Оскар Курганов

Тайна песчинки

Глава первая

Рисунки Г. Епишина

Белая ночь совсем сбила меня с толку. Я приехал в Таллин, сразу же позвонил Хинту по телефону и в этот момент через стекло будки автомата увидел, что стрелка башенных часов приближается к одиннадцати. Конечно, вечера. Хоть с полным основанием можно было подумать, что дело происходит утром. На привокзальной площади было людно и светло, а серебристое небо сливалось у горизонта с легкой дымкой неугасающего дня.

В годы юности я всегда терял ощущение дня и ночи, не давал покоя ни себе, ни другим, если речь шла о делах газеты. Тогда я оправдывал себя фразой моего первого редактора: «Вы отправляетесь в путь не из-за личного любопытства, а от имени миллионов читателей». Будто бы в самом деле миллионы людей никак не могли дождаться, когда наконец я осчастливлю их новым очерком или новой статьей «от нашего специального корреспондента». Но так было в годы наивной юности, когда я действовал «от миллионов читателей». Но теперь, по какому праву я теперь звоню по телефону в дом Иоханнеса Александровича Хинта в одиннадцать часов вечера в Таллине?

Я уже хотел положить трубку, но не успел — услышал далекий шум застольного разговора и веселый голос:

— Алло. Слушаю. Хинт.

Я произнес обычную извинительную фразу и сказал Хинту, что хотел бы встретиться с ним.

— Вот какая беда, — ответил Хинт. — Мы принимаем японских инженеров. Они четыре недели изучали у нас силикальцит. По-видимому, и вы приехали по этому же поводу? Может быть, вы хотите побеседовать с ними?

— Нет, я бы хотел прежде всего встретиться с вами, если, конечно, вы предоставите мне такую возможность.

— Вот как! — усмехнулся Хинт. — Тогда приезжайте через час. Не поздно?

— Нет, не поздно. Большое спасибо, — ответил я и проверил полученный в Москве адрес Хинта. — Меривалья?.. Как туда проехать?

Хинт дважды повторил весь маршрут — номер автобуса, все повороты, приметы, дорожные знаки — и спросил:

— Вы найдете, или встретить вас?

— Нет, спасибо, я найду.

И вскоре дизельный автобус, курсирующий от центра Таллина до Меривалья, вез меня по прибрежному асфальтированному шоссе, мимо портовых причалов, мимо белоснежных домиков дачного поселка Пирита, мимо рыбачьих шхун.

Автобус проехал по редкому сосновому лесу, помчался вдоль крутого берега моря.

В открытые окна врывался шум прибоя, соленый ветер не давал покоя каким-то рыбешкам, подпрыгивавшим в ведре моего соседа по автобусу.

Я мысленно представил себе предстоящую встречу с Хинтом. Правильно ли я поступил, что отказался встретиться с японскими инженерами? Пожалуй, правильно. Что они могут мне сказать? Они уже выразили свое отношение к Хинту и его открытию. Подумать только, — они приехали сюда за десять тысяч километров и готовы платить миллионы долларов только за то, чтобы их научили делать «камень Хинта», только за лицензию на изготовление этого камня. Что же они могут добавить еще к этим красноречивым фактам? Вежливые слова? Улыбки? Восторги?

Нет, при всем моем уважении к японским химикам первый разговор об открытии Иоханнеса Александровича Хинта я бы хотел провести с ним самим. К тому же меня интересовало не только его открытие, но и его жизнь, его судьба, его семья — словом, вся атмосфера, которая его окружала.

— Далеко до Меривалья? — спросил я у своего соседа-рыбака.

— Я тоже туда еду, — ответил рыбак. — К кому вы в Меривалья?

— К Хинту.

Рыбак кивнул головой, потом, помолчав, сказал больше себе, чем мне:

— Теперь все узнали, что есть такой кусок эстонской земли — Меривалья. Все теперь ищут Меривалья и Хинта. И днем и ночью. Что он, золото открыл или нефть? Как будто бы простой камень. А ведь и раньше могли бы сюда приехать, это же райский уголок, правда?

— Да, красивое место, — согласился я. — Что означает «Меривалья»?

— По-эстонски — море и лесная поляна. Кажется, неплохо придумано — соединить в одном месте море и лес… На следующей нам сходить, — сказал рыбак и, взяв ведро с рыбой, пошел к выходу.

Дорога сворачивала в лес, подымалась по пригорку, по бокам которого стояли стройные ели — эти вечные часовые эстонских берегов Балтики. Автобус выскочил на прибрежную поляну и остановился.

Я выслушал наставления рыбака — первая улица направо, за углом первый дом, — поблагодарил и пошел по узкой каменистой улице. Мимо меня медленно прошли две длинные черные машины. Я увидел в них удивленные и, как мне показалось, грустные лица японцев. Может быть, и они никак не могли свыкнуться с белой ночью?

От Токийского до Финского залива проехали они, чтобы узнать тайну самой обыкновенной песчинки. Вряд ли они до этого знали о существовании райского уголка, под названием «Меривалья».

Впрочем, не знал о нем и я.

Глава вторая

Мы сидели в большой комнате. Хинт угощал меня чаем.

В доме царила суета уборки. Мой поздний визит не вызывал удивления — в доме Хинта к этому привыкли и считали уже естественным следствием его напряженной жизни. Вместе с первыми научными успехами появились у Хинта и деловые люди, экономисты, инженеры-строители. Все чаще химические формулы уступали место экономическим расчетам. Возникли самые неожиданные связи со знакомыми и незнакомыми людьми. Они звонили Хинту по телефону из городов Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии. В городе Находке еще был трудовой день, когда в Таллине уже наступала ночь. Но разница во времени порой забывалась, и в доме Хинта пронзительный телефонный звонок раздавался и в полночь и за полночь. Конечно, энтузиасты силикальцита извинялись, ссылались на чрезвычайную сложность и важность возникшей проблемы. Конечно, любой такой разговор начинался обычной фразой: «Простите, я, кажется, вас разбудил?» — «Ничего, ничего», — отвечал Хинт. Его радовал этот возраставший интерес к силикальциту, к его идее, к его делам.

Все это я понял в первой же встрече с Хинтом. Его вызывали к телефону, и он охотно бежал к маленькому столику под лестницей, где рядом с телефоном лежали чистые листы бумаги, карандаши и самые различные технические справочники.

— Да, да, Хинт, — доносился до меня его звонкий голос. — Алло. Ах, вот как!.. Очень интересно… Нет-нет, не спал. Слушаю.

Короткая и светлая июльская ночь мчалась на своей быстрой колеснице над северной землей; в саду пожелтели огни фонарей, предрассветный ветерок срывал пелену нового дня. А Хинт все еще встречал каждый телефонный звонок своей обычной фразой: «Алло. Да, да. Хинт. Добрый вечер».

А добрый вечер уже давно миновал. Хинт отодвигал ночь, сжимал ее, будто в его руках была не только тайна нового искусственного камня, но и власть над временем.

Мне оставалось только присматриваться к этому плотному, чуть-чуть грузноватому человеку. Умные черные глаза, наделенные внутренней силой; густые, слегка тронутые сединой волосы; волнистые морщины на широком лбу; быстрая, приседающая походка.

По-видимому, он был доволен только что состоявшейся встречей с японскими инженерами, но на его обаятельном лице это выражалось только свойственной Хинту улыбкой — сдержанной, иронической.

— Это Ванаселья, — сказал Хинт после очередного звонка. — У него возникла хорошая идея. Вы знаете Ванаселья? Нет? Что ж, ничего удивительного — он не любит торчать в первом ряду. А во второй и тем более в третий ряд никто не заглядывает.

Хинт посмотрел на меня пристальным взглядом: что я думаю об этом?

Я кивнул головой и попросил рассказать о Лейгере Ванаселья, ближайшем помощнике Хинта.

— Нет, — ответил Хинт, — для рассказа о нем мы выделим целый день и целую ночь. И этого будет мало — целую неделю. Если верно, что и у бога есть запасные игроки, то Ванаселья был приготовлен на тот случай, если бы мне не удалось бежать из немецкого лагеря… Я бы лежал в штабеле мертвецов на торфяных болотах, а Лейгер Ванаселья создал бы силикальцит и без меня.

Хинт любит обращаться к спортивной терминологии. Я слышал, как он кому-то говорил по телефону: «Это чистый нокаут», или: «Ничего не поделаешь — наш мяч попал на штрафную площадку», или: «Так уж случилось — мы вне игры». Но в связи с «запасным игроком» Лейгером Ванаселья я узнал о побеге Хинта из фашистского лагеря. Когда это было, как он попал в лагерь, как ему удалось бежать? Я все еще не знал, с чего начинать наш разговор. С побега из лагеря или с истории открытия силикальцита? Или с детства Хинта?

Конечно, лучше всего, с детства. Так постепенно мы дойдем и до лагеря, и до открытия. Хинта снова позвали к телефону, и когда он вернулся, я предложил пойти к морю. Мне казалось, что оттуда его вряд ли будут звать к телефону. Или, может быть, он устал и ему пора отдыхать? Хинт покачал головой — нет, он не устал. Теперь он все равно не уснет.

— У меня есть более разумная идея, — сказал Хинт.

Он повел меня в дальний уголок сада, где была устроена маленькая летняя кухня. В кирпичной загородке можно разложить костер. Надо только собрать щепки, сухие ветки, старые доски.

— Надо помочь жене — она просит согреть воду, — сказал Хинт и пошел за хворостом, лежавшим у забора.

Я же собирал щепки и думал о Хинте. Пожалуй, впервые я встретил человека, столь не похожего на мои обычные представления об изобретателях. Не то, чтобы у Хинта была более счастливая и легкая судьба, чем у других его коллег. Нет, путь, предшествовавший признанию, был трудным, тяжким, горьким. Но жизненные испытания и разочарования не погасили в нем веры в людей. Может быть, отправляясь в дальнюю дорогу технических открытий, Хинт подготовил себя ко всяким неожиданностям.

Не только хозяин, но и его дом нарушили мое обычное представление об изобретательском житье-бытье. Не было здесь ни атмосферы бедствия, ни конуры, в которой едва вмещаются и крохотная лаборатория, и плоды длительных трудов, и детали машин.

Хинт жил в большом и хорошем доме на берегу моря, в кругу дружной семьи. Даже суета уборки после ухода гостей производила впечатление благополучия и покоя.

Потом, когда я ближе узнал Хинта и его семью, я понял, что за этим внешним и кажущимся покоем скрывается много жизненных невзгод. Но в тот вечер или, вернее, в ту ночь я увидел только большие и скромно обставленные комнаты, сад, вместивший все цветы эстонской земли, приветливого хозяина и ощутимое подтверждение жизненной реальности его открытия.

Дом этот радовал меня и тем, что он выложен из силикальцита, нового строительного камня, созданного Хинтом, и тем, что жил в нем ученый, исследователь, первооткрыватель. Я не мог не вспомнить о том ощущении неловкости и даже раздражения, которые я испытывал в подобных домах — пусть не силикальцитных, а в кирпичных или рубленых, — если за их обитателями угадывались случайные или, как в старину говорили, «бешеные» деньги, или случайное возвышение, случайный пост, а не талант, не крупные заслуги перед обществом.

Хинт вернулся с охапкой хвороста и мелкими щепками, присел на корточки, и вскоре веселый огонь осветил его лицо.

Потом мы принесли большой котел с водой, поставили его на кирпичи, под которыми уже сердито покрикивал в ночной тиши разгоревшийся костер.

Мы просидели с Хинтом у этого домашнего костра всю ночь, если только белая прозрачная пелена, подвешенная к небу, может быть названа ночью. Мы говорили с ним о самых разных событиях его жизни. Но он неизменно возвращался к одной и той же теме — силикальциту. При этом лицо Хинта становилось одухотворенным — он как бы отправлялся в одному ему известные миры. То он с гневом обрушивался на тех, кто стоит на его пути, то устремлялся в будущее и рисовал увлекательные картины сказочного распространения его изобретения на всех континентах.

Я знал, что Хинт родился и вырос на острове Саарема. Мне казалось, что я уже побывал на этом суровом и прекрасном острове, когда читал талантливые книги Юхана Смуула и Ааду Хинта, брата Иоханнеса Хинта. Но, может быть, мы повторим это путешествие теперь, у костра?

— Какая связь между моим детством и силикальцитом? — спросил Хинт. — Поверьте мне, я не был изобретателем ни в пять, ни в десять, ни в пятнадцать лет. Как и все дети мира, я считал, что взрослые меня не понимают, и стремился к морю, когда надо было сидеть над алгеброй.

Потом, помолчав, Хинт что-то вспомнил:

— Когда мне было пять лет, я любил строить из песка различные домики. Это, как известно, увлечение детей всего мира. Но, построив домики, я начинал рубить их маленьким топориком. Мать мне тогда говорила: «Как ты мог додуматься — рубить песок топором?» Я тогда, помнится, вполне сознавал всю бессмыслицу своего поступка. Но вот прошло с тех пор более сорока пяти лет, я стал инженером и теперь доказываю всему миру, что песок надо рубить топором. Только этот способ — рубка песка — и может открыть те тайны песчинок, которые привели меня к созданию силикальцита. Правда, я рублю песок не обычным топором, а специальной машиной, но действует эта машина, в сущности, по тому же принципу — рубит металлом песчинки.

Я понял, что всю свою жизнь Хинт теперь рассматривает с точки зрения своего изобретения. Он не может себе представить, что в детские или юношеские годы могли произойти какие-то события, не повлиявшие в той или иной степени на судьбу силикальцита. Разве, будучи студентом строительного факультета, не удивлялся он слабости силикатного кирпича? А ведь именно эта мысль привела его впоследствии к созданию силикальцита. Разве, уже став инженером, не увлекался он самыми фантастическими проектами? А ведь именно эта его черта характера помогла ему создать не фантастические, а реальные проекты новых конструкций.

Нет, Хинта никогда не покидало чувство юмора. Он посмеивался над самим собой, над своей склонностью видеть в своих жизненных поступках истоки силикальцита.

И все-таки рассказ о побеге из фашистского концентрационного лагеря поздней осенью 1943 года оказался, как это ни странно, началом истории об изобретении Хинта.

Но прежде чем мы пойдем с вами, читатель, по дорогам войны, нам придется отправиться в места, связанные с детством Хинта. Правда, я вынужден буду прервать разговор у костра и чуть-чуть забежать вперед. Но мне кажется, что этого требует логический смысл рассказа.

Глава третья

Через дня три после той ночи я побывал у Ааду Хинта, автора талантливой эпопеи «Берег ветров», охватывающей большой исторический период жизни эстонского народа.

Ааду Хинт провел меня в свой кабинет, напоминавший капитанскую рубку большого корабля.

Ааду остроумно использовал для этой «капитанской рубки» чердак дома. Большой компас, старые лоции, карты, флажки — все напоминало о душевной привязанности хозяина дома к морю, к океанским ветрам и далеким походам.

С этого и начался рассказ Ааду о семье Хинтов.

Александр Хинт — отец Иоханнеса и Ааду — был капитаном дальнего плавания. Семья Хинтов жила в маленькой деревушке на скалистом берегу острова Саарема.

Это даже была не деревушка, а хуторок Копля — всего шесть домиков. В одном из них жила семья Хинта.

Александр Хинт почти все время находился в плавании. Он появлялся на острове Саарема на хуторе Копля, задавал детям один и тот же вопрос: «Ну, что вы сделали для людей?»

Это было шутливое начало встречи с детьми, и отец даже не всегда интересовался их ответами. Но шутка запала в душу братьев Хинт. И не раз, уже будучи взрослыми, они с тем же шутливым оттенком спрашивали друг друга: «Ну, что ты сделал для людей?»

Итак, маленький хутор Копля, вблизи деревни Куузнымме — вот он передо мной. Суровая жизнь на суровой земле. Ветры придали деревьям причудливые формы, а каменистая почва принуждала людей действовать с неутомимостью и напористостью ветров. Соленые штормы, сероватые камни побережья, холодная зима, жаркое и короткое лето — словом, как будто неприютная земля. Разве рыбаки, ловцы угрей, не могли найти более тихий и плодородный клочок земли? Разве моряки не могли поселиться в более привлекательном месте?

Но в том-то и дело, что с точки зрения жителей острова — рыбаков и моряков, земледельцев и мастеровых — это самая привлекательная и благодатная земля на всем свете. От поколения к поколению передается эта любовь к земле, камням, ветрам, к самобытной и суровой природе острова Саарема.

Это чувство свойственно не только эстонским семьям и не только жителям острова Саарема. Мне кажется, что это одно из самых глубоких и вечных проявлений человеческой привязанности к родной земле. В годы войны люди возвращались на свои пепелища, в деревни или города, где были одни только опаленные камни и пепел, и все-таки с душевным удовлетворением говорили: «Ну, теперь мы дома!»

Конечно, для советских людей понятие родной земли не ограничивается тем клочком, с которым связано детство, юность, семья. Но и без этого самого близкого, самого дорогого места, пусть самого чахлого клочка земли нет и великого, прекрасного чувства, которое мы привыкли называть любовью к родине, к отечеству.

Если приложить труд, старание, энергию и упорство, то камни острова превратятся в плодороднейший клочок земли, и хоть каждый такой клочок приходилось отвоевывать у суровой и жестокой природы, у моря, ветров, но люди, родившиеся и выросшие на этом острове, были привязаны к нему больше, чем к самым плодородным местам мира. Они любили в этом клочке земли не только плоды своих трудов, но и эти труды. Их привязывала к нему именно эта вечная необходимость завоевывать, добиваться того, что в иных местах кажется легко достижимым и естественным.

Три брата — Ааду, Иоханнес и Константин — каждую неделю отправлялись в школу, которая была в двенадцати километрах от хутора. Каждую неделю они пешком возвращались домой. Это были веселые путешествия, во всяком случае, такими они представляются братьям теперь, когда поседевшие и много пережившие братья Хинт возвращаются к своему детству.

Еще с вечера в воскресенье мать начинала готовить их к утреннему походу. Ааду, самый старший из них, заменял отца и был вожаком, строгим наставником. Он вставал раньше всех и кричал: «Я уже ухожу!» Хоть младшие братья и знали, что он без них не уйдет. Только так можно было заставить их подняться на рассвете и идти по едва видимой дороге в школу.

На острове Саарема с давних пор живут не только земледельцы, но и рыбаки, строители, плотники. Самые лучшие рыболовные снасти делались всегда на острове Саарема. Этот остров воспитал лучших плотников и лучших строителей.

Иоханнес Хинт был потомственным строителем. Его прадед и дед строили на острове Саарема и на всей эстонской земле. И хоть отец его стал моряком и хотел, чтобы и дети пошли по его пути, хоть морское дело было на острове таким же почетным, как и строительное, но жизнь сложилась так, что из трех братьев старший стал писателем, а Иоханнес и Константин — строителями. «Нелегко было дать инженерное образование двум сыновьям». Эту фразу часто повторяла мать Иоханнеса — Мария Хинт. Ааду стал учителем той же школы, где учились Иоханнес и Константин. Он-то и воспитывал младших братьев.

Все это он вспоминает сейчас с какой-то веселой усмешкой, не вникая в детали, не считая, что детство у них было трудным.

Нет, это обычные условия жизни для всех трудовых эстонских семей, для жителей острова Саарема, за исключением, конечно, тех, кто владел рыболовным флотом, кто скупал у рыбаков весь их улов морских угрей. Со всех хуторов дети шли в школу за пятнадцать, за двадцать, за тридцать километров. Это была единственная возможность учиться.

