных войск и взятием 17 августа Екатеринодара.

Но военные успехи и захват значительной территории почти не изменили удручающего состояния финансов добровольцев.

Деникин писал по этому поводу: «Финансовое положение армии было поистине угрожающим.

Наличность нашей казны все время балансировала между двухнедельной и месячной потребностью армии. 10 июня, то есть в день выступления армии в поход, генерал Алексеев на совещании с кубанским правительством в Новочеркасске говорил: “…теперь у меня есть четыре с половиной миллиона рублей. Считая поступающие от донского правительства 4 миллиона, будет 8 ½ миллионов. Месячный расход выразится в 4 миллиона рублей. Между тем кроме указанных источников (ожидание 10 миллионов от союзников и донская казна), денег получить неоткуда… За последнее время получено от частных лиц и организаций всего 55 тысяч рублей. Ростов, когда там был приставлен нож к горлу, обещал дать 2 миллиона… Но когда… немцы обеспечили жизнь богатых людей, то оказалось, что оттуда ничего не получим… Мы уже решили в Ставропольской губернии не останавливаться перед взиманием контрибуции, но что из этого выйдет, предсказать нельзя”.

30 июня генерал Алексеев писал мне, что если ему не удастся достать 5 миллионов рублей на следующий месяц, то через 2–3 недели придется поставить бесповоротно вопрос о ликвидации армии…

Ряду лиц, посланных весной 1918 года в Москву и Вологду, поручено было войти по этому поводу в сношения с отечественными организациями и с союзниками; у последних, как указывал генерал Алексеев, “не просить, а требовать помощи нам” — помощи, которая являлась их нравственной обязанностью в отношении русской армии… Денежная Москва не дала ни одной копейки. Союзники колебались: они, в особенности французский посол Нуланс, не уяснили себе значения Северного Кавказа как флангового района в отношении создаваемого Восточного фронта и как богатейшей базы для немцев в случае занятия ими этого района.

После долгих мытарств для армии через “Национальный центр” было получено генералом Алексеевым около 10 миллионов рублей, то есть полутора-двухмесячное ее содержание. Это была первая и единственная денежная помощь, оказанная союзниками Добровольческой армии.

Некто Л., приехавший из Москвы для реализации 10-миллионного кредита, отпущенного союзниками, обойдя главные ростовские банки, вынес безотрадное впечатление: “…по заверениям (руководителей банков), все капиталисты, а также и частные банки держатся выжидательной политики и очень не уверены в завтрашнем дне”»[66].

«Денежная Москва не дала ни копейки» — она предпочла не давать денег добровольцам, а ждать, пока за деньгами и их обладателями придут чекисты. Более яркий пример отсутствия классового сознания у буржуазии нарочно не придумаешь. Правда, непосредственно на месте событий, на юге России, промышленно-торговые и финансовые круги, особенно те их представители, которые уже бежали от советской власти, отнеслись со временем к снабжению Белой армии гораздо более вменяемо — очевидно, сыграла свою роль наглядная разница между их положением при красных и при белых. Так, генерал А.Г. Шкуро вспоминал, как его отряд спасла вовремя предложенная помощь:

«Для связи с отрядом генерала Лазаря Бичерахова, овладевшего уже, по слухам, Кизляром, я выслал разъезд с поручением просить у генерала денег на вооружение. У меня не было ни денег, ни какого-либо снабжения. Поэтому я очень обрадовался, когда ко мне явились представители местного беженского финансово-промышленного мира и предложили свои услуги по налаживанию этого вопроса. Они сформировали из себя Финансовую комиссию, поставившую себе задачей изыскание средств для питания армии финансами и всяким снабжением. Председателем комиссии был господин Фрешкоп, члены — Востряков, Лоов, Кюн, Цатуров, Маилов, Гусаков, Шадинов и др. Работали идеально, блестяще, честно, самоотверженно, выше всяких похвал. Члены Финансовой комиссии выдали местному отделению Государственного банка вексель за своими подписями, обеспеченный их имуществом, находившимся в Совдепии; банк выпустил равную сумму денег местного значенья (чеки) на 6–7 миллионов, прозванных в народе “шкуринками”. По взятии Грозного Маилов внес один миллион. Впоследствии все эти обязательства были оплачены и изъяты из обращения.

В течение двух месяцев Финансовая комиссия содержала армию в 25 000–30 000 человек, освободив меня от всяких хозяйственных забот. Вся интендантская часть обслуживалась также комиссией, открывшей швальни, кожевенный, полотняный и шорный заводы, сапожные и седельные мастерские, сукновальню. Комиссия скупала винтовки и патроны. Она же издавала газету “Доброволец”, сослужившую большую службу в смысле привлечения к нам общественных симпатий и боровшуюся с большевистскими лжеучениями. Впоследствии, при отступлении моем из Кисловодска, комиссия озаботилась вопросами эвакуации и питания до 10 000 беженцев, их размещением, санитарными мероприятиями. Я не нахожу слов, чтобы охарактеризовать замечательную работу этой комиссии. На ее примере я убедился, что наша буржуазия и общественность могут работать, и притом великолепно; если бы командование Добрармии сумело наладить сотрудничество с общественностью, мы не претерпели бы впоследствии погубившего все дело распада тыла…»[67]

Правда, взгляд со стороны на действия отряда Шкуро был не так радужен. Д. Скобцев писал: «Кормиться отряду надо. Население — давай продовольствие. Иногда отпущенное крестьянами продовольствие и фураж оплачивались, если касса отряда не была пуста, если при предыдущей стычке с красными в нее что-то попало. В противном случае — кормились за русское спасибо и выдавали квитанции с обязательством уплатить по соединении с Кубанским Войсковым правительством. Население в то время было приучено ко всяким насилиям, и все то, что описано, воспринималось не как “недопустимое”, а лишь как “неизбежное”. “Хорошо, что хоть честью просят”, — говорили крестьяне»[68].

Но так было далеко не везде и не всегда. Ситуация, описанная в воспоминаниях Шкуро, была скорее исключением из правила. В результате хронические материальные проблемы стали постоянным признаком службы в Добровольческой армии.

Блеск и нищета офицеров

Офицер-артиллерист Добровольческой армии Э.Н. Гиацинтов позже писал: «Мне смешно смотреть кинокартины, в которых изображается Белая армия — веселящаяся, дамы в бальных платьях, офицеры в мундирах с эполетами, с аксельбантами, блестящие! На самом деле Добровольческая армия поначалу представляла собой довольно печальное, но героическое явление. Одеты мы были кто как попало. Например, я был в шароварах, в сапогах, на мне вместо шинели была куртка инженера путей сообщения, которую мне подарил ввиду поздней уже осени хозяин дома, где жила моя мать. Вот в таком виде мы щеголяли. В скором времени у меня отвалилась подошва от сапога на правой ноге, и пришлось привязать ее веревкой. Вот какие “балы” и какие “эполеты” мы в то время имели! Вместо балов шли постоянные бои»[69].

Была, пожалуй, в такой ситуации положительная сторона. Недостаточное содержание многих добровольцев вынуждало их стремиться на фронт, а не отсиживаться в тылу:

«Казна наша пустовала по-прежнему, и содержание добровольцев поэтому было положительно нищенским. Установленное еще в феврале 1918 года, оно составляло в месяц для солдат (мобилизованных) 30 рублей, для офицеров от прапорщика до главнокомандующего в пределах от 270 до 1000 рублей. Для того, чтобы представить себе реальную ценность этих цифр, нужно принять во внимание, что прожиточный минимум для рабочего в ноябре 1918 года был определен советом екатеринодарских профессиональных союзов в 660–780 рублей. Дважды потом, в конце 1918-го и в конце 1919 года, путем крайнего напряжения шкала основного офицерского содержания подымалась, соответственно на 450–3000 рублей и 700–5000 рублей, никогда не достигая соответствия с быстро растущей дороговизной жизни. Каждый раз, когда отдавался приказ об увеличении содержания, на другой же день рынок отвечал таким повышением цен, которое поглощало все прибавки. Одинокий офицер и солдат на фронте ели из общего котла и хоть плохо, но были одеты. Все же офицерские семьи и большая нефронтовая часть офицерства штабов и учреждений бедствовали. Рядом приказов устраивались прибавки на семью и дороговизну, но все это были лишь паллиативы. Единственным радикальным средством помочь семьям и тем поднять моральное состояние их глав на фронте был бы переход на натуральное довольствие. Но то, что могла сделать Советская власть большевистскими приемами социализации, продразверстки и повальных реквизиций, было для нас невозможно, тем более в областях автономных.

Только в мае 1919 года удалось провести пенсионное обеспечение чинов военного ведомства и семейств умерших и убитых офицеров и солдат. До этого выдавалось лишь ничтожное единовременное пособие в 1 ½ тысячи рублей… От союзников, вопреки установившемуся мнению, мы не получили ни копейки.

Богатая Кубань и владевший печатным станком Дон были в несколько лучших условиях.

“По политическим соображениям”, без сношения с главным командованием они устанавливали содержание своих военнослужащих всегда по нормам выше наших, вызывая тем неудовольствие в добровольцах. Тем более, что донцы и кубанцы были у себя дома, связанные с ним тысячью нитей — кровно, морально, материально, хозяйственно. Российские же добровольцы, покидая пределы советской досягаемости, в большинстве становились бездомными и нищими»[70].

Может быть, в том, что снабжение Добровольческой армии до конца носило несколько хаотичный и бессистемный характер, виновато было и разнообразие денежных средств, заполонивших Юг России — от донских «Ермаков» (купюры с изображением Ермака) до деникинских «колокольчиков» (так называли банкноты, выпущенные при Деникине, потому что на них был Царь-колокол), не говоря уже о еще более мелких региональных деньгах. Генерал Деникин пытался внести единообразие, и в какой-то степени ему это удалось, но не до конца. Вот что писал об усилиях Деникина генерал Краснов: «…особые донские отличия на ассигнациях заменены общерусскими, и новые сторублевки, несмотря на популярность старых на Дону, прозванных “Ермаками”, печатаются уже не с портретом Ермака Тимофеевича, а с общерусскими эмблемами, пятисотрублевые ассигнации будут отпечатаны на бумаге сине-бело-красных тонов, цветов русского флага, ни на одном знаке не говорится о том, что он выпущен Донским войском, но всюду говорится о том, что они выпущены Ростовскою конторою Государственного (Российского) банка.

Атаман (в воспоминаниях Краснов говорит о себе в третьем лице. — Авт.) ничего не имеет против того, чтобы и дальше идти по этому пути, и финансовое совещание представителей Добровольческой армии с управляющим отделом финансов Донского войска господином Корженевским и директором Ростовского отделения Государственного банка окончилось совершенно согласием. Точно так же и на почтовых марках, выпущенных Донским войском, изображен двуглавый орел, вокруг которого сделана надпись: “Единая Россия”[71].

«Всевеселое войско Донское»

Конечно, для истинных любителей тыловой жизни денежная проблема определяющей не была и на фронт они не торопились, каковы бы ни были материальные трудности в тылу. Богатая и сытая тыловая жизнь развращала, попойки и кутежи стали обычным явлением в ресторанах и гостиницах Ростова-на-Дону, Новочеркасска и Екатеринодара. Вот что писал атаман Всевеликого войска Донского генерал П.Н. Краснов:

«Обе столицы Донского войска, Ростов и Новочеркасск, стали тылом Добровольческой армии. Это уже такой непреложный закон всякой армии, как бы строго дисциплинирована она ни была, что совершенно механически совершается отбор ее представителей. Все прекрасное, храброе, героическое, все военное и благородное отходит на фронт. Там совершаются подвиги, красотою которых умиленно любуется мир, там действуют чудо-богатыри Марковы, Дроздовские, Неженцевы, там красота, благородство и героизм. Но чем дальше отходишь от боевых линий к тылу, тем резче меняется картина. Все трусливое, уклоняющееся от боя, все жаждущее не подвига смертного и славы, но наживы и наружного блеска, все спекулянты собираются в тылу. Здесь люди, не видевшие раньше и сторублевого билета, ворочают миллионами рублей, и у них кружится голова от этих денег, здесь продают “добычу”, здесь постоянно вращаются герои с громадной популярностью в тылу и совершенно неизвестные на фронте. Фронт оборван, бос и наг, фронт голоден — здесь сидят люди в ловко сшитых черкесках, в цветных башлыках, во френчах и галифе, здесь пьют вино, хвастают своими подвигами, звенят золотом и говорят, говорят. Там, в передовых окопах, про политику не говорят, о будущем не думают, смерть сторожит эти думы — здесь политиканствуют и создают такую окраску и физиономию, которой армия на деле не имеет…

В Новочеркасске в Александровском саду по приказанию генерала Денисова действовало летнее гарнизонное собрание, куда могли приходить обедать офицеры с их семьями и где они могли иметь дешевую (за 2 руб. 50 коп.) и здоровую пищу. По вечерам там играл войсковой хор и пели войсковые певчие. Офицеры Добровольческой армии допускались туда на совершенно одинаковых условиях с офицерами-донцами. Добровольцы не раз устраивали там пьяные кутежи со скандалами и, наконец, пустили по адресу Войска Донского “крылатое” слово — “всевеселое войско Донское”...»[72]

И подобное можно найти практически во всех воспоминаниях белых офицеров-эмигрантов. Воспоминания человека удивительной судьбы, солдата австрийской армии, перешедшего на сторону России и одного из немногих оставшихся в живых добровольцев Первой Сербской добровольческой дивизии русской армии, сформированной из военнопленных славян, офицера Корниловского ударного полка Александра Рудольфовича Трушновича, пронизаны трагической обреченностью:

«В скором времени к привычным вестям о военных действиях все чаще стали присоединяться слухи о новом для нас понятии — о тыле. С течением времени эти слухи стали в наших разговорах преобладающими. За нашей спиной накапливался враг, бывший намного опаснее большевиков. Все, что было гнилого и негодного в царской России, собиралось в тылу под защитой храбрейших полков. На свежих могилах героев шла оргия беззакония, взяточничества и самозванства. Полки на фронте редели, орошали молодой кровью поля России, а тыл рос не по дням, а по часам, во много раз превзошел нас численно и в конце концов задавил.

Пока были только зачатки всего этого. Два офицера, таскавшие в Тихорецкой мешки с награбленными вещами, роскошно устроились в тылу. Боевые же офицеры не могли на наше нищенское жалованье содержать семью…

Вся Украина была очищена от большевиков, взят Харьков, вскоре должно было произойти соединение с армией Колчака…

По дороге на фронт я пробыл два дня в Харькове, где стояла хозяйственная часть нашего полка. Остановился в главной гостинице у знакомого офицера. Ночью на этажах шла очередная пьянка, о которой я мог судить на следующий день по состоянию комнат, почти все двери которых были открыты настежь. В полдень зашел к хозяйственному вельможе в надежде, что они уже “соизволили продрать глазки”. Но вельможа еще “изволили почивать”, а на столе я увидел счет за ночной кутеж на пять с чем-то тысяч рублей. На фронте командир роты получал двести пятьдесят рублей в месяц.

В зале гостиницы проходили скандальные вечера с цыганками. И в этой проституированной обстановке беспрерывно пьяными голосами прославлялась Москва белокаменная.

Начальник хозяйственной части продавал военную добычу. Прибыль делилась между ним, его шайкой и несколькими тыловыми офицерами из начальствующих. В частях мы давно не видели сахара, в тылу его продавали мешками. Прибыв в полк, я надеялся увидеть полковников и генералов. Но как командовали мы, молодые поручики и капитаны, батальонами и полками, так и продолжали командовать. В тылу же, куда ни глянешь, — полковники да генералы. Правда, немало было самозванцев. Были и большевицкие агенты, в чем я удостоверился уже при большевиках. Но все это было возможно лишь при царившем моральном упадке. Разницы между нашими господами тыловиками и товарищами большевиками уже почти не было. В России торжествовало злое начало…»[73]

То же самое творилось практически по всему тылу Добровольческой армии. В городах — кутежи и пьянки, стремительное разложение тыловых частей, которому практически никто не препятствовал, и постепенно проникавшее на фронт. Единственное лекарство — быстрая и беспощадная расправа с дебоширами и грабителями — применялось очень редко и неохотно, хотя действовало прекрасно. Примером этому может служить политика, проводимая Врангелем (на тот момент был командующим Кавказской Добровольческой армией) после взятия Царицына в 1919 г.: «В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни. В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе. Царицын ожил. Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши. Однако учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных — к низшим наказаниям. Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города. После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились…»[74]

«Красивая жизнь» в красном Царицыне

Справедливости ради следует сказать, что нечто подобное творилось и при красных. Так, например, еще когда в 1918 г. Царицын был советским, происходившее там не сильно отличалось (только, может быть, меньшим размахом и большей скудостью) от Царицына белого, судя по воспоминаниям Нестора Махно:

«В отеле я встретился с александровскими (из г. Александровска. — Авт.) людьми. Они принадлежали тоже к “революционным” кругам. Из них женщины торговали своим телом, а мужчины получали от Царицынского Совета для себя и для этих женщин бесплатные номера в отеле и занимались какой-то другой профессией — какой, за один вечер трудно было определить. Среди этих представителей “революционных” кругов нашлось много таких, которые меня узнали…

Наутро я поднялся, сбегал в столовую позавтракать и заполнил пропущенную часть дневника. Затем поднялся к людям из “революционных” кругов, узнал, когда мой ночной проводник пойдет на базар, вышел во двор, сел на скамейку и начал поджидать его. А когда он вышел с какими-то пачками под руками, мы пошли на базар.

Базар наполовину уже собрался. Мой проводник быстро присел возле одного торговца, по виду тоже из “революционных” кругов, но который, как более практичный, успел уже откупить себе на базаре постоянное место и раскладывал на нем всевозможные товары. Товары были различные: здесь лежали мужские и дамские шляпы, часы, ботинки, портмоне, очки и пенсне, всевозможные — правда, в небольшом количестве — парфюмерные товары.

Мой проводник быстро развернул свои пачки, вынул из них свои товары. Они заключались в мужских и дамских кожаных и парусиновых поясах, подтяжках, различного качества и величины цепочках и браслетах. Он обвешал себя ими и сказал мне:

— Пока до свидания. Мне нужно поторговать. А вы поищите здесь людей, которые, вероятно, знают, где ваши гуляйпольцы.

Я не удержался и спросил своего проводника:

— Да вы что, и в Александровске торговали этими вещами?

— Что вы, что вы! В Александровске мы работали в продовольственной управе… Эти товары мы приобрели в Ростове во время отступления. Мы как знали: на них здесь большой спрос, мы их сбываем, — ответил мне, не краснея и не смеясь, мой проводник.

Я смутился. Бывший мой проводник, сейчас торговец “красивым трудом” приобретенными, пусть даже у грабителей-буржуа, товарами, заметил мое смущение и поспешил меня подбодрить следующими словами:

— Вы, товарищ Махно, смущаетесь, что видите меня торговцем… Теперь такое время. Все наши, отступившие от контрреволюции, этим занимаются…

— Тем позорнее для них, — сказал я ему.

— О, что с вами, товарищ Махно, — говорит, — вы не хотите подумать, как жить. Вы думаете, легко здесь жить? Э-э-э, это не дома. Если бы мы здесь не трудились, мы были бы голодны и оборванны уже, как жулики. А впрочем, поговорим об этом после… Сейчас некогда, нужно подработать. До свидания! Ищите здесь знающих, где ваши коммунисты, — заключил мой бывший проводник и исчез в базарной толпе.

“Вот так революционные люди”, — думал я в ту минуту. Но думы мои быстро сменились новыми впечатлениями. Мне на глаза начали попадаться десятки людей из “революционных” кругов с разнообразнейшими товарами на руках и на плечах. Всех их я видел раньше в царицынском парке обсуждавшими ежедневно вопросы о революции, о ее успехах и поражениях на многочисленных фронтах борьбы против вооруженной контрреволюции…

Среди встреченных мною на этом базаре новых торговцев из “революционных” кругов я видел многих, которых до Царицына встречал среди большевиков, социалистов и анархистов. Это причиняло мне глубокую боль, мне, веровавшему в революцию как в единственное средство освободить трудящихся от власти капитала и государства, мне, до фанатизма зараженному верой, что в момент революции все угнетенные примут посильное участие в той или иной области и этим самым помогут ей проявить себя в подлинном трудовом народном духе и творчески завершиться без политических уклонов, без смертельных поражений… И я страдал болью этого фанатика революционера-анархиста. Но в то же время я был счастлив этой встрече с торговцами из “революционных” кругов, отступавших из Украины и нашедших себе отдых с правом торговли всем и вся в гостеприимном Царицыне. Я был счастлив потому, что не видел среди них ни одного из своих братьев по классу: крестьян»[75].

Переживания Махно 1918-го года по поводу «морального разложения» бывших соратников впоследствии разделили многие идейные большевики после окончания Гражданской войны и начала новой экономической политики, когда общество, казалось, опять разделилось на богатых нэпманов-частников и живущих более чем скромно служащих и рабочих. Тогда им казалось, что их революционные идеалы преданы и забыты. Расхожим стало выражение «за что боролись». Впрочем, такие настроения продолжались недолго — уже к концу 20-х гг. угар нэпа кончился.

Винтовка и 30 патронов стоят пуд пшеницы

Существует устойчивый стереотип — дескать, Белые армии были прекрасно вооружены и экипированы Антантой, находились у нее на полном содержании.

Насколько это представление соответствовало действительности? Вот что по этому поводу писал Деникин:

«Мы ли были недостаточно логичны, французы ли слишком инертны, но экономические отношения с Францией также не налаживались. Только в декабре французское правительство аккредитовало при “Особом совещании” своего представителя, директора русского отдела “L’OFFICT commercial” господина Cottavoz для установления этих “огромной важности отношений”. Как раз ко времени, когда началось уже отступление армий Юга…

Англичане, доставляя нам снабжение, никогда не возбуждали вопроса об уплате или компенсациях. Французы не пожелали предоставить нам огромные запасы, свои и американские, оставшиеся после войны и составлявшие стеснительный хлам, не окупавший расходов на его хранение и подлежавший спешной ликвидации. Французская миссия с августа вела переговоры о “компенсациях экономического характера” взамен за снабжение военным имуществом и после присылки одного, двух транспортов с ничтожным количеством запасов, Маклаков телеграфировал из Парижа, что французское правительство “вынуждено остановить отправку боевых припасов, что было бы особенно опасным для Юденича”, если мы “не примем обязательство — поставить на соответствующую сумму пшеницу”.

Это была уже не помощь, а просто товарообмен и торговля. Такое соглашение, помимо наших финансовых затруднений, осложнялось значительно тем еще обстоятельством, что, в корне разрушая принцип морального обязательства союзной помощи в борьбе с общим врагом, могло вызвать, как о том предупреждал и Маклаков, соответственные требования и со стороны Англии. Казне Вооруженных сил Юга такая тягота была бы не под силу»[76].

Надо отметить, что после окончания Первой мировой войны склады союзников были буквально переполнены уже не нужным в таких количествах в мирное время оружием, боеприпасами, амуницией и продовольствием.

Но… союзники предпочли экономить и строить отношения с белыми русскими армиями на товарно-денежной основе.

По похожей схеме строились в 1918 году отношения казачьей Донской армии, придерживающейся пронемецкой ориентации, с германскими войсками. Вот как об этом впоследствии вспоминал командующий Донской армией атаман Петр Краснов:

«Сношения с немцами вылились в определенную форму. Генерал фон Арним 14 июня вместе со своим начальником штаба майором фон Шлейницем прибыли в Новочеркасск и представились атаману, 16 июня атаман был у них в Ростове с ответным визитом.

Еще раньше, 5 июня, от генерала Эйхгорна приезжал из Киева майор Стефани, который передал о признании атамана германскими властями.

27 июня в Ростов прибыл майор фон Кокенхаузен, назначенный официально для сношений с донским атаманом. Сношения вылились в чисто деловую форму. Установлен был курс германской марки в 75 копеек донской валюты, сделана была расценка русской винтовки с 30 патронами в один пуд пшеницы или ржи, заключен был контракт на поставку аэропланов, орудий, винтовок, снарядов, патронов и т. п., установлено было соглашение, что в случае совместного участия германских и донских войск половина военной добычи передавалась Донскому войску безвозмездно»[77].

Русская винтовка, т. е. трехлинейка образца 1891 года, стоимостью в пуд пшеницы или ржи — для Германии, где население в 1918 году буквально голодало, такое соотношение было достаточно выгодным. Для казаков, испытывавших серьезные проблемы с оружием и боеприпасами, — достаточно сносным.

Крестьянство за «керенки» ничего не дает

Даже на пике военных успехов войска, захватившие весьма обширные территории, не решили стоявших перед ними материальных проблем. Казалось бы, после того как в 1919 году белые, занявшие большую часть территории Украины, должны были пополнить свою казну и улучшить снабжение — этого не произошло. Деникин объяснял это тяжелым наследством, оставшимся от большевиков:

«Все стороны финансово-экономической жизни были потрясены до основания. В этой области политика большевиков на Украине, усвоив многие черты немецкой (во время оккупации), проявила явную тенденцию наводнить край бесценными бумажными знаками, выкачав из него все ценности — товары, продукты, сырье. По поводу разрушения торгового аппарата орган 1-го Всеукраинского съезда профессиональных союзов, собравшегося 25 марта в Харькове, говорил: “Нищий и разрушающийся город пытается в процессе потребления накопленных благ «перераспределять» их и тешится, стараясь облечь это хищническое потребление в форму национализации и социализации. Производство… разваливается. Крестьянство за «керенки» ничего не дает, и в стремлении наладить товарообмен с деревней и выжать из производства побольше изделий предприниматель-государство стало на путь утонченной эксплуатации рабочей силы”.

Такой же хищнический характер носила и продовольственная политика. Декретом от 10 декабря 1918 г. было разрешено всем организациям и жителям северных губерний закупать на Украине продукты “по среднерыночным ценам”. На деревню обрушился поток мешочников, 17 заготовительных организаций Великороссии, кроме того, Губпродком и три “Че-ка”. Конкуренция, злоупотребления, насилия, отсутствие какого-либо плана привели к неимоверному вздорожанию цен, исчезновению продуктов с рынка и голоду в этой российской житнице. Харьковская губерния вместо предположенного по разверстке количества хлеба 6850 тысяч дала всего 129 тысяч пудов. Подобные же результаты получились по всей Украине.

Советская власть приняла меры чрезвычайные: на деревню за хлебом двинуты были воинские продовольственные отряды (в Харьковскую губернию — 49) и начали добывать его с боем; одновременно декретом от 24 апреля в южные губернии приказано было переселить наиболее нуждающееся рабоче-крестьянское население Севера. Наконец, ввиду полной неудачи всех мероприятий и назревшей катастрофы Совет комиссаров объявил продовольственную диктатуру незадолго до прихода в район добровольцев. В результате — в деревне перманентные бои, требовавшие иногда подкреплений карательных отрядов от войск, и в городе голод. Буржуазия была предоставлена самой себе, а наиболее привилегированная часть населения — пролетариат Донецкого бассейна — горько жаловался Наркомпроду: “Большинство рабочих рудников и заводов голодает и лишь в некоторых местах пользуется полуфунтовым хлебным пайком… Надвигающаяся черная туча не только захлестнет рабочую корпорацию, но и угасит революционный дух рабочих”.

Такое положение установилось повсеместно. Коммунистические верхи гальванизировали еще политические идеи борьбы, но в их призывах все чаще и настойчивее звучали мотивы иного порядка — экономические, более понятные, более соответствовавшие массовой психологии: голодный север шел войной на сытый юг, и юг отстаивал цепко, с огромным напряжением, свое благополучие.

