Козлов Анатолий

Примириться с ветром

АНАТОЛИЙ КОЗЛОВ

ПРИМИРИТЬСЯ С ВЕТРОМ

Повесть

Тишина. Пустота в душе. Никакой карманный китайский фонарик, купленный на рынке в Ждановичах, не способен разогнать темень в глубине моей души. Там беспросветная, тяжелая, глухая ночь, хоть стальным ножом режь — не останется ни бороздки-следа, ни даже царапины...

Да вроде все как обычно. День за днем. Утренний эспрессо в чашке, сигарета зажата в пальцах. Чистота и порядок на кухонном столе. Белая пепельница с логотипом «Fabuљ», наполненная окурками-фильтрами. И тишина, безразличие, тоска. Сердце в груди не стучит надрывно. Наоборот, затаилось где-то между ребрами, словно виновато в чем-то. Ждет. Чего? Что же ты, мое хорошее, онемело? Протестуй, толкайся, гони по венам кровь так, чтобы в ушах гул стоял, пульсируй в висках, чтобы глаза застило. Не молчи, мое верное сердце. Не бойся меня, господина, хотя — кто из нас Господин?.. Не волнуйся, мое израненное, истерзанное сердце. Переживем и это. Научились. Никто не заметит неладного. Нашей боли. Темная ночь светлее чужой души. И я вымученно, криво улыбаюсь сам себе, в никуда, в застеколье окна — в неизвестность. А сердце молчит. Не реагирует ни на крепкий кофе, ни на десяток выкуренных сигарет. Оно затаилось-схоронилось, словно напроказивший ребенок от отца. Ребенок, рассыпавший соль, целый пакет, на только вчера постеленный в зале новый ковер. Горка соли на шикарном ковре. Неизбежность наказания. Для ребенка — возможно. Только какое я имею право тебя корить, а? Ты единственный свидетель моих побед и поражений, скорбных и счастливых мгновений, обманов (нас тобой обманывали) и унижений. Ты же меня учило доброте и терпению. Ты. И кажется, кое-чему я научился. Ведь если что-то болит, значит, еще есть чему болеть. У меня все тело заполнено тишиной и пустотой. Я равен безграничной пустыне. Моисеевой пустыне, которую и в сорок лет не преодолеть. Моя пустыня неподвластна времени. Во что или в кого верить? В людей вообще? В конкретного человека? Нет. Я не живу иллюзиями. В себя? Сколько можно! А главное — во имя чего? Остается Всевышний. Но у Него столько хлопот, к Нему обращено столько просьб, молитв, что Ему тяжело рассмотреть среди мириад душ мою пульсирующую точку.

«Познай себя, и ты познаешь Вселенную». Слышишь, сердечко мое? Ага, возражаешь, что это не так. Молодчина. Отозвалось. Выходи из убежища. Так как же правильно. «Познай Вселенную и познаешь себя. Так учили в школе». Но ведь, мое хорошее, каждому свое. Что же постигли мы с тобой? Ну, отозвалось, так не молчи. Дошли до банального: каждый рождается со своим одиночеством, проживает с ним жизнь, с ним уходит к праотцам, захватив главное жертвоприношение — свое непостижимое одиночество. А как быть с семьей, детьми, любимыми, друзьями, как?..

«Это всего только хищнические, хоть и неумелые, обреченные на провал устремления. Разноцветные воздушные шарики. Всего лишь. Взгляни на себя. На свое прошлое. Где твои семья, дети, любимые, друзья? Где? Видишь, розовый воздушный шарик лопнул, и ты остался один на один с самим собой. Нет, со мной, своим изверившимся сердцем. Тебя предали? Да, предали. Но ведь это произошло не в первый и не в последний раз? Люди не могут не предавать. Не возражай! Предают родителей, детей, любимых, но прежде всего самих себя. Это простенькая формула выживания. Выживание муравьев. Погоня за счастьем, побег от одиночества. От одиночества вдвоем или в большой толпе. Среди множества людей твое одиночество ощущается наиболее остро и мучительно. Вот так, мой дорогой. И не жди звонка в дверь, не смотри в окно. Там те же и то же. Каждый сам в себе и сам по себе. Прошло время жертвоприношений в честь N. И сам не готов пожертвовать собой (имею в виду знаменитое время) ради нее. Прости, свежие раны растравлять не будем. И все же пожертвуй своим самолюбием, возьми мобильный и позвони первым. Не говори о прощении, понимании, а просто поговори, о чем угодно, но поговори. Вот видишь, от одной мысли об этом твое лицо перекосило, словно после съеденного целиком лимона».

Предательства, измены я никому не прощу, мой уважаемый советчик!

«А ты уверен в измене? Может, стоит хоть немного доверять тем, кто рядом. Доверять! Стоит ли других мерить по себе?»

Зябко, неуютно.

«Успокойся. Не забывай, что я — это ты. У нас общая боль, и радость — общая. Хочешь сбежать от самого себя — беги. Но в завязанном мешке не много места».

Ненавижу, когда мне лгут. Предательство и ложь выжигал бы каленым железом! Простить не могу!

«Крайности никого не красят».

Сбавь ход, сердечко мое. Ведь знаешь, оправдать можно что угодно. Ты лучше покажи, дай понять, где в каждом из нас спрятана частица Божественного, а где находится то, что мы получаем от дьявола. И в каких долях они соотносятся? Ну?!

«За окном начался дождь. Прислушайся к его беседе с подоконником-отливом. Вот неспешная игра капель, а вот непрерывный, отчаянно-призывный стук. Ты слышишь?»

И все же поговорим о соотношении Божественного и дьявольского в человеке. Нет-нет, речь только обо мне. Ты же у меня в груди, мой главный жизненно важный орган. Говори же, открой тайну.

«Не смеши. Ты сам видишь в себе и щедрый Божий дар, и глыбу, взваленную на тебя властителем тьмы. Видишь и чувствуешь. Правда, если сам этого хочешь. Если желаешь ежедневного избавления от вины, вины перед муравьем, гадюкой, братом, сестрой, пассажиром троллейбуса. Промолчать в ответ на оскорбление, улыбнуться обидчику. Слаб человек, и мелочны его устремления. Какой же долгий, бесконечно долгий сегодня день. Не правда ли?»

Сегодняшний день, мое хорошее, не дольше жизни. Когда-нибудь он наступает, этот день. Неожиданно. Когда ты абсолютно (!) счастлив и доволен собой. И ты уже свыкся с беззаботностью, с тихим своим счастьем. Оно кажется могучей скалой, возвышающейся над берегом людского моря. Ты не хочешь звездной славы, всеобщего восхищения, фантастических счетов в банке. Не манят тебя и шикарные виллы на океанических островах. Тебе нужно тихое, твое счастье. Всего лишь. И оно у тебя есть — месяц, год, десять лет, но приходит день — и твоя жизнь переворачивается с ног на голову, словно цирковой клоун.

«Не спеши. Послушай стаккато дождя. Божья слеза-водица омоет, очистит, приглушит твою боль. Дарует просветление, душевное равновесие. Не спеши с выводами. Не будь категоричен. Поспешное слово, мысль могут стать петлей на шее. Чьей угодно. Молчи. Слушай стаккато дождя. Вечное и бесхитростное. Слушай. Оно о многом может рассказать тем, кто умеет и хочет слушать. В этой мелодии ответ на твой вопрос о Божественном и дьявольском в человеке. В тебе. Мелодия дождя рождается из семи нот. Погружайся в себя и слушай.»

Со слухом у меня проблемы. Не говори загадками. Ибо все гениальное — просто.

«Если бы так. Не переполняла бы тебя глухая тишина. Боль не взрывала бы тебе жилы. Предательство не разъедало бы твое нутро, словно серная кислота. Даже запах его ощущаю».

Справедливо подмечено. Мы (и я в том числе) хотим всего и сразу. Вечной верности. Лебединой. Туфта. Доказано, что и лебеди меняют партнеров.

«Вот-вот, хоть что-то позитивное мелькнуло в твоей затюканной голове. А почему бы и нет? Жизнь — это одновременно и трагедия, и комедия. Не все можно объяснить даже тогда, когда обладаешь опытом. Немалым опытом, хотя мы все беспомощны перед многочисленными вопросами. Глупость берет верх над разумом. Трагедия превращается в комедию, в фарс, и наоборот. Зависит от того, кто смотрит на сцену.

Ты погляди: его предали, ему изменили, так и цивилизации конец! Соль смешалась с сахаром, лимфа — с желчью. Да ведь ничего не изменилось! Взгляни с балкона: народ живет, действует по плану; люди смеются и плачут, любят и расстаются, чтобы снова сойтись. Знаешь ведь, конец — начало нового. Испокон веку так было, есть и будет. Утри сопли и улыбнись. Выше голову. Расправь широкие плечи и с песней, с огнем в глазах бросайся в мир, хватай жизнь обеими руками. Становись хозяином положения! Слышишь?»

Ого, разговорилось, затрепетало сердечко мое. Неужто в тебе болью не отдается то, что я раздавлен, уничтожен? Ты же у меня чуткое и чувствительное. Нет, ты каменное. Бог мой! У меня в груди каменное сердце.

«Чудак! Бог всегда был нерационален. Поэтому не заслоняйся от жизни его огромным и всеобъемлющим именем. Бери реванш. Ты можешь. Должен!»

Никому я ничего не должен.

«Ага, еще немного, и ты на правильном пути, устланном розами без шипов. В жизни все уравновешено, извини за тривиальную истину. Что-то или кого-то потерял — не голоси, а нашел или встретил — не пускайся в пляс сломя голову. А вообще, любовь анархична по природе своей, страсть же всегда умирает. Кстати, не твой ли это конкретный случай.»

Негоже бить лежачего. Зачем ногтем ковырять свежую рану. Все равно что в тебе же ковыряться, дорогое мое, горячее. Говорят, поруганная любовь разбивает сердце. А ты лезешь на рожон. Хоть бы немножко сочувствия. Но ты же у меня каменное, рациональное и. пугливое.

«Все неправда. Сплошная ложь, наговор. Я тебе скажу очередную банальность. Неважно, понравится тебе это или нет. Любовь, как ни крути, не помещается в прокрустово ложе брака. Бр-р, какое гадкое слово. Напоминает земляную жабу с пупырышками-бородавками по всему туловищу. Почему не соглашался на свадьбу после .надцати лет совместной жизни, а? Вот и был бы счастлив в браке. Знаешь поэта Томаса Элиота? Он когда-то сказал, что жизнь — рождение, спаривание и смерть. Три в одном. Жил бы ты со Своей Хавроньей (не гримасничай — другого имени она не заслужила) в любви и согласии. Тайком изменяли бы друг другу. Приглашали бы к себе в гости такие же респектабельные и дружные пары. Пили бы винишко, забивали бы легкий косячок за компанию и лезли из кожи вон, демонстрируя гостям, как сильно вы любите друг друга. Не райская ли жизнь, мой дорогой страдалец?

А глазки бы бегали, бегали бы по сторонам, выискивая самую очаровательную, самую сексуальную, а главное — новую жертву для утех. И пряталась бы греховная страсть за невинные и искренние улыбки. Почти каждые выходные начинались бы с выпивок «разгрузки» ради, после это переросло бы в алкоголизм и похмелье одновременно. Твое или ее — неважно. И не стояли бы уже в керамической вазочке полевые цветы. Письменный стол щетинился бы бутылками из-под водки и коньяка, а пол был бы заставлен жестяными банками из-под пива и джина. И самое чудовищное, что твое и ее падение прикрывалось бы Любовью.»

Не стоит так мрачно, вещун ты мой. Слишком сгущаешь краски, добавь светлых, солнечных оттенков.

«Солнце было бы. Между отходняками, когда белый свет не мил, когда жить не хочется, а рука невольно тянется к недопитым бутылкам. А я бы колотилось в ребрах, вырывалось бы наружу, замирало бы и снова лезло в твое горло. Просило бы сто граммов. Требовало бы, скулило.»

Картинка из фильма ужасов. Почему же ты меня так недооцениваешь?

«Думаешь, это все? И не надейся. В пьяной одури вы бы начали меняться партнерами. Появились бы новые друзья, любители «клубнички». И странно, ни о какой измене даже мысли не было бы ни у тебя, ни у твоей Хавроньи. Было бы все прилично, все по правилам, так сказать, законно. Вот видишь, измена и ложь имеют не один, не два и даже не десять оттенков. У каждого эти понятия свои. Частные».

Ты меня разозлить хочешь. Почему перспектива видится тебе именно такой? Неужто я не способен на большее? У меня сильный характер. Я делаю только то, что хочу и считаю нужным. Разве не так?

«Так-то оно так. Но, поверь, знаю я твою Хавронью. Я столько раз слушало ее сердце. И в минуты вашей любви, и во время объятий на кухне, а внимательнее всего тогда, когда приходили ваши друзья. Как же хищно, похотливо трепетало сердце у Хавроньи, когда высматривала она подходящего бычка.»

Ты хоть что-то хорошее видело в ней?

«Ясное дело: бедра, икры да причинное место. А еще — б.во в глазах, в обоих. Столько лет прожил со шлюхой бок о бок, чего теперь рыдать-то!?»

Так почему же ты столько лет молчало, мое прозорливое каменное сердце?

«А ты ко мне прислушивался? Вот то-то, разумом твоим управлял «детородный орган». Помнишь, еще похвалился дружкам в застолье, что не знаешь, с какой стороны у тебя сердце. Мол, у всех слева, а у тебя, возможно, справа. Или еще оригинальнее: при рождении забыли вложить в тело. Помнишь?»

Было. Чего душой кривить. Только ведь я ее любил, люблю. оттого и тяжело.

«Целый день сегодня говорю тебе одни банальности. Время — лечит. Клин клином вышибают. Не сиди крюком, не стенай над разбитым горшочком своего призрачного счастья, а действуй.»

Нет желания куда-то идти, говорить с кем бы то ни было. Хочется одиночества.

«Странно, ты и так один. Не считая птицы счастья — магнита на дверце холодильника. Видишь, для счастья необходима крепкая опора (холодильник) и основа (магнит). У тебя же не было ни первого, ни второго. Кстати, ты сегодня еще и крошки хлеба не проглотил, вчера тоже не ел. Седьмую чашку кофе допиваешь, четвертую пачку сигарет выкуриваешь. Не мало ли?»

Не ерничай, сердечко.

«Выпей абсента или кирша. Граммов тридцать-пятьдесят, и в глазах посветлеет. Я знаю. Почувствуешь аромат полевых цветов, окунешься в раздолье лугового разнотравья. Поставь легкую музыку, включи компьютер. Там есть интересные сайты, то, что тебе сейчас нужно. Начни со «Знакомств», можешь просмотреть и «Разбитые сердца», «Счастливые пары». Надеюсь, во всемирной паутине выловишь очередную мышку для забавы, поплачешься таким же, как сам, или за других порадуешься. Не разучился еще радоваться? Делай то, что ты хочешь. Вот что сейчас главное.»

***

Делать что хочется. А чего мне хочется? Небольшая квартирка без Нее кажется такой немой и огромной, что углов не видно. Стены раздвинулись, и вот я парю, словно в вакууме. Все на своих привычных местах. Вещи сами выбирают себе места. И когда сдвигаешь с места вазочку, перемещаешь на другую точку стола, она начинает плакать. Вы слышали, как плачет ваза или гипсовая статуэтка? Конечно, слышали, но не придавали этому значения. Не обращали внимания. Наши вещи не плачут. Пока. Они затаились, притихли, выжидают. Что же будет? Каков финал, развязка? Наши вещи помнят тепло ее рук, заботливые прикосновения. Во всем, куда ни взгляни, на чем ни останови взгляд, присутствует Она. сучка-предательница!

Ожил компьютер. Прикосновение пальцев к мышке. Выход в Интернет. И вот перед тобой на столе сытым котом разлегся весь мир. Хочешь, атакуй Америку или Германию, Японию, Нидерланды, Китай. Ты соединен с миллиардами людей. Виртуаль, мой дорогой. Главное, чтобы знал, чего или кого хочешь. Я хочу забыться. Переключиться с Нее на что угодно или на кого угодно. А моя тахта пуста. Полагаю, пока пуста. Просто мы боимся самих себя, своих поступков, желаний. Сегодня мне нечего бояться. Пусть боится Она. Клин — клином. Каждый хочет счастья. Минутного. На один раз. А счастье ли это? Дурь. Так, выбираю сайт «Знакомства». Создаю свою анкету.