— Впрочем, — говорит Ааду Хинт, — в романе «Берег ветров» — вся история нашей семьи. Вряд ли есть смысл пересказывать три толстенные книги. Я, правда, не уверен, что Иоханнес дочитал их до конца.

— С трудом, но все же одолел, — улыбается Иоханнес.

— Почему — с трудом?

— В трех книгах я не нашел ни одного слова о силикальците, — продолжал шутить Хинт.

— Поверьте мне — наступит день, когда вся история человечества будет связываться с силикальцитом. Уж мой брат этого добьется. — Ааду говорил это с гордостью учителя — успехи брата его радовали.

Было время, когда об Иоханнесе Хинте говорили:

— Это какой Хинт — брат писателя?

Теперь же — Ааду рассказывает об этом с иронической усмешкой — о писателе Хинте иногда говорят:

— Это какой же Хинт — брат Силикальцита?

Все чаще в Таллине Хинта называют просто Силикальцитом. Это стало его вторым именем. Поистине, надо много сделать для людей, чтобы заслужить право на такую народную кличку.

Глава четвертая

Теперь можно вновь вернуться к той ночи у костра, когда разговор об открытии Хинта привел нас к не очень дальним, но очень горестным временам войны.

Хинт то подбрасывал хворост или щепки в огонь, то уносил котел с кипятком, то молча сидел, изредка обращаясь ко мне с ничего не значащими вопросами: «Вы быстро нашли Меривалья?» Или: «Почему вы хотели идти к морю?»

Я понимал, что Хинт охотно будет говорить о том, что его волнует теперь: о людях, мешающих развитию силикальцита, о больших и малых бедах новых заводов, о встречах с японскими инженерами — они назвали силикальцит волшебным камнем, не скупились на похвалы, на улыбки, поклоны, восторги.

Но как только речь заходила об истории силикальцита, как только я пытался размотать этот большой и сложный клубок и дойти до первой, начальной ниточки, Хинт умолкал. Он начинал проявлять повышенный интерес к огню, к почерневшим кирпичам, оберегавшим траву и сад от шальных искр, — словом, давал понять, что это слишком долгая история, чтобы можно было ей посвящать тихие минуты нашего ночного разговора у костра.

— Мы еще займемся с вами и этой историей, — сказал Хинт, — а теперь моя голова совсем забита, до отказа забита — поймите меня правильно — подводными рифами. Да, да, иначе их не назовешь.

— Что вы имеете в виду?

— Прежде всего — мои ошибки. Может быть, я действительно ничего не понимаю в людях.

Все это производило впечатление неожиданной ночной исповеди. И я не стал ни поторапливать, ни расспрашивать Хинта. Мы сидели и молчали, были только слышны треск сучьев в огне и далекое пение соловья.

— Я расскажу о лагере, — сказал Хинт после долгого молчания.

В шестидесяти километрах от Таллина на торфяных болотах фашисты создали во время войны «лагерь смерти» — люди здесь умирали от голода, болезней, истощения, от нечеловеческих пыток и страшного произвола. Узники лагеря добывали торф, а брикеты его складывали штабелями у опушки леса. Отсюда торф отправлялся в Германию.

Одним из этих узников был молодой инженер-строитель Иоханнес Хинт.

Хинт был заключен в самый страшный, четвертый блок, откуда каждый день выносили мертвых и истощенных. Тех, кто уже не мог идти на торфяные болота, пристреливали тут же у широкого рва. Мертвые тела укладывали крест-накрест, чтобы не развалились, как аккуратный хозяин складывает дрова перед своим сараем. Потом оставшиеся в живых засыпали страшные штабеля землей.

Голодный, измученный, отчаявшийся Хинт с тревогой и болью наблюдал за очередной похоронной процессией, и то ли у него вырвалось, то ли он не заметил, что его слышат, но неожиданно для самого себя он сказал своему соседу по блоку:

— Неужели все мы будем ждать, когда нас понесут в этот ров?

И в этот момент кто-то нанес ему удар кованым сапогом. Хинт упал и очнулся в карцере. Последствием этого события было то, что он еще ближе познакомился с капо по имени Янес.

Янес должен был научить Хинта ревностному послушанию фашистскому коменданту, истребить в нем, как выразился капо, «активное начало», превратить его в безмолвного автомата. «Мысль вредна и на том свете, — говорил Янес. — Мы не можем отправлять туда таких, как ты. Что скажет бог нашему коменданту?» Янес действовал методически и настойчиво — самый тяжелый участок доставался Хинту, уборка трупов поручалась Хинту, очистка лагерных уборных — тоже Хинту. Янес следил за каждым шагом Хинта, прислушивался к каждому его слову.

Хинт, однако, не оправдал надежд Янеса и его шефа. Мало того — Хинт убедился, что есть только один путь к спасению от Янеса, коменданта лагеря, от всей этой жестокой машины, которая уносила тысячи человеческих жизней, — побег.

Конечно, и до этого Хинт думал о побеге из лагеря. Но раньше эта мысль пугала его — на виду у всех заключенных избивали до смерти дерзких смельчаков, пытавшихся уйти из лагеря. И все-таки Хинт твердо решил, что надо бежать, как будто не было в лагере ни сложной охраны, ни пулеметов, ни злых собак, ни капо, еще более злых, чем овчарки.

С юношеских лет Хинт любил на досуге заниматься математическими вычислениями. Так и в лагере, отправляясь с очередной партией на торфяные болота, он подсчитывал количество людей, конвоируемых, и количество часовых, делил эти цифры, сопоставлял их, приходил к выводу, что пятьдесят безоружных, даже совершенно ослабленных людей могли бы справиться с двумя вооруженными конвоирами. И хоть он никому не говорил об этих своих математических расчетах, но у него все время зрела мысль о каком-то организованном побеге. Он поделился мыслью со своим соседом по четвертому блоку. Это был молодой парень Юрий Каск.

Юрий вырос в эстонской деревне, был медлительным и недоверчивым. Он выслушал Хинта, долго молчал, потом тихо сказал:

— Для массового побега нужна хорошая организация. Ее нужно создать. Но на это потребуется время. А каждый день уносит все новые и новые жизни. Кто знает, может быть, нас с тобой постигнет та же участь еще до того, как мы устроим побег.

И он указал на очередную жертву голода, истощения и мук, которая лежала на нижнем ярусе барака.

Юрий предложил бежать вдвоем.

Глава пятая

Легко сказать — бежать. Побег надо подготовить, продумать, учесть все мельчайшие детали. В случае провала их ждет неминуемая смерть. Комендант лагеря объявил: каждый, кто попытается бежать из лагеря, будет повешен вниз головой.

И каждый день на лагерном плацу совершались жестокие экзекуции над «беглыми».

Бараки были ограждены тремя линиями колючей проволоки. Часовые, немецкие овчарки, яркие прожектора, бдительные капо, шпионаж — все это помогало фашистам держать в повиновении тысячи людей.

К тому же люди были настолько истощены, что рассчитывать на длительный побег было бы безумием. Вряд ли кто-нибудь из заключенных мог бы пройти десятки километров по лесным тропам без запасов воды и пищи. Ведь на всех дорогах стояли патрули, и человек в лагерном полосатом костюме мгновенно был бы схвачен. Стало быть, бежать надо было в какую-нибудь глубинную деревню, где можно переодеться, выждать день-два и снова бежать.

Юрий предложил Хинту пробраться в деревню Вилья, где жил его дядя. В детстве он жил у него вместе с матерью. Надо было пройти почти сто шестьдесят километров. Смогут ли они? Хватит ли у них сил?

Юрий надеялся, что в деревне Вилья их примут, приютят, переоденут, а может быть, и свяжут с партизанами. Деревня Вилья расположена вдали от дорог, на лесной опушке, а Юрин дядя принадлежал к сельскому активу. Если он жив — они найдут в нем верного человека.

Хинт верил людям. Он видел в них прежде всего самое лучшее, сердечное и доброе. Правда, Юрий говорил ему, что это дурная черта, но Хинт с этим не соглашался. Если не верить людям, зачем же жить среди них? Может быть, это осталось еще от детской игры «Что ты сделал для людей?».

Еще до войны Хинт, любивший всяческие фантастические проекты, предложил своим друзьям создать общество под девизом: «Что ты сделал для людей?» Конечно, хорошо бы такое общество создать и в лагере, но для этого надо убрать часовых. Убрать? Каким образом?

Лагерные часовые отличались жестокостью, даже садистской жестокостью. И если кто-то из них не избивал плетью падавших от истощения узников, не упражнялся в стрельбе по живым мишеням, то его уже считали «добрым и сердечным».

Во всяком случае, таким представлялся Хинту часовой, которого он называл Стариком. Он угрюмо стоял в стороне, когда они добывали торф, сжимал свой автомат и был поглощен какими-то своими думами. Юрий узнал от кого-то, что семья Старика живет в маленьком городке в Руре, а Хинт сразу сделал далеко идущие выводы — в Руре живут трудовые люди, стало быть, и наш часовой попал в охранные отряды по какой-то случайности. Хинт только ждал удобного момента для «душевного разговора» с ним. Однажды Хинт даже улыбнулся ему, когда он проходил мимо торфяного штабеля. Но Старик почему-то не обратил внимания на эту улыбку. А вскоре Старика вообще перевели на другой конец участка.

Приближалась холодная осень. Надо было принимать какое-то решение. А у них вместо «сердечного», с точки зрения Хинта, часового теперь был новый — его все называли Волчьим Зубом. Хинт понимал, что, прежде чем назначить часовым, в нем длительное время истребляли все человеческое. Волчий Зуб испытывал истинное наслаждение при виде страшных страданий людей. С каким-то садистским упоением ходил он от барака к бараку, от блока к блоку и подсчитывал жертвы минувшей ночи.

Утром мертвых выносили к широкому рву, а Волчий Зуб сопровождал эту печальную процессию бравурной музыкой — он никогда не расставался с губной гармошкой.

Установить контакт с Вольчим Зубом не было никакой возможности, и Хинт отказался от этой мысли.

Но вот произошло совершенно неожиданное. Волчий Зуб был переведен в другой блок, а к ним вновь вернулся Старик.

Хинт сразу же повеселел и начал готовиться к побегу.

Юрию удалось достать два лишних куска хлеба, две коробки спичек. Все это они спрятали в торфяных брикетах у дороги и назначили день и час побега.

Это был трудный день.

С самого утра оба они были в возбужденном состоянии. Они боялись, что выдадут себя каким-то неосторожным движением, слишком веселым взглядом или чем-нибудь еще, что преобразует человека, когда он думает о предстоящей свободе.

Юрий все время следил за Хинтом. Он знал, что Хинт попал в тюрьму два года назад именно потому, что не умеет разбираться в людях и слишком доверяет им.

До войны Хинт был назначен в инженерный отдел городского Совета в Таллине. Там к нему приходил человек, по фамилии Шинбер, из прибалтийских немцев. Он жаловался на то, что в его особняк из двенадцати комнат поселили еще одну семью. Хинт сказал ему, что наступили новые времена, и ему, Шинберу, самому было бы неудобно жить в таком особняке в то время, когда в городе так много нуждающихся в жилье.

На этом они тогда расстались.

В первые же дни войны Хинта, инженера-строителя, направили на строительство оборонительных сооружений. Он не покинул свой пост, и в ту ночь, когда немецкие танки прорвались к Таллину, Хинт перешел на подпольное положение и через своего брата Константина должен был установить связь с партизанским отрядом. И вот, совершая очередную поездку из Таллина в маленький эстонский городок, Хинт встретил человека, который показался ему знакомым. Он не мог вспомнить, где его видел. Конечно, нельзя пропустить такую возможность — встретиться и поговорить с человеком, которого давно не видел. И Хинт подошел к нему.

— Мы с вами где-то виделись? — спросил Хинт.

— Конечно, виделись, — ответил человек. — Я был у вас в городском Совете, когда вы убеждали меня, что наступили новые времена. Как видите, действительно наступили новые времена. Мой особняк опять свободен. А вы что делаете теперь?

Это был, конечно, Шинбер. Хинт решил, что на первой же станции он сойдет с поезда или уйдет в другой вагон. Но Шинбер разгадал этот замысел, и трудно даже понять, как ему удалось связаться с ближайшей станцией. Через полчаса, когда поезд подошел к вокзалу, Хинт был арестован и отправлен в тюрьму, а потом — в лагерь.

Юрий хорошо знал эту историю и, опасаясь новой встречи с каким-нибудь Шинбером, советовал Хинту ни с кем не вступать ни в какие разговоры, тем более что людей, подслушивающих, шпионящих, подсматривающих, в лагере было очень много. И все-таки Хинт счел необходимым прежде всего подумать о безопасности Старика. Ведь комендант лагеря предупредил, что за побег часовой отвечает своей жизнью.

Хинт подошел к Старику и, делая вид, что страшно занят изучением торфяного брикета, тихо сказал:

— Мы были бы очень рады, если бы вы, скажем, на один день заболели. Это возможно?

Старик, только что смотревший на Хинта спокойно и, как ему показалось, участливо, мгновенно преобразился, стал хмурым и злым, коротко спросил:

— Что вы надумали?

— Ничего, — ответил Хинт, — я пошутил.

— Не очень хорошие шутки, — сказал часовой. — Не вздумайте бежать. Вас настигнут и убьют. Вы ведь, кажется, образованные люди. Вместе с вами погибну и я.

Хинт усмехнулся, снова сказал, что пошутил. Нет, конечно, они не собираются ни бежать, ни причинять Старику какие бы то ни было неприятности. Просто ему показалось, что часовой плохо себя чувствует и нуждается в отдыхе, и он предложил ему день отдохнуть, поболеть. Разве это нельзя?

Но часовой его уже не слушал. Он подозвал начальника караула и начал ему что-то долго и торопливо рассказывать.

А Юрий всего этого не знал. Он с нетерпением ждал условленного часа, когда они должны были встретиться у торфяных брикетов и в удобную минуту побежать к опушке леса. От брикетов до опушки леса — двести метров, но именно эти двести метров отделяли их от свободы. Именно эти двести метров были той пропастью, которая проходила между жизнью и смертью.

Начальник караула, по-видимому, взволновался еще больше, чем часовой, подошел к Хинту, ударил его и крикнул:

— Никаких разговоров с часовым!

Подошел еще один часовой, и Хинта увели на дальний участок.

Юрий напрасно ждал в условленном месте.

Хинт не пришел. Побег не состоялся.

Ночью, когда Хинт и Юрий легли на свои нары, все выяснилось. Юрий только сказал:

— Я так и знал, что ты пожалеешь этого Старика.

— Нельзя добывать себе свободу такой ценой, — ответил Хинт.

В ту же ночь они поклялись, что вне зависимости от создавшихся обстоятельств должны все же бежать. И, хоть за ними будут следить, к ним будут придираться и в конце концов постараются перевести в блок смертников, откуда еще никто не возвращался, — они должны бежать.

На следующий день их отправили, как всегда, на добычу торфа. Юрий мысленно представлял себе их дальнейшую судьбу. Вот они возвращаются в лагерь, их заковывают в кандалы, ночь проводят в карцере. Утренним поездом их везут в одиночную камеру таллинской тюрьмы, там — допросы, пытки и смерть.

— Нет, мы должны бежать, и немедленно, — как бы споря с самим собой, говорил Юрий.

Начался дождь. Хинт и Юрий спрятались за торфяной скирдой. Часовой окликнул их, но они не ответили. Часовой пошел искать их к другой скирде, и они решили воспользоваться этим удобным моментом. Будто бы сама судьба помогает им в этот тяжкий для них час, и, даже не сговариваясь, они побежали к лесу. По-видимому, часовой не сразу увидел две бегущие фигуры.

Хинт все время считал, и первый выстрел он услышал, когда счет дошел до сорока трех. Лес уже был близок. Послышались автоматные очереди. В них стреляли со всех сторон. Последние метры они бежали под огнем автоматов. Хинт и Юрий знали, что преследовать их сразу не будут — могут сбежать в лес и другие узники лагеря. К счастью, торфяные болота и примыкавший к ним лес еще не были ограждены колючей проволокой.

Мне показалось, что эта история связана с тем, что Хинт назвал «подводными рифами». Я сказал ему об этом.

— Точно, точно, — ответил Хинт, — и прежде всего — с Янесом.

— С капо Янесом?

— Вот именно.

— Разве вы встречались с ним после войны?

— Если бы я только встречался — это было бы полбеды. Он появился в самый острый момент борьбы за силикальцит.

— И что же?

— Ну, это уже другая история — я не хочу забегать вперед. Но запомните это имя — Янес.

Хинт ушел в дом с котелком горячей воды, потом вернулся и сказал, что хозяйка больше в его помощи не нуждается и советует нам идти спать.

— Но, может быть, мы еще посидим? — предложил Хинт.

— Если вы только не устали.

— Нет, я не устал, — ответил Хинт и, как мне показалось, обрадовался возможности посидеть в тишине у догорающего костра и вспомнить, как бы передумать и вновь пережить события минувших лет.

— Если можно, — сказал я, — расскажите, хотя бы очень коротко, что такое силикальцит?

Хинт тихо засмеялся, сквозь смех проговорил:

— Мне всегда кажется, что все уже это давно знают. Все-таки я ужасный человек. — Потом уже серьезно добавил: — Давайте вернемся с вами, скажем, на три тысячи лет назад.

— Ну что ж, это не так уж далеко, — согласился я и приготовился слушать историю сотворения мира.

— Еще в те времена, — начал Хинт, — когда сооружались египетские пирамиды, люди пользовались песком и известью. Да-да, камни древних сооружений скреплялись раствором из песка и извести и как будто выдержали испытание временем. Да? Так вот, силикальцит мы тоже делаем из песка и извести. Давайте встретимся еще через три тысячи лет и проверим — выдержит ли это испытание силикальцит. — Хинт был весело настроен. — Конечно, между египетскими пирамидами и силикальцитом в мире были еще кое-какие события, — продолжал Хинт, — в частности, в строительном искусстве. С этим трудно спорить.

Люди во все времена искали дешевые и удобные камни для своих домов. В древности эти камни резали из скал, потом начали формовать из глины и сушить их на солнце. Кирпич этот дошел до наших дней, хотя его уже не сушат, а обжигают в печах. Из глубины веков дошли до нас и камни, о которых я уже говорил.

Так было до появления цемента, — продолжал Хинт. — Да, цемент совершил подлинный переворот в строительной технике. С его помощью люди начали делать прочные камни. Сперва кустарным способом, а потом — на механизированных заводах. Сперва в виде монолитных конструкций, требовавших трехнедельного твердения, а потом — на промышленных конвейерах, где процесс твердения железобетона был доведен до одного дня или одной ночи. Все как будто хорошо. Наступил золотой век строительной техники. Слава богам железобетона, поклонимся апостолам цемента! Они действительно преобразили привычный строительный мир. Но вот беда! Цемент — слишком дорогая штука. Для его изготовления нужно создавать большие и сложные заводы. Да и далеко не всюду их можно строить, эти цементные заводы.

И как это ни странно, научная и инженерная мысль начала искать пути ниспровержения того самого бога, которому она только вчера поклонялась. В конце концов, что такое цемент? Строительный клей. Только и всего. Но разве нельзя найти более удобный и дешевый клей или вообще обойтись без него?

Так вот, силикальцит, — тихо сказал Хинт после минутной паузы, — и есть тот камень, который создается без цемента. Только из песка и извести. Правда, для этого нам пришлось (в слове «пришлось» опять прозвучала ирония) открыть в песке кое-какие тайны.