Заводы и фабрики обратились вообще в кладбища — без кредита, без сырья и с огромной задолженностью; вдобавок перед приходом добровольцев они были частью эвакуированы, частью разграблены. Большинство заводов стояло, а рабочие их получали солидную заработную плату от совнархоза, за которую, однако… нельзя было достать хлеба. Добыча угля Донецкого бассейна, составлявшая в 1916 году 148 млн пудов (в месяц), после первого захвата большевиками (январь — май 1919) понизилась до 27 млн и, поднявшись вновь за время немецкой оккупации Украины до 48 миллионов, нисходила к концу второго захвата (декабрь 1918 — июнь 1919) до 16–17 миллионов пудов. Южные и Северо-Донецкие дороги, по сравнению с 1916 годом, за пять месяцев большевистского управления дали на 91,33 процента уменьшения количества перевозок, на 108,4 процента увеличения расхода угля и общий дефицит 110 миллионов рублей. Повсюду — нищета и разорение»[78].

Зачастую белым после изгнания красных на новоприобретенных территориях тут же приходилось озаботиться удовлетворением самых насущных нужд населения.

Генерал Борис Штейфон впоследствии вспоминал о проблемах, которые ему приходилось решать на освобожденных территориях:

«Мне приходилось разрешать много вопросов, ни в какой степени не касающихся компетенций командира полка и начальника группы. Я не мог отмахиваться от той массы просителей, какие ежедневно и в большом числе приходили ко мне. В большинстве это была совершенно обнищавшая интеллигенция. Она буквально голодала. Занятому свыше меры своими разнообразными обязанностями, мне надо было находить время и для посетителей. Не мог же я, представитель добровольческой власти, даже не выслушать тех, для кого новая белая власть являлась символом освобождения, справедливости и силы?

Приходила старушка и, плача, рассказывала (конечно, в пространных выражениях!), что большевики отобрали у нее все и что ей нечем прокормить двух детей — внучек. У нее имеется лишь немного советских денег, а советские деньги теперь никто не берет. За нею с грудным ребенком входила жена какого-то низшего служащего с подобной же просьбой. И еще, и еще. Что я мог поделать? Я приказал полковому казначею брать, якобы на обмен, эти ничего не стоящие бумажки и выдавать рубль за рубль добровольческими деньгами. Обрадованные люди уходили, горячо благодаря добровольцев. Требовалась помощь широкая, систематическая, а таковой не было, ибо не было власти. В моей комнате ежедневно разыгрывались десятки драм: стесняющаяся, плачущая бедность признавалась, что она голодна. Признавалась намеками, скорбью своих глаз, случайными фразами. Я приказал полковым кухням широко кормить желающих, а для тех, кто стыдился (тогда таких было много), заготовил пакеты с мукой, сахаром и другими продуктами. Люди, конфузясь, уносили эти пакеты и были радостны и сыты хотя бы несколько дней. Всего этого было, конечно, мало, но лучше сделать хотя что-нибудь, чем ничего»[79].

Разумеется, белое командование старалось использовать помощь населению на отвоеванной территории в агитационно-пропагандистских целях: «По мудрому распоряжению генерала Деникина вслед за войсками прибыли вагоны с мануфактурой, мукой, сахаром и прочим. Все это немедленно стали продавать по “твердым” ценам. В быстро образовавшихся очередях весело тараторят женщины — жены рабочих:

— При тех, иродах, сахара мы и не видели!

Говорят искренне, от души. Думаю, что не менее искренне эти же женщины бранили нас, когда Никитовку занимали красные. Мужчины более серьезны и более молчаливы; однако чувствуется, что сахар и мануфактура явно колеблют их “революционную платформу”…

В Бахмуте те же настроения и те же картины. С небольшими вариациями: толпа вынесла из “агитпункта” на площадь большевистскую литературу и устроила громадный костер. А на соседнем здании еще висит грязный полотняный плакат с выцветшими красными буквами: “Чем тяжелее гнет произвола, тем ужасней грядущая месть”[80].

Распоряжение Деникина о продаже мануфактуры, муки и сахара по «твердым» ценам было, безусловно, мудрым. Вот только не так уж часто организовывались такие мероприятия. Ведь получался заколдованный круг — чем больше материальных ресурсов расходовались в интересах населения (продажу самых необходимых товаров по «твердым», а не свободным ценам можно было в тех условиях считать актом благотворительности), тем меньше их оставалась на нужды армии. Получался настоящий заколдованный круг.

Армии погрязают в грехах

Самым неприятным последствием хронических материальных и финансовых проблем для Белого движения стала появившаяся в войсках привычка к «самоснабжению» и, как следствие этого, падение воинской дисциплины и недовольство населения.

Самым прискорбным образом сказывались материальные трудности на моральном облике Добровольческой армии: «Армии преодолевали невероятные препятствия, геройски сражались, безропотно несли тягчайшие потери и освобождали шаг за шагом от власти советов огромные территории. Это была лицевая сторона борьбы, ее героический эпос.

Армии понемногу погрязали в больших и малых грехах, бросивших густую тень на светлый лик освободительного движения. Это была оборотная сторона борьбы, ее трагедия. Некоторые явления разъедали душу армии и подтачивали ее мощь. На них я должен остановиться.

Войска были плохо обеспечены снабжением и деньгами. Отсюда — стихийное стремление к самоснабжению, к использованию военной добычи. Неприятельские склады, магазины, обозы, имущество красноармейцев разбирались беспорядочно, без системы. Армии скрывали запасы от центрального органа снабжений, корпуса — от армий, дивизии — от корпусов, полки — от дивизий… Тыл не мог подвезти фронту необходимого довольствия, и фронт должен был широко применять реквизиции в прифронтовой полосе — способ естественный и практикуемый всеми армиями всех времен, но требующий строжайшей регламентации и дисциплины.

Пределы удовлетворения жизненных потребностей армий, юридические нормы, определяющие понятие “военная добыча”, законные приемы реквизиций — все это раздвигалось, получало скользкие очертания, преломлялось в сознании военной массы, тронутой общенародными недугами. Все это извращалось в горниле Гражданской войны, превосходящей во вражде и жестокости всякую войну международную.

Военная добыча стала для некоторых снизу одним из двигателей, для других сверху — одним из демагогических способов привести в движение иногда инертную, колеблющуюся массу.

О войсках, сформированных из горцев Кавказа, не хочется и говорить. Десятки лет культурной работы нужны еще для того, чтобы изменить их бытовые навыки…

Атаман Краснов в одном из своих воззваний-приказов, учитывая психологию войск, атаковавших Царицын, недвусмысленно говорил о богатой добыче, которая их ждет там… Его прием повторил впоследствии, в июне 1919 года, генерал Врангель.

При нашей встрече после взятия Царицына он предупредил мой вопрос по этому поводу:

— Надо было подбодрить кубанцев. Но я в последний момент принял надлежащие меры…

Победитель большевиков под Харьковом генерал Май-Маевский широким жестом “дарил” добровольческому полку, ворвавшемуся в город, поезд с каменным углем и оправдывался потом:

— Виноват! Но такое радостное настроение охватило тогда…

Можно было сказать a priori, что этот печальный ингредиент “обычного права” — военная добыча — неминуемо перейдет от коллективного начала к индивидуальному и не ограничится пределами жизненно необходимого.

После славных побед под Харьковом и Курском 1-го Добровольческого корпуса тылы его были забиты составами поездов, которые полки нагрузили всяким скарбом до предметов городского комфорта включительно…

Когда в феврале 1919 года кубанские эшелоны текли на помощь Дону, то задержка их обусловливалась не только расстройством транспорта и желанием ограничить борьбу в пределах “защиты родных хат…”. На попутных станциях останавливались перегруженные эшелоны и занимались отправкой в свои станицы “заводных лошадок и всякого барахла…”.

Я помню рассказ председателя Терского Круга Губарева, который в перерыве сессии ушел в полк рядовым казаком, чтобы ознакомиться с подлинной боевой жизнью Терской дивизии.

— Конечно, посылать обмундирование не стоит. Они десять раз уже переоделись. Возвращается казак с похода нагруженный так, что ни его, ни лошади не видать. А на другой день идет в поход опять в одной рваной черкеске…

И совсем уже похоронным звоном прозвучала вызвавшая на Дону ликование телеграмма генерала Мамонтова, возвратившегося из тамбовского рейда:

“Посылаю привет. Везем родным и друзьям богатые подарки, донской казне 60 миллионов рублей, на украшение церквей — дорогие иконы и церковную утварь…”

За гранью, где кончается “военная добыча” и “реквизиция”, открывается мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа.

Они пронеслись по Северному Кавказу, по всему югу, по всему российскому театру Гражданской войны, творимые красными, белыми, зелеными, наполняя новыми слезами и кровью чашу страданий народа, путая в его сознании все “цвета” военно-политического спектра и не раз стирая черты, отделяющие образ спасителя от врага.

Много написано, еще больше напишут об этой язве, разъедавшей армии Гражданской войны всех противников на всех фронтах. Правды и лжи.

И жалки оправдания, что там, у красных, было несравненно хуже. Но ведь мы, белые, вступали на борьбу именно против насилия и насильников!.. Что многие тяжелые эксцессы являлись неизбежной реакцией на поругание страны и семьи, на растление души народа, на разорение имуществ, на кровь родных и близких — это неудивительно. Да, месть — чувство страшное, аморальное, но понятное, по крайней мере. Но была и корысть. Корысть же — только гнусность. Пусть правда вскрывает наши зловонные раны, не давая заснуть совести, и тем побудит нас к раскаянию, более глубокому, и к внутреннему перерождению, более полному и искреннему.

Боролись ли с недугом?

Мы писали суровые законы, в которых смертная казнь была обычным наказанием. Мы посылали вслед за армиями генералов, облеченных чрезвычайными полномочиями, с комиссиями для разбора на месте совершаемых войсками преступлений.

Мы — и я, и военачальники — отдавали приказы о борьбе с насилиями, грабежами, обиранием пленных и т. д. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное сопротивление среды, не воспринявшей их духа, их вопиющей необходимости. Надо было рубить с голов, а мы били по хвостам. А Рада, Круги, казначейство, общество, печать в то же время поднимали не раз на головокружительную высоту начальников храбрых и удачливых, но далеких от моральной чистоты риз, создавая им ореол и иммунитет народных героев.

За войсками следом шла контрразведка. Никогда еще этот институт не получал такого широкого применения, как в минувший период Гражданской войны. Его создавали у себя не только высшие штабы, военные губернаторы, почти каждая воинская часть, политические организации, донское, кубанское и терское правительства, наконец, даже… отдел пропаганды… Это было кaкoe-то поветрие, болезненная мания, созданная разлитым по стране взаимным недоверием и подозрительностью.

Я не хотел бы обидеть многих праведников, изнывавших морально в тяжелой атмосфере контрразведывательных учреждений, но должен сказать, что эти органы, покрыв густою сетью территорию Юга, были иногда очагами провокации и организованного грабежа. Особенно прославились в этом отношении контрразведки Киева, Харькова, Одессы, Ростова (донская). Борьба с ними шла одновременно по двум направлениям — против самозванных учреждений и против отдельных лиц. Последняя была малорезультатна, тем более что они умели скрывать свои преступления и зачастую пользовались защитой своих, доверявших им начальников. Надо было или упразднить весь институт, оставив власть слепой и беззащитной в атмосфере, насыщенной шпионством, брожением, изменой, большевистской агитацией и организованной работой разложения, или же совершенно изменить бытовой материал, комплектовавший контрразведку. Генерал-квартирмейстер штаба, ведавший в порядке надзора контрразведывательными органами армий, настоятельно советовал привлечь на эту службу бывший жандармский корпус. Я на это не пошел и решил оздоровить больной институт, влив в него новую струю в лице чинов судебного ведомства. К сожалению, практически это можно было осуществить только тогда, когда отступление армий подняло волны бешенства и вызвало наплыв “безработных” юристов. Тогда, когда было уже поздно…

Наконец, огромные расстояния, на которых были разбросаны армии — от Орла до Владикавказа, от Царицына до Киева — и разобщенность театра войны в значительной мере ослабляли влияние центра на быт и всю службу войск.

Я прочел эти черные страницы летописи и чувствую, что общая картина не закончена, что она нуждается в некоторых существенных деталях. В разные периоды борьбы Вооруженных Сил Юга моральное состояние войск было различным. Различна была также степень греховности отдельных войсковых частей. Десятки тысяч офицеров и солдат — павших и уцелевших — сохраняли незапятнанную совесть. Многие тысячи даже и грешников, не будучи в состоянии устоять против искушения и соблазнов развратного времени, умели все же жертвовать другим — они отдавали свою жизнь. Боролись и умирали. Быть может, за это суд Божий и приговор истории будет менее суров:

— Виноваты, но заслуживают снисхождения!

Черные страницы Армии, как и светлые, принадлежат уже истории. История подведет итоги нашим деяниям. В своем обвинительном акте она исследует причины стихийные, вытекавшие из разорения, обнищания страны и общего упадка нравов, и укажет вины: правительства, не сумевшего обеспечить Армию; командования, не справившегося с иными начальниками; начальников, не смогших (одни) или не хотевших (другие) обуздать войска; войск, не устоявших против соблазна; общества, не хотевшего жертвовать своим трудом и достоянием; ханжей и лицемеров, цинично смаковавших остроумие армейской фразы “от благодарного населения” и потом забросавших Армию каменьями… Поистине нужен был гром небесный, чтобы заставить всех оглянуться на себя и свои пути».

Надо отдать должное Антону Ивановичу Деникину — он мог объективно оценить ситуацию, не отрицая и вины командования, то есть в конечном счете себя самого. Впрочем, самого Деникина в этой связи можно упрекнуть не в сделанных им злоупотреблениям в свою пользу, а в излишней мягкости к своим подчиненным.

Адъютант его превосходительства

В замечательном советском фильме «Адъютант его превосходительства» генерал Владимир Зенонович Ковалевский (прототип — генерал Владимир Зенонович Май-Маевский) выглядит едва ли не образцом порядочности и благородства. Впрочем, и адъютант у него такой же — жаль только, красный разведчик. Ну да он тоже свой большевистский долг образцово исполняет.

Вот только реально существовавший генерал Май-Маевский, с мая по ноябрь 1919 командовавший Добровольческой армией, так же отличался от своего киновоплощения, как отличался генеральский киноадъютант Кольцов от адъютанта Май-Маевского — Макарова.

Вот как впоследствии описал генерала один из его подчиненных: «Прежде всего и больше всего утерял свою волю и заглушил лучшие стороны своего ума и характера генерал Май-Маевский. Его слабости стали все более и более затемнять его способности, и пословица о голове и рыбе нашла яркое подтверждение в харьковском периоде.

Был ли виноват в этом генерал Май-Маевский? Несомненно, был, но постольку, поскольку может отвечать за свои поступки человек явно больной. Лекарства же, которые ему прописывались сверху, отпускались в столь незначительных дозах, что их действие не производило, по-видимому, должного впечатления.

В своем лице Май соединял высшее военное и гражданское управление обширного, вновь занятого района. Естественно, что ореол его власти привлекал к нему многих. Его окружение — военное, гражданское и случайное — стремилось или сделать приятное всемогущему начальнику, или не раздражать его “непрошенной” опекой. То легкомыслие, какое проявлял сам генерал Май-Маевский, по непреложным психологическим законам передавалось и вниз. Май председательствовал на банкетах, официальных и интимных. Мая окружали дамы общества из числа тех, которые падки на всякую моду, будь это тенор, адвокат или пожилой генерал. В свою очередь офицерство кутило в “Версале” или в загородных кабаках, и конечно, тоже с дамами. Разность обстановки, разность социальных положений дам нисколько не меняли сущности основного зла. Кутежи требовали денег, а при скудном добровольческом жалованье их можно было добывать только нечистоплотными путями.

Генерал Май-Маевский умер тем неимущим человеком, каким он и был в действительности. Лично я ни на мгновение не сомневаюсь, что он был человеком честным. Честным, конечно, в узком смысле этого слова. Эта примитивная честность все же не мешала ему быть неразборчивым в своих знакомствах и в принимаемых чествованиях. Не подлежит сомнению, что вокруг генерала группировались всевозможные дельцы и рвачи, которые под прикрытием громких фраз обделывали свои дела и делишки. Это создавало легенды, задевавшие не только доброе имя Май-Маевского, но и наносившие серьезный ущерб Добровольческому делу.

Немало зла причинил командующему армией его личный адъютант капитан Макаров…

Сознавая свои слабости, Май-Маевский вовсе не желал их афишировать. Он предпочитал, чтобы многое выходило как бы случайно. Столкнувшись с Макаровым, генерал понял, что это как раз тот человек, какой ему необходим. Перед Макаровым можно было не стесняться, совсем не стесняться. Май иногда называл его на “ты” и, по существу, не делал разницы между своим денщиком — солдатом и личным адъютантом — офицером. И надо признать, что с точки зрения вкусов и привычек Май-Маевского трудно было найти более подходящее лицо, чем Макаров. Он без напоминаний просмотрит, чтобы перед генеральским прибором всегда стояли любимые сорта водки и вина, он своевременно подольет в пустой стакан, он устроит дамское знакомство и организует очередной банкет…

Для всего этого и для многого иного требовались, конечно, деньги. Таковых у Мая не было. Макаров легко нашел выход: пользуясь своим служебным положением, он под предлогом, что это необходимо чинам и командам штаба армии, добывал из реквизированных складов мануфактуру, сахар, спирт и иные дорого стоившие тогда товары и продукты. Когда ему отказывали, он требовал именем командующего армией, справедливо полагая, что не будут же справляться у генерала Май-Маевского, дал ли он такое приказание или нет. К тому же Макаров в потребных случаях не смущался лично ставить подпись командующего, каковое обстоятельство еще более упрощало получение разных товаров…

Все добытое без труда “загонялось”, и у Макарова появлялись большие деньги. Меньшая часть шла на “обслуживание” привычек Мая, а большая — уходила на кутежи самого Макарова. Не подлежит сомнению, что о многих грязных проделках своего адъютанта командующий армией и не подозревал. Обычный грех ближайшей неосведомленности многих высокопоставленных людей…

Спаивая своего начальника, Макаров и сам спивался. Спекуляции, которыми он занимался, становились достоянием широких масс, и как водится в подобных случаях, молва вырисовывала еще более фантастические узоры на фоне и без того неприглядной действительности. Да и трудно было со стороны, особенно людям непосвященным, разобраться, где кончается Макаров и начинается Май-Маевский…

Несколько раз и генерал Кутепов, и генерал Деникин пытались воздействовать на генерала Май-Маевского и побудить его удалить от себя своего адъютанта. Советы первого как подчиненного не имели должного авторитета для командующего армией, а генерал Деникин, видно, не считал нужным пресечь решительными мерами все увеличивающийся соблазн. Сам Май-Маевский, быть может, в часы просветления и сознавал недопустимость своего поведения, но его ослабевшая воля уже не имела должных импульсов для сопротивления. Соблазн сверху постепенно проникал вниз. Беря пример с командующего, стали кутить офицеры, причем эти кутежи выливались зачастую в недопустимые формы. С растущим злом, конечно, боролись, но не теми систематическими и крутыми мерами, какие одни были уместны в тогдашних условиях жизни…

В том районе, какой занимал полк, находилось несколько сахарных и винокуренных заводов. Они не работали, но на заводских складах хранились большие запасы сахара и спирта. Склады эти охранялись по моей инициативе моими же караулами. Это многомиллионное богатство находилось в прифронтовой полосе, и им никто не интересовался. Не интересовались, правда, лишь те официальные органы, которые должны были бы интересоваться подобным “золотым” запасом. Полки и многочисленные военные учреждения, наоборот, очень скоро проведали о сахаре и спирте, и ежедневно ко мне являлись “приемщики” с просьбой выдать для их частей то или иное количество сахара и спирта. Наиболее скромные просили 30–50 пудов сахара, а ловкачи запрашивали вагон. В силу каких соображений, я не знаю, но заводская администрация не только не препятствовала выдачам, но как будто даже их поощряла. Все управляющие требовали только одну формальность: мою пометку, что сахар и спирт берутся действительно для нужд частей. Несмотря на доклады, я не получал по этому вопросу никаких указаний свыше. А обращенные ко мне просьбы штабов дивизии, корпуса и армии об отпуске сахара и спирта убеждали меня, что я являюсь как бы признанным расходчиком всего этого добра. Ввиду такого положения дел я не считал необходимым отказывать войскам, когда они ко мне обращались. Спирт отпускал скупо, сахар же более щедро. Конечно, не вагонами.

Окончив завтрак, Макаров обратился ко мне с просьбой дать для штаба армии спирта и сахара. Зная, что Макаров спекулирует, я отказал. Он пошептал что-то на ухо командующему, и генерал Май-Маевский с благодушной улыбкой сытого и довольного человека поддержал просьбу своего адъютанта:

— Дайте ему немного сахара и спирта. Штаб просил, чтобы мы им привезли.

Я исполнил это приказание, пометив на поданной мне записке: “15 пудов сахара и 1 ведро спирта”.

Позже, уже после отбытия генерала, я узнал, что Макаров получил во много раз больше, чем ему было разрешено. Если память не изменяет, то 150 пудов сахара и 15 ведер спирта. Он, не смущаясь, приписал лишние цифры»[81].

И чего после такого поведения генерала Май-Маевского и его адъютанта можно было требовать от войск? Только не бескорыстия и трепетного отношения к казенной и частной собственности.

Показательно, насколько велика была тяга к обретению спирта. Надо отметить, что далеко не все его жаждущие в штабах собирались его употребить по прямому назначению и непременно выпить самим.

Водка как «чрезвычайный пропуск»

Спиртное играло роль товара, нужного всем, этакого всеобщего эквивалента. Вот чрезвычайно поучительный отрывок из воспоминаний боевого офицера, поручика С.И. Мамонтова: «Перед нами был город Славянск, в нем соляные озера, добыча соли и курорт. Мы пытались взять город с налета, но это нам не удалось. Красные нас ждали и приготовились. Бой принял затяжной характер… Но Славянск был все же взят, и это благодаря нюху нашего пулеметчика поручика Андиона.

— Говорите, что хотите, а пахнет спиртом, — сказал он, поводя своим большим носом с бородавкой.

Он исчез и вдруг появился снова на шикарной тройке белых лошадей.

— Где ты их взял?

— У пожарных, конечно. Но посмотрите, что тут.

В пулеметном тарантасе было несколько ящиков с бутылками водки.

— Мой нюх меня не обманул. Там громадные склады спирта, но красные рядом.

Мы вытаращили глаза. Новость распространилась молниеносно среди казаков. Они атаковали, как львы, и захватили город, склады и не дали красным их поджечь. Склады оказались громадными, что называется, неисчерпаемыми. Дело в том, что с начала войны (в 1914 г.) продажа водки была запрещена. Продукцию заводов складывали в места, которые держались в строгой тайне. Конечно, водку во время войны доставали, но из частных складов и в ограниченном количестве. Люди так изголодались по водке, что один казак даже впопыхах свалился в цистерну и моментально умер.

Мы выбросили все вещи, кроме патронов и снарядов, и нагрузили ящики с водкой всюду, где только было возможно. Мобилизовали повозки всех окрестных деревень, и на этот раз крестьяне сами являлись с повозками, потому что им платили водкой. Между прочим, полковник Шапиловский приказал Андиону вернуть лошадей пожарным…

Неудивительно, что после взятия Славянска большинство было пьяно. Я пьян не был и потому был позван к полковнику Шапиловскому.

— Вы пойдете к генералу Топоркову, ему нужен офицер, который не пьян и прилично выглядит. Все казаки перепились.

Я тут же явился к генералу Топоркову.

— Передадите этот пакет начальнику штаба Армии в собственные руки. Штаб находится в Горловке, в сотне с лишним верст отсюда. Красные как будто отошли, и путь свободен. Возьмите паровоз и несколько вагонов и отправляйтесь. Вот приказ о вашей командировке. Я просил дать нам патронов и снарядов. Вы погрузите сколько возможно и доставите сюда. Дивизия уходит завтра утром. Вы последуете за дивизией со снарядами и патронами. Поняли?

— Так точно, ваше превосходительство, но…

— Никаких “но”. Это приказание. Поторопитесь. У нас осталось мало патронов. Ваша командировка из самых важных.

Я откозырял и вышел в самом плохом настроении. Хм… А если путь не свободен? Он не хочет рисковать казаком. Я не могу поверить, что все поголовно пьяны. Вот что случается, если не пьян. Лучше бы я напился — послали бы другого.

Мне вовсе не улыбалось путешествовать на паровозе. Можно встретить красный разъезд, или испорченный путь, или наскочить на мину. Но делать было нечего. Я поручил Дуру и карабин брату, взял с собой непьющего казака-старовера, два ящика водки и отправился на вокзал.

Оставив водку под охраной моего непьющего казака, я явился к коменданту станции, капитану, очевидно, мобилизованному из местных.

Капитан, читая мою командировку, зевнул, потянулся и сказал, чтобы я пришел через несколько дней. Сейчас мой отъезд невозможен.

— Я должен ехать сейчас же, чтобы вернуться перед уходом дивизии.

Вместо ответа он пожал плечами.

— Если вы не можете или не хотите помочь мне в моей командировке, то я устроюсь и без вас.

Моя молодость ему, видимо, не импонировала. Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Действуйте, молодой человек.

Было ясно, что он надо мной насмехается. Он еще не успел проникнуться духом Добровольческой армии и исполнял свою должность с прохладцей. Я кипел, но сдержался, повернулся и пошел к начальнику станции.

— Невозможно. Уверяю вас. Все паровозы…

— Взгляните, — сказал я ему. — Вот совершенно исключительный пропуск.

И я показал ему две бутылки водки.

— Они будут ваши, если я смогу уехать через час.

Глаза его заблестели, он облизал губы и почесал за ухом:

— Вот ведь какое дело. Я сделаю все от меня зависящее, но сомневаюсь…

Он понизил голос и обернулся на дверь.

— Машинисты и особенно кочегары ненадежны… Они могут устроить саботаж…

— Можно мне с ними поговорить?

Машинист явился. Вся его осанка говорила, что он полон дурной воли и, вероятно, коммунист.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы привести в готовность ваш паровоз?

— Машина не в порядке. Нужно ее пересмотреть и заменить некоторые части, которых у нас здесь нет. И потом…

— Я хочу ехать через двадцать минут.

Он усмехнулся снисходительно и не удостоил меня даже ответом.

— А это?

Я показал ему две бутылки водки.

Его усмешка исчезла. Он вытаращил глаза и пробормотал:

— Действительно, паровоз… Не знаю, право…

— Если мы уедем через двадцать минут — бутылки ваши. Если нет — я буду искать другой паровоз.

— Не валяй дурака, Никита, — сказал начальник станции. — Попользуйся таким случаем. Все наши бутылки зависят от тебя.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Он протянул руки за бутылками. Я их отвел.

— Обещано? Через двадцать минут?

— Да.

Я протянул ему бутылки. Он замялся.

— Нужно будет дать одну кочегару.

— Он ее получит. Оставьте бутылки дома. У меня есть другие на дорогу. Захватите только рюмки.

Он побежал бегом. От враждебности ничего не осталось.

Все изменилось как по мановению волшебного жезла. Все вдруг стали мне улыбаться, старались услужить. С водкой все пошло как по маслу.

— Вы просто колдун, — сказал начальник станции.

— Пойдемте к телефонисту.

Мы отправились.

— Здравствуйте. Сделайте мне, пожалуйста, одолжение… Вот ваша бутылка. Вы, наверное, знакомы со всеми телефонистами на других станциях?

— Понятно, всех знаю.

— Поговорите с ними и узнайте, не подавая вида, есть ли красные на их станциях. Вы меня поняли?

— Совершенно.

На стене висел план железной дороги с названием станций. Он звонил и болтал со своими коллегами, а я рядом слушал и показывал на следующую станцию. Как будто красных нигде не было.