Имя:

«Максим».

Возраст:

«35».

Кого ищете?

«Женщину от 25 до 40 лет».

Расскажите о себе:

«Мужчина в расцвете сил. Одинокий. По жизни — романтик, но не лишен реального восприятия жизни. Люблю дождливую погоду и середину осени. По вечерам выгуливаю ворон в своем микрорайоне. Болит сердце, когда вижу нищенствующих старушек и выброшенных хозяевами собак. Имею квартиру. Был женат. Детей нет...»

Что-то я слишком расписался.

Цель знакомства.

Ого, какой список. И придумывать ничего не придется. Щелкнул мышкой в нужной графе, и готово. Так, отмечаем:

«Дружба, любовь, отношения». Переписку пробрасываем. Пустая трата времени, можно поговорить и по телефону.

Что там у нас дальше? «Регулярный секс вдвоем, секс на один-два раза без обязательств; групповой секс».

Буду хитрее, отмечу «регулярный секс вдвоем».

А там посмотрим.

Типаж:

«Рост 183».

«Вес 79».

Напоминает торговлю молодыми бычками на мясокомбинате. Живой товар. А вот и строка «Телосложение»:

«Полное, спортивное, худощавое».

«Худощавое».

Животика пока не нагулял. Подбородок на грудь не свисает. Худощавый, но не худой как палка.

Волосы на голове:

Мышкой щелкну по «темным». Она любила проводить пальцами по моим густым волосам. Говорила, что моей шевелюре должны завидовать все мужчины, особенно лысеющие. Может, и завидовали, я не спрашивал.

Интересы:

Фу ты, ну ты! Сколько их здесь. Что выберем? «Побуду в одиночестве». А с кем я сейчас? Конечно, один. Пусто мне, тоскливо, и все же. уютно одному. Пока. Останавливаемся на одиночестве. «Останусь читать дома». Подходит. «Пойду прогуляюсь». А почему бы и нет? «Посижу в Интернете». Нет, не для моего возраста. Пусть сидят 18—20-летние, а я человек серьезный. Надо полагать. Пропускаем. Следующее: «Пойду в ресторан». Можно. Ставим птичку. Пожалуй, достаточно.

Мои увлечения:

«Кулинария, мода, стиль» — пролетают фанерой. «Путешествия». Класс. Вот это по мне. Выбрали. «Психология». Подходит. «Литература, кино» — пусть будет.

Ориентация:

Без вариантов «гетеро».

Отношение к курению, алкоголю, наркотикам:

«Курю», «Изредка выпиваю в компании», «Категорически против наркотиков».

Как часто хотел бы заниматься сексом:

«Несколько раз в день». Ага, прошли времена гиперсексуальности с ночными поллюциями.

«Каждый день».

Это мне еще по силам.

«Несколько раз в неделю».

Вот то, что надо, если говорить о, так сказать, голом сексе, физиологии. А душа, чувства? Кому они нужны? Так я думаю сейчас. После ее измены. Сучка! На минуту забудешь о ней, так она нахрапом лезет в мозг, вихрем врывается. Проклятая женщина. Лахудра. Нет, так нельзя. Дыши глубже. Что там дальше?

Размер члена:

Господи, помилуй! Чем не ярмарка живого товара?! Никаких секретов. Пиши правду или наври с три короба. В данном случае мы скромно промолчим. Должна же хоть в чем-то оставаться интрига, загадка. А то возьми и все выложи. Оставлю вопрос без ответа. Пусть фантазия работает. У женщин она причудливая, фонтанирующая. Оставлю потенциальным подружкам пространство для воображения.

Добавить фотографию. Последняя графа. И старт в мир знакомств. Путь к душевному и физическому выздоровлению.

На диске хранятся десятка два фото. Сейчас сброшу в комп, а может, стоит поискать среди тех, что уже есть? Кажется, была пара стоящих. Или, как говорила одна моя девочка, «ничего, броских».

Ищем среди закачанных фотографий. Да хоть бы вот эта, сделана у Эйфелевой башни. Правда, давнишняя и претенциозная, но пусть будет. Мол, и мы парижи видывали, и по монмартрам таскались, и в Сену плевали. А сейчас, для равновесия, добавлю фотку с деревенским антуражем: я у маминого коттеджа под зрелыми, словно кровью налитыми гроздьями калины. Достаточно двух фотографий?.. Пожалуй, и третья не помешает. Наживка, образно говоря. Пляжное фото. Из Египта. Здесь я уже изрядно загорелый. На руках просматриваются бицепсы и трицепсы; квадратики и треугольники пресса — на животе. И соответствующим образом натянутые плавки. Чем не соблазнитель? Ага, соблазнишь сороковок. Может, довольных жизнью и сексуально голодных. Опомнись, парень. Еще немного — и сбрендишь, с катушек слетишь. Разговариваешь с компьютером. А впрочем, почему бы не поговорить с гениальной машиной. Вот-вот, не больше и не меньше — гениальной. Обалдуй. Да не тормози ты, не зацикливайся, сейчас не до самокопания. В тебе же из уголька разгорелось пламя мести. Мести за измену! Почувствуй сладкий вкус Ее Величества Мести. Нет, не безоглядной и бездумной, а выверенной, взвешенной. Да остановись, какая взвешенность? Броситься в глубокий омут знакомств и удовольствий с головой. Потешить свое самолюбие по полной программе.

Влюбленные овечки, чужие ошибки (сознательные или вызванные из-за временного помутнения сознания) — не имеет значения. Она меня предала, как только подвернулся удобный случай, изменила, и не однажды. Так думаю, знаю, верю. Так получай, я действую. Эй, вы, грустные овечки, я к вашим услугам, пользуйтесь!

Последний щелчок мышкой по слову «Регистрация» — и полетела моя виртуальная личность, моя рукотворная жизнь в тысячи квартир стольного града Минска, в страну Беларусь, по близкому и дальнему зарубежью. К одиноким студенткам, грезящим о принцах, к домохозяйкам, бизнес-леди, к библиотечным тихоням, мечтающим о холеном мужчине за рулем авто, а они (она) на пешеходном переходе. Мужчина задумался, бампер автомобиля легонько задел ее юбку. Она пошатнулась, мужчина выскочил. и прорвало Везувий. Словно цунами, любовь поглотила их (обоих).

А почему я не могу быть тем мужчиной? Пусть даже без пешеходного перехода.

Так, я и к вашим услугам, замужние дамы. Пусть ваши домашние раскормленные мужья-коты ездят в командировки или на дачи, в деревню к родителям или к теще. Я к вашим услугам! Осуществите свои тайные мечты, которые вы прячете глубоко в душе не один год, а может, и не одно десятилетие. Представился случай. Воспользуемся. Так сделала моя Единственная. Вы же не лучше ее? Как мне кажется. Если обидел кого-нибудь, не обессудьте. Всякое в жизни бывает. Возможно, существуют еще на этой земле патологически верные жены. Но это уже диагноз. Им — в другую дверь. Я понял: верность в наше время — патология. Или я перегибаю палку? Возможно, это обида во мне кричит? Скулит, словно побитый щенок, моя верность ей. Единственной. Прежняя верность! Та, невозвратная верность, которая владела мной безраздельно. Потому что был однолюбом. А был ли? Им и остался. Дудки. А как себя переделать? Постепенно, шаг за шагом. Почин сделан.

«Регистрация прошла успешно», — сообщил модератор. Благодарю, любезный.

Взглянем на анкеты дамочек, которые ищут счастья в Сети. Невероятно. Всего на сайте зарегистрировано... -надцать миллионов. Сколько же вас, красивых, ухоженных, успешных и. одиноких. И каждая надеется найти свое, только свое счастье. Ау-у, где ты, наше, мое, ее Счастье (имеется в виду любовь). Но почему сразу любовь? Вот анкета Катюши. Возраст — 29, Беларусь, Минск. Ищет парня 21—40 лет или пару М+Ж для нечастых встреч на их территории. Всего-то?.. С фотографии смотрит миловидная молодая женщина. Глаза пустые. Может, фото неудачное? Русоволосая. Как и моя Единственная. Нет, мне сейчас по душе брюнетки. Жгучие. Ты, Катюша, пролетаешь. Да и я в данный момент не часть М+Ж, а всего лишь М.

Ага, что-то есть. Рядом со строкой «Мои сообщения» пульсирует желтый конвертик. И сразу же единица сменяется четверкой.

Не успел оглянуться, как получил четыре виртуальных письма. Просмотрю послания не спеша, по очереди. Первая — КаЫі, 24 года.

— Привет. Я — Наталья. Давайте знакомиться. Вы не против?

Чудачка. Я же ради этого и зарегистрировался на сайте. Жаль, фото у девушки одно, паспортного формата. Кроме кукольного личика — ничегошеньки. Зато в ее анкете указаны все параметры: рост — 172, вес — 60. Грудь — среднего размера. Цель встречи — на один-два раза. А это значит — без проектирования воздушных замков, бессмысленных, пустых встреч в кафе, разговоров Ни О Чем. Без умильно-похотливых взглядов. Без пауз, которых требует неизвестно кем придуманный этикет отношений между мужчиной и женщиной. Не надо цеплять маску доверия, искренности, чистоты намерений. В данном случае каждый знает, чего хочет от клиента. Клиент. Отличное слово. Хватит, по горло сыт вздохами-охами с моей Единственной. Мерзость. Как она могла?..

«Ну-ну, снова понесло тебя в дебри воспоминаний. Все просто: нашла лучшего самца. Успокойся, сосчитай до десяти. Вот так: один, два, три четыре. девять, десять. Чувствуешь, легче стало, страдалец ты мой. И не жалей сам себя. Никогда. Помни: жалеть себя — удел слабаков и неудачников. А ты сильный мужчина! Все при тебе: от макушки до кончиков пальцев на ногах. Ты самодостаточен! Не забывай об этой, так сказать, «мелочи». Энто, паренек, основа, стержень человека».

Все, все, не спорю и с тобой, мой рациональный мозг. Всегда здравый, бескомпромиссный и. дубовый. Когда же ты начнешь ладить с сердцем? Когда?

(Человек разговаривает сам с собой из-за внезапного одиночества, растерянности, неизвестности...)

Однако, КаЫі ждет.

— Привет. Рад знакомству. Я, как и указано на моей страничке, Максим.

Отсылаю. Пошло.

Вот так, Единственная моя, я лелею свою Обиду, взращиваю, балую. Естественные, от природы свойственные мне достоинство и верность — отброшены. И мир не перевернулся, солнце не померкло. Все вокруг обычное — как каждый день. Хотя чувствую на своем лбу кровавую метку, тавро. Есть еще время остановиться, выйти из Интернета и продолжить стенать по поводу измены. Нет, фигушки. Если ступил на широкую дорогу, обратной дороги нет. К самому себе. Пусть и к самому себе. Ибо я, сегодняшний, не тот, кем был вчера. Хочу почувствовать себя циником, хотя всю жизнь всем своим нутром их ненавидел. Стерпится — слюбится. Так когда-то говорили, так оно и есть. Я гордился тобой, моя Единственная, Светлая, Родная, Искренняя, Сердечная. Бывшая! Ты, Единственная моя, мутировала. Стала для меня мутантом. Катись, горошинка, по наклонной. Рано или поздно попадешь кому-нибудь под подошву, которая тебя и раздавит. Но я этого не увижу, да и не хочу видеть. Потому что ненавижу кровь вне тела. Как хотел бы я всего, что знаю, — не знать. Никогда. Только ведь придется говорить правду самому себе, о себе, о Ней, моей Единственной. Говорить Честно. только до чего же это больно! Прежде никогда не думал, что чья-то судьба, жизнь так тесно, плотно срастается с твоей. Образуется одна кровеносная система, как у сиамских близнецов. А мозг выталкивает все на поверхность, на обозрение. Возможно, это и есть своеобразная самооборона. Что-то сдвигается в голове. И та, что была частью сдвоенного живого сосуда-спарыша, отрывается от твоей плоти. Рана истекает кровью (не переношу крови!), ты бледный, обессиленный, чуть живой. В чем только душа держится? Одному Богу известно. А перед внутренним взором мелькают картинки: вот чужой усатый рот ласкает, целует то, что всегда (а всегда ли?) принадлежало тебе. Чьи-то руки перебирают волосы на голове Единственной, чужие пальцы пробегают по груди, бедрам, влажные от пота ладони оглаживают ее колени. Бежать, бежать от самого себя, от позорного киносеанса в голове. Кто и зачем снял все это на цифровую камеру? Не жить эмоциями? А как жить, подскажите, умницы-всезнайки? По-свински? Не любовью, а только случкой? Что ж, к этому я и иду. Не моя вина, что Вера, Надежда, Любовь утратили свое первоначальное значение. Превратились в пустой звук. Стали даже не звуком, а иллюзией, призраками. «Истина всегда рядом», — пророческие слова. Просто, все просто. Никогда никого не люби — и проживешь спокойно, в гармонии с собой и миром. Пусть будет больно другим, а не тебе. Чужая рана не болит. (На наших черных флагах, реющих над хатами и многоэтажками, деревнями и городами, красной краской выведено: Душа никому не нужна. Сегодня время хищников, предателей и подонков. Прячьтесь, честные! А если вас донимает, грызет она (совесть), то выбейте ей зубы, и пусть она (совесть) вас нежно обсасывает. Просто и доходчиво.)

Не спи! Следующая?

Юленька, 26 лет.

— Привет. Познакомимся? Люблю отвязный секс.

Согласно анкете — замужем. Отлично. Есть кому рога наставлять. Не одному же мне ходить, как северному оленю, цепляясь за провода для троллейбусов, расчесывая тучи на небе. О, еще выскочила строка: «Мне очень одиноко.»

Ей одиноко. Что ты знаешь об одиночестве, белка с облезлым хвостом? Чтобы не чувствовать себя одинокой, надо научиться любить. Я любил.

— Так как? Знакомимся? Не люблю виртуалить. — новый текст от Юленьки.

И я не люблю. Пишу примитивно доходчиво. Потому что чувствую, как горят у тебя, Юленька, коленки, как похотливое желание заполняет теплом низ живота.

— Буду рад знакомству. Я — Максим. Свободен. Место для встречи есть? — текст поглотили недра компьютера, даже модем запищал удивленно. Хотя, с чего бы ему удивляться. Я же теперь другой. Могу оказывать эскорт-услуги, придет время — займусь интимом за деньги. Бр-р-р! Нет, до такого ты не докатишься. Всегда есть грань, переступив которую, человек безвозвратно себя теряет.

Так, новое сообщение:

— Место для встречи есть. Можем встретиться сегодня?

Отвечаю:

— Давай. Ты на какой улице живешь?

Через мгновение на мониторе Юленькин ответ:

— На Козлобродской. А ты?

— На Рукомойной. Оставь номер своего телефона, позвоню, договоримся о встрече.

— 876-66-66. Звони, жду.

Пальцы пробегают по кнопкам мобильного. Виртуозно, словно у пианиста мирового уровня. Первый, второй гудок — и нежно-усталый голос:

— Алло. Слушаю.

— Привет. Это Максим. Мы только что переписывались в нете. Как настроение, встречаться не передумала?

Говорю, как мне кажется, уверенно-игриво. Не нагло-настойчиво, а доверительно, вкрадчиво. Может, это только мне так кажется?

— Нет, не передумала, — Юленька хихикнула о чем-то своем, женском. — От твоей улицы до моей можно доехать на маршрутке. Если не ошибаюсь — 35-й маршрут.

— Ты хорошо знаешь мой район?

— Тетка там живет. Иногда бываю на Рукомойной.

— Возможно, и мимо моего дома проходила?

— Какой номер?

— 152.

— Ха, тетка живет напротив, в 154-м. Вот тебе и раз.

— Не удивляйся, Минск, как говорил мой знакомый, — большая деревня. Минут через двадцать-тридцать буду. Выезжаю.

— Давай. Жду. Дом номер 12, квартира 74. Код на входной двери соответствует номеру квартиры. Кажется, все сказала. Нет, погоди, выходи на остановке «Школа». Это в полсотне метров от моего дома. Выйдешь из маршрутки — перезвони.