— Из песка и извести? — переспросил я. — Иначе говоря — цемент вы заменяете известью, один «клей» другим. Выгодно ли это?

— Конечно, — ответил Хинт, — известно, что известь дешевле цемента. Даже можно сказать — намного дешевле. Но дело не только в этом. Впрочем, не будем забегать вперед. Вы убедитесь в этом, когда побываете на силикальцитном заводе. Итак, мы используем известь, как в старое доброе время.

— Стало быть, вы отбрасываете строительную науку на сто лет назад?

— Кто знает, — с усмешкой ответил Хинт, — может быть, на сто лет вперед. Вспомните — в двадцатых годах нашего века мы пользовались в радиоприемниках маленькими кристалликами-детекторами. Потом радиотехника совершенствовалась, и появились лампы, которые заменили эти кристаллики. Люди считали, что они открыли новые чудеса. Увеличивались лампы и по размерам и по количеству. Увеличивались и радиоприемники. Последние модели напоминали уже платяные шкафы. И вот теперь вернулись к тому же самому кристаллику, — правда, ученые открыли в нем тайны. Эти кристаллики называются, как вы догадываетесь, полупроводниками. И приемники стали превращаться из платяных шкафов в спичечные коробки. Маленькие кристаллики заменили лампы. А все мы восторгаемся не гигантскими, а крохотными радиоприемниками. Что же случилось, как это назвать? Мне кажется, что это процесс естественный. В том-то и сила науки, что она открывает в известных ей материалах новые и новые тайны.

Мне кажется, что и в строительном деле происходит тот же неожиданный поворот. Не так ли?

Конечно, так. Я не мог не согласиться с Хинтом. Но сидел и молчал. Я смотрел на этого почерневшего от копоти и дыма человека, на его натруженные руки, на его нахохлившуюся, задумчивую фигуру и радовался своей удаче. Не так уж часто можно встретить человека, который видит дорогу, начинающуюся далеко за горизонтом. Хоть сидит он рядом со мной и мой глаз тупо упирается в ту точку, которую Хинт уже давно миновал.

Хинт уже побывал на той далекой и невидимой для меня дороге, и, может быть, поэтому будущее представляется ему настоящим. Он уже замахнулся на того «бога», перед которым все мы с благоговением стоим на коленях или, во всяком случае, почтительно преклоняемся. Нелегкую ношу он взвалил на свои плечи, и нелегкую жизнь избрал он для себя. Впрочем, разве можно такую жизнь избрать или не избрать? Она захватывает тебя, становится властителем твоего сердца и всех твоих помыслов. Она ведет тебя по лунной дороге, соединяющей море и небо, ведет в далекие и сладостные миры будущего. И счастлив тот, кто, побывав на этой дороге, весело, по-мальчишески помешивает прутиком догорающий костер и с упоением толкует о том, что он мог бы сделать для других людей. Через двадцать лет на земле будет жить столько-то миллиардов человек. Хинт точно знает — так должно быть. Им понадобится столько-то миллионов новых домов. Хороших, красивых, удобных, дешевых, благоустроенных. Вот тогда-то силикальцит станет «волшебным камнем» века.

Он любит, этот человек, считать на миллионы и миллиарды. Как будто на его ладони лежит земной шар с его заботами и устремленными в будущее мечтами.

— Удивительно, — произношу я наконец банальную фразу.

— Вот именно — удивительно, — подхватывает Хинт. — Я все еще не могу понять, как нам тогда удалось уйти от преследования, — эсэсовцы умели охотиться на людей.

И Хинт вернулся к истории своего побега из фашистского лагеря.

Глава шестая

Еще готовясь к побегу, Хинт продумал, как он выразился, «математическую карту» всей операции. Он лежал на нарах после тяжкого, изнурительного дня и решал самые замысловатые математические задачи на тему: два человека бегут, а десять человек их догоняют. Он убедил себя, что имеет дело со сложным инженерным расчетом, при котором надо учесть все мельчайшие детали — препятствия, неожиданности, лесные завалы, густые заросли, усталость и истощение одних, свежие силы и тренировку других — словом, теоретически представить себе всю картину побега.

Иногда Хинт посмеивался над самим собой — его расчеты казались ему наивными. И все-таки они помогли им в первые, самые критические часы побега.

Наблюдательный Юрий обратил внимание на то, что в погоню за беглецами обычно посылаются одни и те же эсэсовцы — по-видимому, они натренированы, подготовлены, поднимаются по тревоге. Хинт подсчитал, что от первого тревожного выстрела до появления отряда у опушки леса проходит десять минут.

Вот то время, которое отпущено им судьбой. За это время надо пробежать по лесу восемьсот метров, а может быть, и километр. Охранному отряду придется прочесывать широкий участок леса, не бежать, а идти. Допустим, и отряд пройдет это расстояние за десять минут, но беглецы смогут удалиться еще, скажем, на шестьсот метров.

Хинт и Юрий действовали именно так: они отбежали от торфяных скирд примерно на полтора километра. Хинт все время вел счет, чтобы не нарушать разработанную «математическую карту» операции. Эта же карта предписывала им через полтора километра где-нибудь спрятаться. Они нашли заросшую травой воронку, забросали её валежником, проползли под ним и очутились в какой-то мокрой норе. Здесь они должны были просидеть час. Не меньше и не больше. Хинт подсчитал, что отряд, преследующий их, может удалиться от лагеря только на четыре-пять километров, чтобы до наступления темноты успеть вернуться в лагерь. Комендант никогда не решится оставлять на ночь лагерь с ослабленной охраной. К тому же за полтора часа может подоспеть подкрепление из Таллина: отряд должен встретить автомашины с эсэсовцами и послать их в нужном направлении. Стало быть, надо выждать час, дать возможность отряду опередить Хинта и Юрия. И тогда-то они совершат новый бросок, пройдут расстояние, которое жандармы уже не смогут пройти до ночи. А ночью они, конечно, в лес не сунутся.

Вскоре мимо воронки с валежником прошел жандарм; по-видимому, он не заметил ничего подозрительного, и шаги его постепенно замерли в лесной тишине. Хинт продолжал свой счет. Конечно, был риск — их могли обнаружить, и тогда вся «математическая карта» выглядела бы детской забавой перед смертью. Но даже торопливая маскировка была удачной. Они сидели и молчали. Счет вели шепотом — то Хинт, то Юрий. И вот снова послышались далекие шаги, потом внятные голоса — кто-то на немецком языке проклинал и лес, и беглецов, и лагерь. «Давно пора их всех перестрелять», — говорил немец. «А торф?» — спросил другой. «Черт с ним, с торфом», — ответил первый. Они прошли мимо воронки, у одного из них сапоги скрипели, и Хинт подумал: «Это Волчий Зуб». На этот раз он шел без губной гармошки.

И как только стихли скрипучие сапоги, Хинт и Юрий вылезли из воронки, прислушались и побежали в глубь леса.

— Не беги, — остановил Юрия Хинт, —теперь мы можем идти спокойно. Хоть целую ночь.

— Спокойно? — переспросил Юрий. — А в деревнях разве нет немцев? А полицаи? А старосты?

— Ничего, — ответил Хинт, — ночью все они спят.

Они пошли по лесу. Договорились, что будут по очереди считать время, чтобы приблизительно знать, на сколько километров они удалились от лагеря.

Начался дождь, и они насквозь промокли. В деревянных ботинках, одетых на босу ногу, полно воды. Но они давно привыкли к этому — не раз их выводили на торфяные болота под дождем.

Теперь надо идти и идти. Ни минуты отдыха. Во всяком случае, надо пройти такое расстояние, чтобы можно было быть уверенным в какой-то относительной безопасности. Все это Юрий шептал на ходу, стараясь все время ускорять свои шаги.

Они вышли на тропинку, которая привела их к лесной поляне.

Дождь усиливался, и Хинт решительно сказал:

— Стоп. Здесь надо пересидеть. По моим подсчетам прошел уже час. Вряд ли немцы вернутся в лес в такое время. А нам надо беречь свои силы.

Так они простояли на поляне в некотором раздумье. Прошла минута или две.

Внезапно они услышали шаги. Было уже поздно прятаться. Прямо на них с противоположной стороны леса на ту же поляну вышел промокший эстонец с охапкой хвороста. Он посмотрел на них издали, махнул рукой, как бы показывая, куда им идти, и тут же исчез в лесу.

До сих пор Хинт не знает, кто это был. Во всяком случае, первая встреча с человеком ободрила их. Они убедились, что не все принадлежат здесь к «Омикайте» — фашистскому союзу самозащиты, не все запуганы. У них будут и спасители, и доброжелатели, и сообщники.

Прежде всего надо было спрятать полосатые лагерные шапки. Хинт разгреб руками мокрую землю, уложил пропитанные потом грязные тряпки, утрамбовал землю, прикрыл ее травой. Теперь их никто не найдет. Будто им стало легче идти без шапок — они повеселели. Ветер осыпал их дождевыми каплями, они уже не ощущали усталости.

Снова лесная тропинка, и снова маленькая лесная поляна. В лесу стало темно, но они продолжали идти. Нащупывали тропинки, присматривались к каждому кусту.

Сперва им казалось, что из-за каждого дерева их подстерегает погоня. Но потом они привыкли к ночному лесу, к кустам, к лесным шумам.

Вскоре Хинт и Юрий вышли из леса и оказались вблизи маленькой деревушки.

Юрий вспомнил, что именно здесь ему приходилось ночевать незадолго до войны. Ему показалось, что в деревне жили добрые люди и они не откажут им в ночлеге или хотя бы в куске хлеба.

— Надо дождаться утра, — предложил Хинт.

Они увидели маленькую часовню, осторожно подошли к ней, убедились, что там никого нет, открыли дверь, вошли.

Первые минуты привыкали к темноте, и в это мгновение Хинт отскочил — кто-то зажег спичку.

Юрий рассмеялся:

— Я тебе ничего не говорил. Одну коробку спичек я все-таки приберег.

Они сели на холодный каменный пол. Решили спать по очереди. Вряд ли до утра кто-нибудь вздумает молиться в этой часовне. Но на всякий случай надо быть осторожными.

Юрий прижался к Хинту, чтобы согреться, и сразу уснул.

Хинт тоже хотел спать, но понимал, что надо вытерпеть. Как всегда в таких случаях, он решил чем-нибудь отвлечься. Он, например, любил подсчитывать, сколько на земном шаре паровозов и лошадей и какое соотношение между гужевой и механической силой. В эту ночь он впервые за долгое время вспомнил, что он инженер-строитель и что ему еще придется долго возрождать города и села, уничтоженные войной. Без всякой связи с этой мыслью он вдруг спросил самого себя: сколько лет этой часовне? Сто? Двести? Из какого камня она сложена? Во всяком случае, камни скреплены известково-песчаным раствором. Он начал обшаривать стену, у которой они сидели, наткнулся на какую-то щербинку, ковырнул ее. Все это он делал без всякой цели, только для того, чтобы как-то занять себя. Потом он начал шепотом подсчитывать, сколько понадобится кирпичей для того, чтобы поселить всех жителей городов мира в хороших квартирах.

Миллионы переходили в миллиарды. Хинт шептал какие-то фантастические цифры, и то ли от этого шепота, то ли от холода проснулся Юрий. Он прислушался и спросил:

— Ты что — бредишь?

— Нет, почему ты так думаешь?

— А что ты шепчешь какие-то миллиарды? Я уже давно прислушиваюсь к твоим расчетам. У тебя есть клад?

— Я подсчитываю, сколько понадобится кирпичей, — ответил Хинт.

— Для чего?

— Для новых домов.

— Это единственное, что тебя сейчас занимает?

— Конечно, я бы отдал теперь все свои миллиарды кирпичей за сто граммов хлеба, — сказал Хинт.

— Эта первая разумная мысль убеждает меня, что ты еще не свихнулся. Тебе надо поспать. Я посижу, покараулю.

Но Хинт долго не мог уснуть. Юрий это заметил и неожиданно ударил Хинта.

— Это лучший способ выбить из тебя все мысли, — шепнул Юрий. — Спи или, может быть, спеть тебе колыбельную?

Хинт прижался к Юрию и действительно быстро заснул.

Он проснулся от яркого света и вскочил. Юрий спал. Первые лучи солнца пробивались через маленькие окошечки. Хинт разбудил Юрия. Они прислушались. Доносились чьи-то голоса. По-видимому, вблизи проходила дорога. Конечно, часовня могла быть только у дороги и оставаться здесь уже нельзя.

— Надо идти, — говорит Хинт.

— Нет, теперь нельзя — пусть стихнут голоса, — возражает Юрий.

Они осторожно вышли из часовни. Хинт делал вид, что осматривает это древнее сооружение. Полосатые куртки они сняли, перекинули их через руку. Конечно, в это холодное осеннее утро никто не поверит, что им стало вдруг необычайно жарко и им приятнее остаться в нижних сорочках. Но и в полосатых куртках идти нельзя. Об их побеге, конечно, сообщили во все деревни, за их головы назначена какая-то плата — пусть небольшая, но все же для подлых людей это неплохая приманка.

Они все еще не решались отойти от часовни. Хинт продолжает играть роль хранителя древних сооружений.

— Конечно, эта часовня принадлежит к архитектурным памятникам какого-то века.

— Какого? — усмехается Юрий.

— Я думаю — семнадцатого, — серьезно отвечает Хинт.

— Не может быть — двести лет этой халупе?

— Это не халупа, — возражает Хинт. — Посмотри, какие крепкие стены. Здесь, должно быть, разорвался снаряд, но не очень повредил старую часовню.

— Ее оберегает бог, — подшучивал Юрий.

— У этого бога хорошие камни.

Хинт изучал осколок стены с таким видом, будто ему в самом деле поручили в этот ранний час определить долговечность часовни.

Голоса стихли.

— Идем, — позвал Юрий, — никого нет. Быстро идем.

— Да, надо идти, — шепчет Хинт.

Они заметили женщину, которая шла от деревни к картофельному полю.

Она уже тоже их увидела. Как быть: идти к ней навстречу или бежать от нее?

— Я подойду к ней, попрошу хлеба, — сказал Хинт.

— Нет, — ответил Юрий, — это опасно. Кто знает, может быть…

Юрий не успел договорить — Хинт побежал к лесу. Юрий едва поспевал за ним.

— В чем дело, почему ты так побежал?

— Женщина махнула рукой, указала на лес. По-видимому, в деревне немцы, — ответил Хинт.

Они углубились в лес, потом осторожно вышли на опушку леса и увидели в крайней усадьбе немецкий грузовик.

— Спасибо тебе, женщина, — шептал Хинт, — спасла нам жизнь.

Они снова побежали в глубь леса, залезли в кусты, сидели и молчали.

Только в этот момент Хинт почувствовал, что рука его что-то сжимает. Он даже не успел бросить осколок камня — кусок стены часовни.

— На кой черт тебе дался этот камень! — сказал Юрий. — Давай обдумаем, куда идти.

Юрий снова начал считать время. У них нет карты, нет даже приблизительного представления, что их ждет впереди.

— Нужна какая-то ясная цель, — сказал Юрий. — Надо где-то выйти на дорогу, и тогда мы поймем: приближаемся ли мы к нашей цели или удаляемся от нее.

— Теперь я ни о чем не хочу думать, — ответил Хинт.— Я хочу наслаждаться свободой. Впервые за два года я могу идти куда хочу, могу бежать, могу сидеть, могу стоять. Никто не кричит на меня. Это уже великая победа. А голод… Ничего, мы что-нибудь найдем.

Они были истощены, измучены, голодны, но считали себя счастливыми людьми. Хоть на каждом шагу их подстерегала смертельная опасность, но промелькнувшая смерть их уже не тревожила — она осталась там, в деревне. Они напоминали беззаботных детей.

— Давай не будем думать ни о хлебе, ни о дороге, — предложил Хинт.

— Давай не будем, — согласился Юрий.

Они сидели на стволе сухой ели — трава еще была мокрая после ночного дождя. Перед ними оживал лес со своей многообразной и яркой жизнью. Вот дятел возвестил характерным стуком о своем прилете. Вот появился еж. Острыми иглами он собирал пожелтевшие листья для своего зимнего логова. Летели на юг журавли. Хинт и Юрий провожали их долгим, грустным взглядом. На высокой ели сидела белка, и Хинт бросил в нее осколок камня, который он взял из часовни.

— Ты расстался со своим талисманом! — удивился Юрий.

— Не смейся, Юрий, — ответил Хинт. — Еще в институте, когда я был студентом, меня привлекали стены старых замков и храмов. Их ведь много у нас, в Эстонии. Тебе приходилось бывать в них?

— Конечно, мы приезжали с нашим учителем в Таллин.

— А я ходил в эти замки со своим профессором. Он говорил мне, что люди расточительны, как нищие, а должны быть бережливы, как богачи.

— Он был умным человеком, твой профессор, — сказал Юрий.

— Да, очень, — согласился Хинт. — Он-то и приучил меня к уважительному отношению к камню. «Камень, — говорил он, — это самая интересная книга».

— Почему же ты бросил свой камень от часовни?

— Теперь не время читать его, — ответил Хинт.

— А после войны что ты собираешься делать? — спросил Юрий.

— Не знаю, Юрий. Надо еще, чтобы наступило это «после войны».

— Мы ничего не знаем, что происходит на фронте, — сказал с огорчением Юрий и встал.

— Ты куда? — спросил Хинт.

— Пора нам побриться, умыться и переодеться к завтраку, — усмехнулся Юрий. — Пойду искать какое-нибудь болотце или лужу — хочется пить.

И ушел в глубь леса.

Глава седьмая

С момента побега прошло более суток. Теперь они думали только о хлебе. Они решили пробираться к дороге, к деревне.

Вдруг послышались шаги и голоса. Они бросились на землю, стараясь не дышать, не двигаться. Так они лежали в неудобной позе, прижимаясь к траве, пытаясь разобраться в приближающихся звуках. За эту минуту ожидания они пережили, может быть, больше, чем за минувшие сутки. Но ни бежать, ни прятаться уже нельзя было. Внезапно прямо на них из леса вышла корова, гремя колокольчиком, а за нею девочка лет десяти.

— Хей, Маазик! — девочка ударила кнутом по земле, и корова пошла дальше.

И как только корова ушла, Хинт и Юрий рассмеялись.

Конечно, девочка гонит корову домой. Если пойти за ней, то можно будет найти что-нибудь поесть. Но они отказались от этой мысли. Надо идти только вперед.

Сперва они двигались опушкой, а потом повернули в лес. Было уже совершенно темно. Они спотыкались на каждом шагу. Хинту не хотелось терять дорогу и краснеющую кромку небосклона.

Он споткнулся и упал в лужу. Треск сломавшегося сучка показался в этой тишине ударом грома. Тогда они снова вышли к опушке леса, и вскоре перед ними возникла маленькая деревня.

В темноте они даже не заметили, что шли задними дворами этой деревни, вытянувшейся вдоль леса. Они легли на землю и начали прислушиваться.

Вот залаяла собака, к ней присоединилась другая, третья. Кого-то удивил этот собачий концерт, и из-за угла избы показался человек с фонарем. Человек поднял руку над головой. Огонек подымался все выше и выше и как бы повис в воздухе.

Наступила тишина. Только слышен был лай собак.

Огонек начал медленно опускаться, задвигался и вскоре исчез.

Должно быть, человек ушел в дом.