В это время явились машинист и кочегар.

— Машина готова у перрона.

Я себя чувствовал диктатором. Я приказывал — и все бросались исполнять. Правда, один ящик с водкой опорожнился. Сторож, смазчик, стрелочник, прицепщик, жандарм, подметальщик, носильщик, помощник (не знаю чей) и инвалид-железнодорожник — все как по щучьему велению появлялись на моей дороге, вытягивались и отдавали честь, а я сыпал, как фортуна из рога изобилия.

— Прицепите один вагон… Дайте приказ на все станции, чтобы прямой путь был свободен, чтобы нам не останавливаться… Беги быстро, достань хлеба, огурцов, томатов и соли… Рюмки не забыли?.. Грузите ящик…

Я доставил себе еще удовольствие пойти к капитану-коменданту. Комната его выходила на улицу, и он, видимо, не был в курсе того, что происходит.

— Ах-ах! — воскликнул он, увидя меня. — Как же так случилось, что вы еще здесь? Я думал, что вы по крайней мере в Лондоне. Ха-ха-ха.

Я дождался неподвижно и молча конца его раскатистого смеха.

— Паровоз у перрона, и я сейчас уезжаю.

Смех оборвался, и он выпучил глаза.

— …Я должен вам сказать, что вы или бездарны, или саботируете. Вы ни в чем не помогли мне в моей чрезвычайной командировке. Берегитесь. Если, возвращаясь, я не найду здесь десять подвод для погрузки патронов, я доложу о вас генералу Топоркову, который шутить не привык.

Он проглотил мое замечание.

— Когда вы думаете вернуться?

— Ночью.

— Где же я найду подводы?

— Это уж ваше дело. — Я отдал честь и вышел.

Конечно, хорошие организаторы редки. Но этот! Сидит и книжку читает и ненужные бумажки отписывает. Кочегары и машинисты делают что хотят, а он и в ус не дует. Какая шляпа. Повесить бы его за одну ногу…

Паровоз двинулся и стал набирать скорость. Мы с моим казаком влезли на паровоз, и я открыл первую бутылку. Мы проходили, не останавливаясь, мимо станций, и я выкидывал пустые бутылки. Я все больше братался с машинистом и кочегаром. Мы поклялись уже в вечной дружбе, но я все же не доверял им и попросил объяснить мне управление машиной. Оно крайне просто: рычаг в одну сторону — вперед, в другую — назад. Чем больше наклоняешь рычаг, тем скорей движение.

— Главное, не останавливайте что бы ни случилось.

Я старался передергивать, когда было возможно, выливал рюмку за борт. Но все же пришлось выпить много. Но я был хорошо натренирован в этом спорте, молод и здоров и мог долго сохранять светлую голову. Все же под вечер я задремал. Я проснулся, потому что паровоз стал тормозить и остановился.

На рельсах впереди лежало бревно, а с обеих сторон к нам бежали солдаты.

Проклятие! Так и есть! Я схватился за револьвер.

— Слезайте! — приказал первый.

Я не ответил, но вздохнул с облегчением и вложил револьвер в кобуру. У него были офицерские погоны.

Я показал ему свою командировку, пакет для начальника штаба Армии, но он все же не хотел верить, что до самого Славянска нет больше красных, и решил вести меня в штаб батальона в деревню. Этого я никак не хотел — была бы потеря времени, и черт их знает в чужой части…

— Кроме того, у меня имеется чрезвычайный пропуск.

— Чрезвычайный пропуск? А ну-ка покажите.

Я протянул ему две бутылки. Он расцвел.

— Э… Хм… Я вижу, что бумаги у вас в порядке и вы можете ехать… Эй, там. Уберите бревно с рельс. Счастливого пути.

Мы приехали в Горловку в два часа ночи. Я пошел разбудить дежурного офицера. Капитан раскрыл сонные глаза и взглянул на стенные часы.

— У меня весьма спешный пакет для его высокопревосходительства начальника штаба Армии.

— Приходите завтра утром.

— Я должен передать пакет в собственные руки немедленно. Это очень важно!

— Вы спятили, подпоручик? В два часа ночи?

— Это рапорт генерала Топоркова. Мы взяли Славянск. Я оттуда.

Он пожал плечами с досадой.

— Мы захватили хорошую добычу, посмотрите. — Я протянул ему бутылку.

Сразу он совершенно проснулся и застегнул мундир.

— Конечно, это важные новости. Я пойду попробую. — Он запер в шкаф свою бутылку. — Хм… Найдется у вас добыча для генерала?

— Да.

— Тогда я могу его разбудить.

Двадцать минут спустя сам его высокопревосходительство начальник штаба Армии (не помню, кто это был, не Шатилов ли?) появился на перроне. Я отрапортовал и отдал пакет.

Он меня расспросил о взятии Славянска, о свободном железнодорожном пути и замялся.

— Я слышал, что…

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

Я побежал в свой вагон и принес четыре бутылки (все же генерал!). Я передал просьбу Топоркова о снарядах и патронах.

— Когда вы хотите ехать?

— Как только нагружу патроны.

— Хорошо. Я дам вам сто тысяч патронов и сто снарядов. Это все, что я могу дать в данный момент. Но скажите генералу Топоркову, что я буду посылать ему необходимое. Сейчас вам принесут мой ответ генералу Топоркову… Капитан, озаботьтесь немедленно погрузить снаряды и патроны. До свиданья, поручик, и спасибо.

Наш паровоз с вагоном передвинули на другой путь для погрузки. Думаю, что водка все же подействовала на машиниста, потому что двигавшийся бронепоезд зацепил наш вагон и чуть было его не опрокинул. Оба машиниста изливали потоки ругани. Я высунулся из паровоза. Офицер тоже высунулся из бронепоезда.

— Лагутин!

— Мамонтов!.. Иди ко мне, влезай сюда… Эй, там… Довольно ругаться. Попяться и поставь вагон на место.

Лагутин был офицер нашей батареи, которому я когда-то поручил Гайчула.

— Что ты делаешь в этом бронепоезде?

— Я им командую. А ты? Все в батарее, на солдатской должности? Расскажи, что нового?

Я рассказал и сказал, что привело меня в Горловку.

— Все же странно, — сказал Лагутин. — Я командую бронепоездом, положение довольно важное. Но никогда в жизни мне не придется говорить с начальником штаба Армии. А ты на положении простого солдата, ты будишь его среди ночи, и он приходит с тобой говорить. Ведь странно.

— Ты забываешь магическое действие водки.

Я оставил у Лагутина несколько бутылок, а он дал мне два десятка снарядов»[82].

Итак, универсальная валюта всех времен под названием «водка» играет роль исключительного пропуска. Она открывает двери к начальству. Она позволяет «решить вопрос» с железнодорожниками. Она и на дефицитные боеприпасы фактически обменивается. Она — причина взятия Славянска. Ведь казаки «атаковали, как львы», узнав о ее складах. И она же — важнейший фактор морального разложения войск. Один казак сразу погибает в цистерне, другие быстренько оказались небоеспособны. Нагрянь в этот момент отряд красных — произошла бы позорная бойня. Сколько раз такое было на разных войнах…

Роль абсолютно всесильной валюты спиртное могло играть и на территории красных. Водка могла и от расстрела спасти «морды белые», пытавшиеся бежать от красных к деникинцам и попавших в руки большевиков:

«Были комиссар-большевик и человек сорок солдат. Было пять конных.

— Куда и зачем идете?

Все, и мы в том числе, сказали, что идем на Украину за мукой, так как в Москве голод. Комиссар объявил:

— Вы все можете идти, кроме вас и вас, — он указал на брата и меня.

— Почему, товарищ комиссар, вы хотите нас задержать? Мы все одной артели.

— Это верно? — спросил он у остальных. К нашему облегчению, они ответили: — Да.

— И все же вы оставайтесь.

Остальные радостно ушли.

— Но почему вы нас задерживаете?

— Вы хотите это знать? Ну что же, я вам скажу: морды у вас белые.

Дело портилось, он нас отгадал. Мы, конечно, отрицали.

— Я отведу вас в штаб, там решат, что с вами делать.

У нас не было желания идти в штаб — там нас, конечно, расстреляют. Нас не обыскали. Мы шли группой, разговаривая…

Брат потянул за руки наших новых друзей. Мы отошли немного. Комиссар стал говорить тихим голосом, собрав людей в кружок.

— Петя, друг мой, ты бы должен был это устроить. Я вовсе не хочу идти в штаб, — сказал брат.

— Ты совершенно прав. Там расстреливают без допроса.

— Вот видишь. Пойди поговори с комиссаром по-хорошему. Чего он хочет? Я согласен заплатить ему бутылку водки.

— Ах, это дело. Подождите меня здесь, я с ним поговорю.

Он вернулся очень скоро.

— Комиссар согласен.

— В добрый час. Сколько стоит тут бутылка?

— Сто рублей.

— Сто рублей! Как дорого. В Москве можно за сорок достать. Ну уж ладно. Сто так сто.

Он отсчитал мелочью. Не надо было иметь богатый вид. Что могло помешать нашим друзьям нас ограбить?

— Вот сто рублей и три для тебя на выпивку.

Договор был заключен, но договор шаткий. Захочет ли комиссар его выполнить? Вероятно, он заключил его не добровольно — не намерен ли он нас пристрелить в последний момент? Самое трудное было теперь уйти от наших новых друзей. Мы вернулись к остальным. Комиссар что-то тихо говорил и при нашем приближении замолчал. Брат пожал ему руку с чувством.

— Мы погорячились и наговорили лишнего, не в обиду будь сказано. Мир всегда лучше ссоры.

Брат больше не отходил от комиссара, не давая ему возможности сговориться со своими приспешниками (чтобы нас прикончить). Мы уселись в кружок, нам предложили папирос. Мы не курили, но взяли, курили и рассказывали московские новости.

Брат взглянул на луну. Нервы были так напряжены, что я понял без слов. Довольно большая туча подходила к луне. Через несколько минут стемнеет. Надо воспользоваться темнотой, чтобы уйти. В темноте у нас больше шансов скрыться от пуль и преследований. Туча закрыла луну. Мы поднялись.

— Очень приятно с вами разговаривать, но нужно поспешить найти наших компаньонов. Иначе они уйдут и увезут наши деньги на покупку муки (все придумано, чтобы облегчить уход). Когда мы будем возвращаться назад, не задерживайте нас и, главное, не отберите муку… До свиданья, Петр. Поклонись от меня тетке Марье… До свиданья, Павел, я был рад с тобой, старина, встретиться. Мы с тобой пережили вещи, которые не забываются. До свиданья, друзья. В жизни еще увидимся. Спасибо вам за хорошее, человеческое отношение.

Мы пожали всем руки.

— Подождите еще немного. — Комиссар пытался нас задержать.

— Нет-нет, невозможно. Мы и так задержались сверх меры. Наши уйдут, и мы их больше не найдем.

Было темно. Мы повернулись и пошли широким шагом. Комиссар стал шептаться со своими сателлитами. Мы были почти вне поля их зрения.

— Бегом, на носках (чтобы не слышно было топота), — прошептал брат.

Мы побежали изо всех сил, чтобы как можно больше отдалиться от них.

— Вправо, в пшеницу, зигзагами и ложись.

Мы вбежали в высокую пшеницу и побежали врозь зигзагами, чтобы не оставить видимого следа, и затем упали на землю, закрыв лицо рукавом (освещенное луной лицо видно), и больше не двигались…

Бутылка водки за две жизни — недорого. С тех пор водка стала для меня чем-то вроде живой воды — я ей обязан жизнью…»[83]

А уж каким побудительным мотивом желание добыть выпивку для грабежей служило. Конечно, грабили не только для того, чтобы спиртное раздобыть. Водоворот событий, влекущих за собой всеобщее разложение и усиление хаоса, затронул практически всех участников происходящей катастрофы, от банальных уголовников до идейных бандитов-махновцев, от крестьян и красноармейцев до белых офицеров. В процесс втягивались люди, которые до того и представить себя не могли в такой роли.

Белые грабят, красные грабят, и махновцы грабят

Вот каково, судя по воспоминаниям, было отношение к происходящему местного населения: «Как-то в Юзовке, переходившей много раз от одних к другим, я разговорился с крестьянином.

— За кого вы, собственно, стоите?

— А ни за кого. Белые грабят, красные грабят, и махновцы грабят. Как вы хотите, чтобы мы за кого-то были?

Он только забыл прибавить, что они и сами грабят. Рядом было разграбленное имение»[84].

Белое командование не могло справиться с грабежом. Все солдаты, большинство офицеров и даже некоторые начальники при удобном случае грабили. Устоять перед всеобщим безумием могли только очень сильные люди. Но большинство молодых и неопытных военных следовали примеру более «бывалых», с их точки зрения, товарищей, которые зачастую умышленно втягивали их в грабежи. Одним из таких невольных соучастников ограбления населения стал и совсем еще молодой тогда С.И. Мамонтов: «Я сам чуть не сделался бандитом. Спас меня брат. Вот как это было.

Некоторые офицеры, живущие на нашей квартире, исчезали ночью и возвращались с мешками.

— Возьмите меня с собой, мне хочется видеть это.

— Нет, ты нам все испортишь. Ты сентиментален, еще начнешь нам читать мораль. Для этого нужно быть твердым.

— Обещаю, что буду молчать.

И вот в одну ночь они согласились взять меня с собой.

— С условием, что ты будешь делать то же, что и мы, и возьмешь что-нибудь.

Мы пошли в далекий квартал, где не было расквартировано войск. Солдаты не дадут грабить их дом. Крестьяне это знают и не против постоя.

Выбив дверь ударом сапога, входим. Крестьяне трепещут.

— Деньги.

— Нет у нас денег. Откуда…

— А, по добру не хотите дать? Нужно тебя заставить?

Трясущимися руками крестьянин отдает деньги. Опрокидываем сундук, его содержимое рассыпается по полу. Роемся в барахле.

— Ты тоже должен взять.

Я колебался. Мне было противно. Но все же взял красный красивый шелковый платок. Вышита была роза. С одной стороны красная, с другой она же, но черная. Запомнился.

Мне противно описывать эти возмутительные сцены. Подумать только, что вся Россия годами подвергалась грабежам!

Но то, что творилось у меня в душе, было крайне любопытно. С одной стороны, я был глубоко возмущен и сдерживался, чтобы не вступиться за несчастных. Но появилось и другое, скверное чувство, и оно постепенно усиливалось. Опьянение неограниченной властью. Эти бледные испуганные люди были в полной нашей власти. Можно делать с ними что вам хочется. Эта власть опьяняет сильней алкоголя. Если я пойду с ними еще раз, я сам сделаюсь бандитом, подумал я без всякого неудовольствия.

На следующий день брат зашел в хату, чтобы взять что-то из нашего маленького общего чемоданчика. Сверху лежал платок.

— Это что такое?

Я сильно покраснел.

— Понимаю… И тебе не стыдно?

Мне было очень стыдно, но я все же сказал:

— Все же это делают.

— Пусть другие делают, что им нравится, но не ты… Нет, не ты…

Он был уничтожен. Стоял не двигаясь и молча. Очень тихо:

— Ты вор?.. Грабитель? Нет, Сережа, прошу тебя, не надо… не надо…

— Я больше не буду, — сказал я тоже шепотом.

Вечером офицеры спросили меня:

— Ну как, пойдешь с нами?

Я ответил отрицательно. Они назвали меня мокрой курицей.

Я промолчал.

Грабеж в деревнях, спекуляция в городах причиняли нам немалый вред…»[85]

Но следует отметить, что подобное поведение людей не является исключительным отличием России. Это общая норма поведения в экстремальных условиях разрушения прежних устоев общества и хаоса. Это подтверждается, кстати, и словами непосредственного участника событий: «Мне пришлось наблюдать массовые грабежи в России, Европе и в Африке. При появлении безнаказанности громадное большинство людей превращается в преступников. Очень редки люди, остающиеся честными, даже если на углу нет больше полицейского. Уберите жандарма — и все окажутся дикарями. И это в культурных городах Европы, тем более в армии. То же население, страдавшее от грабежа, само грабило с упоением»[86].

Стремление к «самообеспечению» было ощутимо не только в рядах белых войск, оно проявлялось даже при проведении разведывательных операций.

Василий Шульгин, известный правый политический деятель того периода, описал любопытный эпизод получения им денег на территории, занятой красными, переданными из белого Севастополя: «Это был человек маленького роста, неопределенных лет, от 25 до 40… Совершенно бритый, голова и лицо. Характерно было следующее: он производил впечатление мертвой головы с этими глубоко втянутыми щеками и задавшими глазами.

— Вы — “Веди”?.. Я прислан от “Слова” к “Веди”…

— Да, я — “Веди”… Садитесь, пожалуйста…

По классическому обычаю всех Шерлоков Холмсов я опустился в кресло спиной к свету, чтобы мое лицо было в тени.

To есть я это сделал потому, что мои глаза не выносят света, но он-то, вероятно, подумал, что я это делаю из предосторожности. Он сидел около стола, маленький, незначительный, одетый в темно-синий люстриновый костюм. Такие стали почему-то входить в моду среди советского чиновничества (очевидно, прислали какую-то партию). Это мне не понравилось. Но ведь разве он не мог переодеться здесь?.. Он начал:

— Я очень боюсь… как бы меня не выследили… Правда, я переоделся совершенно…

Вот и ответ…

— У вас есть ко мне письмо?..

— Нет, письма не успели написать. Меня спешно вызвали к капитану Александросу, то есть к моему начальнику…

— Где?..

— В Севастополе… Я служу в военной разведке… Вдруг меня зовут и приказывают спешно ехать в Одессу, найти вас… Ведь вы господин Шульгин?

— Да, я Шульгин.

— Найти вас и передать вам хоть на первое время деньги. Эти деньги лично для вас… Немного… Тут же был и “Слово”… господин Л.

“Слово” вовсе не господин Л… Это на мгновение возобновило мои подозрения… Но с другой стороны, — откуда бы он мог знать, кто такой “Слово”?.. Очень естественно, что “Слово”» не оказалось в Севастополе. Л. вскрыл письмо и поспешил прислать мне прежде всего деньги… Но подозрительно было, почему нет хоть бы маленькой записки, как это у нас было принято… Но с другой стороны, ведь деньги не имеют запаха, а записка… записка всегда может погубить курьера.

— Хотите получить куш?..

Меня это выражение “куш”, под которым он подразумевал присланные деньги, покоробило. Но ведь мало ли какой у них жаргон, в этих разведках!

— Пожалуйста.

Он вынул пачку денег.

— Тут немного… Лично для вас… Сейчас же после меня или я сам или другой курьер привезут вам деньги на “дело”. Вы только напишите, что вы предполагаете делать, ваши планы и размер организации и сколько вам приблизительно нужно… А тут разными деньгами… царскими, советскими… понасобирали…

— Это же, собственно, чьи деньги?..

— Это… право, не знаю… Мне передал Александрос, но я думаю, что эти деньги господина Л… Вы мне расписку можете написать?

— Пожалуйста…

— Еще одно…

По его лицу прошло нечто, что я сразу понял… Он будет просить какое-нибудь вознаграждение.

— Если вы можете, я вам часть этих “царских” дам “советскими”.

Дело было ясно… “Царские” стоили во много раз дороже, чем “советские”. На этом обмене он зарабатывал порядочную сумму…

Я его сразу понял, но решил ему не отказывать — человек сто раз рисковал своей жизнью, чтобы добраться до меня, как ему не дать?

Я дал ему расписку, сообразив, что и после этого вычета останется порядочная сумма по нашим средствам. Деньги перешли в мой карман»[87].

Курьер передает деньги — и зарабатывает порядочные деньги на разнице курсов «царских» и «советских» рублей. И Шульгин находит это вполне нормальным — «как ему не дать».

Крымский эксперимент

Мемуары Шульгина позволяют составить некоторое представление о товарно-денежных отношениях на Юге России на территории, занятой красными, и сравнить ее с тем, что происходило на территории, занятой белыми, куда ему удалось бежать.

Вот как происходил процесс купли-продажи в большевистской Одессе по описанию Василия Шульгина того, как он с группой спутников на шлюпке собрался бежать в белый Крым.

Прежде всего следовало обзавестись плавсредством: «Надо сказать, что эта операция — покупка шлюпки при советском режиме — дело, требующее большой осторожности».

Заплатить пришлось двадцать девять серебряников (двадцать девять серебряных рублей) и царскою пятисотку. «И еще какую-то не то фуфайку, не то кацавейку».

Потом пришлось запастись продовольствием:

«Теперь надо было подумать о провизии. У меня была карта, по которой я видел, что нам идти верст 70. Это можно бы и сделать при тихой погоде за сутки. Но надо было рассчитывать на все, так как мы выходили в открытое море. Я решил пересекать напрямик, благо у меня был компас. Немалых трудов стоило его достать. Я взял провизии на три-четыре дня. Столько же и пресной воды.

Тут кстати упомянуть о ценах, которые стояли в то время. Хлеб — 150 рублей фунт, сахар — 1000 рублей фунт, сало — 1 000 рублей фунт. Удивительно дешевы были дыни: они начинались от 5 руб., а за 50 можно было купить прекрасную дыню»[88].

Безусловно, человеку, прекрасно помнившему дореволюционные цены, стоимость продуктов в красной Одессе казалась фантастически высокой.

Но, когда Шульгину и его спутникам удалось добраться до врангелевского Крыма, выяснилось, что здесь цены еще выше:

«Как бы там ни было, хотелось бы выпить кофе. Ничего не поделаешь — буржуйская привычка.

— Василий Витальевич!.. Вы!.. С того света!

Объятия, удивления.

— Конечно, у вас нет денег… Я вам дам сейчас… Но, простите, только пустяки… вот сто тысяч…

Я раскрыл глаза:

— Сто тысяч — пустяки?..

Но когда мы зашли выпить кофе, неосторожно съели при этом что-то и заплатили несколько тысяч — я понял…»[89]

Цены во врангелевском Крыму поражали даже после советской Одессы: «Обувь — 90 000 рублей, рубашка — 30 000, брюки холщовые — 40 000… Но ведь если купить самое необходимое, то у меня будет несколько миллионов долгу!.. Я пришел в ужас. Но мне объяснили, что здесь все “миллионеры”… в этом смысле…

— Но как же живут люди? Сколько получают офицеры?

— Теперь получают около шестидесяти тысяч в месяц.

Но на фронте — это совсем другое. Там дешевле. Вообще же, как-то живут.

— И не грабят?

— Нет, не грабят, в общем… Пошла другая мода. Вы думаете как при Деникине… Нет, нет — теперь иначе… Как это сделалось — бог его знает, — но сделалось… Теперь мужика тронуть — боже сохрани. Сейчас следствие и суд… Теперь с мужиком цацкаются.

“Цацкаются”… Так… Но все-таки многого не пойму. Например:

— Отчего такая дороговизна?

— Территория маленькая, а печатаем денег сколько влезет.

— А что же будет?

— Ну, этого никто не знает.

— А вы знаете, что большевики остановились в этом смысле, не повышают ставок?

— Будто? Сколько у них жалованья?

— Не свыше десяти тысяч. А то пять, семь…

— А цены? Хлеб?..

— Хлеб — сто пятьдесят. А здесь?..

— Здесь на базарах около трехсот.

— А другие предметы? Ну, виноград, например?

— Виноград — тысяча рублей.

— Что за чепуха. В Одессе хорошая дыня стоит пятьдесят.

— А вот вы увидите, что здесь действительно как раз все наоборот… Здесь верхам хуже, а низам лучше. Да, да… Представьте себе, что в этом “белогвардейском Крыму” тяжелее всего жить тем, кто причисляется к социальным верхам… Низы же, рабочие и крестьяне, живут здесь неизмеримо лучше, чем в “рабоче-крестьянской республике”. И причина та, что в Крыму цены на предметы первой необходимости, вот как на хлеб, сравнительно низкие. А на то, без чего можно обойтись, как, например, виноград, очень высокие.

Я убедился, что это правда. Для примера возьмем заработок рабочего в Одессе и Севастополе. В Одессе очень хороший заработок для рабочего — пятнадцать тысяч в месяц. А здесь тысяч шестьдесят, восемьдесят и много больше. А цена хлеба, главного предмета потребления, здесь только в два раза дороже. Следовательно, если измерять заработок одесского рабочего на хлеб, то выйдет, что на свой месячный заработок он может купить два с половиной пуда хлеба, а севастопольский — пять пудов и выше.

— Как же этого достигли здесь у вас в Крыму?

— С одной стороны, объявлена свобода торговли, а с другой стороны, правительство выступает как мощный конкурент, выбрасывая ежедневно на рынок большие количества хлеба по таксе, то есть вдвое дешевле рыночного…

— Но все же… в Севастополе очень трудно жить?

— Как кому… Иные спекулируют, другие честно торгуют, третьи подрабатывают… Вот, видите этого офицера с этой барышней?

— Ну?..

— Они сейчас оба возвращаются из порта…

— Что они там делали?

— Грузили… тяжести таскали… мешки, ящики, дрова, снаряды… очень хорошо платят…

— Ну, например…

— Тысяч до сорока выгоняют некоторые за несколько чaсoв… то есть за ночь…

— И офицерам разрешено?

— Разрешено»[90].

В Крыму белые отчаянно пытались создать приемлемую для рабочих и крестьян социально-экономическую модель. Горькие уроки 1918–1919 годов, когда Добровольческая армия сталкивалась с откровенной неприязнью населения, были усвоены. К чему-либо, напоминающему большевистскую продразверстку, Врангель вовсе прибегать не собирался. Позволив торговцам наживаться на продаже хлеба за границу и обеспечив его наличие на внутреннем рынке и продажу по относительно низким ценам, удалось обеспечить отсутствие каких-либо признаков голода, столь характерных для городов, контролируемых большевиками. Но, конечно, такая практика могла быть эффективна в благодатных южных краях.

В Крыму белые наконец-то осознали, что помимо военных усилий надо привлекать симпатии населения, и социально-экономические мероприятия играют в этом чрезвычайно значительную роль.

Успехов-то в 1918–1919 годах они добились значительных. Уже к сентябрю 1918 численность Добровольческой армии возросла до 30–35 тыс. в основном за счет притока в армию кубанского казачества и бежавших на Северный Кавказ противников большевизма.

В январе 1919 года Добровольческая армия вошла в состав Вооруженных сил Юга России (ВСЮР), став их основной ударной силой, а ее командующий генерал Деникин возглавил ВСЮР.

Поступившись самолюбием, 12 июня 1919 года Главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России генерал А.И. Деникин объявил о своем подчинении адмиралу А.В. Колчаку как Верховному правителю Русского государства и Верховному главнокомандующему Русских армий.

В конце 1918 — начале 1919 года деникинцы нанесли поражение 11-й Советской армии и заняли Северный Кавказ. 23 января 1919 г. армию переименовали в Кавказскую Добровольческую армию. 22 мая 1919 г. Кавказская Добровольческая армия была разделена на 2 армии: Кавказскую, наступавшую на Царицын — Саратов, и собственно Добровольческую армию, наступавшую на Курск — Орел.

Летом — осенью 1919 г. Добровольческая армия (40 тыс. чел.) под командованием генерала В.З. Май-Маевского стала главной силой в походе Деникина на Москву. Основным соединением Добровольческой армии в 1919 году неизменно был 1-й армейский корпус ген. А.П. Кутепова, состоявший из отборных «цветных полков» — Корниловского, Марковского, Дроздовского и Алексеевского, развернутых впоследствии в ходе наступления на Москву летом — осенью 1919 г. в дивизии.

Максимальной численности ВСЮР достигли в октябре 1919 г. — 270 тыс. человек, 600 орудий, 38 танков, 72 самолета, около 120 кораблей.

Но именно увеличение численности Добровольческой армии стало причиной падения боеспособности многих ее частей.