— Договорились.

Вот так, ничего сложного нет в знакомствах через Интернет. Столько прожил, а не знал, что, потратив пятнадцать-двадцать минут, можно легко договориться о значительно большем, чем просто встреча.

«Животным становишься, животным. Тело тебе подавай, а как же душа?»

Не доставай! Думал, хоть ты оставишь меня в покое, мой правильный мозг. А ты все лезешь, как и усталое сердце, куда не просят. Хватит заниматься самоедством. Мы, казалось, во всем разобрались. Расставили акценты, пришли к согласию. Не я начал войну, не мной втоптаны в грязь любовь, верность, уважение и преданность. Так чего вы хотите, чего добиваетесь? В прошлое не вернешься, да я и не хочу. Что сделано — то сделано. Однажды и навсегда. Не помирать же мне теперь, а? И не обвиняйте меня в скотстве. Не я животное, а она, моя Единственная. Бывшая моя Единственная, а ныне — общедоступная.

«Любой человек имеет право на ошибку, не так ли?»

Ого, как заговорили. Спелись и спились сердце с мозгом. Ура! Тогда ответьте, почему я никогда не допускал даже мысли об измене? А поводов и случаев была тьма-тьмущая. Одно мое желание, кивок головой, слово — и готово. Не забывайте: я мужчина, которым управляете не только вы, мой правильно-дубовый мозг и изболевшееся сердце, а еще один известный орган. Только прежде я искушениям не поддавался, умел себя контролировать. Безошибочно делал выбор между дозволенным (верностью) и недозволенным (изменой, распущенностью). Значит, договорились: живем в согласии. В конце концов, я — хозяин своего тела.

«Не забудь просмотреть остальные сообщения», — примирительно подсказал мозг.

Спасибо. Сейчас быстро пролистаю. Аннушка, 24.

— Познакомимся?

— Не против. Я — Максим, — пошло. Вернусь и напишу что-нибудь более интригующее.

Следующее от Виолетты, 32.

— Давай познакомимся. Есть предложение, от которого сложно отказаться.

— Буду рад знакомству. Сейчас тороплюсь, напишу позже.

Так, появились еще два послания. Нет времени, выхожу из Интернета. Отвечу, когда вернусь. Не жизнь, а малина. А я голову пеплом посыпал. Правду говорят — свято место пусто не бывает. Вот так, моя Единственная.

Погас красный глазок на системном блоке. Монитор ослеп, вентилятор захлебнулся. Теперь в душ минут на пять — и на остановку маршрутных такси. Ничего, успею. Главное: сладить с самим собой, а это то же самое, что с яростно-грозовым ветром.

Горячая вода расслабляет. Вспененный на голове шампунь ручейками сбегает по груди, спине, пробирается под прикрытые веки, щекочет кончик носа. Как мало человеку надо для счастья, иногда достаточно минутного наслаждения для тела, предчувствия душевной гармонии. Жаль только, слишком тонкая оболочка у нашего счастья. Она похожа на вот этот мыльный пузырь. Неосторожная капелька попала на него — и вместо разноцветной красоты, мгновение назад радовавшей взгляд, — мыльно-серая жидкость. Ни тебе напиться, ни помыться. Я в межвременье — внутреннем и внешнем. Не знаю, да и не хочу знать, как это состояние понять и объяснить. Хотя бы себе самому. Дни связались, соединились в плотную цепь — без начала и конца. Нет-нет, начало я помню. Да еще как: до звона в ушах, до хруста в суставах, до пелены перед глазами. Это был шок. Переворот в душе. Наверное, смена политических формаций в государствах проходила более спокойно, бескровно. Впрочем, крови не было и у меня. Она шуганула на мгновение к глазам, застила красным полотном зрачки — и отхлынула. Словно испарилась из тела, не оставив и следа. Я чувствовал себя пушинкой в воронке торнадо. Все, на чем прежде стоял, чем жил — мои фундамент и основа за время одного-единственного вздоха и такого же короткого выдоха превратились в пыль — зловонную, омерзительно-удушливую. Только сейчас, стоя под струями горячей воды, понимаю: нельзя безоглядно доверять кому бы то ни было! Как бубонной чумы, надо бояться любви, бежать от нее, отбиваться и ни при каких условиях, ни за какие коврижки не позволять проникнуть ей (проклятой любви) в сердце. А если, Боже упаси, зернышко ее попало в кровообращение и донеслось до предсердия, пустило корешок, то не задумываясь топчи кирзовым сапогом этот росток, выжигай его серной или азотной кислотой. Без сомнений. Ибо в жизни достаточно других радостей и искушений, ради которых стоит утром просыпаться, а вечером удовлетворенно смыкать веки. Уж очень простая и понятная истина вырисовывается: если нет любовницы, или любви, то никто тебя не предаст, не опрокинет твой мир, не разрушит фундамент, на котором строилась, возводилась совместная жизнь. Жизнь на двоих. Все просто, ничего сложного. Держи сердце на замке и сможешь избежать ненужных волнений, невыносимой боли, которая иссушает тело и превращает душу в выжженную пустыню, где даже перекати-полю зацепиться не за что. Я это наконец-то понял. Правда, довольно поздно, но понял. Потому и есть у меня пока силы, чтобы жить дальше.

Насколько же проста жизненная философия. Извечная, но забытая, или, точнее говоря, — не вложенная тебе в голову старшими, родственниками. Впрочем, лгу сам себе, бессовестно лгу. Почему же не помнил слов своей святой, да-да, святой бабушки Акулины. Она еще в детстве твердила мне: «Не заводи друзей, не будет и врагов». Выстраданные целой жизнью слова. Ее, бабушкина, жизненная правда. Правда, которой она поделилась с внуком. Со мной. Мог же я продолжить логическую цепочку. Уже, слава Богу, не сопливый мальчишка, а мужчина, который многое повидал и кое-что понимает. Так почему же не дошел своим умом: не люби, и никто не плюнет (некому будет) тебе в душу. Можно и иначе повернуть: живи, как большинство живет, — изменяй потихоньку, лги, белое называй черным, красное — голубым. Главное, чтобы не догадались ни о чем те, с кем ты сидишь за одним столом, делишь постель. Но ведь так не бывает! Жизнь все расставляет по своим местам. Ложь, предательство, обман рано или поздно вылезают наружу, причем, в самый неподходящий для тебя (нее, него) момент. И уже ничего нельзя сделать, как говорится, нельзя переиграть, ибо шахматная партия окончена, королева повержена, а пешки в ужасе разбежались. Возможно, именно поэтому и не стоит уподобляться большинству. Иди своей дорогой, живи своим умом, не отрекайся от своего бога, даже если он паршивенький, плешивый, со сбившейся бороденкой. Не предавай!.. Легко говорить, а попробуй не споткнуться. Впрочем, не так уж сложно верить в себя и себе. Я так жил. До сегодняшнего дня.

Здорово стоять под струями горячей воды, но, чтобы взбодриться перед важной (как кажется) встречей, включу на полную мощность холодную воду. Чередование горячей и холодной, холодной и горячей воды не только бодрит, но и просветляет мозги. Упоение собственными страданиями пусть вместе с мыльной водой сбегает в канализацию. Там ему самое место. Меня ждет Юленька. Новое тело. Вероятно, есть в этом что-то интригующее, загадочное, напоминающее надкусывание плода случайно найденной в лесу дикой груши.

Прикидываешь-гадаешь: сладкой мякотью наполнится рот или сведет челюсти от горьковатой кислятины? А пока Юленька — загадка, ребус.

Махровое полотенце вобрало в себя воду с кожи до последней капельки. Теперь надеть синюю полосатую рубашку, запрыгнуть в джинсы, на ноги натянуть легкие белые туфли в заклепках, пробежаться расческой по волосам, немного туалетной воды и — готов. Щелчок дверного замка, вызов лифта. Он — какая удача — на моем этаже. Не теряю ни минуты. Улица встречает прогретым воздухом, разросшиеся вдоль дома клены прячут меня в тени своей листвы. Бодрым шагом приближаюсь к остановке маршрутных такси. Людно, но не слишком. Человек десять, но и маршрутов здесь не меньше. Две машины отъехали. Не мои. Из-за поворота появляется 35-й номер. Салон полупустой. Успею добраться вовремя. Пообещал быть через тридцать-сорок минут, придется держать слово. Первая встреча — определяющая. Никаких опозданий. Хотя на Юленькиной интернет-страничке и помечено: «свидания на один-два раза». А мне, в принципе, больше и не надо. От подобных рассуждений несет цинизмом. Но ведь в запасе всегда имеется оправдание: не я плохой — жизнь такая. Все на жизнь списываем, сами же остаемся в стороне. Словно не мы эту жизнь таковой сделали.

Маршрутка выскочила на одну из центральных улиц и сразу же попала в пробку. Безнадежную. Длинная цепь машин, насколько можно взглядом охватить, намертво прикипела к асфальтовой глади дороги. В обоих направлениях. Еще каких-нибудь пять-семь лет назад такую картину с трудом можно было представить, а тем более увидеть в Минске. Богатеем! Наши города заполонили бэушные автомобили из Западной Европы. Скажем ей и за это спасибо. Теперь у нас свое авто имеют и жук и жаба. Вот только я привык к общественному транспорту, а еще любимое занятие — ходить пешком. Повсюду. Никакой четырехколесный зверь меня не увлекает, не заставляет замереть, затаив дыхание. Ну, не люблю я железо, хотя отец и работал шофером. Я искренне равнодушен к любой марке машин. Удивляюсь другому: когда друг, знакомый, коллега самозабвенно хвалится приобретенным авто, а в его голосе звучит такая гордость, которая и не снилась английской королеве. Вот в такие минуты я просто теряюсь. Не знаю, что сказать. Молчать неловко, а хвалить, ахать-охать — совесть не позволяет. Поэтому отводишь глаза, бормочешь под нос что-то невнятное.

Ага, ушлый водитель. Дождавшись удобного момента, наше маршрутное такси, нарушая все возможные и невозможные правила дорожного движения, юркнуло на тротуар и, проехав сотню метров мимо равнодушных прохожих, свернуло на полупустую боковую улочку. Пробка осталась за спиной. Даже и не заметил, как машина притормозила на нужной остановке, рядом с цветочными лотками.

Так, — мелькнула мысль, — а как же идти к Юленьке с пустыми руками. Может, букетик купить? Нет, не то. я же фактически иду не на свидание с любимой, а на обычное, банальное совокупление-спаривание. Перепихон, говоря языком молодых людей, у которых только-только стали пробиваться усики над верхней губой. Цветы отпадают. Уместной будет обычная бутылка вина, а может, бутилированное пиво. Любимый напиток подрастающего поколения. Значит: бутылка красного вина (потому что и сам его люблю), и пара бутылочек, нет, лучше банок, немецкого пивка, с горчинкой. Вот это набор для знакомства по Интернету. Ага, неподалеку супермаркет. Их теперь в городе хватает. Некоторые гастрономы достроили, и все необходимое имеем в одном месте: от носков и туалетной бумаги до колбасы и живой рыбы. Прошелся по залу, задержался на полминуты у кассы — и пакет с покупками в руках.

Присев на скамейку в скверике у памятника герою последней войны, набрал номер Юленькиного мобильного. Почти сразу услышал голос девушки.

— Приветствую еще раз. Это я, Максим.

— Привет. Ты уже добрался?

— Да. Нахожусь на твоей остановке.

— Заходи. За супермаркетом третий дом. Рядом с высокими липами. Номер квартиры помнишь?

— Да.

— Жду.

Вдруг почувствовал непонятный мандраж. Не то чтобы волнение, а какую-то внутреннюю дрожь, похожую на ту, которую чувствуешь, продрогнув поздней осенью.

Стоило раньше начать знакомиться подобным образом, — это я сам себе, чтобы успокоиться, — а то привязался после двадцати пяти к одной юбке, и все. Однолюб ударенный. Смелее. Никакого заднего хода. Сам же себя убеждал, что все когда-то бывает в первый раз. Поднимай задницу со скамейки и двигай прямиком на встречу с легкой любовью. Не будь тюфяком! Отведай сладкого вкуса Мести. Заполни душевную пустоту новыми ощущениями. Словом, не бойся. А чего или кого мне бояться? Если только самого себя. Мне, вероятно, не хочется уподобляться ей, Единственной. Не жуй сопли.

Вот и дом, лифт, квартира. Палец на клавише дверного звонка. Нажимаю один раз, другой. Коротко, отрывисто. Там, в глубине квартиры не слышно ни звука. Но спустя секунду щелкает замок и на пороге появляется привлекательная, среднего роста девушка. Прямые волосы до плеч, в голубых глазах прячется еле уловимая улыбка, сквозь шелковый халатик проступают кулачки грудей.

— Максим? — улыбка обнажает ровнехонькие белые зубки.

— Да. А вы Юленька? — по-еврейски вопросом на вопрос.

— Ага. Проходи.. .те.

Оказываюсь в довольно темном тамбуре на две квартиры. Вхожу вслед за Юленькой в приоткрытую дверь слева. Прихожая просторная и свободная.

— Раздевайтесь, — девушка щелкнула выключателем.

— Как, сразу и совсем? — пытаюсь плоско пошутить.

— Можно и совсем. Зачем время тянуть. Делай, как тебе удобно, — подчеркнуто вежливо проговорила девушка, необратимо отбрасывая в прошлое (совсем недавнее) «выканье». — Что будешь пить? Могу приготовить кофе, есть водка.

— Я принес неплохое вино. и пиво, — приподнимаю руку с пакетом.

— Значит, полный набор, — Юленька игриво встряхнула головой, блестящие волосы всколыхнулись волной и накрыли тоненькую правую бровь. — Идем за стол.

Чистая уютная комната. На полу однотонный ворсистый ковер, два кресла у журнального столика, небольшой диван. У противоположной стены горка со встроенными телевизором, музыкальным центром, видеосистемой и ^V^ (зачем и то, и другое?).

На столике — легкие закуски; из глубины колонок льется ненавязчивая инструментальная музыка.

— Чувствуй себя как дома. Чтобы расслабиться, давай вина пригубим. Штопор вмонтирован в вилку. Лежит возле тарелки с сыром, — говорит хозяйка, сбрасывая с плеч халатик.

Я в кресле в одних плавках. Юленька присаживается рядом, ее гладкая, бархатная на ощупь рука дотрагивается до моего живота. По всему моему телу пробегает электрический разряд дрожи.

— За встречу, — едва уловимое столкновение бокалов. Неровное дыхание Юленьки над моим ухом. Ее волосы щекочут мне шею. Чувствую, что я уже в форме. Готов к бою. Молодая женщина видит это и шепчет:

— Не спеши, — наши губы сливаются в поцелуе.

Юленька, не отрывая губ, оседлала мои колени. Наконец откинула голову, руками держится за мои плечи.

— Вот, самое главное сделано, — хитро подмигивает, — я стеснительная только до первого поцелуя, а после не остановишь.

Вышел я от Юленьки в сумерках. В каждой клеточке тела — сладко-легкая усталость; слабость в коленях. Такое ощущение, словно разгрузил вагон или преодолел марафонскую финишную черту. Нет, сравнения бездарные. Просто был отличный секс. Не рабоче-крестьянский, а со своеобразной изюминкой. Безоглядный, как перед концом света или в последний день жизни. Вот так тебе, моя Единственная! Тем же концом по другому месту.

В душе разрасталась еще не совсем понятная злая радость. Радость от измены, от расставания с верностью. От осознания того, что незнакомые девушки и женщины хотят твоего тепла, внимания, наконец (а возможно, и главное), жаждут твоего тела.

Накрапывал дождь. Капли перешептывались с листьями деревьев, вытянувшихся вдоль тротуара. Зажглись придорожные фонари — и мрак вокруг тротуара сгустился, набряк тяжелой теменью. Еще раньше, в юности, заметил такую странность: если попадаешь в новый район города, на улицы, по которым прежде не ходил, чувствуешь, будто находишься не в том городе, в котором живешь бессчетное количество лет, а оказался в незнакомом месте, заселенном людьми, настолько отличающимися от тех, которые живут в твоем районе и с которыми едва ли не каждый день встречаешься в троллейбусах, автобусах, трамваях, — что теряешься и диковато озираешься, ищешь хоть какие-то ориентиры, привязки к местности. только бы убедить себя: нет, ты не спишь, никуда не уехал, а находишься в своем стольном Минске. И люди не чужаки, а твои родные белорусы с характерными только для них чертами лица, фигурами и поведением.