Хинт и Юрий решили подползти поближе. Хинт предложил войти в избу, но Юрий был более осторожным человеком. Он продолжал наблюдать, прислушиваться. Потом он прошептал:

— Нет, в этот дом идет провод полевого телефона. Ты видишь?

Хоть Хинт и не видел этот провод, но поверил Юрию.

Они тихо поползли из деревни к лесу. Тяжело было покидать место, где их могли бы покормить, но все чаще Хинт убеждался, что Юрий знает свое дело.

Считая шаги, они прошли примерно километра три. Во всяком случае, так полагал Хинт.

Мимо них проехал кто-то на велосипеде, но они не успели прижаться к земле. Вскоре показалась еще одна деревня. Кто в ней — друг или враг? Есть ли там немцы? По-видимому, в деревне все уже спали, и кто в ней, трудно было определить. И в то же время не хотелось покидать деревню, откуда до них доносились запахи кухни. Они уже направились к ближайшему дому, но в это мгновение во дворе этого дома зашумел мотор автомобиля. Яркие огни автомобильных фар осветили дорогу и сразу же погасли. Вскоре смолк и шум мотора. Но заходить во двор они уже не решались.

Хинт и Юрий снова оказались на опушке леса в стороне от дороги. Усталость и голод, казалось, достигли наивысшего предела. Они еле двигались. Временами Хинт поддерживал Юрия.

— Больше я не могу, — шептал Юрий.

Они наткнулись на стог сена и даже не сели, а упали на него. И сразу же заснули, усталые, измученные, голодные.

Конечно, с точки зрения осторожности это был неразумный поступок. Как потом оказалось, стог сена находился вблизи большого сарая, а за сараем начиналась шоссейная дорога. Но ночью они всего этого не видели, да у них и не было сил с такой ясностью определять обстановку.

На рассвете они проснулись от какого-то шума. Они долго всматривались, но ничего не могли обнаружить. Может быть, им показалось или просто приснилось? Они встали и пошли в лес. Тут им впервые повезло — они наткнулись на большую поляну брусники и жадно набросились на нее. Острота голода прошла, и они сразу повеселели. Было холодно, и они пытались согреться борьбой, подпрыгиванием. Но они были так слабы, что не могли уже ни прыгать, ни бороться. Они прижались друг к другу и затихли. Только так они надеялись согреть себя. Они простояли так минуту или две.

— Давай рискнем, — сказал Юрий и бросился в лес.

Хинт пошел за ним и не сразу понял, что он задумал. Но, приблизившись, увидел своего друга, разжигающего костер.

Этот костер запомнился Хинту на всю жизнь. Он принес ему тепло и надежду, уверенность в своих силах и тот душевный покой, который во всех случаях помогает человеку выдерживать тяжкие испытания. Это был покой дома, тепло родной земли. Они забыли о том, что находятся в непосредственной близости к тем, кто за ними охотится, кто готов в любую минуту бросить их в тюрьму.

Может быть, теперь покажется, что этому костру Хинт приписывает слишком много добродетелей. Но в ту минуту маленький костер был каким-то неожиданно великим чудом, хоть Юрий создал это чудо с помощью спички и веток хвороста.

Они сидели у костра и молчали. Свои стертые, в кровавых подтеках ноги они вытянули к огню и наслаждались тишиной, теплом, отдыхом.

— О чем ты думаешь? — спросил Юрий.

— Ни о чем, — ответил Хинт.

— И даже о своих камнях забыл?

— Не говори так о камнях — они еще тебе понадобятся, — сказал Хинт.

— Теперь мне нечего беспокоиться: у меня есть свой инженер, и он-то найдет камни для моего дворца.

— Если мы доживем до того дня, когда нам нужны будут дворцы.

— Мне не нужны дворцы — просто маленький домик для меня и моей матери.

— А жениться ты не собираешься?

— Нет, не собираюсь. С этим я обожду. Я хочу пожить с матерью в маленьком домике. Таком же крепком, как та часовня. Ты обещаешь, строитель Хинт?

— Обещаю, Юрий.

— Ты уже догадался, почему та часовня такая крепкая?

— Нет, Юрий. Это не очень простая штука.

Они снова замолчали. Каждый думал о своем.

— О чем ты думаешь? — снова спросил Юрий. — Ты не спишь?

— Нет, не сплю, — ответил Хинт. — Я философствую.

— Это хорошее занятие для голодного человека.

— Как две капли, мы затерялись с тобой в этом большом и страшном океане, как две песчинки. Но мы продолжаем жить, бороться, двигаться вперед, хоть нас ищут и пытаются поймать самые ловкие и опытные ищейки. Мы безоружные, голодные, усталые, а они вооружены до зубов, сытые, бодрые. И мы побеждаем.

— Даже мечтаем о будущем, — поддержал Юрий. — Людей иногда называют песчинками, но никто еще не знает, какие силы в них таятся. Даже мы сами о себе очень мало знаем.

— Святая правда, Юрий,— сказал Хинт и снова замолчал.

Над миром начинался новый день осени тысяча девятьсот сорок третьего года, день, полный тревог, волнений, насилия и убийств, день, полный надежд для Хинта и Юрия.

Глава восьмая

Три дня и три ночи шли они лесами, оврагами, вдали от дорог, стараясь обходить деревни, не сталкиваться с людьми. Питались они только ягодами. Голод довел их до такой степени отчаяния, что они уже готовы были идти в первую попавшуюся деревню и просить хлеба. Но осторожный Юрий находил все новые и новые возможности оттянуть этот рискованный для них шаг.

Они лежали на опушке леса, и казалось, что у них уже не было сил двигаться дальше. По расчетам Юрия еще надо было пройти шестьдесят километров. Но выдержат ли они?

Хинт лежал на траве и с горечью думал о своей родной земле, об эстонском народе, попавшем в беду. Немцам приходится в каждой деревне держать маленький гарнизон или отряд наемников-предателей, чтобы держать в страхе и повиновении свободолюбивых эстонцев.

Перед беглецами возникали большие деревни и хутора. Дымились печи, вместе с дымом доносился и запах еды, а два человека шли и боялись приблизиться к людям. Что случилось? Неужели люди настолько запуганы, что смогут отказать им в самом необходимом?

Все это Хинт пытался втолковать Юрию, но он стоял на своем:

— Нет, давай потерпим.

Тогда Хинт предложил отправиться в деревню без Юрия. Но если он попадет там в руки фашистских молодчиков, то Юрий должен броситься к нему на помощь. Или, во всяком случае, создать впечатление, что Хинт не один.

Хинт принял такое решение, но не мог встать, чтобы выполнить его. Он прислушивался к каждому шороху. Вот синичка пролетела и начала перелетать с ветки на ветку. Он внимательно следил за ней, как будто бы от ее поведения зависела вся его судьба.

Потом они начали подробно обсуждать все детали предстоящей операции, хоть все уже было ясно и без того. Просто Хинту хотелось оттянуть минуту расставания с Юрием.

В сущности, впервые за эти три дня и три ночи они покидали друг друга. Правда, от опушки леса, где они находились, до деревни всего сто метров, не больше, и все-таки эти сто метров, которые будут их разделять, кажутся целой пропастью.

Юрию не хотелось торопить Хинта, а Хинт все еще не мог подняться. Тело вдруг стало тяжелым и неуклюжим. Потом Юрий произнес:

— Ну, так как же мы решили?

Хинт почувствовал в этом вопросе не то упрек, не то насмешку. Он сразу вскочил.

Прежде всего надо спрятать полосатую тужурку. Хинт быстро снимает ее и прячет в кусты. Остается только в тонкой рубашке. Можно будет сказать, что они работают в лесу, почему-то долго не подвозят пищу, и просят дать хлеба. К счастью, брюки у них не полосатые, а простые, брезентовые. Хинт делает первые шаги, и в это время его окликает Юрий.

— А номер?

Хинт вспоминает, что на брюках остался лагерный номер.

Юрий попытался замазать номер грязью. Кое-как ему это удалось. И, уже не задерживаясь, почти бегом, Хинт устремился к деревне.

Он приблизился к первой избе — она показалась ему слишком богатой, во всяком случае, кружевные занавески на окнах не привлекали его.

Он пошел к следующей избе, там уже не было занавесок, а двор производил впечатление запущенного и бедного.

Хинт постучал в дверь. Сперва осторожно, потом громче. Каждый стук отдавался в его сердце. Никто не отвечал. Он снова постучал. Так прошла долгая, томительная минута. Всё. Решимости его пришел конец.

Он повернулся и побежал обратно к лесу.

— Ну что? — спросил Юрий.

— Никого нет дома.

— Тебе надо было войти без стука. В этих деревнях двери открыты.

— Нет, я не могу входить без стука, — ответил Хинт, хоть и понимал всю бессмыслицу этой фразы.

И они снова лежали и молчали.

— Может быть, теперь пойти мне? — сказал Юрий.

— Нет. Я пойду, только чуть-чуть отдохну.

Хинт устал от этого десятиминутного путешествия больше, чем за весь дневной переход. Подумать только, ведь шел-то он не к зверям, не в дикие, неизведанные места, а к самым обыкновенным людям, в обжитую эстонскую деревню.

Он снова вскочил и, уже ни о чем не говоря с Юрием, ушел вперед. Юрий только прошептал ему вдогонку:

— Не забудь спросить и табаку.

Теперь Хинт шел к следующей избе. Деревня была расположена вдоль опушки леса, и он твердо решил, что пойдет от избы к избе и уж, во всяком случае, добудет хоть немного хлеба, а если, конечно, повезет, то и молока. Хинт любил молоко, и мысль о нем все время не давала ему покоя. Ему казалось, что если он выпьет немного молока, то цель жизни уже будет достигнута.

Теперь Хинт чувствовал какую-то ответственность не только за себя, по и за своего друга. Он выполнял боевое задание. Если он дрогнет, отступит, не выполнит это задание, то друг, да и он сам, может погибнуть от голода. Этими наивными мыслями Хинт подталкивал себя, но шел он к деревне медленно, с трудом передвигая ноги, то присматриваясь, то вновь ускоряя шаг.

Он подошел к третьей избе и без стука открыл дверь. В большой комнате на кровати сидела бледная, изможденная женщина и почему-то не удивилась появлению Хинта.

Хинт поздоровался, но женщина не ответила. Он подумал, что она не расслышала его, и сказал громко и внятно:

— Добрый день.

Женщина кивнула головой и спросила:

— Что вам?

По-видимому, она была больна и относилась безучастно ко всему, что происходило вокруг нее.

Хинт рассказал ей сочиненную ими историю о рубке леса, о запоздании с доставкой пищи и попросил кусок хлеба.

Женщина помолчала, как бы обдумывая все то, что ей сказал Хинт, и с какой-то злобой ответила:

— Нет у меня никакого хлеба. — Потом, увидев удивленный взгляд Хинта, добавила: — Ничего мне не оставили.

— Кто вам  не оставил? — спросил Хинт.

Женщина долго не отвечала, ей не хотелось рассказывать незнакомому человеку обо всем, что с ней случилось. Но потом неожиданно заплакала и сквозь слезы ответила:

— И вам я советую не задерживаться. Только что здесь были немцы.

Теперь уже Хинт не думал о голоде.

— А где они теперь? — спросил он.

— Не знаю, — ответила женщина. — Они увели моего мужа, взяли весь хлеб, а меня избили. — Она хотела сперва показать следы побоев, но потом раздумала и тихо сказала: — Идите. Быстрее уходите. Вы же из лагеря — вас всюду ищут.

— Спасибо, — почему-то вырвалось у Хинта, — большое спасибо. Скажите только — когда были немцы и где они теперь?

— Не знаю, где они теперь. Они были у нас утром.

— Утром? — переспросил Хинт. — Большое спасибо… Утром? — повторил он и вышел из избы.

Именно утром Хинт уговаривал Юрия зайти сюда, в эту деревню, попросить хлеба, а может быть, и табаку. А Юрий, тот самый Юрий, которого Хинт обвиняет в недоверии к людям, в страхе перед людьми, сказал тогда:

«Нет, мне не нравится эта деревня».

Разве не спас он этой фразой жизнь двум беглецам, разве не сохранил им с таким трудом добытую свободу?

Хинт вернулся к Юрию, рассказал ему о встрече с женщиной, отдал должное его осторожности и предусмотрительности. Но Юрий как бы не обратил внимания на эту похвалу и твердо сказал:

— Ну, если они были утром, то теперь их уже нет, и бояться нечего.

— Я не боюсь, — ответил Хинт, повернулся и уже бегом, торопясь, перепрыгивая через кочки, пошел к следующей избе.

Он миновал богатый дом с мезонином, полуразрушенный кирпичный амбар, вошел в маленький домик, постучал в дверь, но никто не ответил. Тогда он еще больше осмелел, отошел от двери и постучал в окно, хоть это и производило впечатление не очень приятное. В эстонских деревнях так поступают только очень назойливые люди.

Но никто ему не ответил. Он уже хотел уходить, отошел от окна, но в это время увидел быстро идущую к нему с огорода молодую женщину. Хинт снова повторил сочиненную им историю о лесорубах. Женщина улыбнулась, вынула из кармана ключ, открыла избу и предложила Хинту войти. В небольшой и светлой комнате было чисто, и Хинт сразу почувствовал запах свежего хлеба. У него закружилась голова. Он подошел к столу и, не дожидаясь приглашения, сел на длинную и широкую лавку.

Женщина сразу догадалась, с кем она имеет дело.

— Давно вы идете? — спросила она.

— Откуда? — все еще не доверяя ей, спросил Хинт.

— Оттуда, — неопределенно махнула она рукой.

И, уже забыв об осторожности, Хинт ответил:

— Три дня и три ночи.

— Без еды? — спросила она.

— Да.

Она достала круглую буханку хлеба, положила на стол и сказала:

— Отрежьте сами столько, сколько найдете нужным.

— Я не один. Со мной товарищ, — сказал Хинт.

— Я знаю. Возьмите и для товарища, — сказала она.

— Нет, — сказал Хинт, — отрежьте сами. Я вижу, вы не из богатых людей.

— Кто теперь думает о бедности или богатстве? Мы должны помогать друг другу.

Женщина сперва отрезала треть буханки, но потом подумала и отрезала еще один кусок.

— Вот. Больше у меня ничего нет. Утром было молоко, но мы его съели. У меня еще есть дочь. — И, уже проникаясь доверием к нему, женщина тихо сказала: — Мы не живем в избе, мы прячемся в сарае. Утром были немцы, но не нашли нас. Теперь трудное время.

— Очень трудное, — подтвердил Хинт.

Он хотел ей сказать что-то ласковое, ободряющее, но не находил нужных слов. Он трижды повторил:

— Большое спасибо, большое спасибо, большое спасибо.

И, поклонившись, пошел к двери. Но потом все же вспомнил ту фразу, которая все время вертелась у него в голове, а теперь, как казалось ему, она могла бы чем-то подбодрить эту добрую женщину.

— Если вы позволите, — сказал Хинт, — я после войны найду эту деревню и ваш дом, и верну вам этот хлеб, и приведу жениха для вашей дочери.

Женщина как-то странно улыбнулась и переспросила:

— Вы думаете, что это будет так скоро?

— Я не знаю, но надеюсь, что это должно быть скоро. Люди не могут без конца воевать.

Женщина кивнула головой и, как бы думая о своем, сказала:

— Не очень-то много женихов будет после войны. Напрасно вы обещаете.

Хинт поклонился, еще раз прошептал «большое спасибо» и вышел.

Глава девятая

Они разделили хлеб на три порции, как они это делали в лагере. Две порции они спрятали, одну тут же съели. Хотелось пить, и Юрий побежал к лужице, которую он увидел на опушке леса. Вслед за ним пошел и Хинт. Они легли на землю, руками зачерпывали грязную воду и с жадностью пили ее.

Теперь Юрий вспомнил о табаке.

— Все-таки это жестоко с твоей стороны, — говорил Юрий, — до такой степени не думать о своем товарище. Ты не куришь и не понимаешь, что это значит — жить без табака.

— Хорошо, — ответил Хинт, — я снова вернусь к этой женщине и попрошу у нее табаку.

— Нет, — сказал Юрий, — дважды нельзя испытывать судьбу, она этого не любит.

— Кто этого не любит? — не понял Хинт.

— Ясно кто: судьба.

— Ты веришь в судьбу? — спросил Хинт.

— Конечно. Кто-то же где-то вычертил наш путь, продумал все наши поступки.

— И это говоришь ты — молодой человек?

— Я же не говорю, что этот кто-то принадлежит к семейству богов. Я не приписываю все это каким-то сверхъестественным силам, но все говорят, что у каждого человека есть своя судьба.

— Может быть, — раздумчиво ответил Хинт, — но эту судьбу делаем мы сами.

Юрий расхохотался и сказал:

— Ты, кажется, решил учить меня уму-разуму?

— Помни, — продолжал Хинт, — если я говорю о судьбе, то я имею в виду совсем не то, что ты предполагаешь. Вот мы убедились, что это такое. Мы решили бежать и бежали. Мы решили идти и идти, не отдыхая, не заходя в деревни, избегая людей, обходя опасности. И делаем это. Вот мы решили зайти в деревню, всё тщательно обдумали и получили свой хлеб. Как видишь, судьба — это наша воля.

Но Юрий не хотел в эти минуты вести беседу на философские темы. Ему захотелось спать. Теперь, кажется, он готов был проспать целые сутки. Он лег на спину, подложил руки под голову и закрыл глаза. Хинт тоже замолчал, но не лег — он просто сидел, обняв руками колени и положив на руки свою усталую голову.

Солнце скрылось за деревьями. Они поднялись и пошли вдоль опушки. Приходилось делать большие круги — иногда лесные поляны сливались с пашнями, где люди убирали солому или копали картошку.

Вдоль леса тянулись хутора, деревни. До них доносился лай собак, голоса и шумы трудовой крестьянской жизни. Но все это, казалось, было за гранью их сознания, в другом мире.

Они вышли на тропинку и наткнулись на чью-то одежду. Это было грязное и заплатанное красноармейское обмундирование. И тут же, в кустах, красноармейская фуражка со звездой. Они смотрели на все это, как на сувениры от далекого и дорогого друга. Они вспомнили августовские дни 1941 года, когда они тоже носили такую же форму, но были отрезаны от своих быстрым наступлением врага. Как мало ценили они эту простую форму! Теперь бы они многое дали, чтобы вновь вернуть ее.

Хинт держал в руках красноармейскую фуражку, потом надел ее.

— Как будто это моя.

— Нет, нет, — прошептал Юрий, — оставь ее здесь. Теперь эта фуражка может нам стоить жизни.

К заходу солнца они снова вышли на опушку леса. Впереди, за открытыми полями, на расстоянии полукилометра виднелась насыпь шоссейной дороги. Картофельное поле было ограждено жердями. Впереди, слева, среди полей, стояла изба.

Еще рано было выходить на открытую дорогу. Они решили посидеть в лесу и в сумерки осторожно пройти вдоль межи к самой дальней, видневшейся впереди скирде сена.

Но это им не удалось. Присмотревшись, они увидели плотину, услышали шум воды и поняли, что казавшаяся им изба — это маленькая деревенская мельница. К ней подъезжали подводы, оттуда доносились громкие голоса. Нет, от этого места надо уйти, и побыстрее. Ведь на мельнице могут быть самые разные люди, и добрые и жестокие. Так считал Юрий, и Хинт вынужден был с ним согласиться.

Они выбрались на проселочную дорогу, убедились, что она проходит параллельно шоссе, и зашагали вперед. У них еще оставались две порции хлеба, но они не трогали его, хоть голод уже давал о себе знать.