Погибали преданные белой идее люди, прежде всего офицеры. И все больше в армии оказывалось включенных в ее состав мобилизованных крестьян и пленных красноармейцев со всеми вытекающими из этого неприятными последствиями.

После неудачного наступления на Москву летом — осенью 1919 года Добровольческая армия под давлением Красной армии отступила на Кубань, где в начале 1920 года была сведена в Отдельный Добровольческий корпус под командованием генерала А.П. Кутепова. Казачьи части прекращали сопротивление…

«Красные все равно отберут»

В хаосе отступления получение мало что стоящих денег белым подразделением даже могло лишние проблемы создать: «В первый же день мы случайно наткнулись на заведующего хозяйством дивизиона полковника Лебедева. Даже странно, что он оказался так близко к фронту… У моста постреливали, Лебедев был явно неравнодушен к стрельбе и старался от нас отделаться и уехать. Но Скорняков и я осыпали его упреками и требованиями — батарея после отступления нуждалась во всем.

— Ничего того, что вы просите, у меня тут нет. Единственно, что могу вам дать, — это денег.

Он вручил Скорнякову пачку новеньких пятисотрублевых билетов. Пачка была, очевидно, в сто штук, величиной в кирпич и ни в один карман не влезала. Кроме того, билеты в пятьсот рублей были еще крупной монетой и разменять их было очень трудно. Все же мы могли платить крестьянам за забранный фураж.

В это время стрельба усилилась, и Лебедев, даже не взявши от Скорнякова расписки, укатил. Деньги нам были ни к чему — купить ничего нельзя было. Магазины пустовали. Пачка денег никуда не влезала, и Скорняков с ней мучился. Он клал ее в переметные сумы седла, но тогда не мог отойти от лошади. На ночлеге он клал пачку под подушку, забывал ее при выступлении и мчался в хату за пачкой. Наконец он отдал ее мне. Я отказался:

— Нет, избавьте, ненавижу чужие деньги.

— Возьмите, кроме шуток, я больше не могу с этими треклятыми деньгами. Ни к чему они нам не служат, а тревог с ними масса. Я вам приказываю их взять.

Настала моя очередь мучиться. В хате клал их на подоконник за занавеску. Как-то выступили. Начался бой, и вдруг я хватился денег. Нету, оставил в хате. Стремглав я поскакал туда. Ворвался в хату, уже занятую какой-то частью, прямо к окну и… вздох облегчения. Деньги лежат себе.

— А мы-то тут уже минут двадцать, — сказали солдаты. — Прозевали миллионы.

После этого я сказал Скорнякову, что больше не могу нянчить эти проклятые деньги. А то сбегу и унесу их. Мы решили раздать в счет жалованья всем солдатам и офицерам по билету и сохранить остаток, который мог уже влезть в карман к Скорнякову, для нужд батареи. Так и сделали и вздохнули с облегчением. Солдаты же стали играть в карты и ссориться. В общем, деньги принесли нам одни неприятности…

Скорняков передал мне деньги, оставшиеся от знаменитой пачки. Покупка фуража происходит следующим образом: обращаюсь к хмурому казаку:

— Мне нужно сена и ячменя для батареи.

— Нема ячменя.

— Слушай, я заплачу деньги. Если же ты откажешь, то будем сами искать и тогда ничего не заплатим.

Казак видит, что мне не до шуток, после некоторых колебаний он соглашается продать. Красные же все равно все отберут».

Конечно, казаку логично было взять деньги, как бы мало они ни стоили. Либо белые ячмень найдут и ничего не заплатят, либо красные все равно отберут. Ячмень всем нужен. По такой же схеме при отступлении можно было не только лошадей, но и личный состав питанием обеспечить:

«Мы собирались отступить на новую позицию. Полковник Шапиловский позвал меня.

— Поручик Мамонтов, я даю вам приказание найти еды для батареи. Мы голодаем.

— Слушаюсь, господин полковник, но скажите, где я должен ее искать?

Жестом руки я указал на пустынную равнину.

— Это ваше дело. Купите, украдите, ограбьте, делайте что хотите, но достаньте нам еды. Вот все деньги, которыми располагает батарея. Тут двести тысяч. При обесценении денег это немного, но больше у меня нет. Идите и не возвращайтесь без еды. Это приказание.

Это была трудная миссия. Я сел на Андромаху, взял двух солдат с собой и отправился, сам не зная куда. Как богатырь в старой былине. Немного дальше был довольно большой хутор. На дворе расположились кавалеристы. Я обратился к хозяину хутора. Он безнадежно махнул рукой:

— Вы же видите, что творится!

Я видел и понимал. Но вдруг я увидел громадную свинью.

— Продай мне свинью. Все равно ее у тебя заберут, а я дам тебе деньги.

— Не хочу я ваших денег. Они больше не имеют цены. Это единственная свинья, которая у меня осталась.

— Посмотри, свинья ранена, она все равно сдохнет.

Свинья была действительно ранена пулей, но очень легко.

Я нарочно преувеличивал.

— Нет, нет. Не хочу.

Ситуация была нелегкой. Что тут поделаешь? В этот критический момент я получил помощь… от красных. Да. Они стали обстреливать хутор шрапнелью. Я заметил, что крестьянин обалдел от страха. Нарочно я еще увеличил его панику. Мы-то на шрапнели едва реагировали, так привыкли.

— Ты видишь, что все пропало! По крайней мере, ты сохранишь деньги.

И почти насильно я втиснул пачку денег ему в руку.

Теперь я стал владельцем свиньи. Но нужно было еще ее взять и охранить от притязаний кавалеристов. Это вовсе не было просто. Свинья очень резво бегала. Я попросил у кавалериста одолжить мне винтовку, чтобы пристрелить свинью, и промазал в двух шагах. Свинья от меня, я за ней, кавалерист за мной, чтобы отобрать винтовку. Потому что пули начали свистеть кругом и наши отходили. Надо было торопиться.

Кавалерист взял свою винтовку и пристрелил свинью. Один из моих солдат перерубил ее шашкой надвое, потому что поднять ее целиком было бы невозможно — она была громадная.

Я послал одного из моих людей за повозкой, но было уже слишком поздно. Мимо хутора уже шли рысью последние повозки, и пули зачастили. Неужели бросим свинью? По счастью, я увидал удиравшую нашу дивизионную кухню. Я вскочил на Андромаху и погнался за ней. На мое приказание остановиться и заворачивать повар не реагировал и продолжал нахлестывать. Тогда я вытащил револьвер, и это сразу помогло. Я привел кухню к свинье, и общими усилиями мы ее погрузили и удрали почти самыми последними. Уже закрывали колючую проволоку рогатинами. Мы отыскали батарею. Я поставил своих двух людей сторожить свинью, а сам явился к Шапиловскому.

— Господин полковник, я нашел свинью.

— Какого размера?

— Громадная.

— Браво. Я же знал, что вы достанете. Хватит и для конно-горной?

— Вполне.

— Возьмите людей, чтобы они охраняли кухню, пока она сварит суп, а то разворуют мясо. Все одичали от голода.

Я расположил кордон охраны вокруг кухни с приказанием не допускать никого до мяса, даже командира батареи… Сам же нарушил свое приказание и отрезал кусок мяса. Взял немного муки и стреляную гильзу от орудия.

Случайно я встретил гимназического товарища брата, Герасимова. Он был офицером в тяжелой батарее. Мы отошли в сторону. Я замесил муку со снегом и засунул тесто в гильзу. Обложил ее сухой травой и зажег. Получилось плохо пропеченное тесто. Сгоревший порох гильзы служил солью. А мясо жарили на вертеле. Это была роскошная еда. Все ведь относительно»[91].

Деньги спрятать достаточно просто. Наверное, в этом одна из причин того, что бумажные деньги в условиях Гражданской войны еще что-то значили. Их населению было легче спрятать, легче сохранить, чем скот, продовольствие, фураж или мануфактуру.

Казалось, что Гражданская война на Юге России заканчивается полным поражением белых. В такой ситуации Деникин ушел в отставку, сдав командование генерал-лейтенанту П.Н. Врангелю, и покинул Россию. Но неожиданно для всех выяснилось, что борьба еще далеко не окончена. Относительно небольшими силами генерал Я.А. Слащев сумел остановить наступление красных на Крым.

Надо отметить, что белые войска, отходившие в Крым, по воспоминаниям самого Слащева, зимой 1920 года находились в таком же состоянии упадка боевого духа и дисциплины, что и основные силы белых, отходящие на Новороссийск:

«Относительно идеологии этих частей можно сказать мало определенного. Чувствовалась полная неустойчивость. Солдатская масса была индифферентна, низшее офицерство было развращено во время Гражданской войны своими начальниками и, не имея точного определенного лозунга, за которым шли бы массы, колебалось; удерживал это офицерство в Добровольческой армии лишь страх перед репрессиями красных. Недоверие к высшему командному составу росло — грабежи и кутежи лиц этого состава с бросанием огромных сумм были у всех на виду, и младший командный состав пошел по стопам старшего и тоже стал собирать дары от “благодарного населения”, внося еще большую разруху и еще больше озлобляя население. Богатое казачество, пострадавшее материально в 1918 г., пожелало пополнить свои убытки и отправляло вагонами награбленное имущество в свои станицы и туда же гнало лошадей табунами. Дело дошло до того, что казачьей части нельзя было спешиться для боя, потому что ни один казак не хотел оставить сзади свою лошадь с седлом, к которому были приторочены его сумы, где, очевидно, лежало достаточное количество ценностей…

Само собою понятно, что все то, что я говорил об общем состоянии “Юга России”, относилось полностью и к Крыму, но этого мало: тут имели место и специальные обстоятельства.

Дело в том, что несмотря на то что на Крым шла всего одна железная дорога, несмотря на то что в Крым было указано отходить только 3-му армейскому корпусу, а почти все силы группировались на фланги: Добровольческая армия, донцы, кубанцы — на Кавказ и главноначальствующих Киева и Одессы — на Одессу, масса отдельных людей и отдельных частей в составе отдельных людей, в особенности хозяйственных частей, потекла в Крым. Единственным важным для меня приобретением среди беглецов были восемь, хотя и испорченных, бронепоездов и 6 танков (3 тяжелых и 3 легких).

Вся ватага беглецов буквально запрудила Крым, рассеялась по деревням, грабя их. В этом отношении приходилось поражаться, что делалось в частях Добровольческой армии. Части по 3–5 месяцев не получали содержания, между тем как из Ставки оно выдавалось, потому что мой корпус, а перед тем дивизия его получали вовремя, а она вовсе не была в фаворе.

Из-за этого произошел любопытный случай. Рядом с бегущими вдоль полотна частями по полотну в поездах бежали казначейства. Узнав, что беглецы не только не получали за 3–5 месяцев жалованья, но не имеют и авансов для довольствия, я приказал задержать казначейства, сдать деньги в джанкойское казначейство, а последнему удовлетворить беженцев. Чтобы сократить процедуру операций, я приказал выдать именно авансы, а ведомости и оправдательные документы требовать потом. Казначеи долго не соглашались на такое беззаконие: как можно перенести из одной графы в другую цифры и удовлетворить части авансами без формальной требовательности ведомости, а только по ассигновке части?! А толкать людей на грабеж или голодную смерть можно. За такое распоряжение я получил выговор от Деникина.

Так или иначе Крым был наводнен шайками голодных людей, которые жили на средства населения и грабили его. Учета не было никакого, паника была полная. Каждый мечтал только о том, чтобы побольше награбить и сесть на судно или раствориться среди незнакомого населения…

В конце января и в начале февраля наступили 20-градусные морозы, и Сиваш вопреки уверениям статистиков сделал то, чего ему, как крайне соленому озеру, по штату не полагалось, — он замерз. Этот вопрос меня сильно беспокоил. Каждую ночь я приказывал провозить на лед Сиваша две подводы, связанные вместе общим весом в 45 пудов, и они стали проезжать по льду, как по сухому месту. Это мое действие было моими “друзьями” всех степеней освещено так: “После случайной победы Слащев допивается в своем штабе до того, что заставляет катать себя ночью по Сивашу в телегах, не давая спать солдатам”. Когда это распространяли сторонники большевиков, я это понимал — они-то отлично знали, зачем я это делаю, — мы тогда были врагами. Но когда это говорили наши “беспросветные” (у генералов нет просвета на погонах), не понимая, что большая разница: вторгнутся ли красные в Крым через лед сразу с артиллерией или без нее, — это уже было признаком либо слишком большой злобы либо глупости…

Тюп-Джанкой, как голый полуостров, выдвинутый вперед, обходимый по льду с Арабатской стрелки и не дававший в морозы возможности жить крупным частям, как моим, так и противника, меня мало беспокоил. Поэтому там стояли 4 крепостных орудия старого образца с пороховыми снарядами, стрелявшими на три версты (то же, что и на Перекопе).

Из войсковых частей я туда направил чеченцев, потому что, стоя, как конница, в тылу, они так грабили, что не было никакого сладу. Я их и законопатил на Тюп-Джанкой. Там жило только несколько татар, тоже мусульман и страшно бедных, так что некого было грабить. Для успокоения нервов генерала Ревишина, командовавшего горцами, я придал туда, правда скрепя сердце, потому что артиллерии было мало, еще 2 легких орудия.

Великолепные грабители в тылу, эти горцы налет красных в начале февраля на Тюп-Джанкой великолепно проспали, а потом столь же великолепно разбежались, бросив все шесть орудий. Красных было так мало, что двинутая мною контратака их даже не застала, а нашла только провалившиеся во льду орудия. Мне особенно было жалко двух легких: замки и панорамы были унесены красными и остались трупы орудий.

После этого и предыдущих грабежей мы с Ревишиным стали врагами. До боя он на все мои заявления о грабежах возражал, что грабежи не доказаны и что в бою горцы спасут все, причем ссылался на авторитеты, до Лермонтова включительно. Я же сам был на Кавказе и знаю, что они способны лихо грабить, а чуть что — бежать. Не имея никакой веры в горцев, я при своем приезде в Крым приказал их расформировать и отправить на Кавказ на пополнение своих частей, за что мне был нагоняй от Деникина (видно, по протекции Ревишина) с приказом держать их отдельной частью»[92].

Но войска Крымского корпуса Слащева на Перекопе сражались с поразительным упорством. Красные, 23 января 1920 года атакуя Перекоп, практически захватили его укрепления, но контратакой сил Слащова были отброшены. 28 января штурм повторился с тем же результатом. 5 февраля 1920 года красные штурмовали Крым уже через лед замерзшего Сиваша. И этот штурм был отбит. 24 февраля красные прорвались через Чонгарскую переправу, но были также отброшены.

8 марта 1920 года ударная группа 13-й и 14-й Советских армий взяла Перекоп, но у Юшуньских укреплений была разбита и изгнана с перешейка, с большими потерями среди наступающих. После этого советское командование временно отказалось от новых попыток штурма.

26–27 марта 1920 остатки Добровольческой армии были эвакуированы из Новороссийска в Крым, где стали частью Русской Армии генерала барона П.Н. Врангеля.

В условиях из рук вон плохо налаженной эвакуации из Новороссийска в Крым процесс самостоятельной организации снабжения частей и торгового обмена развивался усиленно: «Новороссийск… При одном имени содрогаюсь. Громадная бухта, цементный завод, горы без всякой растительности и сильный ветер норд-ост. Все серо — цвета цемента.

В этом порту Черного моря закончилось наше отступление от Орла через весь юг Европейской России. Уже давно было известно, что наши войска могут эвакуироваться только из этого порта на Кавказе, чтобы переехать в Крым, который еще держался. Остальная Россия была для нас потеряна…

Необъятные пристани были буквально забиты повозками, лошадьми и людьми. Пробраться к пароходам было немыслимо. Никто не распоряжался. Пароходы, насколько можно было видеть издали, были набиты людьми впритык. Мы были сильно обеспокоены.

Проезжая мимо горящих ангаров за бетонной стеной, я решил посмотреть, что там. Было место, где люди влезали через стену и возвращались с пакетами. Я отдал Астафьеву держать Дуру и полез за другими. Там были составы вагонов. В одном из первых вагонов было английское обмундирование. В это время раздались орудийные выстрелы. Нас, мародеров, охватила паника. Я схватил пачку английских штанов и полез обратно. На стене толкались, и я едва не выпустил своей добычи. Оказалось, что самое большое английское судно, “Император оф Индия”, стреляло из бухты в направлении Тоннельной, за 18 верст. Стреляло самыми большими орудиями, вероятно шестнадцатидюймовыми. Разрывы были едва слышны. Мы тут же скинули свои старые и вшивые штаны и надели новые. Остальные я раздал людям своего орудия.

Я пошел к Шапиловскому, где застал Колзакова и других полковников. Я рассказал, что мы видели в порту.

— Пароходы переполнены, места больше нет. Никто не распоряжается. Если мы хотим сесть на транспорты, то должны рассчитывать только на самих себя, и действовать нужно немедленно. Если мы будем дожидаться распоряжений, мы рискуем остаться у красных.

Мои слова явно обеспокоили полковников, чем я остался доволен. Теперь они что-то предпримут, а не будут сидеть сложа руки и ждать, чтобы кто-то взял их и посадил на пароход.

Питались мы консервами “корнед-биф”, которые кто-то достал так же, как я штаны. Запивали чудным вином, взятым в Абрау-Дюрсо. Интендантство ничего для нашего прихода не приготовило. Оно все бросило и удрало на пароходы. Вот такими тунеядцами и наполнились транспорты. А нам, армии, места нет!..

“Аю-Даг” шел медленно, подошли к порту Феодосии. Мы были в Крыму.

— Стойте неподвижно! — крикнул капитан. — Не наваливайтесь на один борт. Когда причалим, не бросайтесь, как бараны, а сходите потихоньку. Пароход может опрокинуться даже у пристани. Трюм у нас не нагружен.

Все обошлось благополучно, и мы очутились на пристани.

Меня охватила радость: спасен! Жив! Вот это повезло! Я стал смеяться, петь и почти плясать. Мы слишком долго шли локоть к локтю со смертью, причем все преимущества были на ее стороне. И наконец мы на какое-то время были в безопасности. Бе-зо-пас-но-сти, поймите это! Это может оценить только человек, вышедший из долгой смертельной опасности.

Очень хотелось есть. Мы ничего не ели и не пили в течение двух дней. И это было наше счастье, потому что из-за тесноты на пароходе справлять натуральные потребности было невозможно. Я пошел искать съедобного. Не нашел, но увидел, как казак открыл какую-то банку, высыпал на ладонь белый порошок и взял в рот. Казака перекосило, и он стал плеваться. Я взглянул на этикетку: сахарин. Тотчас же купил литровую банку за 200 рублей и позднее в Керчи продал ее за двадцать тысяч, причем вся батарея пользовалась сахарином…

В Керчи мы нашли наш обоз и хорошо расположились на квартирах. У пролива был бульвар с рестораном. Когда бывали деньги (нечасто), ходили туда, но обычно питались супом из бычков, который вскоре осточертел. Иногда покупали на рынке корзину копченых сельдей. Это было так вкусно, что корзинку съедали враз. Рыбаки рассказывали об обилии рыбы. Иногда весло не падало, воткнутое в стаю проходящей рыбы. Можно было ее черпать ведром»[93].

«Я дал людям возможность наживаться»

Именно Крыму суждено было стать последним оплотом белых на юге России и объектом их запоздалых социальных и экономических экспериментов, рассчитанных на привлечение симпатий населения.

Суть своей экономической политики Шульгину объяснил сам Петр Николаевич Врангель:

«Я сделал так: дал возможность людям наживаться. Я разрешаю им экспорт зерна в Константинополь, что страшно для них выгодно. Но за это все остальное они должны отдавать мне. И хлеб есть. Я стою за свободную торговлю. Надоели мне эти крики про дороговизну смертельно. Публика требует, чтобы я ввел твердые цены. Вздор. Это попробовано, от твердых цен цены только растут. Я иду другим путем: правительство выступает как крупный конкурент, выбрасывая на рынок много дешевого хлеба. Этим я понижаю цены. И хлеб у меня, сравнительно с другими предметами, не дорог. А это главное. Но кричат они о дороговизне нестерпимо. Если бы вы написали что-нибудь об этом»[94].

Председатель правительства Юга России Александр Васильевич Кривошеин так объяснил Шульгину, на что рассчитывает руководство белых в Крыму: «Одно из двух… Или большевики после всевозможных эволюций перейдут на обыкновенный государственный строй — тогда, досидевшись в Крыму до тех пор, пока они, если можно так выразиться, не опохмелятся, — можно будет с ними разговаривать. Это один конец…

Весьма маловероятный… Другой конец — это так, несомненно, и будет — они вследствие внутренних причин ослабеют настолько, что можно будет вырвать у них из рук этот несчастный русский народ, который в их руках должен погибнуть от голода… Вот на этот случай мы должны быть, так сказать, наготове, чтобы броситься на помощь… Но для того чтобы это сделать, прежде всего что надо? Надо “врачу исцелися сам”. Это что значит? Это значит, что на этом клочке земли, в этом Крыму, надо устроить человеческое житье. Так, чтобы ясно было, что там вот, за чертой, красный кабак, а здесь, по сею сторону, — рай не рай, вот так, чтобы люди могли жить. С этой точки зрения вопрос “о политике” приобретает огромное значение. Мы, так сказать, опытное поле, показательная станция. Надо, чтобы слава шла туда, в эти остальные губернии, — что вот там, в Крыму, у генерала Врангеля, людям живется хорошо. С этой точки зрения важны и земельная реформа, и волостное земство, а главное, приличный административный аппарат… Дело в том, что ужасно трудно работать… просто нестерпимо… Ничего нет… Можете себе представить бедность материальную и духовную, в которой мы живем. Вот у меня на жилете эта пуговица приводит меня в бешенство — я вторую неделю не могу ее пришить. Мне самому некогда, а больше некому… Это я, глава правительства, — в таких условиях. Что же остальные? Вы не смотрите, что со стороны более или менее прилично и все как по-старому. На самом деле под этом кроется нищета, и во всем так… Тришкин кафтан никак нельзя заплатать… Но все-таки как-то мы держимся и что-то мы делаем. Трагедия наша в том, что у нас невыносимые соотношения бюджетов военного и гражданского. Если бы мы не вели войны и были просто маленьким государством, под названием Таврия, то у нас концы сходились бы. Hopмальные расходы у нас очень небольшие жили бы. Нас истощает война. Армия, которую мы содержим, совершенно непосильна для этого клочка земли. И вот причина, почему нам надо периодически, хотя бы набегами, вырываться…»[95]

Генерал Врангель впоследствии так описывал в мемуарах материальное положение белых в Крыму и свои усилия по его улучшению:

«Я дал указания немедленно принять самые решительные меры по учету, разбору и сохранению всех эвакуированных в Крым запасов, по оборудованию, где только возможно, необходимых мастерских и складов. Все дело снабжения, как армии, так и городов Крыма я решил сосредоточить в одних руках, что одно давало возможность избегнуть излишних междуведомственных трений и гарантировало наиболее планомерное использование в общих интересах скудных местных средств…

Все вопросы по снабжению войск и населения, экспорту и импорту были объединены в руках начальника снабжения. Через два дня об этом последовал приказ.

Одновременно был издан ряд приказов по запрещению самовольных войсковых реквизиций лошадей, скота и пр., по уменьшению тягот городского населения от постоя войск, по обеспечению населения продовольствием, для чего с целью сократить убой скота введены были обязательные для войск и населения три постных дня в неделю. Войскам в городах запрещено было брать хлеб из частных лавок и начальникам гарнизонов приказано было организовать повсеместное войсковое хлебопечение. Запрещен был вывоз из пределов Крыма хлебных злаков, рыбных продуктов, всякого рода жиров и запрещено было приготовление сладких кондитерских изделий; предложено было городским самоуправлениям ввести на отпуск хлеба карточную систему с условием, чтобы на каждого едока приходилось не более одного фунта хлеба (отпуск хлеба войскам из войсковых хлебопекарен производился по прежним нормам). Хлеб указывалось выпекать из пшеничной или ржаной муки с примесью 20 % ячменя. Такой хлеб, как показали произведенные опытные выпечки, оказался вполне удовлетворительным.

Вновь назначенный начальник снабжения взялся за дело с той исключительной энергией, которая была ему свойственна. Организовывался целый ряд мастерских, седельных, оружейных, слесарных, швальни и сапожные. Огромный Севастопольский портовый завод приспособлялся для починки орудий, пулеметов, броневых машин и аэропланов. В Константинополь был дан ряд нарядов по закупке жиров и других необходимых предметов продовольствия, бензина, керосина, масла и угля…

В первую очередь я обратил внимание на необходимость принятия ряда мер по улучшению хозяйственного положения — удешевления предметов первой необходимости, увеличения запасов муки в городах и пр. В Крыму имелись запасы сырья, готовой соли, большое количество железного лома, имелись залежи серы, туфов и в районе станции Бешуй угля. Необходимо было принять меры для возможности их разработки и использования. Затем мною было обращено внимание на необходимость сокращения непомерных штатов всевозможных управлений и учреждений, на несоответствие окладов служащих в различных ведомствах, на необходимость разработать вопрос о нормировке рабочих ставок и хотя бы частичной натурализации оплаты труда. Наконец, мною было обращено внимание на то, что городские и земские самоуправления расходуют получаемые ими многомиллионные авансы не по прямому их назначению, а на повышение окладов служащих и т. п.

Генерал Вильчевский доложил, что, при условии расходования не более фунта хлеба в сутки на человека он надеется, что муки хватит в Крыму до нового урожая. Им уже был принят ряд мер для устранения продовольственного кризиса и для обеспечения населения недостающими продуктами путем подвоза. Так, выписано было несколько миллионов порций солонины и мясных консервов из Болгарии, приобретены были жиры в Константинополе и т. д. В ближайшие дни должны были начаться изыскания бешуйских угольных месторождений.

Совет наметил образование особой комиссии под председательством моего помощника генерала Шатилова для пересмотра штатов всех учреждений с целью возможного сокращения их и для установления единообразных окладов содержания во всех ведомствах соответственно классам занимаемых должностей. Другая комиссия была образована под председательством генерала Вильчевского для разработки вопроса о нормировке рабочих ставок и возможном переходе хотя бы к частичной натурализации оплаты труда и с целью наметить другие пути к облегчению рабочим борьбы за существование: устройство кооперативов, швален, развитие существующих уже потребительских лавок под названием «Армия — населению».

В конце заседания и. о. начальника управления финансов Б.В. Матусевич сделал доклад о причинах падения русского рубля. Намечено было образовать под председательством начальника управления финансов особую комиссию, коей поручить наметить ряд мер по улучшению налоговой системы и по увеличению доходов казны.

Я все более убеждался, что те лица, которые до сего времени стояли во главе различных отраслей государственного управления на Юге России, не были в состоянии справиться с той огромной задачей, которую судьба ставила им. Вся гражданская и экономическая жизнь в стране была разрушена, все приходилось создавать сызнова, не просто восстанавливать, а именно создавать, в полной мере учитывая все новые политические и экономические условия. С такой задачей могли справиться лишь люди, обладавшие широким запасом знаний и государственного опыта и необыкновенной политической гибкостью. Последние два условия, конечно, трудно было совместить в одном лице. Наиболее испытанные государственные деятели приобрели необходимый опыт и знание дела, проведя всю службу в прочно сложившихся бюрократических условиях старой России. Они никак не могли от этих условий отрешиться, не могли плодотворно работать при отсутствии прочно и правильно налаженного административного аппарата в условиях военно-походной жизни междоусобной войны; в работу свою они неизбежно переносили все отрицательные черты нашей старой бюрократии, не умели близко подойти к населению, вводили в живое дело неизбежный канцеляризм, служебную волокиту, условные, потерявшие свое значение формы. Необходимая в эпоху революционных потрясений, свободная в формах, творческая работа была им не под силу. Те круги нашей либеральной общественности, среди которой черпал своих сотрудников генерал Деникин, были для работы еще менее подходящими. Люди в большинстве случаев слов, а не дела, принадлежащие главным образом к тому классу русской интеллигенции, которой даже и в политической борьбе был чужд действенный порыв, они были неспособны к творческой работе, не обладая в то же время ни необходимыми знаниями, ни достаточным опытом.