Шел без зонта, в промокшей рубашке, мимо домов с освещенными окнами, а нос повсюду ловил запах Юленькиного тела. Это было настолько странно, что поначалу я все время вертел головой по сторонам в поисках молодой женщины, от которой только что ушел. Даже закралась бредовая идея: а вдруг Юленька тайком идет за мной? Вот только чего ради? Нет, парень, по тебе сумасшедший дом плачет. Дошел до ручки. Психика раздрызганная. Надо спокойнее воспринимать все, что в жизни происходит. Падения и поражения, удачи и везение, разочарования и невероятные события. Потому что жизнь нельзя спланировать, выстроить так, чтобы на ее протяжении не встречались ни кочки, ни ухабы, ни балки, о которые обязательно разобьешь макушку. Важно, чтобы жизнь не поставила тебя раком и не использовала по полной программе. Значит, в любых обстоятельствах необходимо удержаться на ногах. Выстоять! Как бы невыносимо тяжело это ни было.

А Юленькин запах, скорее всего, исходит от моей влажной кожи. Какие у нее стойкие духи.

По улице снуют машины. И это при том, что общественный транспорт здесь вообще не ходит, а вот частников и маршрутных такси удивительно много проскакивает в обоих направлениях: наверное, обладатели собственных автомобилей ищут место, чтобы припарковаться на ночь. Вдоль дороги между припаркованными машинами не мог бы влезть даже мотороллер.

А для меня главное сейчас: добраться до дома, принять душ — и в чистую постель. Одному. Может, полчаса посмотреть телевизор и уснуть. Душевно успокоенным и физически насытившимся.

***

В ту ночь разгулялась такая страшная гроза, что пальмы, оливы и кипарисы ломались, словно спички, гул разгневанного моря доносился даже сюда, в дальний номер отеля. Стонали платаны и смоковницы в маленьком саду под окнами двухэтажного здания. Ливень стеной закрывал недалекую крутую гору. Оттуда доносился непонятный, прерывисто-отчаянный рокот. Он то нарастал, то опадал. Скорее всего, это были потоки воды, с которыми едва справлялись узкие стоки. На них я обратил внимание сразу же по приезде в страну своей мечты — Грецию. Древнюю землю, воспетую и прославленную гениями. И вот я в уютном номере отеля, а за окном бушует стихия, как сотню, как тысячу лет назад. Ей нет никакого дела до моего восхищения греческой природой, искренностью и добродушием местного населения: своеобразной красотой женщин и рассудительностью мужчин. Прежде (я судил по кинофильмам) мне казалось, что народ этот безудержный, как горные ручьи, взрывной и говорливый, как морской прибой. И вот мои представления о жителях древней земли кардинально изменились. Разбились вдребезги. Вчера, гуляя по улочкам городка, случайно набрел на причал-пристань для небольших лодок и баркасов. Здесь местные рыбаки выгружали утренний улов. В пластмассовых ящиках, плетеных корзинах переливались в лучах солнца тушки неизвестных мне рыб. От разноцветной чешуи рябило в глазах. Пожилые мужчины и молодые ребята неторопливо, молча выгружали добычу на берег. Неожиданно один из ящиков выскользнул из рук юноши лет семнадцати. Ящик ему передал усатый отец. Пожалуй, отец — для дедушки он слишком молод. Так вот, ящик с рыбой выскользнул из рук парня и плюхнулся мимо причала, в воду. И. ни единого окрика из уст старшего рыбака, ни один мускул на лице не дрогнул. Словно ничего и не произошло. Они продолжали работать дальше. Мертвую рыбу волны относили все дальше и дальше от лодки. Честно говоря, я удивился выдержке рыбаков. Ведь добыча, на которую они потратили не один час, уплывала в море, поглощалась им. Или они, местные, живут по тому же принципу, что и мы, белорусы: кто дал — тот и взял. Потому что жизнь требует жертвоприношений. Мы в ежедневной суете часто об этом забываем. Рационалисты и прагматики, считаем все, что досталось нам от предков, суевериями, раз и навсегда утратившими актуальность. Ан нет, дорогие мои: что не нами осмыслено, не нам и отвергать. Как же легко мы забываем об этом. Может, потому и приходится частенько локти кусать, если не свои, то чужие.

А на улице бушевала чудовищная гроза. Она наводила ужас даже здесь, в чистеньком уютном номере. Но, устроившись в постели, заснул. А на следующий день вышел из отеля — и был ослеплен солнцем. О грозе мало что напоминало. Мои знакомые французы, которые не первый год отдыхают на Миконосе, утверждали: для этой поры года вчерашняя гроза — явная нелепица. Абсолютное исключение! Мол, такого просто не могло быть, потому что быть не могло! Шутили, что природа Греции так отметила мой приезд на райский остров. И действительно, после нашей белорусской серо-неустойчивой погоды здесь, на Миконосе, с первых же шагов утопаешь от пяток до макушки в солнце, умиротворении и каком-то ленивом изнеможении. Одно то, что можно каждый день выбирать новый пляж, чтобы позагорать, переполняло предчувствием чего-то волнующего, которое вот-вот должно с тобой случиться. Если не сейчас, то через час или обязательно в вечерних сумерках, а если нет, то в утренней дымке грядущего дня.

Миконос — остров развлечений, пляжей (их двадцать) и неисчислимого множества баров, которые работают всю ночь. Он усыпан белыми изящными домиками, одни — побольше, другие — поменьше, одни — с плоскими, другие — с усеченными крышами. А чего стоят горы, усеянные сотнями небольших часовен и ветряных мельниц. Эту красоту нельзя описать, ее надо видеть. Хотя бы раз в жизни окинуть взглядом. И оливковые деревья в садах и садиках, на свободных лоскутках земли среди каменных глыб.

Если честно, на Миконос я приехал неслучайно. Очень хотелось побывать на острове Дилосе (местные называю его Дэлосом) — месте рождения греческой мифологии. Он находится недалеко от Миконоса. Сегодня, сразу после завтрака купил билет и, примостившись на узкой скамейке небольшого, но чистенького светло-голубого суденышка (цветом напоминающего местное небо), приближаюсь к своей мечте: небольшому голубому Дилосу, родине Аполлона. Еще издали почудилось, что остров утопает в свете. Казалось, все солнечные лучи сконцентрировались здесь, на Дилосе. Пусть не видно высоких гор и зелени деревьев, но сколько света, синевы неба и смарагдовой воды. Недаром прародители этих просторов назвали остров Дилосом — «ясным». Согласно мифологии, остров поднялся из морских вод, чтобы дать возможность Лете родить Аполлона и Артемиду. Гонимую Герой Лету только Дилос принял и защитил.

Спускаешься на берег и не веришь, что наконец-то стоишь на той земле, где когда-то жили египтяне, сирийцы, италийцы. Дилос, как утверждают, был заселен еще с ІІІ тысячелетия до нашей эры. Вечное и сегодняшнее здесь тесно переплетено, связано в тугой узел. На минуту все мы, туристы, умолкаем: ни разговоров, ни смеха. Раздается голос экскурсовода: «Господа, это зона Святой Гавани. Здесь находится Агора Компеталистов. Портик Филиппа V Македонского и Дилосская Агора, а также зона святилища Аполлона. Кстати, оно возведено в VI веке до нашей эры. В святилище находится статуя бога и сокровищница Дилосского союза. Потом мы пройдем к храму Артемиды, Агоре Феофраста и Колонному залу. Затем посетим Археологический музей, зону Дороги львов и, наконец, отправимся к Агоре италийцев — самому крупному памятнику на Дилосе. Приблизительно такая у нас программа».

На острове было не слишком многолюдно. Кроме нашей туристической группы я заметил еще три, слева от себя. Если учесть размеры Дилоса (всего пять квадратных километров), места не так и много для сотни любопытных из всех уголков мира, но и мешать друг другу здесь никто не будет. Главное, чтобы экскурсовод толково спланировал маршрут. Наш гид, было видно, — опытный.

С самого Миконоса я обратил внимание на молодую привлекательную девушку; она, по моим наблюдениям, была одна. Держалась отчужденнонезависимо, особняком, не лезла в толпу туристов. Худощавая, в легкой маечке и шортах, на ногах удобные и стильные парусиновые босоножки. Русые волосы распущены, доходят до плеч, и глаза синие-синие. Мне показалось, что я знаю ее целую вечность. Возможно, знал еще до своего рождения. Посмеетесь над этим? Напрасно. Бывает и так.

Посматриваю на знакомую незнакомку Одиночницу-Печальницу (так ее для себя назвал) краем глаза, а слух ловит голос экскурсовода.

«На священном острове Дилос было запрещено и рожать, и умирать. Тех, кто должен был стать матерью, перевозили рожать на соседнюю Рению. Там же хоронили умерших. Поэтому на острове Мегалос-Ревматарис, который находится между Дилосом и Ренией, поклонялись богине загробного мира Гекате. Во времена афинского владычества славились празднества Делии в честь Аполлона, Артемиды и Леты. А вот конец афинскому владычеству положили македонцы в 315 году до нашей эры. С приходом же на остров римлян расцвели торговля и культура. Город Дилос стал крупнейшим торговым центром, жители которого, собранные здесь из разных уголков мира, возвели на острове свои храмы. Золотое было время для Дилоса. Но упадок произошел неожиданно. В 88 году до нашей эры в связи с Митридатовой войной город был сожжен, храмы и дома разрушены, а двадцать тысяч жителей или перебиты, или проданы в рабство. Последний, так сказать, удар нанесли по Дилосу пираты. Вот с тех времен остров остался фактически незаселенным. Время от времени сюда наведывались лишь корсары или любители древностей, за добычей. Только в конце ХІХ века французские археологи начали проводить здесь раскопки, чтобы вернуть на свет Божий то, что осталось от прежних времен.»

Группа туристов медленно поднимается по дорожке со ступеньками на святую гору Кинф. Там, на вершине, сохранилась доисторическая пещера, культовое место, связанное с Гераклом.

Моя знакомая незнакомка Одиночница-Печальница замедляет шаг. Не спешу и я. Хочется заговорить с ней, познакомиться. Почему-то я уверен, что девушка не англичанка и не француженка, не могла она быть ни итальянкой, ни немкой. Я чувствовал, что нас связывает некая родственная, почти кровная связь. Так бывает. Вразумительно объяснить это довольно сложно, а часто и невозможно. Невидимые глазу, но мощные канаты-тросы, или лучше сказать, магниты притягивают нас. Как ни противься этому, сделать с собой ничего не можешь, потому что уже знаешь: с этим человеком пройдешь определенный отрезок своего жизненного пути. А вот насколько он длинный или короткий, счастливый или слезно-горький — не знаешь пока ни ты, ни тот, другой человек.

Наконец, я и Печальница (так проще, да и теперь она не одинока, я рядом с ней) оказались позади нашей туристической группы. Все гуськом тянутся за экскурсоводом, а мы вдвоем, не сговариваясь, незаметно отстаем, потихоньку замедляя шаг. Я чувствую, что нам хорошо друг с другом, уютно, комфортно. Мы на Дороге львов, среди многочисленных руин истории. Пять мраморных львов, некогда охранявших святое озеро, смотрят, как и прежде, в далекие золоченоседые времена, на восток. Первым заговариваю я. Тихо, полушепотом, чтобы не нарушать согласия наших душ. В ответ на мой несовершенный английский Печальница улыбнулась и, опередив меня на полшага, повернулась.

— Говорите по-нашему, я понимаю.

От удивления у меня перехватило дыхание. Не верилось или, скорее, казалось фантастичным, что на этом лоскутке земли, далеком острове Дилос услышал родное слово, белорусское слово, которое не так часто и в Минске доводилось слышать. А здесь, здесь. из уст Печальницы оно прозвучало божественным гимном нашей земле: ее величественной святости, нерушимости и вечности. Святое родное слово прозвучало на святой доисторической земле Дилоса. В этом был глубокий смысл. Так мне казалось в те минуты.

— Так что вы хотели сказать? — голос у знакомой незнакомки мягкий, глубоко-грудной, с легкой, едва уловимой надтреснутостью.

— Здесь когда-то возвышались десять мраморных львов. Наксосцы в седьмом веке до нашей эры поставили их для охраны, ясное дело, символической, святого озера. Но до нас, как видим, дошло только пять экземпляров. Правда, впечатляют?

— Да. Очень.

Даже не заметили, как повернули от Дороги львов к большому Дому посей- донистов. Мы беседовали непринужденно, неспешно. Я уже знал, что девушка, как и я, из Минска. Что тоже любит Грецию, что еще со школьных времен надеялась попасть на Дилос, посмотреть на мифический остров, почувствовать дыхание дохристианской истории. Печальница училась на юридическом факультете и мечтала, что когда-нибудь сможет ежегодно приезжать на землю красавцев-эллинов, чтобы припадать к источнику, из которого брала начало полноводная река европейской, в том числе и белорусской, культуры. Ибо здесь каждый камень, каждая песчинка дышат историей. На этой земле любой имеет возможность совершить путешествие длиной в тысячелетие, и не в одно.

— Здесь родились философия, театр, наконец — Олимпийские игры. — Я слушал и молча любовался Печальницей. — Жаль, ах, как жаль, что нельзя переночевать на Дилосе, — девушка опечаленно вздыхает. — Никуда не спрячешься от запретов. Неужели я могу украсть статую льва у святого озера? — она едва уловимо усмехнулась. — А может, нам спрятаться у Памятника быкам или за Галереей Антигоны, а? — У будущего юриста заблестели глаза, во взгляде теплилась загадочная мечтательность, больше свойственная студенткам- филологам. — Переночуем на сказочно-загадочном острове. Это же в памяти останется на всю жизнь. А послушайте, как здесь говорит ветер в руинах, как он шепчется с расколами в колоннах, как ласкает портики, вертится волчком у горы Кинф. Я уверена, что только здесь можно примириться с ветром, понять его. — она умоляюще смотрит мне в глаза. Как дошкольница, которая просит отца позволить ей прокатиться на опасном для детей аттракционе.

— Нас поймают и депортируют, — то ли шутя, то ли всерьез говорю я. — А поладить с ветром можно. Главное, самим не стать ветреными. — Не выдерживаю напускной рассудительности и от души смеюсь. Вижу, что Печальница меня не понимает.

На Миконос возвращались вместе со всеми. Печальница была немного обижена, что я не согласился остаться на ночь на Дилосе. Но я был уверен, что ее обида — всего лишь часть игры в прятки.

Смотрел с борта суденышка на остров, который приближался с каждой минутой, и дух перехватывало: безбрежная лазурь глубокого моря пугала и притягивала, будила в душе непонятные и тайные желания, а многочисленные, с гребешками из белой пены волны, бежавшие нескончаемой чередой вдоль бортиков судна и дальше, сколько мог охватить взгляд, до самого Миконоса, вызывали дрожь во всем теле. Нет, это был не испуг и не страх перед величием манящей стихии, а предчувствие, что вот сейчас, в эти минуты, со мной происходит что-то необратимое. Пока не осознал: теряю что-то важное или приобретаю нечто бесценное?.. То, к чему шел все предыдущие годы. И чтобы избавиться от непонятной и трепетной неизвестности, я закрыл глаза. Исчезли рыбацкая гавань с разноцветными суденышками, белоснежный город, поднимавшийся от берега к горе, провалились в темень кубы и кубики домов, среди которых, как васильки во ржи, выделялись купола и кресты многочисленных церквей, не видел больше и сказочных мельниц с надутыми белоснежными парусами на вершине горы. Я прислушивался к себе, к тому непостижимому, дразнящему волнению, которое водопадом накрыло мое «я». Тайное, укрытое от чужого глаза, «я», которым до сих пор никогда и ни с кем не делился. Оно вдруг разволновалось, зашевелилось, как нерожденное дитя во чреве матери, которая решила избавиться от плода под покровом ночи. Мое «я» лишалось привычного уюта одиночества. «Я» чувствовало, что вот-вот должно вылущиться из душевного тайника или во всяком случае потесниться, чтобы впустить, а может, и уступить место чему- то другому. Хотя бы — любви. Бр-р, какое затасканное слово, похожее на шалаву, которую кто хочет, тот и имеет. Бесплатно, даром, просто так.