Они решили терпеть до утра.

— Завтрак будет подан на рассвете, — усмехнулся Юрий и пошел вперед.

Так шли они всю ночь.

Действительно, на рассвете был подан завтрак, как продолжал шутить Юрий. Они подкрепились, выпили воды из лужицы и забрались в кустарник. Но сидеть в нем весь день им не хотелось. К тому же земля здесь была сырая.

Вот почему большая овсяная скирда у опушки леса стала для них и приютом, и ложем, и местом отдыха.

Они устроили удобные постели, но спать решили по очереди.

Юрий обладал удивительной способностью мгновенно засыпать в любое время и в любом месте. Хинт вызвался дежурить первым, поэтому он старался не дремать. Но равномерное дыхание Юрия, мягкая солома под боком, тихий, легкий шепот ветерка в кустарнике, певучие голоса птиц — все это так подействовало на уставшего Хинта, что уже не было никаких сил бороться со сном.

Они проснулись от выстрелов. Да, сомнений не было, откуда-то слышались ружейные выстрелы.

— Что, что такое? — вскочил Юрий.

Он не сразу понял, где он находится и что значат эти выстрелы. Хинт же вообще считал, что это им приснилось. Он осторожно выглянул из своего укрытия. Присмотрелся к кустарникам. Как будто нет ничего подозрительного. Тонкая макушка молодой ольхи спокойно качалась на ветру. Не вызывал подозрения и орешник. Не было никакого движения и среди уходящих к полю скирд. Только одинокая стреноженная лошадь бродила на дальнем лужке и девушка бегала за ней, то ли пытаясь поймать ее, то ли подгоняя ее ближе к дому.

Они выбрались из скирды, осторожно пригибаясь, прошли в лес.

Подальше, подальше от этих мест…

Глава десятая

Встреча с полицейскими произошла на следующий день. Они лежали в копне сена после трудного ночного перехода, усталые, голодные, отчаявшиеся.

Юрий вылез из скирды сена и собрался идти к реке. Он хотел набрать воды. Но, как только он вылез из своего укрытия, Хинт силой потащил его назад. Теперь они ясно увидели плывущую к ним лодку.

Вот лодка подошла к берегу, ударилась в песчаную косу. Из лодки вышел человек, поднял автомат и пошел прямо на них.

Они лежали не шевелясь. Человек с автоматом шел мимо сарая, обходил каждую скирду сена, приглядывался, прислушивался.

Хинт, лежавший впереди, следил за полицейским. Конечно, он искал их. Потом к человеку с автоматом присоединился еще один, постарше. У него было ружье. Они ходили по лугу и переговаривались.

— Их видели вчера на лесной дороге, — сказал тот, кто был с автоматом. — Потом они исчезли.

Голоса медленно удалялись. В это время Юрий прошептал:

— У меня там ботинки.

— Где? — удивился Хинт.

— Там, висят на бревне.

Все показалось Хинту каким-то трагическим и безнадежным.

Полицейские ушли к дальним стогам сена, а Юрий быстро пополз и вскоре вернулся со своими злополучными ботинками. У него еще были силы шутить.

— В хорошей гостинице, — прошептал он, — ботинки оставляют на ночь перед входом, чтобы их почистили.

— Никто тебя не видел? — спросил Хинт.

— Думаю, что нет, — ответил Юрий. — Но как они не заметили мои чоботы — они сушились у самой скирды?

Снова послышались шаги и голоса. И совершенно неожиданно один из полицейских снял автомат и дал длинную очередь по кустарнику. Потом он повернул дуло автомата к той скирде, где они сидели.

— Не надо, — крикнул тот, кто был с ружьем. — Можно поджечь сено.

— Пусть горит, черт с ним, — ответил человек с автоматом. — Если они прячут у себя коммунистов — пусть горят.

— Не надо, — повторил другой голос и медленно пошел к реке.

Человек с автоматом выпустил и вторую очередь по кустарнику, потом пули просвистели над верхушкой скирды, и все утихло.

Хинт и Юрий просидели в скирде до позднего вечера, боясь шелохнуться или произнести громкое слово.

Ночью они продолжали свой путь и к утру будто бы вышли к той деревне, где Юрий жил в детстве и где теперь жил добрый и сердечный человек, по имени Ян.

Так казалось Юрию. Ночью он уверял, что это именно та самая деревня, где завершится их тяжелый путь. Но теперь, утром, Юрий признался, что где-то он ошибся, не там свернул, не по той дороге пошел, и хоть эта деревня во многом напоминает ту, которая носит название Вилья, но он здесь никогда не был.

— Куда же мы попали? — спросил Хинт.

Конечно, стучать в дома, расспрашивать было опасно, особенно для них, совершавших путешествие в полосатых тужурках узников лагерей.

Вдали был редкий лесок, и они решили идти туда. Утром оставаться в незнакомой деревне они не хотели.

В первом же кустарнике они устроили себе уже привычное для них ложе и быстро заснули. В сущности, сон был их единственным спасением. Он позволял накапливать силы, переносить голод и жажду. К колодцам они не решались приближаться, так как немцы приказали на всех колодцах устроить навесы и запереть их на замки. Пили только из луж. От этого вспухал рот, не прекращались боли в животе. После каждого такого отдыха вставать было трудно, а идти еще трудней. Требовался, по крайней мере, час, чтобы «разойтись», как говорил Хинт, войти в ритм.

— Может быть, твоя деревня и твой Ян — это фантазия? — спросил Хинт.

— Нет, это не фантазия. Я жил в этой деревне, и мы сможем провести в ней день или два, присмотреться, обдумать, куда идти дальше, — ответил Юрий.

Он помолчал, выполз на поляну, вернулся и тихо сказал:

— Я даже думаю, что Ян связан с партизанами. Не может такой человек жить спокойно, когда на нашей земле происходят такие страшные дела.

Юрий чувствовал свою ответственность за избранный им маршрут, и поэтому он решился на отчаянный шаг: подняться на дерево и осмотреть окружающую местность. Для голодного, ослабевшего и усталого человека это нелегкая задача — подняться на дерево.

Но у Юрия были какие-то невидимые и непонятные для Хинта резервные силы. Неожиданно он преображался и начинал совершать чудеса. Таким чудом казался Хинту медленный, но упорный подъем на высокую сосну.

Хинт все время стоял, прислонившись к стволу, чтобы подхватить друга, если он сорвется и упадет. Но, к счастью, все обошлось благополучно, и, спустившись, Юрий сказал:

— Теперь я все вспомнил. Наша деревня в пятнадцати километрах отсюда, не больше. Вдали я увидел мост, а за ним дорога сворачивает вправо, именно в деревню Вилья. Да, я теперь все вспомнил. Мы просто свернули не на ту дорогу и совершили маленький крюк.

— Маленький? — переспросил Хинт.

— Ну, я думаю, километров десять, не больше.

— В нашем положении эти десять километров не пустяки, — сказал Хинт с каким-то раздражением, но тут же взял себя в руки — он понял, что такой тон может обидеть друга, и примирительно заметил: — Как бы то ни было, но мы уже у цели. Может быть, мне сходить за хлебом?

— Нет, нельзя.

— Почему?

— Я видел военные грузовики во дворах этой деревни. Всюду здесь какие-то немецкие обозы.

— В таком случае, — сказал Хинт, — мост охраняется.

— Да, — ответил Юрий, — я видел сверху полосатые будки. Но надеюсь, что мы пройдем. Ночью это не так трудно.

Потом они снова уснули и, проснувшись, снова обдумывали свой маршрут. Хотелось есть, но они не говорили о еде. Это была для них запретная тема, и, не сговариваясь, они обходили ее.

С наступлением темноты они проползли по опушке леса к проселочной дороге, медленно побрели по ней и вскоре очутились на гудронированном шоссе, по бокам которого увидели белые столбы — верный признак того, что впереди мост.

По шоссе медленно двигалась длинная крестьянская телега. Они решили идти за ней.

Лошадь лениво брела к мосту. Одиноко сидевший на дощечке крестьянин, как бы опасаясь догонявших его подозрительных лиц, поторапливал свою лошаденку. Но она не обращала внимания ни на удары вожжей, ни на понукание своего хозяина — шла к мосту своим привычным шагом.

Хинт и Юрий протянули руки к телеге и сделали вид, что только что сошли с нее и на пригорке дают возможность отдохнуть лошади.

Они вышли к мосту. Телега загрохотала на дощатом настиле. На шум вышли из будки двое часовых. И как бы продолжая давно начатый разговор, Юрий с упоением рассказывал о чудесном вечере танцев, который только что закончился в доме старосты, о какой-то девушке Марии, которая никак не отпускала его до позднего вечера. С огорчением Юрий говорил, что дома его ждут и за вечер танцев у старосты ему, конечно, попадет.

Хинт не совсем понимал смысл того, что говорил Юрий, да и вряд ли часовые что-нибудь могли разобрать в той бредовой болтовне, которой сопровождал свои спокойные шаги Юрий.

Больше всего Хинт опасался приближения часовых. Ночь была темной, но часовые осветили бы их фонарями и сразу же поняли бы, что в нижних рубахах, грязных брюках и опорках на вечер танцев к старосте не отправляются. И их бы, конечно, задержали. К счастью, часовые не подошли к ним, а только издали окликнули возницу — они знали его и не считали нужным останавливать его, а заодно и двух парней, возвращавшихся с ним домой.

За мостом с пригорка лошадь побежала, подгоняемая своим хозяином, а Хинт и Юрий отстали.

Вскоре и лошадь, и крестьянин, оказавшийся, сам того не подозревая, их спасителем, и мост, и будки с часовыми исчезли в темноте. Все кругом стихло.

Это было удачное начало ночи. Они были возбуждены и уже не чувствовали с такой остротой ни голода, ни жажды. Они свернули на ту дорогу, которую высмотрел Юрий с высокого дерева, и быстро пошли по ней.

Неожиданно из темноты перед ними возникла большая деревня. Они остановились.

— С высоты мне казалось, что эта деревня находится вдали от дороги, — сказал Юрий. — Да, да теперь все правильно.

И они смело пошли по длинной деревенской улице. Шли спокойно, непринужденно, стараясь не очень шуметь своими деревянными ботинками. У длинного одноэтажного дома, напоминавшего барак, они услышали музыку и песни — там была какая-то вечеринка.

Хинт и Юрий хотели перейти на другую сторону улицы, но внезапно перед ними открылась широкая дверь и прямо на них вышла шумная компания пьяных людей.

Хинт успел заметить, что у всех у них были фашистские повязки на рукавах.

Улица наполнилась пьяными голосами, криками. Вновь открылась дверь, и кто-то позвал:

— Вальтер, вернись.

Тот, кого позвали, остановился, что-то пробормотал, вернулся в дом. Другие же продолжали идти, кричали, шумели, громко переговаривались друг с другом.

Хинт и Юрий прижались к соседнему дому — бежать нельзя было. Пьяные фашисты их не заметили, потом свернули в какой-то двор и исчезли.

Хинт расслышал только чей-то пьяный возглас:

— За каждого беглеца дают десять тысяч марок. Вот бы нам их поймать!

Хинт и Юрий понимали, что речь идет о них, и ускорили шаг, чтобы побыстрее покинуть эту деревню.

В лесу за деревней они остановились, чтобы отдохнуть. Хинт отсчитал десять минут и сказал:

— Теперь — вперед!

Они склонились к придорожной луже, напились и пошли по дороге.

Юрий уже хорошо узнавал дорогу. Он считал, что до цели оставалось не более десяти километров.

Говорили мало. Только подсчитывали оставшиеся километры. Больше всего они боялись, что не выдержат и упадут где-нибудь поблизости от деревни. Хинт поэтому предложил отдыхать каждые два километра. При этом отдых не затягивался. Он точно измерялся в минутах и секундах. Вступала в силу «математическая карта». После коротких привалов Хинт и Юрий с трудом поднимались, с трудом двигались. Иногда даже приходилось ползти. Но через пять минут становилось легче, и они поднимались и шли уже обычным темпом.

Во всяком случае, так им казалось.

Может быть, это был темп уставших, измученных дорогой и голодом людей. Но тогда они считали, что идут быстрым, твердым шагом.

И, как только миновала опасность, как только были забыты часовые, пьяные фашистские молодчики, их начала донимать острая мысль о хлебе.

Хинт мысленно представлял себе, как он съест сперва маленький кусочек хлеба, потом большой кусок, наконец, будет есть без конца все больше и больше хлеба.

Мысль о хлебе звенела в мозгу, владела всем существом, и от нее нельзя было освободиться.

В таком же состоянии был и Юрий. Он стал раздражительным, нетерпеливым.

В то же время они не хотели останавливаться и уже не садились для отдыха. Они понимали, что после следующей остановки они уже не смогут подняться и не смогут идти.

Силы покидали их.

Идти было мучительно трудно. Правда, для Юрия это была дорога, полная воспоминаний детства. Он узнавал знакомые места, какие-то ему одному известные поляны, рощицы.

Они наполняли его сердце новой энергией.

Все чаще он подходил к Хинту и поддерживал его. В другое время Хинт счел бы это проявлением сентиментальности, которую он не любил в людях, но в эту минуту такая поддержка была для него спасительной. Он опирался на руку Юрия, хоть сам Юрий не мог считать себя более крепким — он еле двигался.

Правда, иногда голод заглушался другим, более острым и мучительным чувством — жаждой. Пить из луж они уже не могли, да и лужи эти попадались все реже и реже. Сколько может быть в стакане капель воды? Хинт начинал подсчитывать, сбивался и снова начинал. Ему казалось в эти минуты, что все люди измеряют воду только каплями. Капля воды считалась для него вершиной блаженства. Но ее не было, этой капли.

— Давай посидим, — предложил Хинт, — может быть, легче станет.

— Нет, — ответил Юрий, — если мы сядем, мы уже не встанем. Осталось всего семь километров.

— Сядем, я не могу идти дальше, — сказал Хинт.

— Нет, мы не будем садиться, — отвечал Юрий и продолжал идти, не считая даже нужным объяснять Хинту, почему он столь бесцеремонно обращается со своим другом, не прислушивается к его советам или просьбам. В эти минуты Юрий был сильнее, хоть испытывали они один и тот же голод, одну и ту же жажду, их терзали одни и те же муки.

На рассвете они вошли в маленький лесок, и Юрий сразу же упал на землю. И то ли закричал, то ли заплакал, но сквозь этот вопль Хинт услышал:

— Вот он, будь он трижды проклят, мой любимый лесок! Теперь уже всего один километр. Всего тысяча метров!

Он снова вскочил, быстро пошел вперед, но сразу же упал. Должно быть, он израсходовал на этот крик и восторг слишком много энергии.

Хинт поднял его и до самой деревни поддерживал за руку.

Этот последний километр они шли долго, очень долго. Перед самой деревней они сняли куртки, свернули их, хоть появление двух человек в нижних рубахах в это холодное осеннее утро могло бы и вызвать подозрение. Но в том состоянии, в котором они находились, они уже совершали поступки, подсказанные не разумом, а инстинктом. Они помнили, что всю дорогу их могли выдать куртки, и поэтому прежде всего сбросили их.

К счастью, дом Яна был третьим от края, и Юрий сразу же вошел во двор, постучал в окно.

— Кто это? — спросил глуховатый мужской голос в доме.

— Это я, Юрий.

— Вот не ждали, — сказал тот же голос.

Кто-то начал торопливо открывать дверь.

Глава одиннадцатая

Два дня Хинт и Юрий жили в доме Яна. Отдохнули, чуть-чуть окрепли, переоделись. На третий день рано утром Ян перевел их в сарай. Друг Яна, который должен был связать их с партизанским командиром, все еще не появлялся.

Ян перенес в сарай топчаны, соломенные матрацы, старые одеяла. Попросил Юрия не курить. Теперь, когда он набил карман крепким самосадом, это было тяжким испытанием. Но требование Яна было категорическим — Хинт следил, чтобы оно соблюдалось.

В сарае были дрова, заготовленные на зиму, силикатные кирпичи, купленные Яном до войны — он собирался строить новый дом, но теперь мысль об этом казалась ему смешной.

— На маленький дом хватит? — спросил он у Хинта, когда они вошли в сарай.

— Пожалуй, хватит, — ответил Хинт и начал подсчитывать, как будто ему действительно надо было сразу же приступить к кладке дома Яна.

Но Ян махнул рукой, сказал Хинту:

— Не забивайте себе голову этим, отдыхайте.

— Вот тебе целая библиотека, — развеселился Юрий, когда Ян ушел, — читай эти камни с утра до вечера.

— Нет, Юрий, — ответил Хинт, — эти камни читать нельзя — на них ничего еще не написано.

Они легли на топчан и сразу же заснули. Но Хинт вскоре проснулся. Он уже привык к чуткому сну, и любой шорох настораживал его. Кто-то прошел за стеной сарая, залаяла собака в соседнем дворе, и все стихло.

Хинт лежал и смотрел на сероватые кирпичи. Многие из них были с отбитыми краями, трещинами, в стороне лежали половинки или «половняк», как привык говорить Хинт. Он поднял половинку кирпича, без видимой цели начал считать трещины. «Какая-то труха, а не кирпич», — подумал он.

Потом Хинт подошел к штабелю, выбрал наиболее сохранившиеся прямоугольники — без щербинок и трещин, отложил их в сторону, в другую сторону перенес поврежденные камни — словом, произвел основательную сортировку кирпича. В нем вновь пробудился строитель. Ему было приятно и радостно перекладывать кирпичи — будто вот-вот начнется кладка нового дома. И опять, как до войны, он с гордостью будет со стороны наблюдать, как в его, им построенный, дом будут переезжать возбужденные, радостные люди.

Хинт так увлекся сортировкой, что не сразу заметил возникшую перед ним горку битых камней, тех самых, которые он определил коротким словом «труха».

«Почему люди не могут научиться делать прочные силикатные кирпичи?» — не раз спрашивал Хинт своих профессоров в институте, более опытных мастеров и инженеров, которые вместе с ним строили дома в Таллине.

«Это не такая простая штука», — отвечали ему.

Эта же мысль о прочности силикатного кирпича возникла у него теперь, когда он сидел с Юрием в сарае. Конечно, можно было отмахнуться от этой мысли, сложить кирпичи в штабель, лечь на топчан и ждать, как сказал Ян.

Хинт так и поступил.

Но то ли потому, что впервые Хинт остался наедине с кирпичом на бесконечно тянувшиеся дни и ночи, то ли потому, что никто не торопил его — «давай, давай кончай дом, не тяни», — мысль о прочности силикатного кирпича не давала ему покоя.

И вот на второй или на третий день своего вынужденного ожидания в сарае Хинт мысленно сопоставил два каменных осколка — кирпичный, лежавший перед ним, и тот, который он нашел в часовне, а потом бросил в лесу, целясь в неожиданно появившуюся белку…

В сущности, эти камни были изготовлены из одних и тех же материалов — извести и песка. Почему же в одном случае — в старой часовне — известь и камень держатся столетиями, приобретают крепость гранита, а в другом — силикатном кирпиче — быстро разрушаются или, во всяком случае, во много раз слабее самого обычного красного кирпича?

В то время у Хинта не было ни книг, ни необходимых расчетов и даже самых элементарных технологических знаний. Но мысль эта показалась ему увлекательной.