Я ясно понимал, что в настоящих исключительно тяжелых условиях с огромной предстоящей в Крыму работой может справиться лишь государственный деятель, обладающий исключительными данными. Единственным лицом, которому эта работа могла бы быть под силу, был, по моему убеждению, А.В. Кривошеин…

Весьма озабочен был я и облегчением тяжелого положения служащих военного и гражданского ведомств. При беспрестанном вздорожании жизни их положение, особенно семейных, было невыносимо тяжело. Целым рядом приказов денежные отпуски были увеличены, были намечены отпуски для семей, главы которых оставались в безвестном отсутствии, остались при эвакуации Одессы и Новороссийска, попали в плен и т. п.

Вместе с тем проводилось усиленное сокращение штатов, непомерно разросшихся, был принят ряд мер по улучшению налоговой системы, повышены акцизные, таможенные и другие пошлины.

Однако наш рубль продолжал стремительно падать. Маленькая территория Крыма, конечно, не могла кормить армию. Вызова не было, потребление значительно превышало предложение. Начальник финансового управления Бернацкий справедливо полагал, что поднять ценность рубля может лишь внешний заем, однако в настоящих условиях на такой заем едва ли можно было рассчитывать. Тем не менее с целью выяснить все возможности М.В. Бернацкий 28-го апреля выехал в Париж.

В связи с вздорожанием жизни становилось тяжелым положение и всего городского населения, в том числе и рабочих. Враждебные нам силы это, конечно, использовали, и за последние дни среди рабочих в севастопольских портовых заводах стало заметно брожение, готовилась забастовка. Последняя поставила бы нас в самое тяжелое положение, на заводах велась самая лихорадочная работа по исправлению орудий, пулеметов, аэропланов, броневых машин, по заготовке авиационных бомб, шанцевого инструмента и т. п.

В Севастополе кроме лейб-казачьего полка других сил не было. Я решил лично переговорить с рабочими, вызвал выборных к себе и долго с ними беседовал. Я указал им, что еще 9-го апреля советом начальников управлений при мне намечено рассмотреть вопрос о возможности прийти на помощь рабочим и что в настоящее время комиссией, рассматривающей этот вопрос, уже намечено повышение поденной платы чернорабочих до сравнения ее с соответствующей оплатой труда низших служащих в правительственных учреждениях, причем в дальнейшем плата будет повышаться в соответствии и одновременно с увеличением содержания низших служащих в тех же учреждениях. Устанавливаемая таким образом плата должна приниматься за основание при установлении оплаты труда квалифицированных рабочих. Из свободных от назначения на фронт предметов обмундирования и продовольственных запасов рабочим будут выдаваться в счет заработной платы по интендантской цене, установленной для военнослужащих, предметы обмундирования с рассрочкой платежа на двенадцать месяцев и интендантский паек натурой, первоначально в половинном размере. В городах и пунктах пребывания рабочих было намечено открыть особые казенные потребительские лавки, сосредоточить в них из казенных запасов возможное количество продовольственных продуктов, мануфактуры и других предметов домашнего обихода и снабжать ими рабочих по льготным ценам в размере до десяти процентов месячной заработной платы. В первую голову приказано было открыть две такие лавки в Севастополе. В заключение я, указав рабочим на тяжелое положение государственного казначейства и скудость имеющихся запасов, выразил уверенность, что они оценят то, что делает для них армия, делясь с ними последним, и со своей стороны помогут ей своей работой.

Рабочие ушли, видимо очень удовлетворенные. Забастовка не состоялась, и дальнейшие попытки к агитации успеха не имели…

Наше финансовое положение продолжало оставаться крайне тяжелым. Маленькая территория не могла содержать армию. Хлеб в незначительном количестве и отчасти соль могли быть единственными предметами вывоза. При отсутствии местной промышленности и недостатке многих предметов сырья почти все приходилось ввозить. Наш рубль продолжал падать, несмотря на повышение косвенных и прямых налогов. Переговоры Вернадского и Струве за границей с целью получения иностранного займа успеха не имели. В прочность нашего дела за границей мало верили…

При огромном численном превосходстве противника для нас приобретали особое значение технические средства борьбы — аэропланы, танки, бронеавтомобили. В последних боях наши аэропланы оказали нам неоценимые услуги, однако аппараты (всего 20–30) были в таком состоянии, что их могло хватить всего на один-полтора месяца. Танки, броневики и автомобили разного типа были в таком виде, что лишь беззаветная доблесть офицеров давала возможность ими пользоваться. Бензин, масло, резина доставлялись заграницей с великим трудом, и в них ощущался огромный недостаток.

Все необходимое нам закупалось частью в Румынии, частью в Болгарии, частью в Грузии. Делались попытки использовать оставленное в Трапезунд где русское имущество, однако все эти попытки встречали непреодолимые затруднения. Англичане чинили нам всевозможные препятствия, задерживали пропуск грузов под всевозможными предлогами. Всякими ухищрениями и пользуясь доброжелательным отношением местных представителей Великобритании в Константинополе, мы кое-как эти препятствия обходили. Однако терялось огромное количество времени и напрасных усилий.

Другое препятствие представлялось еще более серьезным. На приобретение всего необходимого мы не имели валюты. Наше финансовое положение становилось тяжелее. Небольшие запасы иностранной валюты истощались, новых поступлений не было, наш рубль продолжал падать. Нашим единственным предметом вывоза мог быть хлеб, и единственной возможностью обеспечить дальнейшее боевое снабжение армии был обмен этого хлеба на предметы боевого снабжения»[96].

Насколько же воспоминания Врангеля не соответствуют расхожему представлению о том, что белые были прекрасно вооружены и оснащены Антантой. А ведь так необходимые белым танки были почти не востребованы на Западе после окончания Первой мировой войны.

И надо отдать должное усилиям Врангеля и его команды — они умудрялись создать терпимые условия существования на небольшом клочке земли, ведя за счет весьма ограниченных местных ресурсов вооруженную борьбу с заведомо превосходящими силами противника и при этом решая социальные задачи. Если бы такие попытки экономическими мерами добиваться классового мира с пролетариатом белые систематически предпринимали с 1918 года…

Офицеры-грузчики

Василию Шульгину довелось самому испытать особенности врангелевской экономики и поработать грузчиком вместе с офицерами:

«На следующий день я сел на пароход, который должен был идти на Тендру.

Но сесть не значит выехать. Так было когда-то раньше. A с революцией, куда ни ткнешься, всегда выйдет какое-нибудь глупое затруднение.

Так и с “Казбеком” (название парохода. — Авт.). Стояли мы, стояли бесконечно, потом ходили из угла в угол по бухте, от пристани к пристани, все никак не могли нагрузить топливо. Наконец пришли к какому-то молу, где стояли вагоны с дровами.

Казалось бы, слава богу. Так нет. Команда объявила, что не будет грузить, если ей сейчас же не заплатят денег за погрузку. А денег как раз не было наличных.

Но жизнь учит.

В кают-компанию, где все едущие на Тендру тоскливо ожидали, когда кончится вся эта история, вошел какой-то полковник и сказал:

— Господа офицеры. Судно не пойдет, если не погрузить дров. Команда не делает. Если вам угодно будет самим погрузить дрова, мы отойдем через три часа. Надо погрузить восемьсот пудов. Деньги будут уплачены по расчету, но не сейчас, а через некоторое время. Кому угодно.

Переглянулись, и семь офицеров, в том числе я с Вовкой, заявили, что нам угодно.

Сбросили френчи и взялись за дело.

Первый час был труден. Положат тебе полные руки этих неудобнейших в мире дров — беги с ними по разным доскам до парохода. Кто покраснел, кто побледнел от натуги.

Второй час дело пошло значительно лучше. Хотя руки и шею уже пообдирало корой, но мускулы приспособились.

Третий час прошел совсем гладко. Образовался уже навык, и, когда все было кончено, показалось, что особенной усталости нет.

Как и обещал полковник, через три часа мы вышли в море. Мало того, было выполнено и другое обещание — были выплачены деньги. Недели через три я их получил. Пришлось около шести тысяч на брата»[97].

А по прибытию в Тендру Шульгин смог оценить разницу «столичных» — севастопольских цен и «провинциальных»:

«У трапов две-три шаланды, наполненные арбузами… Эти арбузы неотделимы от Тендры. Таких арбузов, кажется, нигде и в свете нет. А дешевизна сумасшедшая. Сто рублей штука. В Севастополе “за порцию” надо платить триста. Но деньги берут неохотно. Вот если дать какую-нибудь вещь, какой-нибудь пустяк, старую рубашку, вот тогда начинается бомбардировка арбузами через борт. Их бросают с шаланды, и команда крейсера ловко ловит их в руки»[98].

Таким образом, заработав шесть тысяч рублей за несколько часов работы грузчиком, бывший депутат Государственной думы мог бы в Севастополе приобрести… пятую часть рубашки (30 000 рублей). Правда, в Тендре он мог бы купить шестьдесят арбузов, а в Севастополе двадцать. Удивительное соотношение цен на продукты и промышленные товары. Но при этом никаких признаков голода, привычного в губерниях, занятых красными, в Крыму не наблюдалось.

Хотя многим, в первую очередь представителям интеллигенции, пришлось в Крыму довольно туго. Илья Эренбург вспоминал:

«В Феодосии висели те же портреты, и генерал Шкуро лихо улыбался. Я увидел чистых, аккуратно выбритых англичан. Возле их походной кухни толпились голодные детишки: белые насильно эвакуировали железнодорожников (не помню, из Орла или Курска). Эвакуированные ютились в жалких хибарках в Карантинной слободке. Англичане глядели уныло на голодных, ободранных людей; они были вне игры; их послали сюда, как могли послать в Найроби или в Карачи; они выполняли приказ. Конечно, они ничего не знали ни о нефтяных акциях, ни о распоротых животах, ни о судьбе детей, которые жадно нюхали воздух — пахло мясом…

Вскоре после нашего приезда я обменял рваный парижский пиджак на дрова; зима была суровая, все время дул ледяной норд-ост. Я топил печь, и в комнате мы не мерзли. Но никогда, кажется, я не знал такого постоянного, неуемного голода, как в Коктебеле. Часто я варил суп на стручках перца.

Мы прожили там девять месяцев, мне теперь кажется, что это были долгие годы. Сначала было очень холодно, потом очень жарко. Мать Любы надавала ей свои кольца, брошки. Мы их продавали. Потом стало нечего продавать. О литературном заработке было глупо мечтать. Весной я надумал устроить детскую площадку для крестьянских детей; очевидно, киевские фребелички меня убедили в моих педагогических способностях.

В деревне жили болгары, по большей части кулаки. Они не очень-то одобряли белых, которые реквизировали продовольствие, а иногда и без расписки забирали свинью или бочку вина, но больше всего боялись прихода большевиков. Правда, я нашел болгарскую семью, которая помогала подпольщикам и ненавидела белогвардейцев, — это были Стамовы. Они пользовались уважением других крестьян, считались честными, трудолюбивыми, но когда заходил разговор о политике, их не слушали. Жил еще в деревне портной, русский, он тоже ждал прихода Красной Армии, иронически комментировал военные сводки белых: “возле Умани «заняли более выгодные позиции», это значит — пятки замелькали, не иначе…” Но портной был пришлым и справедливо боялся, как бы на него не донесли.

Крестьяне хотели, чтобы я обучил их детей хорошим городским манерам, а я читал ребятам “Крокодила” Чуковского; дома они повторяли: “И какой-то малыш показал ему шиш”; родителям это не нравилось. Я хотел приобщить детей к искусству, развить в них фантазию, рассказал им про соловья Андерсена; мы решили устроить спектакль; написанных ролей не было. Мальчик, исполнявший роль соловья, сам должен был придумать, чем он восхищал богдыхана. В конце представления старый богдыхан лежал на смертном ложе, и его окружали воспоминания — хорошие и дурные поступки. Одни ребята повторяли то, что слышали дома: “А ты помнишь, как ты украл у старухи гуся?”, или: “А ты помнишь, как ты дал на свадьбу мандарину двадцать рублей золотом?..” Другие дети придумывали более сложные истории; некоторые я записывал; помню девочку, которая сурово спрашивала: “Скажи, богдыхан, ты помнишь, как ты позвал в Китай актрису? Она пела почти как соловей, ты ей дал большую медаль, ты ее кормил золотыми рыбками. А потом она спела одну песенку, и ты рассердился. А почему ты рассердился, богдыхан? Она полюбила чужого солдата. Разве это плохо? У солдата устроили обыск и нашли одну книжку, ты сказал, что книжка нехорошая, и ее заперли в сарае, допрашивали с утра до ночи, ничего не давали есть и били китайскими палками, и она умерла, очень молодая. А теперь ты хочешь, чтобы соловей к тебе вернулся? Нет, богдыхан, он никогда не вернется, потому что у него крылья, ты его не посадишь в сарай, он когда улетит, его не поймать…” Пьесу мы долго репетировали; наконец назначили спектакль, пригласили родителей. После этого по деревне пошли толки, что и “красный”. Некоторые крестьяне запретили детям ходить на площадку.

Роковыми, однако, оказались занятия лепкой. Я и в этом не хотел стеснять фантазию детей; они притащили домой загадочных зверей, людей с огромными головами, а один мальчишка вылепил рогатого черта. Вот тогда-то вмешался поп; он обходил дворы, говорил: “Это жид и большевик, он хочет перегнать детей в дьявольскую веру…” Площадку пришлось закрыть; просуществовала она три или четыре месяца. Не знаю, дала ли она что-нибудь детям, но я иногда приносил домой бутылку молока или несколько яиц. Платить полагалось натурой, сколько и как, обусловлено не было. Некоторые родители ничего не давали. Дети приходили на площадку с едой, и мне трудно было смотреть, как они ели, — я боялся выдать голод. Один малыш, уплетая хлеб с салом и ватрушки, сказал мне: “Отец говорил, чтобы тебе ничего не давать…”

Было уже тепло. Я ходил в пижаме, привезенной из Парижа, босиком. Один раз я пошел в деревню — хотел купить молоко или каймак. Зашел во двор кулака. На меня спустили собаку, которая схватила меня за икру. Дело было не в укусе, но она разорвала штанину в клочья. Пришлось обрезать и другую. Теперь я ходил в коротких штанишках. Может быть, это меня молодило, не знаю (судя по фотографии, вид у меня был страшноватый — я очень отощал). Я прыгал с детишками в костюме, которому мог бы позавидовать любитель античной простоты Раймонд Дункан. А в общем, чего только человеку не приходится делать, особенно в эпохи, которые называют историческими!..

В.В. Вересаев так писал про три года, проведенные им в Коктебеле: “За это время Крым несколько раз переходил из рук в руки, пришлось пережить много тяжелого; шесть раз был обворован; больной, с температурой в 40 градусов, полчаса лежал под револьвером пьяного красноармейца, через два дня расстрелянного; арестовывался белыми; болел цингой”. В начале 1920 года Викентию Викентьевичу было трудно; несколько поддерживала его врачебная практика. Смеясь, он рассказывал мне, что сначала крестьяне не верили, что он врач, — кто-то рассказал им, что он писатель. В окрестных деревнях свирепствовал сыпняк. Вересаев как-то осмотрел больного и подсчитал, когда должен наступить кризис; в указанный срок температура упала, и крестьяне поверили, что Вересаев действительно доктор. Платили ему яйцами или салом. Был у него велосипед, а вот одежда сносилась. У меня оказался странный предмет — ночная рубашка доктора Козинцева, подаренная мне еще в Киеве. Мы ее поднесли Викентию Викентьевичу, в ней на велосипеде он объезжал больных»[99].

Последние бои — и снова эвакуация

Как и говорил Кривошеин Шульгину, Русская армия пыталась вырваться из Крыма, и не только набегами. Благоприятная ситуация для нее была вызвана начавшимся в конце апреля 1920 года наступлением польских войск. Красным на некоторое время стало не до Крыма. Им удалось переломить ситуацию и не только остановить польский натиск, но и самим перейти в наступление. К началу августа 1920 года речь уже шла о судьбе Варшавы. Во многом ее судьба решалась в Причерноморье, где в июле — августе наступали врангелевцы.

Сейчас трудно сказать, чем закончилась бы Варшавская битва и имело бы место «чудо на Висле», если бы резервы красных в августе 1920 года не вели бы отчаянные бои за Каховский плацдарм. Получи командующий советским Западным фронтом М.Н. Тухачевский в решающий момент Варшавской битвы резервы, скажем, латышских стрелков, сражавшихся против Врангеля под Каховкой, исход советско-польской войны мог бы быть совсем иным.

После спасения Варшавы и поражения Красной Армии, вопреки обещаниям, данным Врангелю, поляки заключили перемирие с большевиками. После этого положение Русской армии стало безнадежным.

28 октября части Южного фронта красных под командованием М.В. Фрунзе перешли в контрнаступление с большим трудом смогли к 3 ноября отойти в Крым, где закрепилась на подготовленных рубежах обороны.

Но знаменитый Перекоп красные смогли преодолеть, пусть и с тяжелейшими потерями. После этого Русской армии оставалось лишь эвакуироваться. Даже падение Крыма и эвакуация оттуда белых войск и гражданских, не желавших оставаться под красной властью, не остановили процесса торговли.

Борис Павлов вспоминал, как с приятелем запасал продукты, готовясь к эвакуации:

«Знакомых у меня в Феодосии не было, за исключением семьи нашего полкового адъютанта. Она ютилась в товарном вагоне на станции, на комнату в городе средств не было. Они очень нуждались, ведь семьи белых офицеров были совершенно не обеспечены. И тем не менее, зная, что нас плохо кормят и что я всегда голодный, у них неизменно находился лишний кусок чего-нибудь, чтобы угостить меня.

Для нас было громадным удовольствием сходить в цирк или кино. Но для этого нужны были деньги, а у нас они водились редко. Выручала “толкучка”, ставшая в те годы местом, где можно было все продать, но далеко не все купить. Туда мы несли и продавали за бесценок часто самые необходимые вещи из нашего скромного гардероба, по легкомыслию молодости совершенно не думая о том, что мы будем делать без них завтра. После “сделки” там же можно было полакомиться жирными чебуреками, которые татары тут же жарили на своих мангалах. Здесь я впервые попробовал жареную кукурузу, так называемый американский “popcorn”. Он жарился на больших сковородах прямо на улице…

Помню эти сумбурные, полные крупных и мелких переживаний, предотъездные дни. На наше счастье, холода спали и наступила серая, но довольно теплая, крымская осенняя погода. Мой приятель Ваня, с которым у меня был уговор, что все съестное, которое мы достаем и покупаем, будет нами делиться по-братски пополам, будучи по природе человеком хозяйственным и практичным, считал, что в этот дальний путь мы должны запастись продовольствием. Поэтому мы довольно много времени провели на толкучке, стараясь подороже продать то, что имели, и на вырученные деньги купить продуктов. Деньги белых, так называемые “колокольчики”, падали в цене с каждым часом, но все-таки еще ходили. Нужно удивляться оптимизму спекулянтов, продававших свой товар за деньги побежденной, уходящей в неизвестность армии. Стараясь купить подешевле, мы чересчур долго выбирали и торговались. Дождались того, что немногое, что было на базаре, было распродано. Удалось только купить большую связку копченых скумбрий. Так мы и остались с потерявшими всякую ценность “колокольчиками”. Как воспоминание о тех днях, у меня до сих пор хранится одна из тех феодосийских ассигнаций.

Но под конец нам все-таки повезло. Возвращаясь с толкучки и проходя мимо вокзала, мы увидели толпу людей. Как не пойти и не поинтересоваться, в чем дело! Оказалось, раздают хлеб. Два товарных вагона были нагружены хлебом для отправки на фронт. Но выяснилось, что на фронт посылать уже поздно, и было приказано раздать его уезжающим. Получили каждый по большой буханке свежего, чуть ли не теплого хлеба. Это сразу ощутимо пополнило наши продовольственные запасы и до некоторой степени окупило неудачу наших финансовых операций на толкучке…

Побывали мы с приятелем и на складах. Я, переживший новороссийскую эвакуацию и видевший, сколько добра там было брошено, думал, что и в Феодосии будет нечто подобное. Но оказалось, что склады здесь бедные, маленькие и, к нашему огорчению, пустые. Только в одном из них нашли почему-то здесь очутившиеся два немецких ранца, добротных, из телячьей кожи, шерстью наверх. Они, наверное, попали сюда во время Гетманщины, когда Крым был оккупирован немцами. Эти ранцы потом нам долго и верно служили. Случайно мы купили несколько фунтов душистого желтого табаку. В те времена в Феодосии была знаменитая на всю Россию табачная фабрика Стамболи. Надеялись потом выменять табак на что-нибудь съестное. Выменять его не удалось, но я, который до этого времени не курил, здесь начал баловаться. С этого и началось»[100].

Интересно, на что осенью 1920 года рассчитывали торговцы в Феодосии, принимавшие белые «колокольчики» и дававшие за нее табак и копченую скумбрию? Неужели рассчитывали на то, что при красных в ходу будут деньги их классовых врагов, или белые скоро вернутся? А может быть, это была просто какая-то инерция мышления?

16 ноября Фрунзе телеграфировал Ленину: «Сегодня нашей конницей взята Керчь. Южный фронт ликвидирован». Гражданская война в Европейской части России была завершена.

Украина

За сто карбованців видається одна або двi дули

Пожалуй, нигде не было такого хаоса и неразберихи во время Гражданской войны, как на Украине. Буквально все смешалось в украинском доме. Красные, белые, немцы, гетманы, идейные и безыдейные банды — все это пестрое месиво несколько лет гуляло по просторам Украины, по очереди занимая города и села. Местное население тоже зачастую меняло свои предпочтения, в зависимости от того, кто в данный момент их контролировал. А уж количество самых разнообразных денег, ходивших на территории Украины, просто зашкаливало — от царских и советских рублей, «керенок», местных карбованцев (рублей) и гривен, почтовых марок, приравненных к деньгам, бон отдельных городов до немецких марок и австрийских крон с американскими долларами и французскими франками.

Первые украинские деньги появились уже в 1917 г.: провозгласив своим Третьим универсалом 18 июля 1917 года образование Украинской Народной Республики, Центральная Рада первым делом озаботилась внедрением на Украине новой национальной валюты. Первоначально такой валютой был определен украинский рубль («карбованец»), стоимость которого равнялась 17,424 части настоящего золота (1 часть — 0,044 г золота). Согласно постановлению Центральной Рады от 19 декабря 1917 года, был напечатан первый банкнот Украинской Народной Республики — купюра достоинством в 100 рублей. На ней был изображен трезубец (родовой знак князя Владимира Великого) и самострел (герб Киевского магистрата XVI–XVIII столетий). Надпись «100 карбованцев» воспроизводилась на купюре на четырех языках четыре наиболее многочисленных живущих на Украине наций — украинском, русском, польском и иврите. В народе эти 100 карбованцев назвали «горпинками» — наверное, из-за орнамента, часто встречавшегося на женских фартуках (киевляне называли фартуки «горпинками»)[101].

Интересно, что именно с выпуском этой сторублевой купюры связан выбор трезубца как государственного герба Украины, поскольку он был характерен для старинных злотников и серебреников князя Владимира и олицетворял преемственность государственности.

Правда, после выпуска купюры почти сразу появились ее подделки. Во многом из-за этого, не касаясь политических причин, Центральная Рада 1 марта 1918 года приняла закон о внедрении новой денежной единицы — гривны, которая равнялась ½ рубля.

Одесса: «Чем наши хуже ваших?»

Не отставала от Киева в финансовом отношении и, естественно, Одесса — она тоже занялась выпуском собственных денег уже в 1917 г. Впрочем, это было обусловлено множеством причин, главной из которых стала банальная нехватка денежных средств. В ходе Первой мировой войны Одесса оказалась основной тыловой базой снабжения Румынского фронта. Необходимость снабжения дефицитными деньгами города, области, а также фронта и военного округа усугубляла и без того сложное финансовое положение Одессы.

Из газетных сообщений того времени следует, что недостаток в денежных знаках стал чувствоваться в Одессе уже с лета 1917 года, но своей кульминационной точки он достиг в конце ноября — начале декабря. Так, газета «Одесская почта», вышедшая 1 декабря, сообщила о недостатке денежных знаков в частных банках, вызвавшем большую панику у одесситов и длинные очереди в банках за получением вкладов.

В ходе многочисленных совещаний финансистов уже 12 декабря ими было принято решение об изготовлении и выпуске одесских разменных бумажных денег — бон. «Изготовление бон для ослабления кризиса — дело решенное. В настоящее время предстоит одолеть лишь технические затруднения по выработке такого типа бон, подделка которых была бы невозможна», — писала 12 декабря 1917 года газета «Одесская почта».

Одесские банки решили обратиться в Генеральный секретариат Украины с ходатайством о выпуске своих денег.

Такое решение было получено без задержки по телеграфу 18 декабря от председателя правительства В.К. Винниченко. На следующий день, 19 декабря, Комитетом одесских кредитных учреждений был рассмотрен и после внесения некоторых изменений одобрен проект выпуска так называемых «Разменных билетов города Одессы». Было решено, что денежные знаки должны выпускаться от имени Одесского городского самоуправления при участии Одесской конторы Госбанка и созданного Комитета кредитных учреждений.

В основу принципа проведения эмиссии был положен договор, заключенный финансовыми организациями города 23 декабря, в соответствии с которым учреждением, выпускающим билеты, являлась Одесская контора Госбанка, в которую и сдавались изготовленные типографией купюры.

Изготовление и выпуск денежных знаков достоинством в 3, 5 и 10 рублей осуществлялись форсированно. Так, 11 января 1918 г. было уже напечатано денежных знаков на 2 000 000 рублей, при этом большая часть из них вошла в оборот. В первую очередь деньгами обеспечивались воинские подразделения. Городская управа выделила для денежного содержания военных 1 300 000 рублей. Но из-за обесценивания денег вскоре появились купюры и большего достоинства — в 25 и 50 рублей.

Наряду с разменными билетами в первые месяцы 1918 года стали печататься и входить в оборот «Разменные марки города Одессы». В марте появились купюры в 50 копеек, а в апреле — в 15 и 20 копеек[102].

Эти деньги имели хождение не только в Одессе, но и в Николаеве, и в Херсонской губернии. И естественно, Одесса не была бы Одессой, если очень быстро не появились бы умельцы по изготовлению фальшивых денег, пусть даже и сугубо местных. Одесские боны номиналом ниже 10 рублей подделывать было долго, практически в убыток себе. Потому фальшивки начинались с десятирублевых купюр.

Масштабы деятельности фальшивомонетчиков поражали воображение. Казалось, только особо ленивые обитатели Молдаванки не занимались этим прибыльным делом. Одним из простейших способов печатания фальшивых денег, несколько анекдотичным, но достаточно эффективным, было печатание дверью. Принцип был такой — на двери укреплялась пластина с вырезанным на ней зеркальным изображением купюры. На противоположной стене укреплялась бумага, дверь с силой открывали, и на бумаге отпечатывалась как бы купюра. Количество денег равнялось количеству хлопков двери[103]. Но были и подделки, выполненные на высочайшем уровне, даже на бумаге с водяными знаками, хотя, казалось бы, всю такую бумагу скупили типографии, официально печатавшие банкноты. Впрочем, на некоторых подделках с чисто одесским юмором была сделана надпись: «Чем наши хуже ваших».