Поужинав недалеко от отеля, мы с Печальницей гуляли по городку, по его узким улочкам, вымощенным плитами. Каждая улочка была неповторима, за каждым поворотом-углом поджидало настоящее открытие. Мы в основном молчали. Внимательно всматривались в жизнь вокруг и молчали. Нам было хорошо вместе без слов. Добрели до морского порта и стали удивленно рассматривать домики, подступавшие к самой воде. Белоснежная пена волн с шуршанием-шепотом оседала на стенах чуть ниже разноцветных окон — зеленых, красных, коричневых, синих. Казалось, будто захмелевшая радуга расщедрилась и выплеснула свое богатство на домики. В глазах рябило от контрастов: белые стены, голубое небо, цветные окна.

— Здесь, наверное, очень хорошо в начале весны или в конце осени. — нарушила молчание Печальница. — Немноголюдно, можно сосредоточиться, да и дешевле. Как ты думаешь?

Равнодушно передернув плечами, ответил, что и теперь на Миконосе неплохо.

— А ты знаешь, что на территории Греции когда-то жили славянские племена?

— Не-ет. Впервые слышу.

— Да-да, я не вру. Правили здесь в давние времена велеситы. Возможно, и наши предки. Вот. Поэтому неслучайно нас с тобой сюда так тянуло. Голоса далеких предков звали. И не смейся!

— Милая моя девочка, — нарочито вздыхаю, — вижу, учила историю Греции, но хорошо ли знаем свою историю?

— Вроде неплохо. О чем рассказать? О Ягайле, Витовте, о Великом княжестве Литовском.

— Нет, солнышко мое. Хочу почувствовать вкус твоих губ, — полушутливая правда. Или, если быть точным, — правда, замаскированная под шутку.

— Вот так сразу? — Печальница даже не покраснела. — Что за проблема, целуй. — В голосе сквозит безразличие, но я замечаю ее волнение по дрожанию ресниц.

— Ты сказочная девушка из неземной страны, — перевожу дыхание. Мне не хватает воздуха под вечерним небом Миконоса.

— А то, — Печальница едва уловимо улыбается. — И неземная страна зовется Беларусью. Слышал о такой? — в ее голосе тоска и беззащитность.

Поддавшись минутному порыву, я осторожно обнял девушку за плечи и слегка прикоснулся губами к ее шее ниже мочки уха. Печальница наклонила свою голову к моей и притихла. Вокруг термитами шныряли люди. Никто ни на кого не обращал внимания. Мы стояли под немолодой смоковницей с причудливо изогнутым стволом. Через дорожку находился бар, вывеской которому служил неоновый бокал для мартини. Искусственный свет — розовый, с зеленоватым отливом — создавал иллюзию наполненности бокала, а из длинной стеклянной соломинки по капле стекал призрачный напиток, напоминавший слезы отчаяния. Но мне эта картинка нравилась. Хотя я зацепился за нее всего на сотую долю секунды. Боковым зрением.

— Идем в какой-нибудь бар, утолим жажду, — шепчу на ушко землячке.

— Не хочется в суету. Народу — не протолкнуться. Давай лучше пройдемся по берегу. Не люблю стадности и массового мышления. Сразу становлюсь в таких ситуациях стервозной. Может, нервы сдают.

— Льстим себе, моя хорошая. Кто мог потрепать вам нервы в вашем-то возрасте? — делаю серьезное выражение лица, как на экзамене по научному коммунизму (читали такую дисциплину в вузах).

Печальница щелкает ногтем по моему носу. Мол, не выпендривайся. Ведь не от количества прожитых лет зависит внутреннее равновесие и душевный покой.

— Я тоже не люблю толпы. Правда, — спешу убедить собеседницу. — Я не понимаю людей, которые говорят, что устают от одиночества. Я его все время ищу. К нашему, так сказать, дуэту это не относится.

— Ничего странного. Это последствия городской жизни.

Справа от нас — ленивое, усталое перешептывание морской воды с берегом. В ночном (да, ночном, потому что вечера здесь практически не бывает) небе слышится далекий надрывный гул самолета.

— Грузовой, — говорю в ласковый порыв ветра.

— Кто грузовой? — поворачивает ко мне голову.

— Самолет грузовой.

— Да, — соглашается Печальница. — Хочу, чтобы самолет был почтовым, с хорошими вестями для людей.

— Ты же не любишь толпы, стада. — хмурюсь я.

— Но это не значит, что я не люблю людей. По отдельности. Да и любовь с нелюбовью рядом ходят, — девушка смотрит себе под ноги, на носки босоножек. — А вдруг этот самолет доставляет родным гроб с молодым, красивым, но мертвым телом. Представляешь, добротный, под орех гроб, а там, внутри, на белоснежном атласе — окоченевший труп девушки или парня, наших ровесников. — Печальница говорит отчужденно-равнодушно. Есть такое определение — никак. Словно о невидимой мошке, которую только что раздавила в ладони.

— Оптимистично, — говорю с подчеркнутым безразличием и я.

— Я люблю ходить на похороны. В выходные дни специально езжу в крематорий, что у Западного кладбища, и наблюдаю за процессиями. Мне интересны не сами покойники, а люди, которые провожают своих близких в последний путь. Боже мой, сколько там чувств и эмоций взбито-перемешано! Все: от жалости, отчаяния и тоски, страданий — до животного ужаса, — можно найти в глазах и взглядах людей. Там, в крематории, я постигаю человека и жизнь. В крематории острее, чем где бы то ни было, ощущаешь ценность существования.

— Не стоит так безнадежно-серьезно, золотце мое, — пытаюсь снять напряженность. — Философ ты мой маленький. Давай поцелуем отгоню тучки от твоих глазок, тогда они загорятся огоньками в ночи, маячками на морском берегу, которые будут видны даже пяти львам на Дилосе.

— Ага, не хватало еще превратиться в вампиршу. Все вы, мужчины, такие, не любите, когда женщина поднимает вечные вопросы.

— Живой должен думать о живом: любви, рождении детей, хлебе насущном.

— И смерти, — перебивает Печальница.

— Особенно здесь, на Миконосе.

— Странно, ты первый человек, я имею в виду мужчин, который меня не раздражает и с которым я могу говорить обо всем, не чувствуя неловкости. Что в тебе такого особенного — не могу разобраться.

— Все очень просто: я чувствую тебя, твою внутреннюю, прости, вывер- нутость. Ты подсознательно почувствовала то же во мне.

— Хочешь сказать, мы с тобой извращенцы? — Печальница нахмурила лоб, и в приглушенном свете фонаря морщины показались глубокими бороздками над переносицей.

— Вовсе нет, уважаемая. Каждый человек живет со своими сомнениями и тараканами в голове. Часто не признаваясь в этом даже самому себе. Не обращая внимания на тараканов, он ерничает и выкобенивается, отстраняется от своих тараканов и не замечает, как они плодятся и размножаются, пока, наконец, образно говоря, не пожирают его. Человек с зародышем садиста превращается в маньяка. Потому что парочка тараканов, которых он поленился выгнать, прятал от себя и других, размножились и удушили сущность, изменили его личность.

— Какой же ты зануда. Одно слово — мужчина. Тараканы, личность, сущность. Взгляни на небо. Вот где вечность и. смерть.

— Хочешь, я тебе расскажу о прошлогоднем отдыхе? — обняв Печальницу за гибкую соблазнительную талию, предложил я.

— А женщины в этой истории будут? Если да — не надо рассказывать, если нет — рассказывай. — Печальница засунула свою тоненькую ручку в задний карман моих джинсов.

— Не волнуйся. Там, где должны будут появиться женщины, я буду говорить ба-ба-ба-ба-ба-ба-ба. Хорошо?

— Давай, слушаю. — Печальница еще теснее прижалась к моему плечу.

— Итак. Ба-ба-ба-ба-ба-ба-ба. Отдыхал я прошлым летом в Крыму. Ба- ба-ба-ба-ба-ба-ба. Это был Судак с его знаменитой Генуэзской крепостью. Снимал летний домик недалеко от моря с ба-ба-ба-ба-ба-ба-ба.

— Прекрати, остановись, Максим. Я начинаю нервничать от твоих «баба». Да и некрасиво, не-га-лант-но в моем присутствии говорить о прошлогодних ба-ба-б.

— Уяснил. Ба-ба-б — пробрасываем. Так как, продолжать?

— Продолжай.

— И вот однажды, лежа на мягкой постели в летнем домике после утреннего плескания в теплом море, болтаясь в сладкой полудреме, вдруг услышал басовитый голос священника. Он доносился из близлежащего двухэтажного дома, построенного из ракушника. Кого-то отпевали. Уравнивались жизнь и смерть. Мой отдых и чье-то вечное отдохновение тесно переплелись. Голос то усиливался, то утихал. Слов я не мог разобрать, ухо ловило только интонации речитатива. Удушливая жара, настоявшийся аромат кипарисов, пронзительно-однообразное стрекотание цикад и голос священника. По близлежащей дороге пронеслась на большой скорости легковая машина, из динамиков которой гремело техно, — и снова духота, цикады, басовитый голос, острое осознание того, что в каждом мгновении соединены бесконечность жизни и обязательность, неизбежность вечного покоя. Вот так. Прошел год, а в подсознании отпечатался, наверное, навсегда, тот день. И не могу понять, почему. Помню, как я поднялся с постели, выглянул в дверной проем, бросил взгляд на гору, которая вздымалась неподалеку и напоминала помятый вывернутый тулуп. В ту минуту мне так захотелось жить, жить во всю мощь. Несмотря ни на какие проблемы и волнения. Просто ходить, дышать, смотреть вокруг и радоваться всему и всем. Хотя знал, что со вчерашнего вечера в небе царит полная луна. А я ненавижу полнолуние. Оно меня угнетает. Но тем вечером я пошел на дискотеку и танцевал до самого утра. Словно последний раз в жизни. Я всех любил, и все любили меня. Образно говоря. Возможно, в тот день, в тот вечер я примирился с самим собой, так же, как ветер поладил с одиноким белоголово-пушистым одуванчиком на крутой скале.

— А ты, оказывается, романтик. Когда я впервые тебя увидела, подумала, что кроме санскритских мантр или трактатов персидских мудрецов, в лучшем случае, финского эпоса «Калевала» или опытов преподобного Гас- нера по изгнанию духов ты ничего не читал и не читаешь. Ты мне показался очень противоречивым, что, собственно, твой рассказ и подтвердил. Люблю я противоречивых мужчин.

— Не устала от болтовни? Давай выпьем по коктейлю или по стакану свежевыжатого сока. Знатоки утверждают, что он очень полезен во время отдыха на солнце. Лучше всего пить морковный, в крайнем случае — апельсиновый.

— Ыгы, ничего не скажешь. Представления о здоровом и полезном у тебя имеются. Видишь под смоковницей островерхое здание? Левее смотри, за лысой дамой, видишь?

— Вижу.

— Вот там я вчера неплохой коктейль попробовала. С привкусом авокадо. Безопасный для жизни, — Печальница кокетливо подмигнула, растянув пухлые губки в улыбке. — Или тебя манят напитки с большим градусом, позволяющие рассудительность загнать в самый дальний угол подсознания? Я не против бокала хорошего вина. Хотя мой предыдущий кавалер любил смаковать мартини. Пытался и меня приучить. Не вышло. Не мой напиток, не мой. Кстати, то же могу сказать и о пиве.

— Сравнение — супер: мартини и пиво.

В эту минуту Печальница напоминала мне Наташу Ростову накануне первого бала. Столько в ней было искренней непосредственности, внутренней растерянности и сдержанной несдержанности, что я не удержался и, легонько повернув девушку за плечи к себе, жадно припал к ее пересохшим губам. На мгновение почувствовал, как она напряженно встрепенулась — и обмякла. Наши дыхания смешались, словно ветры с востока и запада или два подводных океанских течения. В моей голове мелькнуло молнией: из этого должно что-то родиться. Именно «что-то», а не «кто-то». Прошу не путать.

— Ты словно многоугольник, весь состоишь из угловатых неожиданностей, — поправляя волосы, сказала Печальница. Она избегала смотреть мне в глаза. И куда подевалась ее недавняя уверенность? Безразличное «что за проблема, целуй». Сейчас девушка напоминала перепуганную птичку, попавшую в силок. Даже гибкие изящные руки были похожи на обессилевшие крылья со слегка помятыми перышками.

— Знаешь, когда тебя увидел, сразу дал тебе прозвище Одиночница- Печальница. Не обижаешься? — Мое признание давало девушке возможность прийти в себя, избавиться от непонятной мне растерянности.

— Довольно точно схватил суть характера. Да, я одинокая и печальная. Хотя часто внешность бывает обманчивой. Я это знаю.

Взяв в баре по коктейлю, мы вышли на небольшую террасу монолитного каменного козырька-выступа. Надежного, прочного, нерушимого. Десяток пластмассовых столиков со стульями (во всех странах на всех континентах они одинаковы) были заняты расслабленной, устало-безразличной публикой. Ночь была наполнена разноязычным говором. Словно после падения Вавилонской башни. Мы подошли к голубым перилам, увитым виноградной лозой, которая росла в довольно большой кадке-бочке и была закреплена с обратной стороны террасы. Медленно потягивая коктейль, я всматривался в открытое всему миру лицо Печальницы. Щеки у нее порозовели, а на переносице залегла маленькая складочка. Моя девочка сосредоточенно о чем-то или о ком-то думала, словно на госэкзамене в университете.

— Не умею я борщи варить, и супы тоже не умею. Зато могу сыграть на пианино «Детские сцены» Шумана. Вот так! — объявила неожиданно.

— Ага. К жизни относишься адекватно. Не все еще потеряно. Сразу признаюсь: люблю борщи и супы, восторгаюсь Шуманом. Придется, моя маленькая, учиться готовить, овладевать секретами приготовления первых блюд. Ничего, найдем курсы поварского искусства. Не переживай.

— Я и не переживаю. Это тебе стоит поразмыслить: на ту ли запал?

— Понял, к чему клонишь, не дурак.

Мы допили коктейли, преодолели пять ступенек от бара до тротуарной дорожки и, лавируя между группками туристов и парочками, свернули в менее людный переулок. Здесь многоцветие витрин не было таким буйным, казалось приглушенным. Меньше кафешек и баров, на глаза попались пару бистро и пиццерий.

— А ты знаешь, что все европейцы, в том числе и мы с тобой, потомки семи женщин. Всего семи.

— Откуда такая осведомленность? — меня удивила причудливость, непоследовательность мыслей Одиночницы-Печальницы.

— Интересуюсь не только юриспруденцией. Так вот, это открытие стало возможным благодаря новейшим достижениям генетики. Слышал о такой науке? Слышал, — ответила на свой же вопрос девушка. — Исследования определенной, не помню, какой конкретно, молекулы ДНК у разных людей позволили определить, кем были наши древние прародительницы и в какое время они жили. А жили они в доисторическом Средиземноморье. Возможно, где-то поблизости. Видишь, сколько неслучайных случайностей переплелось на этой земле. Огромная, доисторическая паутина сплетена под этим небом невидимыми и неведомыми силами. Впрочем, двигаемся дальше. Один английский генетик дал этим женщинам условные имена. Я их запомнила. Возможно, когда-нибудь, выйдя замуж, — прижмурившись, словно кошка, Печальница ухмыльнулась, — назову своих детей этими именами.

— Мечтаешь родить семь дочерей? — я едва не споткнулся на ровном месте.

— Почему бы и нет? Послушай, какие красивые имена: Урсула, Ксения, Елена, Велда, Тара, Катрин и Жасмина. Правда, красиво?

— Ничего необычного. Распространенные имена. Неужели Елена — редкое имя? У нас в Минске половина женщин и девушек бегают с таким редким именем.

— Ну и язва же ты, Максим. Лушче произнеси вслух: Ур-су-ла, Кат-рин, Жас-ми-на. Звуки переливаются, словно родниковая вода из глиняного кувшинчика в фарфоровую чашечку. Так вот, из трех рас, напоминаю специально для тебя — негроидной, европеоидной и монголоидной, — европейцы оказались самыми жизнестойкими и разнесли свой генофонд по всему миру. Все другие праматери — дочери Евы — в генетическом смысле изничтожились в Европе, не оставив и следа в нас теперешних.