Он вспомнил прочитанную книгу о графите. Алмаз и графит состоят из одних и тех же атомов углерода, но алмаз является пределом прочности, а графит чуть ли не пределом мягкости. Может быть, и здесь Хинт имеет дело с такого рода явлением? Все зависит от степени давления и температуры, при которых образуются графит и алмаз. Но ведь раствор, скрепивший камни старой часовни, и силикатный кирпич сделан одним и тем же способом — люди смешивали известь и песок. В чем же дело?

— Чем ты занят? — спросил Юрий, когда увидел Хинта, склонившегося над кирпичом.

— Вот собираюсь строить дом, — ответил Хинт.

— Ты шутишь? Мы в конце концов уйдем отсюда.

— Понимаешь, — сказал Хинт уже серьезно, — с довоенных лет меня интересует, почему силикатный кирпич нельзя сделать более прочным. Посмотри — разве из этого можно строить дом?

— Что ж, я отправлюсь к партизанам без тебя.

— Тебе не кажется, Юрий, что, когда война закончится, люди больше всего будут интересоваться кирпичом, а не бомбами?

— Мне это не кажется, — ответил Юрий, — вряд ли люди когда-нибудь удовлетворятся кирпичом. Им всегда нужны будут бомбы.

— Ты врожденный милитарист, — пошутил Хинт и бросил свой кирпич.

Потом они весь день готовились к ночному походу, и разговор о кирпиче больше не возобновлялся.

Но даже на многострадальных дорогах войны Хинт иногда возвращался к тому, что он называл «загадкой песка и извести». Правда, в таких случаях ему казалось, что в первой же технической библиотеке ему предложат научный труд, в котором загадка эта будет разъяснена с исчерпывающей точностью. Но в лесах и на пустынных островах, где в военные годы приходилось жить Хинту, не было технических библиотек.

И все чаще Хинт думал примерно так. Неужели мир только и ждал того, чтобы сын капитана дальнего плавания с острова Саарема, молодой инженер-строитель, попал в фашистский лагерь, бежал из него, а во время побега поразмыслил над истинами, которые всем были известны? Если бы открытия, полагал Хинт, совершались так просто и легко, все тайны природы были бы давно разгаданы.

Именно эти мысли играли роль ушата холодной воды, когда Хинт вернулся домой после войны. «Не будь смешным», — говорил он себе. Мало того — его брат Ааду, который в то время был председателем рыболовецкого колхоза, легко убедил Иоханнеса переехать в рыбачий поселок, вспомнить о привязанности к морю многих поколений Хинтов. В конце концов, на острове Саарема рыбаки пользовались не меньшим уважением, чем строители. Если писатель Ааду Хинт стал председателем колхоза, то почему бы инженеру Иоханнесу Хинту не приобрести профессию дедов — мастера лова? У кирпича появился серьезный конкурент — рыбачья шхуна. Она уносила Хинта в море, где и в штилевые дни и в штормовые люди в солдатских плащ-палатках (брезентовых костюмов еще не было) ловили балтийскую сельдь.

Но случилось так, что «зов предков» не нашел отклика в душе Хинта — романтическая, хоть и очень трудная жизнь среди морских просторов не вытеснила воспоминаний о сладостном чувстве строителя, превращающего штабеля кирпичей и бетонных конструкций в новый добротный дом.

У каждого человека, увлеченного какой-нибудь идеей, наступает момент, когда он уже не может сдерживать бушующие в нем страсти. Они помогают ему сделать жизненный выбор и даже определяют этот выбор.

Так случилось с Хинтом.

Совершенно неожиданно для всех, кто отдавал должное его рыбачьим успехам, а в какой-то мере и для самого себя, Хинт уехал в Таллин. Он еще точно не знал, что он будет делать, но не сомневался, что вернется к строительным делам.

В это время у Хинта произошла встреча, которая в известной мере помогла ему сделать свой выбор.

Хинт встал, поворошил палкой пепел угасшего костра и, как мне показалось, без видимой связи с историей побега сказал:

— С тех пор я вынужден всегда думать о «подводных рифах». Они появляются именно там, где их как будто не должно быть. Но такова жизнь. Вы в этом сами убедитесь. А теперь у меня есть еще одна разумная мысль: наперекор белой ночи идти спать.

С той ночи, когда я впервые прикоснулся к тайне песчинки, хоть еще ничего о ней и не узнал, когда волшебный мир первооткрывателя предстал передо мной во всем своем волнующем и неразгаданном очаровании, прошло больше года. Я встречался с Хинтом в Таллине и Москве, иногда становился его безмолвной тенью и ездил с ним по его силикальцитным делам, а чаще всего был слушателем и секретарем.

За это время я узнал о Хинте самые противоречивые истории. Как это почти всегда бывает, суждения о нем тоже были самыми противоречивыми. То говорили мне, что Хинт мягок и сдержан, то уверяли, что он человек жесткий и вспыльчивый, то называли его неуживчивым, то обаятельным и привлекательным, то напористым, то робким, то шумливым, то тихим — словом, были люди, которые приписывали ему все человеческие пороки, были и те, кто восторгался только его добродетелями. Но все, решительно все, называли его талантливым и признавали его жизнь трудной.

По-видимому, Хинт знал об этих характеристиках и относился к ним с философским спокойствием. Будто речь шла не о нем, а о ком-то другом, постороннем.

— Ничего не поделаешь — каждый судит по-своему.

В какой-то мере он даже оправдывал тех, кто судил «по-своему».

— Представьте себе, — говорил Хинт, — что я обнаружил еще один «подводный риф» и силикальциту грозит опасность. Я иду в строительное ведомство, скажем, к начальнику отдела, привыкшему к тихой, размеренной жизни. Происходит первое столкновение — ему кажется, что самое главное дело для государства то, которое ему накануне или только что поручил его начальник, а я считаю, что самое главное — силикальцит. Но это еще не все. Не добившись ответа от начальника отдела, я попадаю к министру или к его заместителю. Конечно, с точки зрения некоторых людей я не очень приятный субъект…

Я, конечно, сочувствую Хинту. А он рассказывает о новых столкновениях, но я перебиваю его.

Не будем забегать вперед. Продолжим наше путешествие по его жизненному пути. Пройдем по следам его открытия, прикоснемся не только к его славе и успехам, но и узнаем о его ошибках и поражениях. И кто знает, может быть, тогда и мы с вами, читатель, тоже сможем судить о Хинте «по-своему».

Глава двенадцатая

Итак, Хинт покинул рыболовецкий колхоз, вернулся в Таллин и сразу же побывал у своего старого профессора — Юрия Нуута. Известный математик, автор многих научных трудов, профессор Нуут считал Хинта своим самым способным учеником, еще в институте советовал ему посвятить себя не строительным, а математическим наукам. Хинт тогда колебался, раздумывал, а профессор настаивал:

— Вы, пожалуй, один из тех, кто не совсем уверен, что дважды два — четыре, — шутил Нуут.

Еще в школе на острове Саарема педагоги обратили внимание на математические способности второго сына Александра и Марии Хинт. Но в семье этой математику считали отвлеченной наукой и добивались приема второго сына в строительный институт. А здесь, уже с третьего курса, профессор Нуут, чьи блестящие и остроумные лекции привлекали студентов и с других факультетов, снова и снова напоминал Хинту:

— Вас ждет превосходная невеста — математика.

Но Хинт продолжал изучать строительное дело, хоть с особым увлечением готовил и сдавал экзамены по математике. Но «превосходная невеста» не могла ждать — Хинт слишком долго раздумывал и выбирал. И в трудные минуты Хинт возвращался — правда, только мысленно — к этой мелькнувшей и исчезнувшей любви. Теперь же он пришел к ней за советом.

Профессор Нуут встретил Хинта приветливо и ласково, повел в так хорошо знакомый Хинту маленький кабинет, долго перекладывал книги со стульев на подоконник, а тем временем спрашивал:

— Где вы? Что вы? Как вы?

Хинт коротко рассказал профессору о лагере, побеге, скитаниях и походах, при этом вспомнил только смешную сторону всех своих бедствий. И сразу же перешел к делу.

— Я бы хотел изредка бывать в лабораториях института. Не могли бы вы, профессор, помочь мне?

— Изредка? — переспросил Нуут и сразу же насупился, с какой-то отчужденностью взглянул на Хинта. — Изредка? — повторил он, будто только это слово и запомнилось ему из всех, что он услышал от Хинта. И, помолчав, профессор резко сказал: — В наши лаборатории изредка приходят только невежды и старые институтские девы: одни прячут свое невежество, а вторые пытаются найти женихов среди рассеянных аспирантов. А что вы собираетесь искать?

Хинта смутил этот резкий тон, и поэтому он с искренней горечью ответил:

— Не знаю, профессор.

— Не знаете? Это уже интересно. Но если у вас есть какие-нибудь идеи, то вы должны бывать в лаборатории не изредка, а всегда. Лаборатория станет вашим домом, а домой вы будете являться изредка. Есть у вас какие-нибудь оригинальные идеи?

— Мне кажется, что нет, — быстро ответил Хинт.

— Вот и отлично! — обрадовался старый профессор и с какой-то легкостью подскочил на своем стуле, будто его подбросила пружина. — Вот и отлично! — повторил он по привычке. — Теперь я понимаю, что вы набрели на что-то большое. Не правда ли?

— Не знаю, профессор, — ответил Хинт.

— А почему бы вам не поступить в институт?

— Кем?

— Ну и не все ли равно — скажем, ассистентом.

— Я готов. Но у меня жена и дочь. Их надо кормить, — сказал Хинт.

— Их вы будете кормить, а сами будете терпеть. А теперь нам, пожалуй, дадут чаю. Не откажетесь? Хоть и говорят, что обед надо разделить с другом, а ужин отдать врагу, но у меня так много друзей и врагов, что я не знаю — с кем из них делить и кому отдать.

И уже в дверях, понизив голос, добавил:

— Не пугайтесь, если у вас будет много друзей и много врагов. Это тени наших удач и неудач. По правде говоря, пользу нам приносят и те и другие.

Только теперь Хинт обратил внимание на надпись на ноже для разрезания бумаги, лежавшем на столе. Это было павловское изречение из «Условных рефлексов»: «Какое главное условие достижения цели? Существование препятствий».

Хинт добрался наконец до большой технической библиотеки. Конечно, и раньше, до тех июльских дней тысяча девятьсот сорок седьмого года, он мог побывать в библиотеках Таллина. Но он почему-то находил самые различные поводы, чтобы оттянуть встречу с книгами о силикатах, песке и извести. Хинту все еще казалось, что он ищет давно найденное, пытается открыть давно открытое, бредет по еле видимым, темным тропинкам, когда, может быть, уже давно есть простая и ясная дорога, проложенная наукой.

И вот он оказался лицом к лицу с этой наукой. Он просиживал в библиотеке и читал книгу за книгой. И не только читал, но и конспектировал по давней студенческой привычке. По ночам он перечитывал свои конспекты, как бы вновь и вновь проверял себя — неужели вся техническая мудрость мира оказалась бессильной перед самым обычным силикатным кирпичом? Почему?

И хоть Хинт просиживал в лаборатории политехнического института в Таллине с утра до позднего вечера, но ответа на это «почему» так и не находил. В то время он даже не знал, где искать этот ответ: в книгах, или в лаборатории, или на заводе? Ему показалось, что он пошел по тупиковой дороге и теперь, когда перед ним возникла непреодолимая стена, надо вернуться, все начинать с первых шагов, но уже по новому пути. Какому? Он вспомнил надпись: «Какое главное условие достижения цели? Существование препятствий». В том и беда, что препятствий было много, а цель все удалялась и удалялась.

В этот трудный период Хинту предложили перейти на кирпичный завод. Ему показалось, что судьба посылает ему спасательный круг, и он ухватился за него. На заводе Хинт создал более разумную технологию, но ничего нового не открыл. Его все же назначили главным инженером завода, отдали должное его технической культуре. Но разве похвалы эти или высокие посты имелись в виду в тот вечер, когда Хинт пришел к профессору Нууту?

Вскоре в Таллине возник новый научный центр — Институт строительства и архитектуры. Хинту предложили скромную должность — младшего научного сотрудника.

— Может быть, вы рассчитываете на что-то большее? — спросили у него.

— Нет, — с готовностью ответил Хинт, — я согласен.

Его поддержали и братья — Ааду и Константин. Теперь все они — братья с семьями и сестра — жили в одном маленьком доме на тихой улице Таллина. Вновь, как и на острове Саарема, их связывали дела и заботы друг о друге, прошлое, настоящее и будущее большой семьи Хинтов. В доме поддерживалась атмосфера суровой сдержанности — беды переносились без вздохов и радости без восторгов. Как и во многих эстонских семьях, все понимали друг друга с полуслова, взгляд, улыбка или жест выражали порой больше, чем длинные тирады. У каждого из них была своя жизнь, свой внутренний мир, свои надежды и разочарования. Но далеко не всегда они становились общими, еще реже — обсуждались. И все же в связи с поворотом в судьбе Иоханнеса между братьями возник шутливый разговор. Его начал Константин.

— Все правильно, — сказал он, — так у нас уже завелось. Лесовод едет изучать лес в Голую степь, агроном со своей пшеницей отправляется в город, а ты с кирпичной проблемой идешь в институт.

— Куда же мне идти? — спросил Иоханнес.

— Не знаю, может быть, в лабораторию завода. — Константин уже пожалел о своей шутке — брат принял его слова всерьез.

— Я буду совмещать институт и завод, — сказал Иоханнес.

— А ты выдержишь? — спросил Ааду.

— Ну, предположим, что мне надо вновь пройти тот путь — от лагеря до деревни Вилья.

— Тогда тебя подстегивала опасность, да и бежал ты всего четыре дня. А теперь нужны годы. Я не ошибаюсь? — спросил Ааду.

— Нет, ты не ошибаешься, — ответил Иоханнес. — Но, надеюсь, что воду и хлеб я всегда найду.

Братья усмехнулись, и каждый из них по-своему выразил готовность помочь.

— Ну, хлеб мы всегда добудем, — сказал Ааду.

— А я гарантирую воду, — отозвался Константин и вышел в свою комнату.

Он вернулся с бутылкой вина.

— Видите, — сказал он, — я знал, что мы примем какое-то важное решение. Есть смысл отметить.

— Не слишком ли рано? — улыбнулся Ааду.

— Нет, не рано, — ответил Константин и разлил вино в бокалы. — Если у Иоханнеса ничего не выйдет, мы снова разопьем бутылку вина. Это будет означать, что и в беде мы его не забываем.

— Ну, будем считать, — Иоханнес поднял бокал, — что игра, под названием «Что ты сделал для людей?», все еще продолжается.

— Боюсь, что это уже давно не игра, — ответил Ааду, и, как было принято между братьями, его слово было решающим.

— Действуй, Иоханнес, — сказал он.

Иоханнес поднялся на второй этаж в свою комнату. Жена его Хелью Александровна протянула ему газету:

— Ты помнишь своего капо, надзирателя Янеса?

— Конечно, — ответил Иоханнес.

— Его нашли и судили — десять лет тюрьмы.

Хинт дважды перечитал заметку в газете, представил себе злобные, бездушные глаза Янеса, тихо сказал:

— Я всегда думал — на что он рассчитывает?

В фашистском лагере смерти, где Янес прослыл зловещей фигурой, Хинт мечтал о той минуте, когда всех капо и их хозяев настигнет возмездие. Но теперь он уже спокойно воспринял известие о суде над Янесом. Хинт даже с удивлением отметил, что по-человечески он даже чуть-чуть жалеет Янеса. Или просто презирает его и уже не хочет думать о нем. В сущности, все это уже прошлое, а он, Хинт, поглощен будущим.

Так началась новая пора поисков и исследований, — младший научный сотрудник, инженер-строитель и начальник лаборатории завода силикатного кирпича «Кварц» трудились в добром согласии и, как сказал Константин, с утроенной энергией.

Глава тринадцатая

Представьте себе маленькую комнатушку, в которой едва вмещались четыре человека — Хинт и три лаборантки. Сюда забегал мастер или начальник цеха — им срочно нужны были анализы песков или только что доставленной извести. Обычный производственный конвейер требовал постоянного внимания, систематических анализов, точных наблюдений химиков. И в атмосфере этой напряженной и бесконечной суеты Хинт продолжал вести свои исследования.

Он много читал, продолжал изучать все новые и новые труды, связанные с силикатным кирпичом. Он обратил внимание, что почти все ученые, стремившиеся к улучшению силикатного кирпича, приходили к выводу о чудесных свойствах мелких песков.

Мелкие пески — это своеобразный спасительный якорь, к которому бросались все ученые, отправлявшиеся в беспокойное путешествие в неизведанный мир песчинок. Хинт находил ссылки на мелкий песок и у русских ученых, и у немецких, и у английских. Какая же тайна скрыта в этом «мелком песке»?

Хинт побывал в песчаных карьерах, привез оттуда в лабораторию пробы различных песков, пропустил их через металлическое сито. Ему вспомнились ловкие и точные движения своей матери, когда она просевала муку на острове Саарема и перебрасывала сито с руки на руку. Думал ли он, что воспользуется этой материнской сноровкой, когда станет инженером? И не ради вкусных пирогов, а для технического опыта с песком? Детские воспоминания привели его на старенькую ветряную мельницу, куда он привозил пшеницу для помола. После каждой такой поездки в доме появлялся свежий хлеб, — волнующий аромат этот он пронес через всю жизнь. Вспомнил о нем Хинт и теперь, когда просевал песок.

Далекие картины детства как бы переплетались у него с инженерными размышлениями. «Хорошо бы и этот песок отвезти на ветряную мельницу», — подумал Хинт. В этой мысли не было ничего нового и оригинального — многие исследователи пользовались для своих опытов не только мелким, но и молотым песком. Конечно, ветряных мельниц уже не было, да и не годились они для песка. Не было лабораторных мельниц и на заводе, и в Институте строительства и архитектуры. Хинт вспомнил, что видел шаровую мельницу в лаборатории Политехнического института.

Он наполнил песком большой бумажный мешок, взвалил его на плечи и понес к трамвайной остановке.

В трамвае он встретил мастера с завода.

— Что ты везешь? — спросил он.

— Песок, — ответил Хинт.

— Сахарный песок? Целый мешок?

— Нет, самый обычный песок.

— Может быть, ты открыл в песке золотую жилу? — продолжал подшучивать над ним мастер.

— Кто его знает — может быть, — ответил Хинт.

— В общем, какая-то загадка, — вмешался приятель мастера.

— Вот именно — загадка, — ответил Хинт.

Он поднял тяжелый мешок и пошел к выходу.

В институтской лаборатории Хинт молол песок в маленькой шаровой мельнице до позднего вечера. Потом он с тяжелым мешком вернулся на завод, где мастер ночной смены начал формовку опытной партии кирпича. Хинт ушел домой в третьем часу ночи, когда убедился, что все сделано именно так, как он хотел.

Он проснулся очень поздно — в десять часов утра.

— Проспал! — крикнул он.

— Нет, все идет хорошо, — ответила Хелью Александровна. — Я звонила на завод — мне сказали, что «хлеб в печи».

Хинту понравилось, что жена сравнила кирпич с хлебом. Он встал, позавтракал и пошел на завод.

Дул холодный осенний ветер, на море не стихал шторм. Наклейщик афиш никак не мог справиться со своим рулоном, и Хинт подошел к нему, помог, прочитал: «Премьера „Коварство и любовь“». Хинт усмехнулся: впервые он встретился с Луизой и Фердинандом еще в студенческие годы. Проходят десятилетия, войны уносят миллионы человеческих жизней, рождаются новые поколения и новые социалистические государства, но великие потрясения и великие перевороты как будто ничего не меняют ни в коварстве, ни в любви. Он вспомнил слова Хелыо Александровны о «хлебе в печи» и мысленно поблагодарил ее.