«Торгово-промышленная газета» писала 12 сентября 1918 года: «Правительственная ревизионная комиссия представила одесскому градоначальнику доклад, в котором указывает, что поддельные городские десятирублевики продаются по 750 рублей за тысячу, и предлагает изъять из обращения денежные знаки в 10 рублей»[104]. А Газета «Одесский листок» писала 3 ноября 1918 года: «На Пишоновской обнаружена хорошо оборудованная фабрика фальшивых ассигнаций». Это была седьмая фабрика, раскрытая в 1918 году.

Достояние республики

В 1918 г. советским украинским центром после революции стал Харьков — крупнейший промышленный город Украины, к тому же находившийся непосредственно ближе к России, чем Киев. Жизнь в то время там была тяжелая. Вот что говорится в воспоминаниях А.Т. Стученко: «Вскоре после установления в городе Советской власти возвратился с фронта отец. Сначала семье стало жить немного легче, но ненадолго. В Киеве утвердилось контрреволюционное националистическое правительство — Центральная Рада. Хлеба нет. Дров нет. Воды нет. За водой ходим к колодцу на Петровскую улицу — добрых два километра. Вдвоем с одиннадцатилетним братом возим хворост на саночках из Голосиевского леса (ныне он стал парком), тратя на каждый рейс 16–18 часов. А хлеб… Стоим в очереди по нескольку дней всей семьей и достаем три-четыре фунта. Хлеб темно-желтого цвета и обладает удивительным свойством через два-три часа так затвердевать, что и по виду и по вкусу его не отличить от засохшей глины…»[105]

Между тем уже 7 апреля 1918 г. немецкие войска заняли Харьков, бывший на тот момент столицей Донецко-Криворожской республики (была провозглашена 9–12 февраля 1918 года в составе РСФСР). Столицу республики пришлось перенести в Луганск, но необходимо было при отступлении из Харькова эвакуировать денежные средства и ценности. И было решено отправить еще один «золотой эшелон» с достоянием республики, много их в те годы колесило по дорогам Гражданской войны. Операция была проведена безукоризненно. Вот как это происходило по воспоминаниям А.И. Селявкина, бывшего командиром того легендарного бронепоезда: «Совет Народных Комиссаров Донецко-Криворожской республики принял решение о незамедлительной эвакуации государственных ценностей. Выполнение этой задачи было возложено на народного комиссара финансов республики Валерия Межлаука, который одновременно ведал денежным довольствием войск Украинского фронта.

Два вагона с ценностями (несколько сот миллионов рублей валюты, золото, платина, серебро) были прицеплены к бронепоезду. Под его защитой вагоны направлялись в Царицын.

Руководство республики при выборе кандидатуры на должность командира бронепоезда остановилось на мне…

Пронюхав, что мы эвакуируем большие ценности, анархисты решили захватить их и под прикрытием трех автобронемашин напали на комендатуру. Команда бронепоезда, стоявшего вблизи здания комендатуры, открыла огонь из скорострельных пушек и рассеяла бандитов.

Вскоре двинулись дальше. Каждый километр приходилось, что называется, брать с бою, то и дело отражая наскоки конных разъездов немцев, петлюровцев, белой конницы Краснова…

Главком по прямому проводу сообщил В.И. Ленину, что поезд Межлаука с государственным имуществом прибыл благополучно и отбывает на Москву.

— Ну что же, Валерий Иванович, двигайтесь дальше! — напутствовал Антонов-Овсеенко. — Передайте привет товарищам и прежде всего Владимиру Ильичу.

Бронепоезд шел к Москве, почти не останавливаясь на станциях и часто без железнодорожного жезла. 29 апреля утром, через 22 дня с момента отъезда из Харькова, мы прибыли на Казанский вокзал, где нас уже поджидали представители Госбанка, ВЧК и отряд особого назначения при Коллегии ВЧК, оцепивший платформу и все выходы с вокзала.

Государственные ценности были перегружены из вагонов на грузовики и под усиленной охраной доставлены в специальные помещения. Здесь и состоялась официальная передача ценностей уполномоченным Госбанка…»[106]

После ухода красных в Харьков вместе с немцами, захватившими Украину в 1918 г., вступил Запорожский корпус. С 1 мая в Харькове, как и по всей Украине, была утверждена власть гетмана Скоропадского.

Сто карбованцiв нарiвнi з мягеньким папиром (Сто карбованцев наравне с туалетной бумагой)

Однако правительство Скоропадского так и не смогло овладеть положением в сфере финансов и денежного оборота. Предшествующие власти оставили своему преемнику довольно тяжелое наследство. Украинское государство не имело бюджета, все учреждения работали в долг, расходы на государственное управление непрерывно росли. Поэтому Украина жила за счет интенсивной работы печатного станка. Увеличение денежной массы привело к огромной инфляции и росту цен.

Правда, в сентябре 1918 г. правительством гетмана Скоропадского 100-рублевая (в 100 карбованцев) купюра была изъята из оборота. По одной из версий это объясняется появлением сатирических имитаций, оскорбительных для гетмана.

Во время правления гетмана на Украине появились очень занятные прокламации, сделанные в виде денег — очень похожих на те, которые тогда ходили на Украине. Вот как их описывает М. Химченко в статье «Денежная агитация»: «Сама по себе идея уже заслуживает внимания — сделанные в виде денег бумажки разбрасывали на улицах, на базарах, и естественная реакция прохожего была одна — поднять и забрать. Уже потом, рассмотрев, каждый сам принимал решение, что делать с ними — хранить такие “деньги” было небезопасно, наказание могло быть и в виде расстрела. Однако поскольку эти прокламации дошли до нас — боялись далеко не все…

Такие боны-агитки печатали литографским способом в несколько красок. На одной стороне в овале помещался карикатурный портрет гетмана Скоропадского в стиле парадных портретов августейших особ. Вместо скипетра в руке у него была вилка с галушкой, в другой вместо державы — чарка с горилкой. Прямо под портретом помещалось изображение свиной головы анфас. Портрет венчала известная комбинация из трех пальцев. Возле портрета стоял босой немецкий солдат с винтовкой, одетый в гайдамацкие шаровары, и ковырял в носу. В центре — надпись.

“За сто карбованців у Державної Скарбницi видається одна або двi дули”.

На другой стороне — обрамленные венками кулак и вензель “Г. С.” (Гетман Скоропадский).

В орнамент и картуши художник очень тонко вплел изображение свиной туши, окорока, гирлянд сосисок и пляшки с горилкой. На этой стороне были помещены надписи:

“Сто карбованцiв ходять по свiту нарiвнi з мягеньким папиром” (“100 рублей ходят по свету наравне с туалетной бумагой”).

“Розмiн цих карбованцiв зобезпечуеться усим добром Державноi Скоро-Падii, пана Гетьмана брехнею, немецьким штиком, та гайдамацьким нагаем” (“Обмен этих рублей обеспечивается всеми ценностями Государственного казначейства, пана Гетмана враньем, немецким штыком и гайдамацкой нагайкой”).

И дальше внизу надпись:

“За фальшування всiм тюрьма, а черноi сотни самостiйность”.

1918 год. Директор Лебедь-Юрчик (подпись директора Госбанка Украины, подписывавшего все украинские деньги).

На белом поле помещен водяной знак — большая свинья — и надпись “Знак Державноi Скарбницi” (“Знак государственного банка”)»[107].

Так что неудивительно, что правительство Скоропадского сочло необходимым изъять купюру, провоцировавшую на столь едкие издевки.

30 марта 1918 года Центральная Рада объявила о выпуске знаков государственного казначейства номиналами в 5, 10, 25, 50 карбованцев со сроком действия до 1 марта 1924 года. 6 апреля население Киева впервые увидело 25 карбованцев, несколько позже появилась купюра в 50 карбованцев; 5 и 10 карбованцев выпущены не были. Население прозвало их «лебедь-юрчиками» («либедь-юрчики») по подписи государственного казначея Х.М. Лебедя-Юрчика[108].

Впрочем, несмотря на большое количество выпущенных знаков, в обороте находилось очень мало денег. Отсутствие регулярного сообщения между регионами, нехватка товаров приводили к оседанию денег, преимущественно в селе. Все они официально имели один курс: один рубль всех российских выпусков был равен одному карбованцу украинских и одному карбованцу местных эмиссий, хоть на практике было совершенно иначе. Поэтому в Украине процветали спекуляция деньгами, игра на курсах.

Правительство гетмана не решилось на главное: не ввело украинскую денежную единицу в качестве единственной валюты и не признало российскую валюту иностранной. А уже в мае началась эмиссия почтовых марок-денег. Тем не менее вследствие быстрой инфляции стоимость марок упала. Поэтому в учреждениях торговли их вязали по 100 штук вместе. В таких «вязанках» они были в обращении до конца 1919 года, а кое-где и позднее[109].

«Мофективный» Киев

Но Киев по-прежнему оставался важнейшим политическим, торговым, культурным центром Украины. И массы людей со всех бурлящих просторов России и Украины по-прежнему стремились туда.

Древний город, переполненный беженцами из Центральной России, чье количество еще больше увеличилось осенью 1918 г., после первой волны красного террора, прокатившейся по территории Советской России, в те годы жил той же лихорадочной безалаберной жизнью, что и остальная Украина. Вот как описывал его быт и нравы Илья Эренбург, оказавшийся тогда там:

«На толкучке демобилизованные в ободранных шинелях продавали хрустальные люстры и винтовки. На толкучке пели:

Украина моя хлебородная Немцу хлеб отдала, А сама голодная.

Немцы не могли пожаловаться на отсутствие аппетита; ели они повсюду — в ресторанах, в кафе, на рынках; ели венские шницели и жирные пончики, шашлыки и сметану.

Немцы были веселы и довольны жизнью; в киевских паштетных было куда уютнее, чем на Шмен-де-дам или у Вердена. Они казались фигурами с одного из тех памятников, которые в Германии ставились в честь военных побед. Они верили, что подчинят себе мир. (Двадцать два года спустя я увидел сыновей тех немцев, что некогда прогуливались по Крещатику, они шли по парижским бульварам; дети походили на отцов: много ели и свято верили в свое превосходство.)

Киев напоминал обшарпанный курорт, переполненный до отказа. Киевляне терялись среди беженцев с севера. Крещатик был первым этапом русской эмиграции — до одесской набережной, до турецких островов, до берлинских пансионов и парижских мансард. Сколько будущих шоферов такси в Париже прогуливалось тогда по Крещатику! Были здесь и сиятельные петербургские сановники, и пронырливые журналисты, и актрисы кафешантанов, и владельцы доходных домов, и заурядные обыватели — северный ветер гнал их, как листья осенью. Каждый день открывались новые рестораны, паштетные, шашлычные; северяне после жизни “в сушь и впроголодь” тучнели на глазах. Открывались также казино с азартными играми, театры миниатюр, кабаре. В маленьком театре, известном петербуржцам, актеры подпрыгивали, пели куплеты, написанные Агнивцевым:

И было всех правительств десять, Но не успели нас повесить…

Пооткрывалось множество комиссионных магазинов; это было внове и удивляло; продавали меха, нательные кресты, иконы с ризами, столовое серебро, серьги, шотландские пледы, кружева — словом, все, что удалось вывезти из Москвы и Петрограда. Деньги ходили разные — царские, “керенки”, “украинки”; никто не знал, какие из них хуже. Возле Думы спекулянты предлагали желающим германские марки, австрийские кроны, фунты, доллары. Когда приходили известия о неудачах немцев во Франции, марки падали, а фунты подымались. Особенно привлекательными казались покупателям доллары; причем спекулянты, то ли чтобы проявить некоторую фантазию, то ли чтобы побольше заработать, делили доллары на различные категории, дороже всех расценивались те, что “с быками”…

Петлюровцы вели переговоры с большевиками и с деникинцами, с немцами и с мосье Энно. В Киев войска Директории вошли в декабре и пробыли недолго — шесть недель.

Никто не знал, кто кого завтра будет арестовывать, чьи портреты вывешивать, а чьи прятать, какие деньги брать и какие постараться всучить простофиле. Жизнь, однако, продолжалась…»[110]

Не менее бурной и интересной была жизнь и после краткого установления там Советской власти в начале 1919 г.:

«Я уже говорил, что стал тогда советским служащим. В Париже я был гидом, потом на товарной станции разгружал вагоны, писал очерки, которые печатала “Биржевка”. Все это, включая газетную работу, не требовало большой квалификации. Но дальнейшая страница моей трудовой книжки воистину загадочна; я был назначен заведующим “секцией эстетического воспитания мофективных детей” при киевском собесе. Читатель улыбнется, улыбаюсь и я. Никогда до того времени я не знал, что такое “мофективные дети”. Читатель тоже, наверно, не знает. В первые годы революции были в ходу таинственные термины. “Мофективный” — означало морально дефективный; под это понятие подходили и несовершеннолетние преступники, и дети трудновоспитуемые. (Когда это мне объяснила сухопарая фребеличка, я понял, что в детстве я был наимофективнейшим.) Почему мне поручили эстетическое воспитание детей, да еще свихнувшихся? Не знаю. К педагогике я никакого отношения не имел, а когда в Париже моя дочка начинала капризничать, знал только один способ ее утихомирить, отнюдь не педагогический: покупал за два су изумрудный или пунцовый леденец.

Впрочем, в те времена многие занимались не своим делом. М.С. Шагинян, читавшая лекции по эстетике, начала обучать граждан овцеводству и ткацкому делу, а И.Л. Сельвинский, закончив юридический факультет и курсы марксизма-ленинизма для профессоров, превратился в инструктора по сбору пушнины.

В “мофективной секции” два или три месяца проработал юноша, случайно не обнаруженный угрозыском: он торговал долларами, аспирином и сахаром. Кроме того, он писал неграмотные стихи (он говорил: “Извиняюсь, но жутко эротические”). Многие черты героя романа “Рвач”, написанного мною в 1924 году, взяты из биографии этого моего сослуживца. В педагогике он разбирался еще меньше меня, но был самоуверен, развязен, вмешивался в разговоры педагогов или врачей. Помню одно заседание; говорили о влиянии на нервную систему ребенка белков, жиров, углеводов. Молодой автор “жутко эротических” стихов вдруг прервал седого профессора и заявил: “Эти штучки вы бросьте! Я сам вырос нервный. Уж если разбирать по косточкам, то и жиры полезны, а главное, белки”…»[111]

Впрочем, невольно очутившись на пестрой карусели постоянно сменявших друг друга властей, люди, естественно, теряли ощущение стабильности, не зная, что их ждет завтра. Психологическое состояние жителей Украины очень точно охарактеризовал Илья Эренбург: «Обыватели, выходя утром на базар, прислушивались, не стреляют ли. Все были стреляными, и никто ничему не верил. В людях смелых, понимавших, за что они борются, Гражданская война рождала ненависть, стойкость, доблесть. А в надышанных, насиженных домишках копошились перепуганные людишки; эти не хотели спасать ни революцию, ни старую Россию, они хотели спасти себя. Из страха они доносили то чекистам, то контрразведчикам, что у соседки племянник в продотряде или что сосед выдал свою дочку за белого офицера. Они боялись шагов на лестнице, скрипа дверей, шепота в подворотне. Самые хитроумные прятали под половицей “пятаковки” и портреты Маркса, готовясь через неделю или через месяц положить под ту же половицу портрет Май-Маевского, царские деньги, даже Николу Чудотворца»[112].

Но несмотря ни на что, Украина представлялась разоренной и оголодавшей Центральной России неким краем обетованным, где много вкусной еды и можно выгодно обменять чудом сохранившиеся вещи на продукты. Например, В.А. Кривошеин вспоминал август 1919 г.: «Тетушка снабдила меня в дорогу деньгами, двумя тысячами керенок и зашила их для предосторожности в подтяжки. Керенки тогда ценились выше, чем советские деньги, и имели то преимущество, что ходили также в тех районах, которые были заняты Белыми частями…

Из разговоров мужичков (в вагоне. — Авт.) между собой выясняется, что они в большинстве из Орловской губернии (“ореловской”, как они говорят). Говорят, что там большой недостаток соли и она страшно дорого стоит, а на Украине в районе Сум и даже Кореневе соли много и она дешевле, вот они и едут за ней…

На площади довольно большой базар. Бойко идет торговля мясом, хлебом, овощами, разными продуктами. Вспоминаю недавний базар большевицкого периода, когда нельзя было купить куска хлеба и шла спекуляция всем за огромные деньги»[113].

«Эй, жiнко, веселись, у Махна грошi завелись»

Однако более или менее сносная жизнь у населения под немецкой и гетманской властью устанавливалась в городах. На просторах сельской Украины шли совсем другие процессы. С 1918 года началась ожесточенная борьба крестьян с немецкими войсками, нещадно их грабившими. Немцы остро нуждались в продовольствии для голодающей к тому времени Германии, а крестьяне не хотели отдавать продукты за очень сомнительные бумажные деньги. Посему немцам приходилось силой забирать продовольствие, вызывая соответствующую реакцию украинских крестьян.

И в числе крестьянских лидеров как один из наиболее известных народных заступников оказался идейный анархист, до 1917 г. осужденный к бессрочной каторге за разбои и убийства, Нестор Иванович Махно, более известный как батька Махно. Он создал целую крестьянскую мини-республику с центром в родном селе Гуляйполе. Правда, денежными контрибуциями он и сам не брезговал — надо же ему было содержать своих хлопцев. Вот что он сам писал о своей деятельности по защите крестьян: «Как только мы оставили деревню Марфополь, туда прибыли войска. По вступлении в деревню они сразу же расстреляли старшего из хозяев той квартиры, где я с Марченко и Лютым сутки помещались. Затем согнали сельский сход. Перепороли шомполами тех из крестьян, чья физиономия не нравилась озверевшим офицерам. Кое-кого из крестьян арестовали и отправили в Гуляйполе в штаб, где их пытали и истязали при допросах. И потом уже наложили на всю деревушку непосильную, в шестьдесят тысяч рублей наличными, контрибуцию, которую крестьяне в течение суток должны были собрать между собою и внести в их штаб в Гуляйполе.

Многие крестьянские семьи не в силах были внести требуемое с них палачами. Начались избиения прикладами, порка шомполами этих крестьян. Стоны избиваемых в этой деревне быстро долетали до нас: вести о событиях распространялись всюду по другим деревням и селам Гуляйпольского района. Но в этих стонах не чувствовалось отчаяния, и этого-то обстоятельства глупые палачи не понимали и не учитывали…

Между тем немецко-австрийские войска не спали. Они, узнав, где мы стоим, спешно окружали нас в этом районе. Об этом нам доносили крестьяне со всех сторон, и мы не могли не считаться с этим. В спешном порядке мы приняли по этому вопросу следующую резолюцию:

“В целях быстрого вооружения революционного крестьянства основной штаб повстанческого революционного движения и находящаяся при нем основная повстанческая вооруженная сила постановили от октября месяца 1918 года ввести в порядок действий всех наших отрядов правило, согласно которому каждый наш отряд, занимая тот или другой хутор собственников-землевладельцев, немецкую колонию или помещичье имение, должен в первую очередь созвать всех хозяев этих владений и, выяснив состояние их богатств, наложить на них денежную контрибуцию и объявить сбор оружия и патронов к нему. Все это должно производиться под непосредственным руководством командиров отрядов и под самой строжайшей революционной ответственностью их командиров.

При этом за каждую сданную собственниками-богатеями винтовку с пятьюдесятью патронами к ней отряды должны возвращать им три тысячи рублей из общей контрибуционной суммы.

Если хозяев, желающих сдать оружие, не находится, отряды должны производить у них самые тщательные обыски (опять-таки под руководством и за ответственностью, в смысле революционной чести, их командиров).

Если при обысках оружие не будет обнаружено, оставлять хозяев этих в покое, неприкосновенными. В противном же случае каждого, у кого будет обнаружено оружие, расстреливать.

Лошади, необходимые для подвод и всадников организуемой нами революционной повстанческой силы, берутся у упомянутых хозяев по принципу: у кого их свыше 4–5 — одна-две лошади берутся безвозмездно. У кого от двух до четырех — одна-две берутся взамен другой, худшей лошади.

Тачанки (тип немецких рессорных четырехместных дрожек. У нас они называются еще каретами) берутся безвозмездно.

Брички, у кого одна или две, берутся с заменой. У кого свыше двух, две берутся безвозмездно.

Все активные вооруженные враги нашего движения и революции, которую движение наше подготовляет, расстреливаются на местах их действия и сейчас же после сбора о них сведений через население.

В виде лучшего способа революционного суда над ними должен практиковаться всегда и всеми отрядами имени Батько Махно предварительный опрос крестьянских сельских сходов тех местностей (сел и деревень), где они действовали и попались нашим отрядам.

Неподчинение этому совету-распоряжению повлечет за собою революционные меры вплоть до объявления всенародно этих отрядов ничем не связанными с общим штабом революционно-повстанческого украинского движения во главе с Батькой Махно…”

Как только постановление наше о сборе оружия было принято, подписано и отпечатано на машинке в многочисленных экземплярах, мы сразу же разослали его повсюду при посредстве крестьян и прибывавших от наших отрядов гонцов. Сами же решили перестоять еще одну ночь в том же Сериковском имении и рано, на рассвете следующего дня, направиться по кулацким хуторам и колониям Мариупольского уезда за оружием…

Собирание или, вернее, выколачивание оружия у буржуазии, у сторонников гетмана Скоропадского и у агентов немецко-австрийского командования (последние рассматривали Украину не более и не менее как прочный тыл Германии и Австро-Венгрии) было совсем нелегким делом. Однако оно было крайне важно, необходимо для ведения борьбы. Обезоружить буржуазию или вообще врагов революции — значит создать возможность трудящимся даже в условиях политической реакции находить пути и средства к решительному определению того, что нужно делать, чтобы выйти из этой реакции. Так мыслил я и убеждал в этом других своих близких. И поэтому мы целиком отдались теперь этому делу. Теперь мы мало где останавливались по селам и деревням. Мало где проводили крестьянские митинги. Теперь мы заскакивали в одни только хутора или колонии кулаков и имения помещиков и каждый раз, собрав этих носителей идеи новоиспеченной украинской гетманской государственности, тут же вместе с ними определяли через особых их и своих уполномоченных состояние богатства каждого богатея. Затем мы накладывали на них денежную контрибуцию и предъявляли им требование на предоставление нам установленной суммы денег, а также холодного и огнестрельного оружия в течение двух часов времени. Мы быстро все это получали и переезжали в другие хутора. Так переезжали мы из одного района в другой, наводя своим внезапным появлением и своим иногда чрезмерным, чуждым сентиментальности, решительным требованием страх и ужас не только на самое буржуазию, но и на ее защитников: слепых, но, по своим действиям против революции, подлых немецко-австрийских и гетманских солдат.

В течение полутора-двух недель мы собрали большие денежные суммы и громадное количество огнестрельного оружия, главным образом винтовок и массу патронов к ним. За нами шли уже большие обозы с этим боевым снаряжением, отнятым у буржуазии, а местами и у попадавшихся нам карательных гетманских, немецких и австрийских отрядов.

Эти обозы, а равно и энтузиазм сопровождавших их повстанцев и крестьян-подводчиков, служили ярким показательным примером для трудового и нетрудового населения сел, что повстанчество под руководством Махно взялось не на шутку за врагов революции…»[114]

При этом в отношении крестьян, служивших основным поставщиком сил для его в высшей степени мобильной армии, Махно выступал всегда в роли этакого Робин Гуда, одаривавшего их добытыми в бою трофеями и не позволявшего никому их грабить (в отличие от, например, пассажиров поездов, имевших несчастье попасться в лапы махновцев — тут уж пощады никому не было). Вот как он себя вел после боя с немцами:

«Скоро между нами (махновцами и немецкими войсками. — Авт.) завязался бой не на жизнь, а на смерть. Наши паровозы, пущенные по обоим путям, сделали все, что надо было. Немецкое командование и его войска жестоко поплатились за свои лицемерные переговоры с нами, за лицемерное соглашение сложить оружие без боя. Поплатились настолько, что, оставив нам много вооружения (на поле и в разбитом нашим первым паровозом самом крупном эшелоне), бежали в сторону Александровска.

В эшелоне оказалось кроме оружия и патронов тысячи банок разного варенья, настоек, фруктов, которыми русская буржуазия в Крыму одаривала этих палачей Украинской революции. Не говорю уже о том, сколько здесь было разной обуви и кожи для обуви, т. е. вещей, награбленных немецкими войсками всюду, где можно было: и по магазинам, и у крестьян при обысках, порке, арестах и расстрелах.

Для того чтобы широкая крестьянская масса могла видеть, какие вещи были в этом эшелоне, и серьезно подумать о том, где они могли быть приобретены немецко-австрийскими войсками, я распорядился, чтобы местные ново-гупаловские повстанцы сообщили в село крестьянам — выйти к эшелону, посмотреть на содержимое в нем и такие вещи, как кожа, сахар, варенье, забрать и распределить в общественном порядке, между беднейшими в первую очередь. Население все это награбленное богатство эшелона видело и глубоко возмущалось…

Здесь же, у Днепра, крестьяне снесли нам около двадцати ящиков патронов к русским и австрийским винтовкам.

Но здесь же, впервые за время нашего открытого вооруженного выступления против врагов революции и трудящихся, два повстанца (один, между прочим, лучший друг товарища Щуся) опозорили наш отряд, тайком от всех наложив на мельницу денежную контрибуцию в размере 3000 рублей. Они получили эту сумму и позашивали ее себе в шапки.

Об этой контрибуции я узнал при моем выступлении с речью перед крестьянским сходом села Васильевки. Никогда за все время моей революционной деятельности я не чувствовал на сердце такой боли, как во время этого своего выступления. Мысль, что в отряде есть люди, которые тайно совершают непозволительные преступные акты, не давала мне покоя. И отряд не вышел из этого села до тех пор, пока лица эти не были раскрыты и хоть и с болью, но без всяких колебаний расстреляны в этом же селе»[115].

Дошло до того, что Махно стал выпускать свои деньги. Выглядели они очень своеобразно, вполне соответствуя духу его вольной армии: «В крестьянских хатах нам показали махновские деньги. На их лицевой стороне значилось: “Анархия — мать порядка”, а на изнанке:

Эй, жiнко, веселись, У Махна грошi завелись!  Хто цих грошей не братиме, Того Махно дратиме!..»[116]

Но гулял по Украине Махно недолго. Красные, использовав его как союзника в борьбе с белыми, сразу после занятия Крыма взялись за ликвидацию своего временного союзника. Тут-то и выяснилось, что блистать умением вести партизанскую войну Махно мог только на фоне общеукраинской неразберихи. Оставшись с красными один на один, он, разумеется, долго продержаться не мог. В 1921 году после нескольких месяцев ожесточенных боев с превосходящими силами Красной Армии остатки армии Махно были прижаты к румынской границе. В августе 1921 года Махно с отрядом из 78 человек ушел через границу в Румынию.

«Тяжелая операция» — считать деньги

Немецкая марионетка гетман Скоропадский недолго продержался у власти. В ноябре 1918 г. после революции в Германии немецкие войска были выведены с Украины, а 18 ноября Запорожский корпус, стоявший в Харькове и служивший с мая 1918 года гетману, объявил в городе власть Директории Украинской Народной Республики. После перехода власти в декабре 1918 года почти по всей Украине в руки Директории во главе с Владимиром Винниченко и Петлюрой основной денежной единицей снова была провозглашена гривна.

Но принцип «туда-сюда-обратно» на Украине работал в полную силу. Директория тоже существовала очень недолго. 3 января 1919 г. в Харьков вступили советские части и вторично в городе была установлена советская власть. 8–10 марта 1919 года в Харькове состоялся Третий Всеукраинский съезд Советов, на котором было провозглашено о создании Украинской советской социалистической республики (УССР). Но на Украину неудержимо шли деникинские войска, и советская власть опять была свергнута.