— И чья же ты дочь, солнышко мое?

— А ты знаешь, чьим сыном являешься?

— Своей матери, — ответил без промедления.

— Хутор. Провожу ликбез. Существует два вида ДНК. Одна из них — ДНК отцовской линии, которая передается от отца к сыну и так далее всем потомкам мужского пола. Другой вид — материнская ДНК. Только женщины передают ее потомкам. Мужчины и женщины получают эту ДНК от своих матерей, а те — от своих женских предков, и эта очередь потомков растягивается на сотни тысяч лет. В нашем с тобой случае речь идет о европейцах, если верить данным того английского генетика. Не то Спайкса, не то Сайкса, забыла. Бывает с нами, женщинами. Поэтому, вероятнее всего, мы произошли от.

— От Урсулы, — шучу, пытаясь помочь Одиночнице-Печальнице.

— Мимо. Старшая из семи праматерей Урсула жила, если не ошибаюсь, 45 тысяч лет назад в нынешней Греции! Да-да, Урсула — родоначальница греков. Она отличалась стойкостью и грациозностью. А Ксения разводила костры и нянчила детей на южных берегах Черного моря, недалеко от лесов, в которых обитали волки и медведи. И было это 25 тысяч лет назад.

— Завидую твоей памяти, — поддел я землячку.

— Учись, пока время есть, — парировала девушка, гордо выставив подбородок. — Могем, помним еще кое-что. Скажи, тебе неинтересно? — в ее взгляде мелькнуло разочарование.

— Очень интересно. Прости мне мою несдержанность. Просто ты становишься очень серьезной, когда рассказываешь о чем-нибудь древнем и мне не известном. Хотел тебя немного развеселить. Прости, девочка моя. Тебя я готов слушать бесконечно. Хоть об Арктике, хоть об Антарктике. А хочешь, Библию пересказывай. Только не молчи. Простишь наглеца?

Я шел неуверенным шагом, пятясь, лицом к ней, не сводя глаз с капризного личика моей спутницы.

— Не грузись, — наконец прыснула смехом Печальница. — Посмотрел бы ты на себя сейчас. Не иначе школьник-проказник перед строгой математичкой. Легко мне с тобой, школьник-проказник. Уютно и надежно, я уже говорила об этом. Чувствую себя, словно у Бога за пазухой, в крайнем случае — в резиденции патриарха русской православной церкви.

— Почему же русской, а не греческой? Она в данный момент ближе.

— Ты все шутишь. Не буду больше признаваться в сокровенном.

— И я не скажу, о чем мечтаю.

— Ну, здесь не надо быть Вангой, чтобы раскрыть, пан Максим, ваши мечты-желания, — Печальница склонила голову к плечу. — Отель, номер, постель и мы, голенькие и вспотевшие.

— Ого, снайпер. В десятку, — смущенно бормочу себе под нос. Не ожидал хода конем от Печальницы. Никак не удается ее просчитать.

— Не спеши. Никуда оно от нас не денется. Расслабься. А то застыл столбом.

Только в этот момент замечаю, что стою на месте как вкопанный. Ошеломила меня красавица своей открытостью.

— Идем, не мешай людям гулять, — Печальница взяла меня под руку. — Дальше рассказывать о прародительницах? Или желание слушать пропало?

— Нет-нет, — поспешил я уверить историка-любителя. — С удовольствием послушаю. Возможно, когда-нибудь щегольну своей осведомленностью. Продолжай, мое солнышко.

— Запоминай. За Ксенией следует Тара, которая жила 17 тысяч лет назад. Она олицетворяла собой твердость и нерушимость. Родина Тары в нынешней Тоскане, главный город которой — Флоренция. Ты не был во Флоренции?.. Я тоже не была. Значит, у нас есть к чему стремиться. Но речь не об этом. Там еще до римлян жили таинственные этруски. Впрочем, свое начало этот исчезнувший народ берет не от Тары, потому что его корни — не индоевропейские. Потомки Тары двинулись на север — в будущие германские земли. К слову, я очень люблю немцев и мечтаю выйти замуж за одного из них, — Одиноч- ница-Печальница пытается поймать мой взгляд. Ей интересна моя реакция. Я же, словно соляной столп, стараюсь не показывать никаких эмоций. В душе начинаю ненавидеть абстрактного немца.

— На север, в нынешнюю Францию, двинулись с Пиренейского полуострова многочисленные потомки Вельды. Жасмина родом из современной Сирии, — говорит Печальница ровным голосом. Кажется, будто текст она заучила. Возможно, это своеобразная фишка студенточки. Чтобы придать себе лоска и блеска в глазах туповатых (а почему туповатых? я себя таковым не считаю, хотя никогда не слышал о семерке прародительниц) юношей и мужчин в самом расцвете сил (ну и штамп — каких сил? — физических, психических, интеллектуальных.).

— Катрин выделялась искренностью и открытостью. Как я. Хотя и жила у северного побережья Адриатического моря, недалеко от сегодняшних Венеции и Триеста. Было это 10 тысяч лет назад. Хочешь — верь, а хочешь — нет, но больше всего среди нас потомков Елены. В ее характере доминировали веселость, ясность; ей была свойственна простота в общении. Вот так. Елена родом с Пиренейских предгорий, из охотничьих племен. Все наши прародительницы жили, сам понимаешь, в очень тяжелых условиях и нам передали наиболее сильные свои гены. Всех перечислила или нет?

— Сложно сказать. Я же доверчивый слушатель, пальцы не загибал после каждого имени.

— Неважно. И так я весь вечер щебечу, для меня это нехарактерно.

— Я благодарный слушатель, дорогая девочка. Пользуйся этим.

— Действительно, поговорить мы все мастера, а вот слушать — не умеем и не хотим. А если о чем-то или о ком-то начинаем говорить, тут же переводим все на себя, любимых. Такова человеческая природа.

— Не зря науки постигаешь.

— На каждом шагу, в любом поступке присутствуют социология, философия, юриспруденция, пан Максим. Стоит только присмотреться и задуматься.

— Так чьи же мы, белорусы, дети, в конце-то концов?

— Божьи! — чересчур серьезно изрекла Печальница. — Только единственной любовью спасется человек.

— Ты имеешь в виду конкретного человека?

— Нет, человечество вообще.

— Тогда зачем рассказывала мне о праматерях, в чем глубинный смысл твоей истории?

— Это то же самое, что спросить о смысле жизни. Или попросить описать идеальных мужчину, женщину. Не ищи глубины там, где ее быть не должно. Ибо начало всему, точка отсчета — пустота. Абсолютная.

— Неужели? А как тогда быть с диалектикой?

— Коту под хвост твою диалектику.

— Договорились и в самом деле до пустоты, до нулевой отметки. Начнем сначала, прошу прощения за тавтологию. Я — Максим. Ты мне очень нравишься.

— Одиночница-Печальница. И ты мне небезразличен. Ха-ха-ха, теперь понимаешь, в чем польза философии, пан Максим, — девушка обхватила меня за шею легкими руками, сцепила ладони в замок на уровне лопаток и поцеловала. В ее губах чувствовались нетерпение, страстность, изголодавшаяся настойчивость. Так целуются после долгой разлуки. Ее мелкие зубки легко покусывали мою нижнюю губу. Впрочем, это было даже не покусывание, скорее умелое массирование. Опыт есть, — отметил я мысленно и в ту же секунду забыл обо всем, потому что ее верткий язычок прорвался к моему. Томительное наслаждение половодьем разлилось по всему телу, а внутренний слух выхватил откуда-то переливчатую, многоколенную соловьиную трель. Душу мою затопила весна. Всепоглощающая, сумасшедшая, яростная весна посреди лета Греции. На острове Миконос я за один год встретил две весны, одну за другой. Скажете: так не бывает. И будете неправы на все сто процентов. Потому что, вероятнее всего, вы не любили. Миновала вас стрела Купидона. А вот меня в ту минуту она смертельно ранила. Купидон пробил одной тугой острой стрелой мое и ее, Печальницы, сердца. Не отрываясь от губ своего солнышка, я уже знал, что наконец-то нашел свою судьбу, отыскал свою половинку. Не смейтесь над этакой банальщиной. Все мы — влюбленные — слепы и глухи, словно тетерева на токовище.

Ту ночь мы провели вместе, и превратилась Печальница в мою Единственную.

***

Как я сейчас понимаю, это было началом конца.

***

Проснулся я на розовом облаке. Из-за пронизывавших его солнечных лучей оно казалось еще более невесомым и прозрачным, чем было на самом деле. Поднял тяжелые, как после пьянки или недельной бессонницы, отекшие веки — пришел в себя. Мысль билась в голове, словно измученный мышонок в когтях у котяры. Надо мной безграничный аквамариновый простор, даже глазу не за что зацепиться. Впервые в жизни почувствовал, что значит опустошающее одиночество. Хоть кричи, раздирая легкие и горло, голоса своего все равно не услышишь. Такое получаешь за грехи свои тяжкие или за святость, человече. А я ведь помню, что всегда жаждал независимости и свободы, от всего и ото всех. Так вот она, хлебай сколько влезет, захлебывайся пустотой. Что, не такой свободы, воли вольной хотел? Дозировка не та? А разве бывает она для свободы и вольницы? Уверен, что бывает? Нет, мой хороший. Спроси у духа индейца из прерий. У того независимого духа, который не столкнулся еще с бледнолицыми. Где я, и что делать? Как выбраться из облака, из пустоты, из ненужной мне одному воли, свободы? Да и жив ли я вообще? Да, кажется, жив. Мне страшно, часто бьется сердце, а глаза влажные от слез, и хочется помочиться. Все это не может волновать покойника. Ему, полагаю, было бы все равно, что с ним и как. Так в какой же пылесос меня, несчастного, засосало? По чьему желанию я оказался на ирреальном облаке во вневременье? Да, во вневременье, потому что не могу понять: день или ночь сейчас, лето или зима. И что, если надо мной солнце? Оно никакое: ни холодное, ни теплое. Бельмо бельмом. А облако под телом неподвижное, словно из пенопласта, штампованного, но не ломкого. Чувствую это затылком, плечами, задницей. Надо повернуться и встать на колени. Ага, вот так все и начинается — на колени, затем — на четвереньки — и полетели свобода, воля в безграничную и бесконечную Вселенную, к далеким планетам и звездам. Туда, где они никому не нужны и где даже не знают о существовании понятий «свобода», «воля». А как же братство? Не играй сам с собою. Такие забавы не для съеденных зубов не то живого, не то мертвого человечка. Неплохо, что могу еще подтрунивать над собой. Не все, значит, потеряно. Только ведь надо, необходимо (!) как-то выбираться из розового облака. Ползти на коленях, на четвереньках, боком, хоть клубком катиться, но выбираться. Куда? Правильный, своевременный вопрос. Куда и зачем, чего ради?

Неужто так быстро насытился свободой и волей? Без косых, завистливых, осуждающих взглядов близких твоих, скептически-критических замечаний начальников, остервенелого рыка пассажиров в переполненном метро. Я же свободен ото всех. Пойми, оцени это, наконец!.. Нет-нет, такая воля-свобода зачем? Ее безудержно хочется в толпе, массе, в бесконечной толкотне таких же двуногих, как сам. Не стоит полоскать мозги, потому что от подобной банальщины несет убожеством. Только кому здесь важен разум? Безграничная пустота самодостаточна уже потому, что существует вне времени и независимо от тебя (меня, ее, его.), она — вечность данного. И сюда я встрял по желанию (шутейному!) неведомых мне сил. Ибо к чему стремишься, то тебе и дается. Всегда! Вот-вот, разберись, наконец, со своей противоречивостью, определись, куда и к чему (кому) идешь? Надо тебе это или нет? Господь всевышний, сколько же вопросов гуськом, вразнобой, без очереди лезут, ползут, вбиваются в мою бедную-несчастную голову. А безошибочно, толково, как это требуется, ответить — не могу. Не знаю правильных ответов. Может, их изначально не существует?.. Новый вопрос.

Все же набрался смелости, подполз к краю облака, глянул вниз. Топкое болото с пузырями по всей поверхности и огромных, похожих на стога сена, жаб. Они заметили меня, потому что поверхность болота словно вскипела от их безудержного копошения. Четырехлапые всползали на гангренозно-пупырчатые спины друг друга, образуя подвижный неровный столп. Не так ли строились египетские пирамиды? Я отпрянул, словно меня током ударило, передвинулся на середину облака. Сердце сжалось в груди, онемело, а кровь в венах и артериях превратилась в деготь. И ни звука не доносилось снизу, и абсолютное молчание сверху, от солнца-бельма. Я понял, что это тупик. Если сказать, что меня охватил страх скотины на бойне, это будет скромно-кокетливым молчанием. Вот тебе и свобода, воля на розовом облаке; расплата приближается неумолимо — в виде чудовищных жаб. Я с детства до умопомрачения боялся этих мерзких созданий. Ни за какие посулы, обещания, деньги и золото не взял бы и теперь их в руки. Только вот они, рядом, карабкаются друг на друга, подбираются ко мне. А может, я оживил, материализовал свои детские страхи? Эта спасительная мысль заставила меня снова выглянуть за край облака, и я едва не столкнулся нос к носу с аршинной жабьей мордой. Не успел отскочить, ее лапа прижала мою ладонь, а из открытой пасти выкатился скрипучий голос:

— Не бойся, погладь меня.

Дернулся раз, другой — понял, что не вырваться. Обессиленно обмяк. С безысходностью сражаться сложнее, чем с ветряными мельницами.

— Дотронься до меня, — просила жаба с ледяным глазом. Именно с одним глазом. Второго я не видел. Может, она была одноглазой или искалеченной. Не знаю. Но вдруг меня охватила такая жалость к этой несчастной жабе, что я протянул свободную руку и сперва кончиками пальцев, а потом и всей ладонью провел по шершавой, словно выщербленный асфальт, и холодной, как глыба льда, коже.

— Вот видишь, ничего сверхъестественного не произошло. И овцы целы, и волки сыты. Ты жив, я довольна, — рокотала кувшинным голосом жаба.

(Не хватало ей, как в сказке, превратиться в царевну. Был бы полный комплект шизы.)

— Пришло время не бояться самого себя, делать выбор, а сделав его — не изменять и не болтаться, словно дерьмо в проруби, между двух берегов.

— Ага, научи меня родину любить, — вырвалось из моего онемевшего горла. — Ты, жаба, лучше подскажи, как можно жить и не ошибаться, различать припудренное добром зло, не обижать тех, кто не заслуживает благодарности. Где набраться смелости, чтобы в лицо сказать подлецам и подонкам, кто они есть на самом деле. Научи любить ближнего своего не на словах, а поступками. И не бояться! Не бояться! Научи, мудрая жаба?!

— Ты ведь преодолел страх передо мной, превозмог патологическую боязнь? Теперь шаг за шагом, метр за метром, двигайся вперед. Не обращай внимания на шишки и ожоги, кривые усмешки, оскорбительные слова. Ты иди с гордо поднятой головой, под ноги не смотри, только прямо перед собой. Не склоняй головы перед теми, кто этого не достоин. Угодничество, лесть, согбенные плечи, вкрадчивый голос — забудь об этом.

— А как же тогда выжить? — прервал я поучения жабы. — Здесь, на розовом облаке, еще может такой идиот существовать, даже жить. Среди людей — исключено!

— Хорошо же ты думаешь о себе подобных, — я уловил усмешку на жабьей морде. Клянусь духом индейца из прерий. Она улыбалась беззубым ртом. — Ради общей цели, мы, жабы, смогли объединиться, чтобы очистить тебя от страха. Для нас не так уж важно, кто останется внизу, под грузом остальных, а кто протянет тебе лапу и скажет слова, которые смогут проникнуть в твою заскорузлую, покрытую паршой страха душе.

— Будь по-твоему. Хочу спросить еще об одном, для нас, людей, условном понятии.

— Спрашивай, я здесь для этого, — согласилась странно улыбчивая жаба.

— Как научиться отличать ложь, обман от правды?