Хинт загадал: если опыт будет удачным, то они пойдут в театр на Луизу и Фердинанда. Он даже не торопился на завод — ему хотелось, чтобы к его приходу были проведены все анализы и испытания.

На заводе директор встретил его с поздравлениями.

— Это ваша большая победа, — сказал он. — Молотый песок увеличивает прочность кирпича на сорок процентов… Вы только подумайте — на сорок процентов!

— Это не моя победа, — ответил Хинт.

— А чья же?

— Эта победа лежала в технической библиотеке — ее только надо было найти, — сказал Хинт.

— Но нашла-то ее наша лаборатория, — настаивал директор.

— Сорок процентов — это тот барьер, к которому подошли все исследователи силикатного кирпича. Я думал, что мне удастся переступить этот барьер. Только ради этого я и затеял этот опыт. Что ж, придется отменить Луизу и Фердинанда.

— Кого? — не понял директор.

— Я собирался с женой в театр, но теперь из этой затеи ничего не выйдет.

— Вы должны помнить, Иоханнес Александрович, что мы с вами трудимся на заводе, а не в академии. — Директор говорил с явным раздражением. — Для нас увеличение прочности кирпича и на сорок процентов — это великая штука.

Хинт помолчал и тихо ответил:

— Моим наставником в институте был профессор Нуут. Вы слышали о нем?

— Конечно, кто о нем не слышал — известный математик.

— Так вот, он учил: никогда не забывать простую арифметику. Без нее нет ни высшей математики, ни высшей политики. Допустим, что шаровые мельницы будут использованы в промышленном масштабе. К ним надо будет пристроить транспортеры, а к транспортерам — бункера. Чуть ли не второй завод. Я подсчитал, что эти сорок процентов обойдутся нам очень дорого.

— Что же делать?

— Искать, — ответил Хинт.

— И вы уверены, что найдете?

— Нет, не уверен, — ответил Хинт.

— Я буду рад, если хоть чем-нибудь смогу вам помочь, — ответил директор и пожал руку Хинту.

Хинт ушел в лабораторию и долго сидел над листком испытаний кирпича. Что же дальше? Он вспомнил разговор в трамвае — «тут какая-то загадка». Лаборантка Мари Рит, проводившая испытания кирпича, посоветовала:

— В таких случаях все надо начинать сначала.

— Вот именно — с чистого листа, — сказал Хинт.

До сих пор его опытами интересовались только лаборантки — они были его слушательницами, советчицами, помощницами. Теперь он хотел расширить этот круг. Разве тот мастер, которого он встретил в трамвае, не должен был знать о предстоящем опыте? Разве его рассказ не заинтересует и механика, и оператора, и формовщика? К тому же Хинт хотел подвергнуть испытанию, еще раз проверить самого себя — может быть, нет никакой тайны и все над ним только посмеиваются.

И он собрал маленький семинар. Они сидели вечерами — Хинт, мастер, химик-практикант, механик, лаборантки.

Хинт начал свою «исповедь» с истории строительного искусства мира.

— В сущности, — говорил Хинт, — люди строят уже давно, с тех пор, как они вышли из пещер.

— Это очень глубокая мысль, — иронически бросил ему мастер.

— Конечно, проектировщиков за чертежной доской десять тысяч лет назад, может быть, и не было, но строители были, — продолжал Хинт, не обращая внимания на улыбки своих слушателей. — Согласитесь, что люди во все времена должны были иметь крышу над головой. Но, для того чтобы была крыша, надо было сооружать стены. Не так ли?

— Если вы думаете, что я жертвую кружкой пива только для того, чтобы выслушивать все эти истории, то вы заблуждаетесь, — усмехнулся механик.

— Потерпите. Я пытаюсь все начать сначала, пройти весь путь, чтобы разобраться во всей этой проклятой истории.

Хинт помолчал и тем же тоном лектора, открывающего истины, продолжал:

— В далекие времена люди укладывали природные камни различной величины, скрепляли их между собой смесью извести и песка. Так было тысячи лет назад. Еще при сооружении египетских пирамид применялся этот раствор, смесь извести и песка. Примерно такой же смесью пользуемся и мы с вами на заводе «Кварц» в наше время… Но вот какая беда… — Хинт встал, подошел к столу, где лежали кирпичи, с искренним огорчением склонился над ними, — вот какая беда. Известковый раствор в древних сооружениях крепок, как гранит, а наш силикатный кирпич слаб, непрочен. Почему? В чем тут загадка? Еще до войны возникала эта мысль, я думал об этом и во время войны, правда, в не очень удобном месте и в не очень удобное время.

Хинт не любил рассказывать о своем побеге из фашистского лагеря. Никто на заводе и не знал о нем. Но сам он в этот момент вспомнил и ночь в часовне, и те дни и ночи, которые они с Юрием провели в сарае, за кирпичными штабелями. Он помолчал. Молчали и его слушатели. Хинт заинтриговал их, они ждали чего-то необычайного, а начальник лаборатории почему-то отправился в далекую историю.

Хинт же был в нерешительности — надо ли им говорить о побеге из лагеря, не покажется ли он слишком назойливым? Они еще могут подумать, что именно для этого экскурса в прошлое он и собрал их в красном уголке, маленькой комнате в цехе, где стол был накрыт кумачом, а на кумаче лежали комплекты газет. «Нет, не нужно», — решил Хинт и тихо продолжал:

— Так вот — о загадке. Чем объяснить такую разницу в прочности камней — древних и наших? Теперь-то мы уже знаем, что над известковыми растворами в сооружениях тысячелетней давности лихо потрудился великий маг и волшебник — время. Да, да, в песок и известь постепенно попадал углекислый газ, который имеется в воздухе, и превращал ее в крепчайший камень. Стало быть, прочность зависит от времени. Если бы мы могли, скажем, в этом году изготовить сто миллионов силикатных кирпичей и положить их на сто лет, то эти кирпичи стали бы самыми прочными искусственными камнями в мире. Но такой возможности у нас нет. Люди привыкли только лес сажать и выращивать для будущих поколений. А «сажать» камни они не хотят и разумно поступают. Не лучше ли научиться делать за одну ночь то, что природа творит за сто лет? У нас с вами нет времени, именно теперь, после войны, нужны миллионы новых квартир. Что нам скажут люди, если мы придем к ним и скажем: подождите лет сто или даже пятьдесят?..

— Можно себе представить, что они нам скажут, — усмехнулся мастер Янсонс.

— Вот именно, — продолжал Хинт, — можно себе представить.

На него уже не смотрели с иронической улыбкой. Они тоже понимали, что если можно будет за одну ночь делать со строительным камнем то, что время делает за столетие, то не только завод, выпускающий силикатный кирпич, но и весь город и все наше государство будут в большом выигрыше. Но как сжать сто лет в одну ночь?

— Два открытия в девятнадцатом веке помогли людям приблизиться к разгадке этой тайны. В начале века был создан порошок, который склеивал, скреплял песок и щебень или гравий, превращал их в прочный монолитный камень. Клей этот был назван цементом (от латинского слова «цементум» — битый камень, щебень).

Но цемент очень дорог. И не всюду он может быть изготовлен. Нужны сложные и дорогие заводы, специальные породы камня, уникальные обжигательные печи. И все это только для того, чтобы создать клей, скрепляющий искусственный строительный камень.

Другое открытие было более простым, но менее удачливым. В конце минувшего века немецкий ученый, профессор Михаэлис, поместил в автоклав смесь песка и извести и через восемь часов обнаружил, что сырая и мягкая смесь эта превратилась в камень. Весь строительный мир был поражен опытом Михаэлиса. Впервые был получен искусственный камень непосредственно из извести и песка, без цемента. И понадобились для этого не годы, как в старину, а часы.

Но жестокая схватка между этим камнем и цементом, успевшим уже стать фаворитом строительной технологии, вынудила Михаэлиса отступить. Ученый не сумел изготовить в автоклаве более прочных и более крупных искусственных камней, чем тот прямоугольник, который принято называть кирпичом.

Эта неудача еще больше прославила цемент — его победное шествие по миру продолжалось с возрастающей силой. Михаэлис примирился с крупицами своего открытия — он только предложил делать кирпичи из песка и извести с помощью простой и чудесной печи — автоклава. Иначе говоря, возник серьезный конкурент красного кирпича, более дорогого и трудоемкого.

Но тогда вступили в битву фабриканты красного кирпича. Они обвинили ученого во всех смертных технических грехах.

И все же силикатный кирпич, как его назвали, пробил себе дорогу. Песок и известь можно найти всюду, соорудить автоклав легче, чем сложные печи для обжига красного кирпича, которые дошли до нас из глубины веков. Так, в сущности, возник и завод «Кварц», на котором мы с вами делаем силикатный кирпич. Вы меня понимаете?

— И с тех пор ничего не изменилось? — спросил старик механик Усс.

— В том-то и дело, что поиски продолжаются в самых различных направлениях. Идет матч исследователей. Он начался, этот матч, в начале двадцатого века и продолжается до сих пор.

— И даже первый тайм еще не закончен? — заинтересовался молодой формовщик.

— Первый тайм завершился ничейным счетом, — ответил Иоханнес. — Как видите — кирпич все еще дрянной, да и пора отказаться от этого прямоугольника весом в четыре килограмма. И вес его, и размер были рассчитаны на самую распространенную подъемную силу древних — человеческую руку. Теперь у нас уже есть мощные подъемные краны — они могут поднять готовые стены дома.

— Все это делают из железобетона, — пожал плечами Янсонс.

— С помощью цемента! — крикнул Иоханнес.

— Конечно, — ответил Янсонс.

— Если мы добьемся всего этого без цемента, — сказал Иоханнес, — произойдет технический переворот в строительном деле.

— Если даже не будет переворота — не огорчайтесь. В любых случаях мы с вами, — успокоил Хинта старик механик. — Но неужели до вас никто этим не занимался?

Хинт протянул стопку тетрадей.

— Это все рефераты прочитанных книг, — сказал он. — Байков, Дементьев, Курдюмов и Чаев в России, Мерер и Борман в Германии, Дербих в Англии — все они бились над одной и той же проблемой: как ускорить процесс твердения силикатного кирпича. Правда, фабриканты красного кирпича вели отчаянную борьбу с этими исследователями. Но мы-то теперь находимся вне этой борьбы. Никто нам как будто не мешает? Так?

Все закивали головой: да, никто.

— Американский институт Меллона предложил включить в смесь извести и песка тростниковый сахар, в среднем четыре грамма на каждый кирпич, — продолжал Хинт. — Оказывается, этой маленькой добавки мельчайших зерен тростникового сахара было достаточно, чтобы повысить прочность кирпича на десять процентов. Кто бы мог подумать, что сахар таит в себе такие чудодейственные свойства.

Конечно, десять процентов — это не бог весть что, и он, Хинт, отправился в путь не ради этой мелкой подачки природы. Он надеялся вырвать у нее более сокровенные тайны.

Крупные советские ученые также много лет трудились над изучением мелких песков, и Хинт рассказал об исследованиях профессора Некрасова.

— Возникли новые идеи, — сказал Хинт, — добавлять в смесь извести и песка соду, трепел, мельчайший силикатный порошок. В этом был какой-то логический смысл, к тому же он подтверждался серьезными опытами и не менее серьезными результатами. Но это были все те же «крохотные подачки».

Во всяком случае, ни один из найденных рецептов не стал путеводной звездой какого-то нового технологического процесса.

Как видите, многие, очень многие исследователи начинали опыты с мелкими песками, жар-птица удачи как будто была у них в руках, но проходили годы, и она ускользала от них.

Хинт снова помолчал, склонил голову над своими записями и каким-то изменившимся, как показалось слушателям, печальным голосом повторил:

— Ничего я не могу понять, что происходит с этой самой песчинкой, какая тайна в ней скрыта. Что с ней сделать? Добавлять сахар или соду? Это же невозможно. Верно?

— Конечно, это глупо, — ответил мастер.

— Дело не в том, что это глупо, — продолжал Хинт, — это дорого.

— А более дешевого способа нет? — спросил механик.

— Не знаю, — ответил Хинт, — может быть, и есть. В том-то и дело, что я не могу его найти.

Снова наступило неловкое молчание. Вот почему Хинт пригласил их — он ждал помощи. Но чем они могут ему помочь? Мастер с надеждой смотрел на механика, а механик с растерянностью — на Хинта. Почему он молчит?

Хинт же видел недоумение своих слушателей, понимал их крайнее разочарование. Конечно, они надеялись все-таки услышать о каком-то открытии, изобретении, техническом новшестве. А он, Хинт, вместо хлеба предложил им камень. Тот самый камень, все свойства которого они знают не хуже этого молодого инженера-строителя, почему-то ставшего начальником лаборатории.

От всего этого Хинт еще больше мрачнел, волновался, то вскакивал, то вновь садился. Ему казалось, что весь мир был против него, против его замысла.

Впрочем, о каком замысле могла идти речь? Разве у него были какие-нибудь стройные технические идеи или ясные представления, дававшие ему уверенность, что где-то, может быть, очень далеко, но все же лежит истина, та самая тайна, к которой он стремится вот уже не первый год?

У каждого изобретателя или исследователя бывают состояния, которые порой граничат с отчаянием. Были они и у Хинта. Казалось, что все против него, хоть люди, окружавшие его, всячески готовы были ему помочь. Он понимал, что они бессильны что-либо сделать для него, как, впрочем, и он сам ничем не мог себе помочь. Только его лаборантка опять сказала своим смешливым голосом:

— Что ж, начнем все сначала.

Все сначала?

…Хинт нашел в лабораториях Таллина самые различные виды мельниц. Тихоходные и быстроходные. Ударные и вращающиеся. Вальцевые и цилиндрические. Действующие ударом и истиранием, раскалыванием и срезом. Была составлена своеобразная графическая карта, в которой указывалось, где находится та или иная мельница, когда к ней надо доставить мешок с песком, результаты испытаний. Если все начинать сначала, то действовать надо с точностью, осмотрительностью, последовательностью и неутомимостью, которые необходимы при научном опыте. С мешком за плечами, будто странник из далеких времен, Хинт выходил из ворот завода «Кварц» и отправлялся в ту или иную лабораторию, молол там песок, привозил его формовщикам, с нетерпением ждал твердения опытных кирпичей в автоклаве, потом изучал, испытывал их. Так день за днем, неделю за неделей. Но ни одна мельница не приносила ему успеха. Вернее, пески, пропущенные через все эти различные мельницы, увеличивали прочность кирпича на те же сорок процентов. Иногда на процент больше или на процент меньше.

Снова тупик, и снова отчаяние.

И в порыве отчаяния Хинт привез мешок с песком в лабораторию, где был установлен маленький дисмембратор. Это, в сущности, тоже мельница, но действует она ударами, которые наносит металлическими пластинами, укрепленными на вращающемся колесе. Обычно такая мельница применяется для измельчения угля или соли, но не песка. И Хинт не надеялся на какой-то успех и в этом, последнем опыте.

— Вряд ли эта штука может мельчить песок, — сказал он лаборантам.

Действительно, когда сравнили песок, пропущенный через колесо дисмембратора с песком, только что добытым в карьере, то не обнаружили никакой разницы. Не хотели даже тратить время и формовать очередную опытную партию кирпичей. Но Хинт настоял: опыт, даже самый неудачный, должен быть доведен до конца. И как после первого опыта в шаровой мельнице, Хинт не торопился на завод, оттягивал встречу с картой испытаний и анализов или «минуту разочарований».

И вот он пришел в лабораторию завода, взглянул на карту и замер, словно его поразил ток или внезапный удар.

— Вы не ошиблись? Все верно? Если это шутка, то очень жестокая, — сказал Хинт.

— Это сущая правда, — ответила Мари.

Прочность кирпича впервые увеличилась больше, чем при всех предыдущих опытах. Что же стало с песчинками? Ведь они как будто совсем не изменились?

Хинт повторил опыт — тот же результат. «Фантастика», — сказал он.

Потом он увеличил количество пластинок и скорость колеса, пропустил через дисмембратор новую партию песка — прочность камня еще больше увеличилась. Наконец-то он переступил через полувековой барьер — сорок процентов. Но почему? На какую тайную силу он набрел? Какую неведомую завесу природы приоткрыл?

Потянулись дни и недели, непрестанно велись опыты и наблюдения. Хинт не уходил из лаборатории ни днем, ни ночью. Он шел по пятам какой-то тайны, а она все ускользала от него.

Все дело, может быть, в ударе? Песчинку надо не молоть, а разбивать?

С того вечера, когда Хинт проводил семинар, его уже встречали на заводе не равнодушными взглядами или ироническими улыбками, а с живым, искренним интересом. Любая просьба, или поручение, или опыт выполнялись быстро и точно. Тянулись горестные месяцы неудач, но Хинта подбадривали на заводе — разве технические тайны открываются так быстро?

И вот теперь он мог уже кое-что сообщить своим давним слушателям семинара. Пусть и они порадуются его маленькому успеху или первой серьезной догадке.

— Может быть, песок надо не молоть, а разбивать? — сказал им Хинт.

— Разбивать песок? — удивился механик. — Каким образом? Чем? Эта мысль недалеко ушла от идеи сахара и соды.

— Вы думаете, что это так трудно? — спросил у него Хинт.

— Я думаю, что это невозможно. Ведь речь идет не об одной песчинке, а о миллиардах и миллиардах.

— Надо попытаться, — настаивал Хинт.

— Видите ли, Иоханнес Александрович, вы, кажется, не технолог, а строитель. Представьте себе, что сказали бы технологи, если бы мы им предложили не молоть, а разбивать песчинку.

— Интересно, что бы они сказали? — спросил Хинт.

— Они бы отправили нас с вами в лечебницу. Кажется, так когда-то поступали с изобретателями, которые всех донимали своими абсурдными идеями.

— Я бы хотел избежать этой участи, — с улыбкой сказал Хинт и поблагодарил всех за ту помощь, которую они ему оказали.

— Мы только слушали вас, — пожал плечами мастер.

— Это, если хотите знать, главное.

— Что именно?

— Мне нужно было, чтобы меня слушали. Я сам себе не верил. А что касается разбивания песчинки, то я все-таки буду продолжать опыты, — с упрямой настойчивостью сказал Хинт.

— Только не очень шумите об этом, — посоветовал мастер. — Люди в самом деле могут подумать что-нибудь этакое. — Он многозначительно повертел пальцем перед своей головой.

Он шел по душистому и влажному лугу, среди высокой травы и ярких цветов, шел долго и беззаботно. Но неожиданно перед ним возникало бурное море, он не замечал ни бури, ни волн и постепенно погружался в воду. Волны подхватывали его, а он вступал с ними в неравную борьбу. И в этот момент просыпался и уже не мог уснуть.

Сон этот Хинт видел и в детстве, и в студенческие годы, и во время войны. Он повторялся с вариациями или какими-нибудь новыми деталями. Казалось, что Хинт смотрит один и тот же фильм или читает одну и ту же сказку. Константин уверял, что в детстве действительно был такой эпизод — они шли по лугу и попали к скалистому берегу моря. Хинт же ничего этого не помнит. А сон все чаще и чаще повторялся. И тот же Константин уверял брата, что это к неудачам.

Хинт всегда посмеивался над отгадчиками снов, но Константин настаивал на своем: будет неудача.