25 июня 1919 года Харьков заняла белая Добровольческая армия. Первым в центр города вступили со стороны улицы Кузнечной дроздовские части под командованием Антона Туркула.

Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России Антон Иванович Деникин сразу после взятия Харькова Добровольческой армией 28 июня присутствовал на торжественном молебне, посвященном освобождению города, на площади перед Никольским собором. Жителями города Главкому были преподнесены хлеб-соль на специальном блюде. С этого момента, как казалось измученным харьковчанам и осевшим здесь беженцам, наступила некая стабильность — явление за последние полтора года на Украине небывалое. Даже жизнь стала потихоньку налаживаться, хотя цены на все были, естественно, фантастические.

«В Харькове в конце 1919 года внешне жизнь била ключом. Улицы были переполнены нарядной толпой, магазины и базары, как нам казалось, ломились от товаров. Правда, все это было для нас не по карману. Мы должны были очень экономить, чтобы растянуть на более долгий срок наши скудные “капиталы”…»[117]

Но кажущееся процветание было на самом деле очень зыбким. Уже осенью 1919 г. ситуация резко изменилась. Это было ясно и самим вождям белых. Вот как генерал Врангель характеризовал создавшуюся ситуацию:

«Вместе с тем для меня было ясно, что чудесно воздвигнутое генералом Деникиным здание зиждется на песке. Мы захватили огромное пространство, но не имели сил для удержания его за собой. На огромном изогнутом дугой к северу фронте вытянулись жидким кордоном наши войска. Сзади ничего не было, резервы отсутствовали. В тылу не было ни одного укрепленного узла сопротивления. Между тем противник твердо придерживался принципа сосредоточения сил на главном направлении и действий против живой силы врага. Отбросив сибирские армии адмирала Колчака на восток, он спокойно смотрел на продвижение наших войск к Курску и Орлу, сосредотачивая освободившиеся на сибирском фронте дивизии против моих войск, угрожавших сообщениям сибирской Красной армии. Теперь, отбросив мою армию к Царицыну, ясно отдавая себе отчет в том, что обескровленная трехмесячными боями Кавказская армия не может начать новой наступательной операции, красное командование стало лихорадочно сосредоточивать свои войска на стыке Донской и Добровольческой армий. Сосредоточивающейся новой крупной массе красных войск Главнокомандующему нечего было противопоставить.

В глубоком тылу Екатеринославской губернии вспыхнули крестьянские восстания. Шайки разбойника Махно беспрепятственно захватывали города, грабили и убивали жителей, уничтожали интендантские и артиллерийские склады.

В стране отсутствовал минимальный порядок. Слабая власть не умела заставить себе повиноваться. Подбор администрации на местах был совершенно неудовлетворителен. Произвол и злоупотребления чинов государственной стражи, многочисленных органов контрразведки и уголовно-розыскного дела стали обычным явлением. Сложный вопрос нарушенного смутой землепользования многочисленными, подчас противоречивыми приказами Главнокомандующего не был хоть сколько-нибудь удовлетворительно разрешен. Изданными в июне правилами о сборе урожая трав правительством была обещана половина помещику, половина посевщику, из урожая хлебов ⅔, а корнеплодов ⅚ посевщику, а остальное помещику. Уже через два месяца этот расчет был изменен, и помещичья доля понижена до ⅕ для хлебов и 1/10 для корнеплодов. И тут в земельном вопросе, как и в других, не было ясного, реального и определенного плана правительства. Несмотря на то что правительство обладало огромными, не поддающимися учету естественными богатствами страны, курс денег беспрерывно падал, и ценность жизни быстро возрастала. По сравнению со стоимостью жизни оклады военных и гражданских служащих были нищенскими, следствием чего явились многочисленные злоупотребления должностных лиц…

Хищения и мздоимство глубоко проникли во все отрасли управления. За соответствующую мзду можно было обойти любое распоряжение правительства. Несмотря на огромные естественные богатства занятого нами района, наша денежная валюта непрерывно падала. Предоставленный главным командованием на комиссионных началах частным предпринимателям вывоз почти ничего не приносил казне. Обязательные отчисления в казну с реализуемых за границей товаров большей частью оставались в кармане предпринимателя»[118].

Ситуация на фронте в октябре 1919 года переломилась, и белые войска начали отступление. К декабрю фронт боевых действий снова приблизился к Харькову. Город от наступающих частей РККА обороняли силы Добровольческого (1-го Армейского) корпуса генерала А.П. Кутепова. Основное сопротивление отступающие части оказывали северо-восточнее города. При этом сам город 6–12 декабря крупными силами не оборонялся и был отдан практически без боя. Некоторые отступающие части делали попытки осуществлять только локальное сопротивление. Штаб Добровольческой армии во главе с В.З. Май-Маевским эвакуировался из Харькова 10 декабря. 12 декабря 1919 года город покинули последние корниловские части, после чего в Харьков вошли войска РККА и период пребывания Добровольческой армии в городе завершился. В Харькове в третий раз и уже окончательно была установлена советская власть. Через неделю 19 декабря Харьков был объявлен столицей УССР. Красные войска неудержимо наступали, захватывая Украину, и в начале 1920 г. на Украине была установлена советская власть.

Украинские крестьяне к тому времени не доверяли ни единой из имеющихся в обороте валют, отдавая преимущество натуральному обмену. И немудрено — у многих накопились целые сундуки разнообразнейших денег, большинство из которых уже годились только на оклейку стен. Украинский писатель Осип Маковей в сатирическом произведении «Тяжелая операция», написанном в 1923 г., нарисовал подобную картину в западноукраинской крестьянской семье. Старый крестьянин, у которого осело за годы войны множество разных купюр, уже не мог их сосчитать и пригласил ради этого к себе местного врача, прикинувшись больным. В итоге «тяжелой операции» врач подвел итоги:

«Итак, имеете, хозяин, 3453 доллара, 12 500 австрийских крон, 8237 царских рублей, 2747 немецких марок, 250 000 украинских рублей, и 172 000 гривен, и 8 327 255 польских марок. Еще и несколько большевистских тысчонок здесь есть…» Нет сомнения, что подобные «сокровища» оседали за годы Первой мировой и Гражданской войн в загашниках не только литературного персонажа, а и реальных его прототипов. Именно поэтому и после 1920 г. население предпочитало деньгам натуральный обмен. Иногда это приводило к трагикомическим ситуациям.

«За сахар в Киеве цельный вагон мыла отвалят»

Вот как описаны злоключения красных кавалеристов, посланных с ответственным поручением в Киев: «Карантин во что бы то ни стало надо выдержать, — сказал я секретарю полкового партбюро. — И баня нужна лошадям, с горячей водой, с зеленым мылом, а у ветеринарного врача ни людей, ни мыла.

Секретарь принялся за прерванную работу. Я присел на скамеечку рядом с ним. Мои глаза непрерывно следили за движениями рук, ловко орудовавших кривым шилом и тонким сыромятным ушивальником. На коричневой коже оголовья одна за другой появлялись ровные, словно отпечатанные на машинке, строчки.

— А мы, — не прерывая работы, ответил мой собеседник, — сделаем субботник. Не в силах сами справиться — пошумим народу. И это будет по-ленински. Народ вытянет. Мы все: бойцы, командиры, политработники — засучим рукава и станем банщиками. Это не страшно. Все бойцы знают, что кони — это наше тонкое место. Только как быть с мылом? Наклевывается что-нибудь?

— Попросим в дивизии, — сказал я.

— А хватит ли того мыла? — Мостовой задумался. — Может, сделаем так. У завода в лесу лежат дрова, привезти нечем. Договоритесь с директором: мы перебросим ему топливо, а он нам — сахарку. За сахар в Киеве цельный вагон мыла отвалят…

Еще в Кальнике наш ветеринар под честное слово получил в дивизии сверх нормы бочонок зеленого мыла. После первого же напоминания о долге в Киев, снабженные мешком сахару, отправились сотник Ротарев и взводный Почекайбрат, временно сдавший детей учителю.

Услышав, что речь идет о Горском — мастере “дворцовых переворотов”, и я заинтересовался рассказом Ротарева.

— Сколь мороки и мук набрались мы через тот куль сахару с Панасом Кузьмичом, так не доведи господь! — покачал головой уралец. — Еще в вагоне люди добрые сказывали: “Держите на базарах ухо востро. Там такие спецы, что на ходу подметки рвут. Как пчелы налетят. Не успеете оглянуться — заместо сахара подсунут куль трухи”.

— Если в этих смыслах, — оборвал сотника трубач-одессит, — то ваш Киев против нашей Одессы акнчательный пескарь.

— Что ваша хваленая Одесса, — перебил штаб-трубача полковой адъютант Ратов. — Возвращался я из отпуска. В Киеве жду поезда. Входит в вокзал пожилая женщина, а ей навстречу аккуратненькая девчонка, сует руку: “Здравствуйте, тетя, давно вас дожидаюсь”. А “тетя” ставит на пол корзинку, протягивает руку: “Что-то я тебя, племянница, сразу и не узнаю”. Пока шли расспросы да ответы, дружки “племянницы” утянули корзинку.

— Да, энтот куль сахарку дал нам канители, — продолжал Ротарев. — Перво-наперво пристала заградиловка. Отбивались мы от нее и в пути, а пуще всего на остановках, начиная с той чертовой Жмеринки… Заградиловцы — те дотошные, но и мы не спекулянты, не мешочники какие-нибудь! Едем по закону, и документальность у нас аккуратная…

— Наш Петр Филиппович хоча из бурлацкого племени, — сверкнув цыганскими глазами, заявил сотник Кикоть, — а по письменной части он любому студенту утрет нос.

— Ну, прибыли мы в конце концов и в ту матерь русских городов, значится, в самый Киев. Расспросили, как лучше всего добраться до Бессарабки, потому как нам сказали: только там корень всех корней. Идем к трамваю. За нами голодающие, которые с Волги. С трудом отбились. Внесли аккуратно наш груз на заднюю площадку. Смотрим в оба. Упаси бог кто-нибудь ножичком полоснет. Повек не обелишься перед начальством: добро-то казенное. А тут кондуктор является: “Гражданин и товарищи, признавайтесь, кого я еще не обилетил”. Мы молчим, думаем, энто нас не касается. Не по совести, считаем, брать деньги с защитников… Кондуктор задудел построже: “Которые непонимающие по-хорошему, к вам обращаюсь. Берите билеты на себя и на груз. Кончилась лафа нашармака кататься. Это вам, гражданцы, не семнадцатый год”. Одним словом, слупил он с нас огромный капитал — по две тысячи с носа за билет и пять тысяч за поклажу. “Ежели так пойдет дальше, — подумал я, — скоро сядем с Панас Кузьмичом на мель”. Какие наши деньжата, сами знаете. Тут еще, пока ехали, на станциях искус на искусе — белые паляницы, пшеничные коржи, куриные потроха — одним словом, весь мудреный нэп. За три года истомилась по всему энтому человеческая утроба. Ну, и побаловались чуток… Правда, от энтого лакомства мы не попузатели, но бумажники наши потонели изрядно.

— Говорят, наш камеронщик чуть не заехал кондуктору за “семнадцатый год”, — поинтересовался Храмков.

— Всего, что было, не перескажешь, — ответил Ротарев. — Дай бог выложить главное. Так вот, недалече от Бессарабки, на Малой Васильковской, нашли постоялый двор. Заперли куль с сахаром на крепкий замок. Тут же припужали хозяина: ежели не дай бог что, то не снести ему головы, потому как имущество наше кругом казенное. Пошли в чайную, а тут милиция. “Ваши документы! Откель у вас сахар?” Значит, сам хозяин постоялого уже просигналил. А как увидел, что все у нас по законной статье, опосля обеда привел какого-то шустренького человечка! И подумайте только, братцы, — кустаря-мыловара. На ловца и зверь грянул. Мы даже очень возрадовались: не шататься нам по базарам. Раз-раз, обтяпали дело — полкуля, значит, три пуда песку, за бочонок мыла. Хозяин постоялого потребовал полпуда. За маклерство. Ну, наш Панас Кузьмич, как знаете, человек щедрый. Свернул трехдюймовый шиш — получай, мол, с мыльного фабриканта. А энтот фабрикант говорит: “Мыло зараз варится, вечерком поспеет”. А пока решили мы со взводным так: один остается на постоялом, потому замок замком, а к замку и верный глаз не помешает. Не у себя дома. А другой пока что наведается на базар, присмотрится, что есть в рундучках, принюхается к киевским ценам. Я потопал на базар. Хожу по рядам — чего только нет. Про обжорный ряд не говорю — все есть. Одежи какой хотишь, начиная с господской. Были бы только деньжата. Хожу и думаю: откель все это развелось? Кажись, за революцию энту буржуазность давили все, кто хотел: мы за мироедство, махновцы за толстые кошельки, деникинцы за самостийность, самостийники за инородство, а стоило только объявить нэп — и полезла эта буржуазия, как поганки после хорошего летнего дождя.

— Опосля побывали мы с Панас Кузьмичом на всех базарах, — продолжал уралец, — что Бессарабка, что Владимирский, что Еврейский, что Сенной, что Житний — несусветное торжище, и все! Рундучок на рундучке, ларек на ларьке, а шуму-галдежу, а толкотни, а людей! Промежду прочим, и там немало энтих самых голодающих с Поволжья, а больше всего жулья и босоты. Сидят в холодке под рундуками и дуются в “три листика”. Мечут “тузик-мартузик, а деньги в картузик”. Сначала для видимости спустят своему же какой-то капиталец, а потом начнут стричь подряд всех простофиль. Как настригут полон чувал мильёнов, потешаются: “Рупь поставишь — два возьмешь, два поставишь — шиш возьмешь!”

А часы? Пока держишь в руках — ходют, а положил в карман — тпру, остановились. Дальше, как были до революции зазывалы, так обратно они пошли в ход. За руку тянут. А чего только нет на вывесках! И все больше стишки: “Помогайте Советской власти и мне отчасти”. Пришел на постоялый, а мой взводный храпит на полу, заслонил богатырским телом вход в чулан. Разбудил его. Постановили мы в тот день не обедать: деньжат осталось скудновато. Вечером хозяин постоялого повел нас к мыловару. Катим тачку, на ней куль с песком. Прибыли на Керосинную улицу. Въезжаем во двор, а там уже шурует милиция. Что оказалось? У того фабриканта в кастрюле варилось мыло… для видимости… а торговал он краденым. Добро милиция встряла впору. Повернули домой. Отругали хозяина, а сами решили держать ухо востро. Ходим по Евбазу, ищем мыло, а покупцы на сахар не дают покоя. Надокучили. Предлагают милиарды, а что с них толку. Нынче фунт хлеба две тысячи, а наутро, глядишь, — две с половиной. Вкратцах сказать, товарищи, за три дня прожились подчистую. Хозяин, так тот даже стал в кипятке отказывать. Говорит: “Чего трясетесь над кулем? Раскупорьте его. За сахар всего отпущу”. Так вот на той же Бессарабке сплавили бельишко, потом пошел в ход и портсигар — получил я его в Казани за джигитовку. Что делать? Будь зима, пошли бы пилить дрова, а то и скалывать лед с мостовых. Двинулись к причалам. Грузчики косятся: “Может, вы шашкой работаете и хорошо, а вот как вы спинами действуете, мы энтого не знаем. Ежели на полпая, то по рукам”. Покорились. Поработали с полдня, а тут слышим голос: “Привет рабочему классу!” Поднял голову, смотрю и не верю собственным глазам — по сходням катера прямо на меня идет Валентин Горский.

Тут Ротарев многозначительно уставился на меня, усмехнулся. Очевидно, вспомнил весеннюю историю в 6-м полку. Сотник продолжал:

— Поздоровались мы с ним, познакомил его со взводным, а он и спрашивает: “Что, вас из казачества турнули?” Говорим, что нас пока, слава богу, из казачества не выгнали, что находимся в командировке, да вот поистратились, жрать нечего. “Жрать нечего, — закатился смехом земляк, — так энто я вам в два счета улажу. Я казаков повсегда, — говорит он, — встречаю с почетом, хоча и обошлись со мной в казачестве, прямо скажу, неважнецки”. Мигом собрались. Горский повел нас на Контрактовую площадь, в какой-то подвальчик. Он впереди, мы сзади. Как взошел он на порог, остановился, повертел только кончиком кавказского пояска — и тут же навстречу хозяин, пожал ему ручку, усадил нас за стол. Смотрим, все почтительно здоровкаются с Горским. Думаю: “Важная он в энтих краях птица”. Половые понатаскали всякой всячины, водочки первый сорт. Горский говорит: “Не сумлевайтесь, плачу за все я”. Скажу без утайки, братцы, наш брат уралец ужасно горазд под выпивку закусить. Посмотрел я на Панаса Кузьмича и понял, что по энтой части шахтерский род тоже маху не даст. Горский пользовал блюда нормально, а мы со взводным навернули борща, улупили отбивные да шашлык, и всего в дуплете. Тут музыка врезала. Который сидел за фортупьянами, пошел отхлестывать: “Я получку проконьячу и в очко продую дачу, лопни, Жоржик, но держи фасон…” Мы поплакались Горскому, предъявили ему нашу ситуацию. А он: “Два пуда сахарку — и завтра будете с мылом”. А взводный ему без стеснения: “Дорого же, товарищ Горский, хочете вы слупить за свое угощение”. Он отвечает: “Энти два пуда пойдут не мне, а кому-то повыше, а не хочете — кормите на постоялом клопов”. Аккуратненько откусил ломтик сыру и говорит: “Люблю власть советскую, а сырок швейцарский”. Взводный не стерпел: “Да, товарищ Горский, поясок, вижу, вы любите узенький, а жизнь широкую”. Музыканты стараются: “Я жену подсуну заву… Приглашу в кино я Клаву… Лопни, Жоржик, но держи фасон…”

Вышли из подвальчика, едва волочим переполненные потроха. По дороге к Почтовой площади случился еще один ресторанчик. Мой землячок, как только переступил порог, начал вертеть кончиком пояска. Завели нас в клетушку. Обратно питье, закуски. Спрашиваю Валентина насчет пояска. Он отвечает: “Если кручу в энту сторону, значит, накрывать в общей комнате, ежели в другую — значит, особо, в каютке”. Почекайбрат спрашивает: “Откуда у вас такая власть?” Он посмеивается: “Служба таковская”. Мы со взводным пожимаем друг другу ноги под столом. Решили, значит, жидкости ни в какую, а закусок в соответствии с возможностью. Нагружаемся уже про запас, хотя бы дня на два. Собрались, а Горский хозяину помахал лишь ручкой. Нам говорит: “Ежели что надумаете, завсегда к вашим услугам, казачки. Ищите меня на пристани”.

Сытые, спали мы по-богатырски. А наутро что? Как сидели на мели, так и сидим. Кинулись на пристань до крючников, а взводный говорит: “Не нравится мне, товарищ сотник, твой землячок. Больше на его угощение не клюну, а ты, сотник, поступай, как хотишь, укору моего не опасайся. С тебя, с беспартийного, спрос по низшему разряду…”

— Да, у нашего камеронщика на все есть строгое понятие, — с восхищением выпалил Кикоть, — его наваристыми щами не купишь.

— На то он и шахтерского звания, — подтвердил Ротарев. — Не зря наш комиссар Климов и партийный секретарь Мостовой под маркой пособлять возле грузов прикомандировали его ко мне. Так вот, поработали мы со взводным ничего, получили на двоих один пай. Накупили провианту. А назавтра получился внезапный, можно сказать, конфуз. Давеча, когда разгружали баржу с вонючими шкурами, все шло гладко, а в тот день носили мы в трюм табачный товар. Какой-то медведь оступился, ящик с грузом полетел, раскололся — и пошла тут пожива. Почекайбрат облаял энтого, что оступился, даже как-то его обозвал. А тот, с толстым сизым носом, видать, спец по части самогонки, на взводного: “Барбосы вы, краснолампасники, нагаечники, царские охранщики, при старом режиме мучили народ и зараз не даете никому жить, кусочники, пришли отбивать наш кусок хлеба”. Наш взводный не стерпел. Заехал по морде обидчику. Поднялся шум. Которые грузчики вступились за нас, которые за побитого. Явилась милиция. Повели нас, рабов божиих. Заводят к районному. И кто бы вы, братцы, думали он? Сам Валентин Горский. Я прямо сомлел от внезапности, а он хоть бы что. Сидит, лыбится, накручивает на палец кончик пояска. Тут же вертится какой-то франт — брючки белые, пинжак синий, глаза черные, волос черный, усики черные. Горский подмигнул, тот поднял с головы соломенную шляпочку, прохрипел: “Привет рабочему классу”. Вышел.

“Оно, конечно, теперича время такое, что кулаками уже не мода размахивать, — сказал Горский. — Но этому барбосу ты, взводный, заехал законно. У них повсегда так: как в ящике интересный груз, они его кокают. А второе, бессовестная харя, — повернулся он к побитому, — кто бы мычал, а ты бы, подхорунжий, и помолчал, давно ли сбросил гайдамацкий жупан? Вон отсюдова, барбос”.

— А вас позвал в ресторан? — поинтересовался Ратов.

— Где там! — взмахнул рукой сотник. — “Знаю, — говорит он нам, — дело у вас затянулось. Сами виноваты. Теперича кинулись к береговой босоте. Очень уж вы деликатничаете с тем сахаром. И то скажите спасибо тому в соломенной шляпе, который только здесь был. Давно бы уркаганы расклевали ваш сладкий корм”.

Спрашиваем: “Кто он — главный милицейский чин?” Горский усмехнулся: “Энто главный киевский налетчик Мунчик”. А взводный говорит: “Я думал, что энтих паразитов, энтого элемента уже и нет на нашей земле, а если есть, то только в тюряге”. Горский присел на край стола и отвечает: “Вижу я, товарищи, крепко же вы отстали от жизни. Что такое нэп? Энто мир промежду советской властью и буржуазией”. Почекайбрат тут же перебивает милицию: “Не мир, а временное перемирие”. — “Пусть будет по-вашему, — говорит Горский. — Нэп, видишь ли, есть и перемирие милиции с преступным миром. Без этого, повторяю, давно уж уперли бы ваш сахарок. Мунчик дал своей бражке приказ — «не трожьте». Недавно на митинге у московского наркома «выгрузили» какие-то памятные часы. Вызвал я Мунчика. Прошли сутки — и пропажа вернулась к хозяину. Сейчас мы действуем по правилу: «Живи и жить давай другим»”. А наш взводный ему режет в глаза: “А наше правило таковское: пусть подохнут гады, чтобы люди могли жить”. Горский махнул рукой: “Так вот, советую вам по-дружески, заканчивайте поскорей вашу коммерцию. Никто не знает, долго ли быть перемирию. Как пойдет война между милицией и Мунчиком, не уцелеть вашему сахарку. Лежите вы на нем, как собака на сене — сам не гам и другому не дам”.

— Смотри, — осклабился трубач, — выходит, этот киевский Мунчик — птица на манер нашего Мишки Япончика…

— Попрощались мы, вышли на улицу, — продолжал Ротарев, — а там уже дожидался какой-то кустарь-ландринщик. Не терпелось ему завладеть нашим добром. Привел он настоящего мыловара, сторговались мы с ним — и баста. Возрадовались бесконечно, потому уже повсюду мерещился нам энтот чернявенький Мунчик. На остаток сахару — а его было целых три пуда — закупили со взводным все, что наметили…

— А что вы там еще накупили? — с нескрываемой ревностью спросил Кикоть. Ради того сахара и он потрудился немало. Таскал дрова для завода.

— Окромя мыла мы привезли кое-что поинтереснее… — загадочно продолжал уралец.

— За маклерство, наверное, отхватили себе по паре хромовых сапог? — неуверенно сказал Скавриди.

— Отхватили мы со взводным не по одной паре, а полный мешок обуви. И обувь эта особенная — сафьяновые чувячки. Казачата нашей “татарской сотни” шибко уважают сафьян. Окромя этого сто ученических досок привезли. С трудом напали на них. Излазили все базары, а нашли только в Святошино. Насчет энтой штуковины был нам особо строгий наказ Мостового. А сейчас через энто самое мне мои хлопцы, думаю, и тебе, Храмков, твои, и тебе, Кикоть, уши прожужжали. Во время переходов сидит энто в седле какой-нибудь будущий Пушкин, рисует грифелем на доске и все бубнит: Пе, и — пи, ше, у — шу… пишу…

Слушатели в ответ на сетования Ротарева дружно рассмеялись. Прерывая общий смех, Ратов задумчиво сказал, взглянув на сотника-уральца:

— А видать, Хрисанф Кузьмич, твой землячок не простой, а особенный тип. Не зря поперли его из корпуса. Давно по нему решетки скучают.

И действительно, вскоре Горский оказался в одной шайке с налетчиками и ворами и вместе с ними был расстрелян по приговору советского суда»[119].

Жизнь Советской Украины постепенно налаживалась…

Кавказ

Шлите николаевских денег

На Кавказе в 1920 году задачу установления советской власти красное командование поручило 11-й армии. В январе — марте 1920 года войска 11-й армии принимали участие в Северо-Кавказской операции и заняли район Ставрополя, центральную и восточную части Северного Кавказа.

В конце апреля 1920 года 11-я армия совместно с Каспийской флотилией провела молниеносную Бакинскую операцию, в результате которой в Азербайджане была установлена советская власть. В конце ноября 1920 года 11-я армия начала Эриванскую операцию, в ходе которой советская власть была установлена в Армении, в феврале — марте 1921 года — в Грузии.

Характерным признаком наступательных операций красных на Кавказе было широкое использование, скажем так, финансовых возможностей перед началом наступления.

Хаджи-Мурат Мугуев, сотрудник политотдела 11-й армии так описал спецпоручение, которое он выполнял в тылу у белых, на Кизлярщине. Его послали к действовавшим там красным партизанам, чтобы снабдить их деньгами:

«Из камышовых трущоб (река Терек у Кизляра. — Авт.) и зарослей появляются люди. Они с жадным любопытством окружают землянку, в которой нас разместили, теснятся у входа, заглядывают в нее. Среди них несколько женщин, некоторые с грудными детьми. Это жены красноармейцев, бежавшие сюда вместе с мужьями от карательных экспедиций врага.

Камышане ходят вокруг землянки, взволнованно обсуждают появление “комиссара” из Астрахани. Им кажется, что следом за мною идет вся 11-я армия и их мытарствам и мучениям пришел конец. Им хочется расспросить, разузнать, поговорить обо всем, что так волнует. Каждый из них желает что-то лично сказать мне, пожаловаться на трудности, рассказать о зверствах белогвардейцев. Людей появляется все больше.

Это не очень мне нравится. Кто знает, может, среди сотен камышан есть и осведомители противника, специально засланные сюда контрразведкой.

Я прошу Сибиряка (это один из руководителей камышан) дать мне отдохнуть. Не хочется, чтобы вся эта масса видела меня. Ведь впереди еще сложный и опасный путь по тылам неприятеля.

— Расходись, товарищи, по своим шалашам и землянкам! — командует Сибиряк, выходя к собравшейся толпе. — Дайте же отдохнуть человеку — шутка, что ли, с самой Астрахани пешком шел. Отдохнет, сколь надо, и выйдет.

— Ушли, — говорит, возвращаясь, Сибиряк. — А может, вы бы правда соснули?

В землянку входят двое. Один из них худой, чуть сутулый человек с интеллигентным лицом. На глазах очки.

Другой — коренастый здоровяк с перевязанной головой. Они кланяются и молча жмут нам руки.

— Это вот Сосин Анатолий, наш главковерх, — чуть улыбается Сибиряк, кивая на человека в очках. — А это комиссар Донсков, может, слыхали? — указывает он на второго.

— Слышал и даже привез ему кое-что, — отвечаю я.