— Всего-то? — жаба наконец сняла лапу с моей руки. — Думала, спросишь о любви, преданности и верности, а он о лжи беспокоится. В твои годы (еще не старость, но уже не юность) необходимо любить! Безоглядно, бездумно, сломя голову, не жалея потраченных дней и ночей, не обращая внимания на раны и синяки, ложь и обман, измены и неверность, даже подлость, любить, любить на износ. И вот почему. Когда станешь старше, лет этак через пять, начнешь все анализировать, взвешивать, соотносить, сравнивать и черстветь, словно булка ржаного хлеба. Синичка-любовь своим слабым клювиком уже не сможет отщипнуть вкусного, сладкого мякиша. Все будут чужими, хоть и милыми. Понял, о чем речь?

— Не дурак, как говорила моя знакомая. Она употребляла эти слова к месту и невпопад. Но я упрямый баран и хочу все же узнать о лжи. С любовью как-нибудь сам разберусь.

— Не переоценивай свои силы. Поверь мне, жабе-тортилле. Кажется, так ты меня обозвал. Так вот, не ложь тебя погубит, а любовь. Та любовь, с которой ты собираешься разобраться сам. Ее губительное зелье отравит белый свет в глазах, порвет сухожилия, взбаламутит твой рациональный ум. Я уже видела такое. И не раз. Случится это в самый неподходящий момент, когда ты, как раскормленный боров, оплывешь и будешь не готов воспринять поражение как необратимую данность. Насчет лжи — все просто. У вашей, человечьей лжи — свой запах. Его ни с чем не спутаешь. Никакая парфюмерия, никакие духи не могут замаскировать, приглушить запах лжи.

— Неужели ложь так воняет? — искренне удивился я.

— Отведаешь не один раз, побудешь в ее объятиях, но чаще — под ней, и ее запах, запах лжи поселится в носоглотке, под небом, впечатается, словно железное тавро, въестся в подкорку мозга. Ложь — это как наждачкой по деликатному месту.

— Запутала ты меня, жаба. Так и не понял, что сильнее и опаснее: любовь или все-таки ложь?

— Сильнее всего — страх.

— Мне надоело бояться!

— Правда? — Жаба половиной туловища всползла на мое розовое облако. На шершавых бородавках ее кожи кое-где проступили густые молочные капли. Поерзав, я отодвинулся подальше от незваной гостьи.

— Ты преодолел страх? Любой страх? Стал от этого сильнее? Чувствуешь силу бесстрашия?

— Чувствую.

— Лгун. Видишь, я мгновенно почувствовала запах лжи.

— Чего ты от меня, в конце концов, хочешь? — мои нервы не выдерживают. Я готов броситься на жабу и столкнуть ее назад в болото. К сестрам клонированным, которые подпирают мое облако пирамидальным столпом. Пусть они катятся к черту, в тартарары, а я хочу послушать «Рамштайн». Только их и в эту минуту. Только сейчас и здесь! Несмотря на безграничную пустоту вверху и болото внизу. Снова не поверите, но так бывает. Что в сравнении с этим желанием любовь, ложь, страх. Я хочу! Вот главное качество каждого из нас. И никакая мудрая жаба не сможет помешать моему (нашему: его, ее, их) желанию. Для этого у меня (у нас) есть все необходимое: память, воспоминания, воображение. Невидимый МР-3 плеер в мозгах. Он не нуждается в подзарядке. Закрыл глаза — и зазвучала бас-гитара, к ней присоединяются ударные. Но что такое, ресницы не смыкаются. Словно между веками спички вставлены.

— А помнишь ящерицу? — жаба уже всем телом вскарабкалась на облако. Мое розовое пристанище желеобразной медузой колышется под ее тяжестью. А мне больше некуда двигаться. Я на самом краю.

— Какую ящерицу? — Мне уже безразлично, что будет дальше, чем закончится поединок (а может, игра, забава) между человеком (мной) и жабой, мерзкой жабой. — О какой ящерице ты говоришь? — переспрашиваю.

— О той, которую проткнул сухой веточкой пижмы насквозь, через щелочки-уши.

— Откуда ты знаешь? Никто ведь не видел. Я был один. Я и ящерица. — Мне и в самом деле интересно: откуда знает жаба об искалеченной и уничтоженной ящерице из давних пионерско-лагерных времен. Из затянутых туманом забытья времен детства. — Сдохла ящерица.

— Знаю, что сдохла, — буднично констатирует жаба.

— Тогда зачем спрашиваешь? — В моей душе зарождается и крепнет злость на четырехлапую тварь, которая оккупировала мое, только мое розовое облако.

— Успокойся, — советует она. — Нам часто бывает стыдно за детские поступки.

— Ага, уже нам. Кого конкретно имеешь в виду?

— Ты еще не понял, кто я? — жаба снова улыбнулась во всю ширь своего беззубого рта.

— Ну, ограниченный я, тупой, недалекий, глупый.

— Люблю самокритику. Она словно «негриппин» для простуды.

— Так кто же ты? — выдыхаю в морду твари.

— Я твоя жаба. Та, что живет в каждом человеке. Не все, правда, хотят ее видеть.

— Тьфу ты, погань, — я смачно плюнул в единственный глаз мерзкого создания.

— Нельзя плевать в самого себя.

Неожиданно по небу полоснула молния. Без громовых раскатов. На меня обрушился ливень. Словно из брандспойта окатило ледяной водой. Машинально прикрыл глаза. Реакция организма на опасность. Только бы не смыло с облака, — мелькнуло в голове, и ладонями посильнее уперся в розовую поверхность. А то, не дай Бог, свалюсь в болото, и ненасытные, жадные жабы чужих людей бросятся на меня, как доберманы, придушат — и фамилии не спросят. Мне становится не по себе от одной этой мысли. Через силу открываю глаза, чтобы посмотреть на жабу. Что она делает под таким ливнем? Но на облаке остался я один. Тело мое налилось чугунной тяжестью. Будто позанимался в тренажерном зале с гантелями, штангу потаскал. Почувствовал, как легкие в груди сжимаются от недостатка воздуха, а может, бронхи забиты слизью от чрезмерного курения. Только вот здесь, на облаке, не выкурил ни одной сигареты. Их у меня просто нет, как и зажигалки. Немая гроза не утихала. Я промок до последней нитки. Нечто похожее со мной уже происходило в Косовском замке. Тем вечером мы с Настенькой гуляли у озера, берега которого густо заросли осокой, камышом и лопушистым чертополохом. Мы приехали к сестре Настеньки, нервной молодой стерве, у которой были молчаливый муж и крикливый сын-карапуз. Успели посидеть за роскошным столом (сестра держала несколько продуктовых киосков в Косово), опустошили три-четыре бутылки марочного вина и пошли прогуляться. Мне всегда хотелось посмотреть на знаменитый местный замок. Сравнить с Несвижским или Мирским, которые мне очень нравились своей простотой и в то же время величественностью. Вот мы и выбрались на прогулку. Миновали озеро, приближались к лоскутку леса, за которым, как уверяла Настенька, и стоит замок. Августовское небо (да, кажется, был август) щедро баловало нас ненавязчивым теплом уставшего за день солнца. На небе не было ни единого облачка. Мы о чем-то непринужденно говорили, чувствуя себя сытыми, немного хмельными и беззаботными. И вдруг как из ведра хлынул дождь (как и откуда нанесло тучи — не успели заметить, впрочем, нам было не до неба). Пока пробежали сотню-полторы метров до стен замка, стали похожи на крыс из канализации. Странно, но мы не услышали ни одного раската грома, даже его далекого ворчания. Эх, Настенька, где ты сейчас и с кем? Я успел забыть о тебе, и вот теперь мне стыдно. Как бывает стыдно старухе, которая топила когда-то в реке слепых котят. Мне кажется, будто пустая и безграничная Вселенная умерла. На розовом облаке остался только я. Даже противная жаба, моя жаба, юркнула внутрь меня, спряталась в моем же теле. Конечно, ей там уютно, тепло. Я же один на один с пустой, немой и мертвой Вселенной. Наедине с собой. До чего же невыносимо тяжело бывает заглядывать в себя, находить и рассматривать, словно ведьмы вуду птичьи внутренности, свои подлые поступки. Как альпинист, лезу, ползу я от своего подножия (начала) к вершине-сознанию; кем же я вообще для себя являюсь: другом или врагом. Вот бы сжечь воспоминания! Облить из бездонной канистры бензином и чиркнуть спичкой. Смотреть и радоваться, что прошлое, не нужное тебе сегодняшнему прошлое пожирается ненасытным огнем и превращается в дым. Не так уж страшно, что дым смрадный. Можно задержать дыхание, пока ветер не договорится с дымом воспоминаний и не развеет их по околицам. Да, ветер умеет ладить с любым природным явлением, со всеми и всем. В этом я уверен. А как примириться с собой? Думаю о тех, кто, как и я, в эту минуту не спит. О своих товарищах по несчастью думаю. Сидя на розовом облаке, под немым ливнем в безграничной пустоте, я думаю о них, лишенных сна, о тех, кто заглядывает в самих себя и переполняется ужасом от увиденного. Срывается с места и бежит, бежит, бежит. оставаясь на месте. Как я на облаке. Кто откроет дверь? Дверь, ведущую из розового облака в реальность. Хочу сломать замок, а нечем. Ключи потеряны, отмычки никогда не носил, вышибить дверь плечом — нет сил. даже пулю в лоб пустить некому. И все же одиночество лучше пистолета.

***

Что страшнее и опаснее: просыпаться или засыпать?..

***

Юленька позвонила на следующий день, после полудня. В комнате приглушенно, для фона работал телевизор, круглосуточный музыкальный канал развлекал зрителей суперсовременными клипами. На нашем, отечественном музыкальном канале с самого утра не прозвучало ни одной песни на белорусском языке. Не знаю, кого как, а меня это огорчало. Английские, французские, испанские, немецкие, само собой, русские, даже китайские речитативы, «поп», «хеви метал», хард-рок, словно разноцветные стеклышки в трубке калейдоскопа, перемешивались, складывались в мозаичные узоры, ублажая требовательного и не слишком потребителя.

Я сидел на своей любимой тахте и перебирал фотографии из Греции. Пейзажи, исторические памятники, ветряные мельницы, апельсиновые сады и оливковые рощицы, виноградники, очертания обрывистых скал и покатовыпуклых гор, лица местных жителей. Я специально фотографировал только греков, стараясь, чтобы туристы в объектив не попадали. И всюду она, моя Единственная. Примерно на третий день после знакомства с Одиночницей- Печальницей, моей Единственной, купил недорогой цифровой фотоаппарат. И снимал, фотографировал ее без остановки. Гора снимков. За столько лет так и не приведенная в порядок, сваленная в широкий ящик стола. Ущемленное самолюбие стонало во мне. Как она могла? Чем не угодил? Что же ее подтолкнуло к измене? Секс у нас был почти каждый день. Безудержно-бесшабашный, экстремально-экспериментальный. Мы все время искали и находили оригинальные решения. Не было уголка в квартире, который бы не помнил запаха наших разгоряченных тел, каждый сантиметр был полит потом секса. «Потом секса.» — мне словно булавой по голове треснули. А была ли в нашем сексе — любовь?.. Мы сексуально утвердились, и все. Души же наши остались пустыми, иссушенными ветром животного, без чувств секса. Неправда, я любил Единственную. Любил. и, возможно, еще люблю, несмотря на ее предательство. Если бы не было такого глубокого чувства, неужели бы так болело мое сердце? А может, это не сердце болит, а все то же растоптанное самолюбие, которое без устали тешил не только ты сам, но и она, Единственная. «Лучшего мужчины не было и не будет в мире!» — шептала на ухо после каждой близости. И ты, словно сытый опытный слон, подставлял уши под лапшу, которую Единственная тебе вешала. Конечно, ты лучше, чем миллионы других мужчин. Ты бог, даже больше, чем бог! И вот развенчан культ той, которая создала этого бога. Как же не болеть сердцу? Нестерпимая мука выворачивает нутро наизнанку. О, сколько же в мире мужчин лучше, чем ты. Единственная это подтвердила.

«Будь предельно искренним в признаниях, и со временем полегчает», — уж не мозг ли с сердцем снова лезут со своими советами?

Нет, вам я права голоса больше не дам! Довольно!

В эту минуту и раздался спасительный звонок Юленьки.

— Привет, Максим? Говорить можешь?

— Я. Привет. Конечно, могу. С тобой — хоть до конца света.

— Хорошо вчера добрался? А то я волновалась. Мог бы и позвонить, любовничек.

— Не хотел надоедать.

— Уже неплохо. Значит — серьезный партнер. А может, обычное перекати-поле? — Юленька ждет моего ответа.

— Не знаю. Опыта отношений маловато.

— Ха-ха, — так и сказала «ха-ха», — судя по вчерашней встрече, не сказала бы, что ты теленок неопытный. Скорее, поднаторевший Казанова.

— Спасибо за комплимент.

— Может, я невовремя? — заволновалась Юленька. — Какой-то ты сонный, вялый. Безразличный.

— Ночью плохо спал. Боролся с жабой на розовом облаке.

— Ого, и кто кого? — в голосе нотки недоверия.

— Мы помирились и слились в единое целое.

— А так бывает — жаба и человек вместе?

— Бывает. Поверь.

— Хотела спросить: ты сегодня после пяти свободен?

— Пока ничего не планировал.

— Тогда, может, встретились бы снова у меня? А?

— Надо подумать. — Меня вдруг охватило абсолютное безразличие к Юленьке. Перед глазами промелькнуло синюшного цвета, с неровными краями и пучком рыжеватых волосков родимое пятно на ее ягодице. Отвернуло. Сразу. Вчера было безразлично, а сегодня, сейчас — противно. В памяти всплыла жабья кожа и Юленькина родинка. Они совместились в одной картинке.

— Почему молчишь? Если в пять не получается, давай встретимся на пару часов позже. Или укатали сивку крутые горки?

— Знаешь, совсем забыл. — Как отказать и не обидеть? Мысль вертится в голове волчком, сбиваясь-срываясь на банальные отговорки, в которые даже дошкольники не поверят. — Сегодня какой день? — уловка, чтобы выиграть время.

— С утра пятница на календаре, — в голосе разочарование. Женщину не обманешь, она на расстоянии чувствует: что-то не так. Действие разворачивается не по сценарию. И сцена есть, и публика в зале заняла все места, не хватает мелочи — актера, исполняющего главную роль. Он спасовал.

— Так как, договариваемся? — капризно-кокетливо спрашивает Юленька. Она сменила тактику: от обид перешла к обольщению, многозначительным обещаниям. Мол, не пожалеешь, правильный выбор сделал. — У меня для тебя есть особый подарок. Уверена, никто такого еще не делал.

Какая же ты предсказуемая, Юленька. В годы тинейджерства и ранней молодости прошел я и эту школу. Ничего нового предложить мне не сможешь. Простая ты баба. Зачем придумывать изящную отговорку? Понимай мой отказ как хочешь.

— Сегодня банный день. Иду с друзьями в баню.

— Ты променяешь нашу встречу на какую-то зачуханную баню? — удивлению Юленьки нет границ. — Впервые такого мужчину встречаю.

— Все когда-нибудь бывает впервые, деточка.

— Что?

— Говорю, никого и ни на кого я не меняю. Помнишь фильм: каждый Новый год мы с друзьями ходим в баню. В моем случае каждую пятницу я с друзьями хожу в баню, с незапамятных времен. И эту традицию нарушать не собираюсь.

— Хамло!

Абонент отключился. Все кончено. С Юленькой, ясное дело. Теперь и с ней, после первой же встречи. Вот так, моя Единственная. Я все еще в твоей власти. Независимо от моего желания. Хочу тебя забыть! Отомстить и забыть! Как же убежать от тебя, от себя убежать? От нашей общей памяти? Бежать, бежать, убег-г-гать. потому что рядом с тобой другой. Устал, устал, как марафонец, от мыслей о тебе и о другом рядом с тобой.

Память неустанно переключается с канала на канал, с эпизода на эпизод. Невидимая рука нажимает на кнопки пульта. Повсюду мы рядом, вместе. Кто не любил, тот не поймет. Посмеется, прикурит сигарету, процедит сквозь зубы: «Идиот, не всех придурков машины посбивали!» Поверьте, для меня это похвала.

«Тебя ждет компьютер. Подбери слюни — и к монитору».

Снова мозг с сердцем донимают. Никак не успокоятся, спасают от самоедства.

«Мы-мы, дорогой наш Хозяин. Напрасно ты так бесцеремонно обошелся с Юленькой. Тактичность и сдержанность — лучшие твои спутники сейчас. Не забывай. Впрочем, невелика беда. Включай адскую машину. Тебя ждет приятная неожиданность.»

— Увяньте! Не хочу слышать! С ума схожу! — кричу на всю комнату и пугаюсь своего же голоса. В нем — безумие. Мой голос глухо отскакивает от стен и возвращается ко мне упругим мячиком. Кажется — попадает в темечко. Обхватываю голову руками и послушно (как советовали мозг с сердцем) нажимаю кнопку на системном блоке. Монитор, радостно подмигнув, ожил. Подключаюсь к Интернету, набираю электронный адрес своей странички, там висят тридцать шесть сообщений. Пульсирующий желтый конвертик готов лопнуть от перегрузки.

— Что ж, начнем, — говорю сам себе, — посмотрим, кому захотелось постучаться в мою виртуальную дверь...

***

Предавая близкого человека, ты предаешь себя. Только себя!

***

Следующие три недели пролетели, словно в сюрреалистическом сне. Квартиры, номера отелей, сауны и душевые кабинки, задние сидения автомобилей, темные скамейки в скверах и парках сменялись дачами под Минском, лесными полянами, туристическими палатками. В голове смешались в густой коктейль имена девушек, молодых женщин, дам бальзаковского возраста. Ни одно из них я не запомнил. Как и лиц. Они, по сути, превратились в одно необъятное, огромное, неохватное лицо, с неразличимыми губами, носами, цветом глаз. Не впустую догулял отпуск, прихватил и несколько трудовых будней. Справедливости ради хочу заметить, что ни одну любовницу я не привел в свою квартиру, на нашу с ней, Единственной, тахту. Ни одну из этих женщин не мог представить на нашей тахте. Мы выбирали ее на Западном рынке, испытывали на прочность и устойчивость. Главное, чтобы не скрипела. Единственная не переносила стонов нашей старой кровати.

«Своим голосом-скрежетанием кровать мешает мне забыть о реальности, — каждую ночь жаловалось мое солнышко. — Давай купим нормальную, как у людей, тахту. Ты бы посмотрел, как соседка и сосед с нижнего этажа смотрят на меня в лифте. Я чувствую себя воровкой, укравшей у них кусок их счастья.»

— А меня скрип подбадривает. В нем я чувствую особый ритм. Скрип, словно метроном, помогает сверять правильность моих движений, — донимал я Единственную глупой защитой старой кровати, которая и меня достала, словно зубная боль.

— Максимка, давай купим тахту?! Широкую, как ипподром, надежную, как скала, — все чаще и чаще умоляла меня моя девочка.

И мы купили вот эту тахту, которая теперь, без Единственной, кажется лишней в квартире. Но я все равно не могу привести и положить на нее женщину с улицы, любовницу из Интернета. Кажется, что если это произойдет, то рухнет потолок, сдвинутся стены и мой дом запечатает меня и ни в чем не повинную любовницу, словно сосиски в вакуумную упаковку. Так проходят дни и ночи осиротевшей, остывшей тахты. Она равнодушно-холодно вечером принимает мое тело, а утром выталкивает, чтобы с облегчением выдохнуть поролоном. Мол, отбыла повинность. Беги на чужие, мягкие или жесткие, мне, тахте, неинтересно.

Кстати, я уверен: Единственная изменяла мне на ней. И тахта не вздыбилась, не сбросила с себя блудницу. Союзница! Потому что тахта и женщина — одного рода. Грешница прикрывает грешницу. Только так они могут выжить. Наша тахта (нет, теперь только моя) светло-оранжевая, теплого, домашнего цвета. Но я на ней чувствую себя синим китом в холодных водах океана. Сейчас, когда остался один на один с собой, без моей Единственной.

Мне, как и друзам, народу, который живет в Израиле, хочется верить в инкарнацию. Только поэтому не пишу имени Единственной на белоснежном ватмане и не пристегиваю его к стене над тахтой. Какой смысл овеществлять то, что возродится снова, пусть и в новом облике. Друзы хоронят своих покойников лишь бы как, без могил и крестов, без надгробий. Не видят проклятого смысла там, где, по их мнению, его быть не может. Кто бы сказал, какой смысл мне лелеять образ Единственной, прикармливать его слезами, солью переживаний, посыпать сахаром надежды, вдыхать в мертвое, образно говоря, тело воздух из своих легких. Весь смысл в абсолютной бессмысленности. А в моей душе осень с беспокойным листовеем.

Помню, как когда-то, едва ли не в первый год совместной жизни, Единственная, не то шутя, не то всерьез, заметила: женщине иногда легче и проще отдаться мужчине, чем объяснить, почему она этого не хочет, не желает. Мы наблюдали в тот момент за собачьей свадьбой недалеко от дома, у лесопосадок. Мы любили там прогуливаться по вечерам. Измученная сучка стояла в стае разгоряченных животной страстью собак и, безучастно опустив голову к земле, принимала каждого, от замызганной таксы до какого-то крючковатого немецкого овчара. Тогда Единственная и произнесла эту фразу, после чего, отвернувшись, поспешно пошла прочь от собачьего счастья. Я пропустил ее слова мимо ушей, а сегодня чувствую в них глубокий смысл. Так могла сказать женщина, которая знала об «отдаться» не с чужих слов, но из собственного опыта. Сладкого или горького — уже не узнать. Насколько важна наблюдательность! Мне всегда было тебя мало, Единственная. Неужели я, словно Эдгар Кейси, видел наперед, лучше сказать — чувствовал: любое счастье (и собачье, и людское) недолговечно. Не дольше взмаха ресниц, вдоха и выдоха, не дольше удара сердца. Ненасытное время молотилкой поглощает-пожирает то, что казалось бесконечным, вечным. А на поверку это всего лишь мгновение. Крошечное, как маковое зернышко.

Я помню все дни, прожитые вместе. Вчера не пошел на работу. Сказал начальнику — заболел. Чахоткой. Шучу. Меня и в самом деле в последнее время мучает головная боль. Возможно, давление. Не проверялся и не собираюсь. Скорее всего, как и мама, буду гипертоником. Ну и что? Кто-то живет с сифилисом, а я стану жить с гипертонией. Все-таки не один. Так вот, вчера во второй половине дня ходил к нашему озеру за кольцевой. Теперь для меня все те места «наши», где мы гуляли вместе. Мне кажется, что на земле, траве, асфальте остались отпечатки твоих подошв. Их не затереть тысячам ног других женщин. Я не могу молчаливо отпустить тебя. Пока не могу сказать «прощай». Чем дальше отодвигается расставание, тем пронзительнее пустота, заполнившая мое тело. Как и раньше (это было нынешней весной!), я шел через ржаное поле к озеру. Тогда, помнишь, рожь начинала колоситься. Ты еще нарвала пучок колосьев. Высохший, с неспелыми зернышками в колосках, букет и сегодня стоит в глиняной вазочке на журнальном столике. Вчера рожь встретила меня равнодушно (а когда мы с тобой приходили, она с шепотом колыхалась под трепетным крылом ветра), желтой созревшей стеной. Над стеблями торчала только моя голова, похожая на одну из труб гнетущей, пугающей ТЭЦ, разместившейся неподалеку. Рожь, озеро, я и ТЭЦ. Вот таков теперь мой маленький мир. Кажется, он может поместиться на ладони. Твоей ладони. И ему будет довольно просторно. Но я не о том. Не смог больше пяти минут оставаться на берегу озера с тягучей водой, в которой на песчаной отмели мельтешили мальки. Беззаботные. Счастливые в своей беззаботности. За час до этого казалось, что здесь, у озера, смогу развеяться, окунуться в сладкое воспоминание о нашей беззаботности и нашей повседневности, обыденности, которая меня (теперь понимаю) никогда не угнетала. Но меня со всех сторон окружила животная, собачья растерянность. Наверное, только брошенные хозяевами собаки чувствуют такую безысходность. В ней можно захлебнуться, утонуть на половине вздоха. Чтобы расколоть, разбить ее, я запел. Ты же знаешь, мать и отец не наградили меня голосом, но я что-то бубнил под нос. Не осознавал слов, не узнавал мелодии, — только неразборчивые звуки вырывались из гортани. Я онемел и оглох без тебя, Единственная. Похотливая шлюха, неверная сучка. Что говорю, зачем? И ради чего? Чтобы легче стало. Нет, не ты Одиночница-Печальница, а я. Это я изгнанный из прайда, старый, обессилевший и израненный лев. Когда-то — твой лев. Проведи изящной ладонью по моей гриве. Спутай волосы, чтобы сломались пластмассовые зубчики расчески. Рядом, за кольцевой, — многомиллионный город с бесконечностью людских судеб, и ты вплелась в них, связала нить своей жизни с нитью другого, умело, тугим узлом. У меня пока не получается. Целый месяц бросался на легкое, доступное, податливое. И что в итоге? Опустошенность. Бездорожье. Может, это не мой путь? Не знаю, пока не знаю. Чувствую, что сам себе становлюсь противоположностью. Выщербленная шестеренка в слаженном механизме. Хоть в пропасть с головой. А еще утверждают, что мы, мужчины, не СТРАДАЕМ. Да гори оно все огнем. Ясным синим пламенем! Знаю, что физиология и душа — разные понятия. Там, где бал правит животное начало, душе делать нечего. Аксиома. Попробуйте оспорить. Нет, не надо говорить о гармоничном сочетании одного с другим. Миф. Красивый. Своя боль самая сильная. Снова аксиома. Озеро я покидал почти бегом. Убегал от глухой, как февральская ночь, тоски. Убегал от мысли, что при всех своих недостатках, извращенности, подлости. — ты, моя Единственная, самая совершенная и идеальная из всех женщин, которые жили, живут и еще будут жить. Ничего не поделаешь, вот такой я недалекий, самолюбивый, бездарный. Ты же — само совершенство. По крайней мере, для меня.

Кто-нибудь видел, как утром, едва начинает всходить солнце, темное небо с краев постепенно проваливается в свет? Нет? Жаль. Не поленитесь, проснитесь июльским утром в четыре утра, поднимитесь на крышу дома и уловите момент восхода солнца. Тот момент, когда ночь поглощается светом. И я не хочу пропустить той минуты, когда моя безысходная тоска, словно ночь, начнет светлеть, наполняясь розовеющей синевой. Единственная исчезнет из сердца, сознания, памяти. Верю, что так будет. Другое дело — пока этого не хочу.

Вы ошиблись, если подумали, что я упиваюсь своими страданиями, любуюсь ими, раздуваю угасшие угольки ушедшего благополучия, надежности, покоя. Я взрослый. Понимаю, что все когда-нибудь кончается. Неважно, плохое или хорошее, все имеет логическое (но логичное ли?) завершение. Ибо каждое предложение требует точки. Я успокоюсь. Возможно, когда- нибудь даже усмехнусь по поводу себя теперешнего, а образ Единственной легким туманом растечется по лицам и фигурам других женщин и девушек. Не ищите алогизмов в моих рассуждениях. Вы их найдете при желании. И довольно много. Суть в другом: мы любим свои страдания и часто выставляем их напоказ. Достойной нас публике, дабы показаться лучше, чем мы есть, приблизиться к святости. Вот только к чьей и какой святости? Об этом не задумываемся.

Через страдания мы, наверное, избавляемся от своей серости, муравьиной обыкновенности. Приобретаем ореол. Но зачем он нам в наших буднях? Будет мешать, натирать, давить. Наконец, ослеплять ближних, раздражать их. Тех, у кого пока нет призрачного ореола.

***

Мысли мои были чистыми и светлыми, как личико младенца.

***

На сайте «Знакомства» девушки и женщины часто предлагали оставить номер мобильного телефона. Скольким отправил по электронной почте номера своих телефонов — не помнил. Да это и неважно. Правда, тем, у кого не было фотографии, я корректно отказывал. Ссылался на «принципы»: вы мое лицо видите, я ваше — нет. Мол, неловко общаться с невидимкой. Звонков было много, в основном — на мобильный. Договаривались о встрече, о месте и времени. С некоторыми списывался по электронной почте. Но ничего удобнее мобильного светлые головы пока не придумали. Человек с мобильным — мобилен. Не принял я слова «далькажик», так это удобное электронное средство общения предлагал называть один наш утонченный литератор. Слишком искусственно звучит. Да и не в дальности сказанного дело. Но это так, между прочим. Главное, найти друг друга. Связаться: тебе — с ней, а ей — с тобой. Я даже привык носить телефон в кармане, что раньше мне было не свойственно. Это как в той присказке: назвался груздем — полезай в кузов. Хотя уже и сыт был по горло разовыми встречами, но каждый вечер словно магнитом тянуло меня к компьютеру, выходу во всемирную паутину. Иногда казалось, что это я паук, и ко мне через коробку модема тянутся тысячи паутинок с запутавшимися козявками, мушками- мошками. Успевай только заглатывать, переваривать и забывать.

Тем вечером, приняв горячую (почти кипяток) ванну, выпив чаю с лимоном и взглянув со вздохом на сиротливую тахту, наш с Единственной ипподром, включил компьютер. Вечером собирался остаться дома, пообщаться с виртуальными красотками, но ни в коем случае никуда не ползти. Даже если клеопатропо- добная обольстительница пригласит расслабиться. Мне хотелось погрустить.

От адской машины оторвал звонок мобильного. Поначалу хотел проигнорировать его зов, но он не умолкал, требовал уважить «звонаря».

— Слушаю.

— Максим?

— Я.

— Это Алена. Ты оставил на моей страничке номер своего мобильного.

— Ага, — соглашаюсь, а сам начинаю шерудить в памяти, мысленно перелистывая электронные страницы с фотографиями и именами. Ален было несколько. Которая из них звонит?

— Мы можем сегодня встретиться? — голос мягкий, доверчивый, красивый, если можно так сказать.

— Да я не собирался из дома выходить, — говорю правду.

— А если подумать, — настаивает незнакомая Алена.

— Много дел накопилось, — отнекиваюсь неуверенно. Сам же щелкаю мышкой по снимкам в «Моих сообщениях». Ален четверо. Которая из них? Пытаюсь схитрить (так мне кажется).

— Ты не перекрасилась в блондинку? — (Три Алены темноволосые, только у одной белые волосы.)

— Вот пройдоха! Запутался в Аленах? Я от рождения русоволосая и такой же осталась. Не спеши, рассмотри.

У меня запылали кончики ушей. Оказывается, я предсказуем.

— Что решил?

— Место есть? — лобовой прием. Если виртуальщица или девочка, которая жаждет романтической любви, — сразу отвалит.

— Есть.

— В каком районе живешь? — стандартный вопрос.

— Козырьковая горка.

— Совсем рядом. Так и есть. Пять-семь минут пешком, через лесопосадку. — Говори номер дома и квартиры. — Решение спонтанное и неожиданное для меня самого. Это как перейти улицу в месте, где нет светофора. Ты терпеливо ждешь, пока проедет показавшаяся вдали машина, чтобы перебежать через проезжую часть. Но вот она, машина, метрах в десяти-пятнадцати от тебя, а ты вдруг срываешься с места и сломя голову, перед самым бампером мчишься на противоположную сторону. Бездумно и рискованно. Невидимая сила толкнула тебя в спину. Ты ошарашенно стоишь, и до тебя доходит — был на волосок от непоправимого.

— Не задерживайся, — голос утонул в шумах.

.Я перед дверью стандартной «хрущевки». Палец привычно нажимает на кнопку звонка. Плавно открывается железная дверь, и я вижу свою Единственную, свое солнышко. Отшатываюсь всем телом. Заложило уши, оборвалось и покатилось по лестничной площадке мое сердце. Обескровленное и исстрадавшееся. Я плачу.

— Здравствуй, радость моя, — любимый, родной голос доходит до моего сознания. — Это я. Твоя Единственная. Прости, что воспользовалась помощью и страничкой подружки-одноклассницы.

***

Когда мы мстим, обретаем ли мы душевный покой, равновесие, уверенность?.. И кому мстим?! Мстим себе.

***

А примириться с ветром можно. Знаю.

Перевод с белорусского Ирины Шевляковой.

Content

Козлов Анатолий Примириться с ветром