— От Кирова? — спрашивает Донсков.

Киваю головой и говорю три простых, как бы ничего не значащих слова:

— Новости, инструкции, советы.

Донсков возбужден. Из-под его бинтов сверкают оживившиеся глаза…

Донсков смеется и садится возле меня. Мы переходим к деловой беседе, из которой я узнаю, что камышан здесь всего триста семьдесят один человек. Из них бойцов двести восемнадцать. Остальные раненые, больные и ослабевшие от малярии, тифа и голода, а также женщины и дети. В отряде сто двадцать четыре винтовки, три ручных пулемета, один исправный “максим” и один сломанный кольт. Гранат тридцать восемь и патронов на весь отряд пять с половиной тысяч штук.

— Вот весь арсенал, — заключает Донсков. — Курева, конечно, нет. Очень от этого страдает народ. И хлеба маловато. Кое-как питаемся, спасибо — крестьяне помогают. Когда что отобьем, тогда и сыты, а то живем впроголодь. Главное, хлеба мало, мясо иногда бывает, опять же ловим рыбу, бьем птицу, даже цаплю — и ту не милуем, если попадается. А самое важное для нас, товарищ дорогой, это деньги. Я уж дважды писал товарищу Кирову, чтобы побольше николаевских денег прислал, мы на них все что угодно купим: и хлеба, и патронов, и мяса.

— Ведь Сергей Мироныч прислал вам недавно триста тысяч, — говорю я.

— Совершенно правильно. Прислал. Этим мы вот сейчас и сыты. Только еще надо, ведь деньги эти текут, ровно как Терек. Всего надо, и за все деньги, и народу много, — говорит Донсков, разводя руками.

— Реввоенсовет посылает вам еще такую же сумму. На днях получите.

— Вот спасибо. Тогда заживем, — в один голос отзываются мои собеседники.

Сидим и разговариваем часа три. Наконец я чувствую, что окончательно устал. Глаза слипаются, мучает зевота.

— Спи, товарищ, отдыхай, а мы пойдем к камышанам, передадим привет от красной Астрахани, — говорит Сибиряк»[120].

Красные, сражающиеся в белом тылу, просят прислать им именно «николаевских, царских денег». Что же поделаешь. Ведь именно их охотно принимают, они являются реальной ценностью.

Именно николаевские деньги нужны красным в Дагестане и Чечне: «Борис Шеболдаев рассказывает в своем донесении об обстановке в Дагестане, о прожектах турецкого генерала, оставленного в горах Нури-пашой, братом небезызвестного Энвера. Борис говорит о кознях местных националистов, о предательстве духовенства, о подлых убийствах из-за угла ряда революционеров-горцев. Имена полковника Алиева, генералов Эрдели и Ляхова, контрреволюционного имама Нажмутдина Гоцинского, какого-то лейтенанта Шамиля, лжеправнука знаменитого имама, мелькают в его донесении. Не забыт и чеченский “эмир” Узун-Хаджи с его “премьер-министром” Дышнинским.

И вот в этой сложной, переплетенной интригами, коварством, предательством и злодеяниями обстановке приходится жить, бороться и работать в Дагестане ему, Шеболдаеву, а в Чечне — Николаю Гикало.

Борис просит денег: “Чем больше пришлете николаевских денег, тем легче нам воевать, жить и разрушать сеть интриг и зла, которые плетут враги. Простые, бедные дагестанцы за нас. Они верят в Советскую власть и ждут ее, но нужны деньги. Мы не можем вечно кормиться за счет бедноты, надо покупать все: и оружие, и хлеб, и патроны, и обувь. Надо поддерживать материально семьи тех горцев, которые ушли с нами, чтобы биться за Советскую власть”»[121].

Важность засылки денег в неприятельский тыл прекрасно понимало красное командование: «Докладываю ему. Опять идут цифры, количество людей, оружия, данные о частях противника, их дислокации, настроении.

— Мы их расшибем в два счета, — весело говорит Бутягин, — белые трещат по всем швам. Наш удар по Кавказу будет смертельным для Деникина, нокаут, как говорят боксеры… А кто эта красивая девушка, только что печатавшая здесь на машинке? — неожиданно спрашивает он.

— Сотрудница отдела снабжения, моя будущая жена, — коротко говорю я.

— Это хорошо. Поздравляю вас, — говорит комкор. — А теперь возьмите вот этот пакет. В нем два миллиона денег. Это Киров подбрасывает вам подкрепления, а я, — он встает, — иду спать.

— Но ведь вы хотели у меня.

— Нет… вы человек почти женатый, пойду к Смирнову.

Он крепко жмет нам руки, оставляет на столе тючок с миллионами и, сопровождаемый Аббасом, выходит на крыльцо.

Вернувшись, Аббас берет туго завязанный тючок, смотрит на него и равнодушно спрашивает:

— Дэнги?

Я киваю головой.

— Куда кладить, сюда? — И тючок ложится в угол, где лежат остальные наши миллионы.

Завтра ночью наши части переходят в наступление.

Все готово к удару. Войска стоят на исходных позициях, приказ командующего разослан по частям.

Утром я отправляюсь в Эркетень и дальше за наступающими полками Бучина, Полешко и Янышевского. Через два дня меня где-то впереди нагонят товарищи из политагентуры, которых с деньгами и инструкциями нужно будет перебросить через фронт, к Хорошеву, в кизлярские камыши»[122].

«Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги» — эта фраза приписывается Наполеону, возможно, ошибочно.

По опыту работы Хаджи-Мурата Мугуева на Кавказе ее можно было бы дополнить — деньги николаевские или «керенки»:

«Дагестанцы Муралиев, Сеидов и связной, уже дважды ходивший в Леваши, кумык Асаев, взяв миллион двести тысяч рублей николаевскими деньгами, должны будут из камышей, перейдя переправу через Терек, углубиться в предгорья Дагестана, где их встретят ожидающие в ауле Костек связные Бориса Шеболдаева.

В последнем письме, пересланном мне из камышей Хорошевым, Шеболдаев настоятельно просил прислать больше николаевских денег, “некрупной купюры”, весьма необходимых ему в горах. То же самое писал и Николай Гикало.

Как и чеченцы, дагестанцы не принимали деникинских денег, а брали за провиант и фураж только николаевские да керенские.

Из тех денег, которые навалом принес мне на спине никем не охраняемый Аббас Бабаев от Кирова, сейчас оставалось около двух миллионов семисот тысяч. Я подумал, подумал — и выделил для Гикало тоже миллион двести тысяч, сто пятьдесят тысяч послал Хорошеву в камыши, но даже и эта сумма была весьма значительна, так как, по данным нашей агентуры, в Баку золотая десятирублевка на денежной бирже стоила девяносто рублей»[123].

Любимые деньги азербайджанских жандармов

О том, что горцы не хотели брать деникинских денег, Мугуев написал, о ценности советских дензнаков деликатно умолчал. Похоже, что их горцы тогда всерьез тоже не воспринимали. Поразительно высок приведенный им курс бумажных рублей на бирже в Баку — 9 бумажных рублей за один золотой.

В том, что царские деньги и в Азербайджане ценятся, красные смогли убедиться, еще только готовясь к наступлению на Баку:

«Войска и жандармы мусаватистов, охранявшие границу, торговали водкой, коньяком, папиросами и пр. К рядовым красноармейцам в то время пограничники относились с ослабленной бдительностью и нередко пропускали через границу, где за николаевские деньги можно было купить у торговцев продукты. Нам удалось получить разрешение старшего жандармского офицера пройти к ним на территорию и купить там “кое-что”…

Продукты продавались около караульных помещений, бараков на царские деньги. Во время покупки разговорились. А.И. Микоян и другие, владея тюркским языком и зная мусульманский быт, легко выполнили свою роль. Во время беседы с жандармами мы увидели телефонные аппараты, которыми граница была связана с главными силами пограничников на станции Ялама, верстах в девяти от Самурского моста.

Спустя некоторое время со станции Ялама прибыл новый караул для занятия предмостного укрепления. Нам нужно было связаться и с этим караулом. При помощи покупок и расплаты за них новенькими царскими деньгами нам удалось приобрести доверие нового караула и его начальника. У прибывшего караула оказалась гармошка. Устроили совместные с заступающим и сменяющимся караулами пляски. Получив ряд богатейших сведений о Баку и жизни азербайджанской армии, мы, распростившись с жандармами, отправились на свою территорию.

Вскоре я отобрал семь самых боевых и лучших связистов своего отряда, приказал точно разведать все провода, идущие от границы на станцию Ялама, и ровно в 24 часа 26 апреля привести их во что бы то ни стало в негодность. Для того чтобы отобранным семи товарищам было легче попасть на территорию врага, начальнику этой семерки было вручено несколько сотен рублей новенькими николаевскими бумажками. Последние пользовались любовью у мусаватистских жандармов. Отдав вновь распоряжение командирам об усиленной охране подступов к бронепоездам и лично проверив охрану, я объявил всем моим ближайшим помощникам и товарищам о решении внезапным, стремительным ударом, пользуясь ночной темнотой, броситься через Самурский мост на мусаватистов»[124].

Почему-то после описания того, как исполняли службу азербайджанские жандармы, стремительность броска красных бронепоездов на Баку кажется вполне закономерной.

27 апреля бронепоезда «III Интернационал», «Тимофей Ульянцев», «Красный Дагестан» и «Красная Астрахань» под командованием М.Г. Ефремова, успевшего изучить и район наступления, и противника, пересекли границу у реки Самур. После непродолжительных боестолкновений на пути в Баку красные бронепоезда захватили гаубичную батарею и около 500 пленных.

Утром 28 апреля бронепоезда прибыли на станцию Баку, куда доставили советское руководство Азербайджана…

Конечно, не стоит объяснять успехи красных на Кавказе исключительно финансовым фактором. Большевики к началу 1920 года были уверены в победе, не сомневались в правоте своего дела, обладали значительным боевым опытом и военно-техническим перевесом над противником. В ряде случаев они могли рассчитывать на поддержку местного населения, например, в пролетарском по преимуществу Баку. Но и усилить эту поддержку деньгами, преимущественно царскими, они тоже не забывали.

Заключение

Конечно, в рамках одной книги невозможно рассмотреть все реалии, связанные с использованием денег в годы Гражданской войны. Но можно обозначить любопытную закономерность — в условиях, когда, казалось бы, бумажные деньги должны были полностью обесцениться, этого не произошло. Очевидно, просто невозможно было полностью перейти к натуральному товарообмену.

Безусловно, натуральный товарообмен сделался очень распространенным, но все же полностью денежные купюры, какой бы ценностью они ни обладали, из оборота не вытеснил. Видимо, даже в тех невероятных условиях невозможно было обойтись без использования хотя бы условных символов нормального денежного обращения.

Список литературы и источников

Аралов С.И. Ленин вел нас к победе. М.: Политиздат, 1989.

Банкноты Украины после революции. Украинская Народная республика (20.11.1917 — 29.04.1918) // Интернет-сайт «Монеты и банкноты».

Блохин А.Д. В борьбе с контрреволюцией // Москвичи на фронтах Гражданской войны. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960.

Блуменау И. Судьба русских эмигрантов в Белграде // Альманах «Московский архив». М.: Изд-во Объединения «Мосгорархив», 2000.

Буткевич П. Олонецкие боны // Советский коллекционер, № 9. 1971.

Врангель П.Н. Записки // Интернет-сайт «Военная литература».

Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб.: «Интерполиграфцентр» — СПбФК, 1992.

Декрет Совета Народных Комиссаров «О выпуске денежных знаков 1, 2, 3-рублевого достоинства упрощенного типа» // «Известия». 6 февраля 1919 г.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. М.: Наука, 1991.

Добровольский С.Ц. Борьба в Северной области // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004.

Додонов В. Северный фронт Гражданской войны. // Интернет-сайт «Клипер2».

Дроздовский А. Деньги для Одессы // Журнал «Срiбло».

Дубинский И.В. Трубачи трубят тревогу. М.: Воениздат, 1962.

Ефремов М.Г. На помощь бакинским рабочим // Москвичи на фронтах Гражданской войны. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960.

Зензинов В.М. Государственный переворот адмирала Колчака в Омске. Б/и, 1919.

История бумажных денег Украины 1917–1920 годов // Информационно-аналитический портал «Независимого банковского рейтингового агентства».

Кучкин А.П. В боях и походах от Волги до Енисея. М.: Наука, 1969.

Краснов П.Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т. 5. Берлин: 1922.

Кривошеин В.А. Воспоминания. Письма. Нижний Новгород, 1998.

Ленин В.И. Доклад на I Всероссийском съезде представителей финансовых отделов Советов // ПСС. Т. 36. Изд. 5. М.: Политиздат, 1969.

Леонтович В. Первые бои на Кубани. Воспоминания. Мюнхен: Молодая Россия, 1923.

Максаков В., Турунов А. Хроника Гражданской войны в Сибири (1917–1918). М.-Л.: Государственное издательство, 1926.

Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М.: Воен-издат, 1987.

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

Марушевский В.В. Белые в Архангельске // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004.

Махно Н.И. Воспоминания. Париж: б/и,1936.

Моисеев С.И. Полк рабочей Москвы. М.: Воениздат, 1960.

Мугуев Х.-М. Весенний поток. М.: Воениздат, 1960.

Николаев Р.В. Деньги адмирала А.В. Колчака // Петербургский коллекционер, № 1(22). СПб.: 2003.

Николаев Р. Банкноты родом из Одессы // «Водяной знак», № 9 (41), сентябрь 2006.

Николаев Р., Херсонский Б. Денег никогда не бывает достаточно, особенно в Одессе 1917 года.

Обращение адмирала Колчака к населению // «Правительственный Вестник», № 2. 20 ноября 1918 г.

Павлов Б.А. Первые четырнадцать лет: Посвящается памяти алексеевцев. М.: ИЦ-Гарант, 1997.

Погребецкий А.И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период войны и революции с 1914 по 1924 г. Харбин: Б/и, 1924.

«Правительственный вестник». № 6. 24 ноября 1918.

Селявкин А.И. В трех войнах на броневиках и танках. Xарьков: Прапор, 1981.

Семенов Г.М. О себе: Воспоминания, мысли и выводы. М.: ACT, 2002.

Серебренников И.И. Гражданская война в России: Великий отход. М: ACT; «Ермак», 2003.

Слащов-Крымский Я.А. Крым, 1920 // Гражданская война в России: Оборона Крыма. М: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003.

Соколов-Соколенок Н.А. По путевке комсомольской. М.: Воениздат, 1987.

Скобцев Д. Партизан Шкуро и его отряд // Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М.: ACT: Транзиткнига, 2004.

Стученко А.Т. Завидная наша судьба. М.: Воениздат, 1968.

Трушнович А.Р. Воспоминания корниловца (1914–1934). Москва-Франкфурт: Посев, 2004.

Федоров А.Ф. Октябрьские зори. М.: Воениздат, 1962.

Харитонов Я.В. Из воспоминаний кремлевского курсанта // Москвичи на фронтах Гражданской войны. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960.

Химченко М. Денежная агитация // «Еженедельник 2000 — свобода слова». 29.01.2010.

Хитун С.Е. Дворянские поросята. Б/и, 1975.

Черноиваненко В. История бумажных денег Украины 1917–1920 годов //«Зеркало недели». № 37, 22 сентября 2001.

Читинские «воробьи» // Интернет-сайт «Увлекательная бонистика».

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Шкуро А.Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М.: ACT: Транзиткнига, 2004. С. 170–171.

Штейфон Б. А. Кризис добровольчества. Белград: б/и, 1928.

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922.

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Текст, 2005.

Интернет-сайт “Деньги Гражданской войны».

1

Интернет-сайт «Деньги Гражданской войны».

2

Интернет-сайт «Деньги Гражданской войны».

3

Хитун С.Е. Дворянские поросята. Б/и. 1975.

4

Ленин В.И. Доклад на 1 Всероссийском съезде представителей финансовых отделов Советов // ПСС. Т. 36. Изд. 5. М.: Политиздат, 1969. С. 354.

5

Краснов П.Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т. 5. Берлин: 1922.

6

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Текст, 2005.

7

Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М.: Воениздат, 1987.

8

Мамонтов С.И. Походы и кони //Интернет-сайт «Военная литература».

9

Моисеев С.И. Полк рабочей Москвы. М.: Воениздат, 1960. С. 24.

10

Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М.: Воениздат, 1987.

11

Махно Н.И. Воспоминания. Париж: б/и,1936.

12

Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М.: Воениздат, 1987.

13

Федоров А.Ф. Октябрьские зори. М.: Воениздат, 1962. С. 168.

14

Харитонов Я.В. Из воспоминаний кремлевского курсанта// Москвичи на фронтах Гражданской войны. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960. С. 411.

15

Соколов-Соколенок Н.А. По путевке комсомольской. М.: Воениздат, 1987. С. 131–132.

16

Блохин А.Д. В борьбе с контрреволюцией.//Москвичи на фронтах гражданской войны. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960. С. 78–79.

17

Павлов Б.А. Первые четырнадцать лет: Посвящается памяти алексеевцев. М.: ИЦ-Гарант, 1997.

18

«Известия», 6 февраля 1919 г.

19

Интернет-сайт «Деньги Гражданской войны».

20

Моисеев С.И. Полк рабочей Москвы. М.: Воениздат, 1960. С. 39.

21

Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М.: Воениздат, 1987.

22

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Текст, 2005.

23

Интернет-сайт «Деньги Гражданской войны».

24

Троцкий Л. Как вооружалась революция. Т. 1. Б/и, 1923. С. 210–211.

25

Максаков В., Турунов А. Хроника Гражданской войны в Сибири (1917–1918). М.-Л.: Государственное издательство, 1926.

26

Максаков В., Турунов А. Хроника Гражданской войны в Сибири (1917–1918). М.-Л.: Государственное издательство, 1926.

27

Семенов Г. М. О себе: Воспоминания, мысли и выводы. М.: ACT, 2002. С. 86–87.

28

Серебренников И.И. Гражданская война в России: Великий отход. М.: ACT; «Ермак», 2003. С. 330, 339.

29

«Правительственный вестник», № 2. 20 ноября 1918 г.

30

«Правительственный вестник», № 6. 24 ноября 1918 г.

31

Зензинов В.М. Государственный переворот адмирала Колчака в Омске. б М.,/и, 1919. С. 83–84.

32

Николаев Р.В. Деньги адмирала А.В. Колчака // Петербургский коллекционер, № 1(22). СПб., 2003.

33

Погребецкий А.И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период войны и революции с 1914 по 1924 г. Харбин: б/и, 1924.

34

Кучкин А.П. В боях и походах от Волги до Енисея. М.: Наука, 1969. С. 74.

35

Серебренников И.И. Гражданская война в России: Великий отход. М.: ACT; «Ермак», 2003. С. 453–454.

36

Семенов Г. М. О себе: Воспоминания, мысли и выводы. М.: ACT, 2002. С. 233–235.

37

Блуменау И. Судьба русских эмигрантов в Белграде //Альманах «Московский архив». М.: Изд-во Объединения «Мосгорархив», 2000. С. 675–676.

38

Аралов С.И. Ленин вел нас к победе. М.: Политиздат, 1989. С. 100–102.

39

Интернет-сайт «Деньги Гражданской войны».

40

Погребецкий А.И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период войны и революции с 1914 по 1924 г. Харбин: б/и, 1924.

41

Читинские «воробьи» // Интернет-сайт «Увлекательная бонистика».

42

Погребецкий А.И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период войны и революции с 1914 по 1924 г. Харбин: б/и, 1924.

43

Погребецкий А.И. Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период войны и революции с 1914 по 1924 г. Харбин: б/и, 1924.

44

Хитун С.Е. Дворянские поросята. Б/и, 1975.

45

Кучкин А.П. В боях и походах от Волги до Енисея. М.: Наука, 1969. С. 95–96, 130, 134–138, 143–145, 153, 213–216, 223–224, 236–240, 269.

46

Додонов В. Северный фронт Гражданской войны // Интернет-сайт «Клипер2».

47

Буткевич П. Олонецкие боны // Советский коллекционер, № 9. 1971 г. С. 135–145.

48

Буткевич П. Олонецкие боны // Советский Коллекционер, № 9. 1971 г. С. 135–145.

49

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

50

Добровольский С.Ц. Борьба в Северной области // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 232–233.

51

Добровольский С.Ц. Борьба в Северной области // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 233–234.

52

Марушевский В.В. Белые в Архангельске //Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 17–23.

53

Марушевский В.В. Белые в Архангельске //Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 57.

54

Марушевский В.В. Белые в Архангельске //Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 90.

55

Марушевский В.В. Белые в Архангельске //Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 103, 117–118.

56

Добровольский С.Ц. Борьба в Северной области // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 307–315.

57

Марушевский В.В. Белые в Архангельске // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 150.

58

Добровольский С.Ц. Борьба в Северной области // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 263–264.

59

Марушевский В.В. Белые в Архангельске //Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 157–158.

60

Прибыл в Архангельск в июле 1919 г. как специалист по эвакуации войск. — Авт.

61

Добровольский С.Ц. Борьба в Северной области // Гражданская война в России: Война на Севере. М: ACT; Транзиткнига; СПб.: Terra Fantastica, 2004. С. 273–277, 288–294.

62

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. М.: Наука, 1991.

63

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. М.: Наука, 1991.

64

Леонтович В. Первые бои на Кубани. Воспоминания. Мюнхен: Молодая Россия, 1923. С. 26.

65

Леонтович В. Первые бои на Кубани. Воспоминания. Мюнхен: Молодая Россия, 1923. С. 78.

66

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. М.: Наука, 1991.

67

Шкуро А.Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М.: ACT: Транзиткнига, 2004. С. 170–171.

68

Скобцев Д. Партизан Шкуро и его отряд // Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М.: ACT: Транзиткнига, 2004. С. 413–414.

69

Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб.: «Интерполиграфцентр» — СПбФК, 1992. С. 267.

70

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 4. М.: Наука, 1991.

71

Краснов П.Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т. 5. Берлин: б/и, 1922.

72

Краснов П.Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т. 5. Берлин: б/и, 1922.

73

Трушнович А. Р. Воспоминания корниловца (1914–1934). Москва — Франкфурт: Посев, 2004.

74

Врангель П.Н. Записки //Интернет-сайт «Военная литература».

75

Махно Н.И. Воспоминания. Париж: б/и, 1936.

76

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 5. М.: Наука, 1991.

77

Краснов П.Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т. 5. Берлин, 1922.

78

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 4. М.: Наука, 1991.

79

Штейфон Б.А. Кризис добровольчества. Белград: б/и, 1928.

80

Штейфон Б.А. Кризис добровольчества. Белград: б/и, 1928.

81

Штейфон Б.А. Кризис добровольчества. Белград: б/и, 1928.

82

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

83

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

84

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

85

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

86

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

87

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922. С. 152–153.

88

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922. С. 206.

89

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922. С. 206–207.

90

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922. С. 208–209.

91

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

92

Слащов-Крымский Я.А. Крым, 1920 // Гражданская война в России: Оборона Крыма. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003. С. 17–18, 24, 42–43.

93

Мамонтов С.И. Походы и кони // Интернет-сайт «Военная литература».

94

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922.

95

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922.

96

Врангель П.Н. Записки // Интернет-сайт «Военная литература».

97

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922. С. 223–224.

98

Шульгин В.В. 1920. Очерки. М.: Гиз, 1922. С. 225.

99

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Текст, 2005.

100

Павлов Б.А. Первые четырнадцать лет: Посвящается памяти алексеевцев. М.: ИЦ-Гарант, 1997.

101

Черноиваненко В. История бумажных денег Украины 1917–1920 годов //«Зеркало недели», № 37, 22 сентября 2001.

102

Николаев Р. Банкноты родом из Одессы // «Водяной знак», № 9 (41), сентябрь 2006.

103

Дроздовский А. Деньги для Одессы // Журнал «Срiбло».

104

Николаев Р., Херсонский Б. Денег никогда не бывает достаточно, особенно в Одессе 1917 года.

105

Стученко А.Т. Завидная наша судьба. М.: Воениздат, 1968. С. 11.

106

Селявкин А.И. В трех войнах на броневиках и танках. X.: Прапор, 1981. С. 59–60, 62.

107

Химченко М. Денежная агитация // «Еженедельник 2000 — свобода слова». 29.01.2010.

108

Банкноты Украины после революции. Украинская народная республика (20.11.1917–29.04.1918) //Интернет-сайт «Монеты и банкноты».

109

История бумажных денег Украины 1917–1920 годов // Информационно-аналитический портал «Независимого банковского рейтингового агентства».

110

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Текст, 2005.

111

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Текст, 2005.

112

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М.: Текст, 2005.

113

Кривошеин В.А. Воспоминания. Письма. Нижний Новгород, 1998.

114

Махно Н.И. Воспоминания. Париж: б/и, 1936.

115

Махно Н.И. Воспоминания. Париж: б/и, 1936.

116

Дубинский И.В. Трубачи трубят тревогу. М.: Воениздат, 1962. с. 78.

117

Павлов Б.А. Первые четырнадцать лет: Посвящается памяти алексеевцев. М.: ИЦ-Гарант, 1997.

118

Врангель П.Н. Записки // Интернет-сайт «Военная литература».

119

Дубинский И.В. Трубачи трубят тревогу. М.: Воениздат, 1962. С. 119–120, 185–192.

120

Мугуев Х.-М. Весенний поток. М.: Воениздат, 1960. С. 82–84.

121

Мугуев Х.-М. Весенний поток. М.: Воениздат, 1960. С. 184.

122

Мугуев Х.-М. Весенний поток. М.: Воениздат, 1960. С. 211–212.

123

Мугуев Х.-М. Весенний поток. М.: Воениздат, 1960. С. 233–234.

124

Ефремов М.Г. На помощь бакинским рабочим// Москвичи на фронтах Гражданской войны. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960. С. 233–234.

Content

Максим Владимирович Кустов
Кто и когда купил Российскую империю

Предисловие

Введение

От золотых рублей к рулонам «керенок»

Центр

Мрачная заря новой жизни

Пир и голод во время чумы

Новые деньги новой власти

Зачем врагам рубли?

Штаны для Эренбурга

Сибирь, Урал и Дальний Восток

Необыкновенные приключения чехословаков в Сибири

Круговорот властей в природе

Верховный адмирал России

«Обращение адмирала Колчака к населению

Чешская коммерция на крови и бесчестии

«Золотой эшелон»

Семеновские «голубки» и «воробьи»

Исход в Китай

«Все у нас будет…»

Север

Советские северные деньги

Архангельский переворот

Белая армия, английский генерал

Русские деньги из Английского банка

Перфорированные деньги — повод к восстанию

Пустые бочки для французов важнее женщин и детей

Юг

Живая душа и нищенский покров Добровольческой армии

Блеск и нищета офицеров

«Всевеселое войско Донское»

«Красивая жизнь» в красном Царицыне

Винтовка и 30 патронов стоят пуд пшеницы

Крестьянство за «керенки» ничего не дает

Армии погрязают в грехах

Адъютант его превосходительства

Водка как «чрезвычайный пропуск»

Белые грабят, красные грабят, и махновцы грабят

Крымский эксперимент

«Красные все равно отберут»

«Я дал людям возможность наживаться»

Офицеры-грузчики

Последние бои — и снова эвакуация

Украина

За сто карбованців видається одна або двi дули

Одесса: «Чем наши хуже ваших?»

Достояние республики

Сто карбованцiв нарiвнi з мягеньким папиром (Сто карбованцев наравне с туалетной бумагой)

«Мофективный» Киев

«Эй, жiнко, веселись, у Махна грошi завелись»

«Тяжелая операция» — считать деньги

«За сахар в Киеве цельный вагон мыла отвалят»

Кавказ

Шлите николаевских денег

Любимые деньги азербайджанских жандармов

Заключение

Список литературы и источников

1