А весна тысяча девятьсот сорок восьмого года оказалась для Хинта необычайно удачливой. Он испытал еще одну мельницу, действовавшую «на удар» — дезинтегратор. Дезинтегратор использовался для угля и соли, а Хинт приспособил его для песка. Пришлось изменить всю конструкцию, переоборудовать колесо, на котором были укреплены «пальцы», хотя бы приблизительно рассчитать необходимую скорость вращения. Он помнил предупреждение механика и «не очень шумел» о разработанной им конструкции дезинтегратора. Еще меньше Хинт шумел о том, что он собирается на этом аппаратике разбивать песчинки. Но тот самый механик, который скептически отнесся к идее «разбивания песчинок», приходил к Хинту в лабораторию и просиживал с ним над чертежами до позднего вечера. Хинт вычерчивал детали дезинтегратора, вел все расчеты, а механик проверял их. Иногда он поправлял Хинта и при этом с удивлением спрашивал:

— Наши технологи приходили к вам?

— Да, приходили.

— Ну, и как они отнеслись к вашей затее?

— Трудно сказать. Во всяком случае, никакого восторга я не заметил, — сказал Хинт.

— Это уже хорошо. Я думаю, что вам пора создать маленькое «акционерное общество».

— И вы вступите в него? — радостно спросил Хинт.

— Нет, я слишком занят. Но я знаю механика, который, пожалуй, будет вам полезен. Только не сразу оглушайте его, постепенно подготовьте его к вашей идее.

Глава четырнадцатая

Так случалось, что в самые трудные периоды на пути Хинта появлялись самые нужные помощники. Константин по этому поводу сказал, что есть какой-то «ангел-хранитель», наблюдающий за изобретателями и в нужную минуту посылающий им спасительную помощь.

Хинт не был склонен поддерживать эту версию своего брата. К тому же все дальнейшие события, связанные с его изобретением, свидетельствовали как раз об обратном — «ангел-хранитель» в тяжелые минуты просто бросал его на произвол судьбы. Но в те дни тысяча девятьсот сорок восьмого года, о которых я рассказываю, кто-то послал Хинту самого нужного человека — механика Виктора Рюютеля.

Он пришел на завод по каким-то своим делам. Хинт узнал, что он тоже родился на острове Саарема, что его деревня Кингли находится в двенадцати километрах от того самого хутора, где родился и вырос Хинт, что все его детские годы прошли на море и он, так же как и Хинт, мечтал о шхунах, парусниках, каравеллах, кругосветных плаваниях. Хинт и Рюютель вспоминали о каменистой и чахлой земле острова Саарема, земле, которая дает обильные плоды не потому, что идут или не идут дожди, а только потому, что она орошается потом жителей острова.

Рюютель, человек немногословный, только успевал вставлять словечки «да, да», или «конечно, помню», когда Хинт возвращался к своему детству и веселой жизни на берегу моря.

И, уже без всякой видимой связи с воспоминаниями о детстве, Хинт спросил у Рюютеля:

— Скажите, пожалуйста, вы не знаете, чем можно разбивать песок?

Наступило долгое неловкое молчание. Хинт полагал, что его собеседник сейчас поднимется, подозрительно посмотрит на того, кто предложил ему этот вопрос, и, вежливо попрощавшись, уйдет. Но Рюютель не уходил. Он только сидел и молчал. Это уже подбодрило Хинта.

— Вы понимаете, вам, механику, легче будет определить, на каком аппарате можно разбивать песок.

Рюютель посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, он как бы не совсем понимал смысл той операции, о которой говорит ему Хинт.

— Что значит «разбивать песок»? — спросил Рюютель.

— Ну, как вам сказать… — Хинт вынул свою тетрадь и начал что-то чертить. Он вообще привык разговаривать, помогая себе какими-то расчетами или чертежами, которые он тут же делал на чистом листе бумаги. — Вот, допустим, самая обыкновенная песчинка, и я хочу ее расколоть. Мне нужно знать, что там внутри.

Рюютель продолжал молчать.

— Как вы относитесь, — продолжал Хинт, — к дезинтегратору?

— Я знаю такую машину, на ней, кажется, дробят уголь или что-то вроде этого.

— Да, я узнал, — сказал Хинт, — что это широко распространенная машина. Она изобретена еще в середине XIX века, и с ее помощью дробят соль, уголь, иногда глину — в общем, это очень простая штука. Но, если на этой штуке дробят угольную пыль, почему нельзя попробовать разбивать песчинки?

— Конечно, — ответил Рюютель.

— Это не кажется вам глупым или абсурдным?

— Нет, не кажется.

— Меня не сочтут сумасшедшим? — продолжал Хинт.

Рюютель усмехнулся и сказал:

— Почему же? Эта мысль кажется мне разумной.

— Вы инженер?

— Да.

— Учились в Таллине? — продолжал свои расспросы Хинт.

— Нет. В Москве.

— Вот как, — вставил свое обычное словцо Хинт.

— Во время войны я воевал в эстонском корпусе, был тяжело ранен, лежал в госпитале в Москве и еще до конца войны поступил в институт. Вот и все.

Хинту сразу же понравился Рюютель, и он предложил ему:

— Не хотите ли помочь мне?

— В чем?

— Ну, приспособить этот дезинтегратор для песка?

— Попробую.

Так началась новая страница этой удивительной истории.

Глава пятнадцатая

Виктор Рюютель мог часами сидеть в маленькой лаборатории, что-то вычерчивать, обдумывать, но все это делать молча. В лаборатории все забывали, что он сидит в уголке за крохотным столиком и упорно, настойчиво создает какие-то новые конструкции.

— Почему вы решили, что нужен дезинтегратор? — неожиданно спросил Рюютель у Хинта.

— А вы можете предложить что-нибудь другое?

— Нет. Я просто хочу знать: уверены ли вы в том, что дезинтегратор откроет нам что-то новое?

— Я думаю, что он поможет нам создать новый технологический процесс, — ответил Хинт.

— Интересно, что это за процесс.

Хинт показал Рюютелю то, что он обнаружил во время длительных и непрестанных опытов. Об этом он еще никогда никому не говорил. Это казалось ему слишком неожиданным и простым, чтобы можно было на этом строить какую-то теорию или догадываться о каких-то возможных открытиях. Он помнил этот вечер, когда впервые мысль о дроблении песчинок заставила его высыпать на стальную плиту самый обыкновенный песок и бить по нему самым обыкновенным молотком. Для человека постороннего, если бы он неожиданно вошел в лабораторию, эти удары молотком по пустой наковальне по меньшей мере выглядели бы странными. На заводе уже поговаривали о том, что Хинт утратил свою обычную общительность, живость, веселый характер. Он стал угрюмым, молчаливым. Все, что не относилось к песку или даже, вернее, к песчинкам, как бы находилось за гранью его интересов. И если бы начальника лаборатории застали за этим занятием — разбиванием песчинок молотком, — вряд ли он остался бы на заводе «Кварц».

Он никому не рассказывал и о том вечере, когда он впервые взглянул на песчинки через микроскоп. Вот они перед ним, разбитые им песчинки. Они никак не были похожи на все то, что он видел до сих пор.

Дело в том, что длительное исследование песчинок убедило Хинта, что природный песок не приспособлен к быстрому схватыванию, к активному превращению в прочную каменистую массу. Все песчинки, которые доставляются на завод, напоминают маленькие шарики, треугольники, многогранники, кубики. Все они кем-то были завернуты в тонкую, едва заметную пленку или даже, вернее, в прозрачный колпачок. Мало того, этот колпачок кто-то закупорил и даже отшлифовал. И так каждая песчинка, каждая песчинка. Кто же все это сделал? Кто совершил эту гигантскую работу? Как могло случиться, что миллиарды и миллиарды песчинок оказались в колпачках, да еще тщательно отшлифованных, отполированных?

Так размышлял тогда Хинт.

Он очень любил гулять по берегу моря. Он совершал эти прогулки в полном одиночестве — иногда с рассвета до захода солнца. Могло показаться, что он избегает людей, боится общения с ними. Во всяком случае, все попытки отвлечь его от этих прогулок ни к чему не приводили. А он занимался, в сущности, наблюдением за песком, приглядывался к песчинкам, подсматривал за ними, часами лежал на песчаном морском берегу, особенно в штормовые дни, и следил за передвижением песчинок.

— По-видимому, — говорил он мне, — в мозгу есть какая-то запрограммированная машина, которой я просто дал задание следить за песчинками и думать о них. И мозг, не уставая, и днем и ночью — наяву и во сне — делал свое дело. И вот однажды я наконец понял — за миллионы лет песок совершает гигантские путешествия. Под влиянием ветра и воды, а может быть, и химических процессов каждая песчинка облекается в какую-то едва заметную пленку.

Я говорю — может быть, так как природа этой самой пленки еще не совсем ясна. Во всяком случае, вода — соленая, морская, горные потоки, дожди — за миллионы лет делает свое дело. Потом песчинка переносится с места на место, сталкивается с другими песчинками, обрабатывается, шлифуется, превращается в шарик, или кубик, или треугольник, которые лежат перед нами Да и ветер, перенося песчинку с места на место, тоже выполняет функции неутомимого шлифовщика.

Все это Хинт рассказал тогда Рюютелю, а тот сидел перед Хинтом как зачарованный, слушал, молчал и обдумывал каждое слово.

Впервые перед ним открылся мир, с которым он сталкивался каждый день и который оказался таким таинственным и сложным.

— Это еще не все, — продолжал Хинт.

Песчинки, спрятанные в этих колпачках, как бы утратили свою активность, свою цепкость, свою «жизнеспособность». Вот почему известь не может склеить эти песчинки, и если делает это под влиянием высокой температуры в автоклаве, то прочность этой связи очень невелика. Именно поэтому человечество так восторженно встретило появление нового клея — цемента.

В тот день, когда ученые предложили заменить известь цементом, все строители мира считали, что наступил новый век строительной техники. Действительно, цемент склеивал песок и гравий или щебень в прочную массу. В сравнительно короткий срок превращал эту массу в не менее прочный искусственный камень. Словом, мы вступили в век железобетона, так как именно цемент дал возможность создавать прочные железобетонные конструкции. А какую роль сыграли железобетонные конструкции во всей мировой цивилизации, Рюютель, конечно, знал…

Он знал и то, что количество цемента определяет мощь и потенциальные возможности каждого государства. Цемент, а стало быть, и железобетон люди поставили рядом со сталью, чугуном, нефтью и электроэнергией. Цемент и железобетон вошли в арсенал волшебных сил тяжелой индустрии, без которой не может развиваться ни одно современное государство. Короче говоря, цемент стал знаменем технической мощи.

— Так вот, — усмехнулся Хинт, — теперь я хочу доказать, что цемент нам не нужен.

Рюютель посмотрел на Хинта долгим взглядом, как бы пытаясь понять по его усталым глазам — серьезно ли говорит об этом его новый друг.

— То есть как не нужен? — спросил он.

— Очень просто. Не нужен, и все. Но надо прежде всего создать аппарат, с помощью которого могли бы разбивать песчинки, освобождать их из плена, сдирать с них пленку. Словом, вернуть им первозданный вид и первозданные силы.

— Вы уже пробовали это делать? — спросил Рюютель.

— Да, конечно.

— И что же?

— Я отформовал первые кирпичи.

Хинт открыл ящик своего стола, положил на стол обыкновенный силикатный кирпич.

— Ну и что? — сказал Рюютель.

— Этот кирпич отформован из песчинок, которые я разбил, обнажил лабораторным дезинтегратором. Прочность этого камня увеличилась по крайней мере в пять раз. Если мы будем выпускать силикатный кирпич из таких песчинок, то он не только затмит славу красного кирпича, но даже и бетона.

— И в этом камне нет цемента? — спросил Рюютель.

— Ни грамма, — ответил Хинт.

— Ну что ж, — сказал Рюютель, — ради такого дела стоит потрудиться.

— Я подумал, что лучше всего для этого дела может подойти дезинтегратор, — сказал Хинт.

— Где же его достать? — спросил Рюютель.

Рюютель помолчал, как бы перебирая в памяти все возможные места, где мог в это время применяться дезинтегратор, но Хинт улыбнулся и сказал:

— Не будем его искать. Мы уже его сконструировали.

Глава шестнадцатая

Это очень простая машина. Она действует по принципу беличьего колеса. Но в этом беличьем колесе установлены пластинки, или, как их называют, «пальцы», о которые должны разбиваться песчинки. Все дело в скорости вращения этого колеса. Роль белки здесь играет песчинка.

Дезинтегратор состоит из двух таких колес. Они вращаются друг против друга. Изобретатель должен определить, на каком расстоянии надо укрепить пластины-«пальцы», с какой скоростью должны вращаться эти беличьи колеса.

И над этим они трудились почти без отдыха. Их можно было застать на заводе и в воскресные дни, когда все их друзья уезжали на пляж или на рыбную ловлю; и вечером, и даже ночью.

В это время Хинт уже не занимался ни песком, ни известью, а только металлом. Пять различных конструкций новой машины были созданы им в примитивных условиях маленького кирпичного завода. Правда, ему помогали друзья, которые специально для них оставались в вечерние часы, чтобы обработать ту или иную деталь будущей машины.

Хинт вспоминает об этом периоде с необычайной радостью. Хоть это было время трудное, может быть, даже самое трудное за всю историю этого открытия. Это было торжество его веры в людей. Ему помогали все: и механики, и слесари, и литейщики, и токари. В маленькую комнатушку лаборатории приходили даже незнакомые люди и спрашивали: может быть, надо чем-нибудь помочь?

Именно в эти дни Хинт хотел поговорить с Юрием. Он не видел его более трех лет. Он порой тосковал без него, особенно в минуты отчаяния, когда казалось, что дело, которому он отдает столько сил, энергии и времени, подвигается очень медленно, а иногда и заходит в тупик.

Хинт все еще не разрешал себе отдыхать в воскресные дни. Наоборот, в эти дни он мог более спокойно трудиться на заводе — его не отвлекали на текущие химические анализы. Но все же он решил в один из воскресных дней отправиться к Юрию.

После войны Юрий вернулся в места своего детства — в деревню Вилья, женился и был доволен своей жизнью. Все это Хинт узнавал из редких писем, которые присылал ему Юрий. Теперь он хотел с ним встретиться, поговорить, рассказать обо всех своих делах.

Хинт приехал в деревню Вилья, где он не был с того самого дня, когда бежал из немецкого концентрационного лагеря. Здесь как будто ничего не изменилось. Правда, Ян уже построил себе новый дом. Юрий же жил вместе со своим тестем.

Хинт и Юрий отправились в тот самый лесок, где они в последний раз отдыхали осенней ночью.

Они сидели и говорили о будущем, хоть прошлое незримо стояло перед их глазами. Они почему-то не хотели возвращаться к этому прошлому, не хотели вспоминать обо всем том, что сблизило и породнило их. Может быть, это было связано с тем, что Хинт был теперь целиком занят новым делом, а война, лагерь, побег, партизаны, смертельная опасность — все это как бы ушло в другой мир. И все-таки между Хинтом и Юрием возник разговор о доверии к людям.

— Ты все такой же? — спросил Юрий.

— Не знаю, — ответил Хинт.

— Я вижу, что все такой же. Все люди для тебя очень хорошие, все они благородные, чуть ли не ангелы. Не так ли?

— Не знаю, — уклончиво ответил Хинт.

— Чем ты занят? — спросил Юрий.

— Это сложное дело — я пытаюсь делать более прочный камень для домов.

— Более прочный? — переспросил Юрий. — А зачем он нужен? Разве ты собираешься жить более ста лет?

— Не знаю, — ответил Хинт. — Не все же надо делать только для себя.

Юрий ничего не ответил и только предложил:

— Не будем философствовать. Пойдем обедать.

Но Хинт торопился. Он знал, что Юрий за обедом много выпьет, будет удерживать его до самого вечера. А он не имел права тратить так много времени на развлечения.

— Пойдем, проводи меня до автобуса. Меня ждет Хелью.

Они медленно шли к автобусной остановке и молчали. Им как будто не о чем было говорить. Их связывало нечто большее, чем дружба. Они спасли друг другу жизнь. Их объединил не только лагерь, но и та смертельная опасность, которая сопровождала их на протяжении всего побега. И все-таки они остались разными людьми. Хинт решил ему об этом сказать, хоть потом, когда он сел в автобус, пожалел об этом.

— Ты знаешь, Юрий, я очень дорого уплатил за это право — всем говорить только правду.

— Разве это право надо покупать? — спросил Юрий.

— Нет. Это так говорится, — продолжал Хинт. — Мы с тобой много пережили, поняли, какая это дорогая штука — жизнь, свобода, работа. И вот теперь, когда мы все это получили, мы просто не имеем права только работать, жить и пользоваться свободой. Это, кажется мне, могут и животные. А вот люди должны делать что-то большее.

— Что именно? — спросил Юрий.

— Ну, понимаешь, — ответил Хинт, — мы во время побега находили все новые и новые возможности для спасения. Наш мозг все время работал. Наши силы и энергия действовали, как точный механизм. Почему же мы теперь, когда никто нас не преследует и нам не грозит смертельная опасность, должны предаваться течению жизни? Почему?

— Я делаю свое дело в колхозе, и как будто неплохо, — ответил Юрий.

— Я слышал, ты много пьешь, — сказал Хинт.

— Это осталось от военных лет.

Они подошли к автобусу, где стояли три женщины с корзинами, возвращавшиеся в Таллин.

— Прости, если я тебя чем-то обидел, — сказал Хинт.

— Нет, ты меня не обидел, — ответил Юрий, — но что-то ты не договариваешь. Ты чем-то недоволен. Может быть, я тебя плохо принял.

— Что ты! — усмехнулся Хинт. — Ты меня очень хорошо принял. Но я огорчен, что мы не можем найти с тобой общий язык. Может быть, ты пойдешь на завод? Будем вместе трудиться?

— Изобретать? — спросил Юрий.

— Ну, хотя бы, — сказал Хинт.

— Нет, с меня хватит того, что уже люди изобрели.

— Вот видишь, ты довольствуешься тем, что люди для тебя изобрели, а мне хочется что-то изобрести для людей.

— Ты опять начинаешь философствовать, Иоханнес… Вот твой автобус.

Хинт вскочил на подножку автобуса, помахал из открытого окна.

— Приезжай в Таллин! — крикнул он.

— Хорошо. Спасибо, — ответил Юрий и быстро зашагал к своему дому.

Хинт понял, что они будут встречаться все реже и реже, хоть воспоминания военных лет не позволяют ему ни обижаться на Юрия, ни упрекать его в чем-то. Все-таки он хороший и смелый парень.

Что ж, не все должны изобретать. Да и правильно ли он делает, что занимается всем этим, неожиданно для самого себя подумал Хинт. Может быть, разумнее было бы сооружать дома или заводы. Ведь он учился именно для того, чтобы строить, и в дипломе у него так и написано: «инженер-строитель».

Но эти мысли, навеянные встречей с Юрием, начали рассеиваться, когда Хинт подъезжал к Таллину. Вновь, как и в минувшие дни, на него надвинулась вся тяжесть забот, которая не давала ему покоя ни днем ни ночью. Эти заботы он нес сам, хоть ему и помогал Виктор Рюютель.

Но Виктор был механиком, в сущности, он был поглощен только удачей или неудачей конструкции дезинтегратора. В случае неудачи Виктор мог с полным основанием сказать, что дезинтегратор это не та машина, которая может рубить песок. И все. Он никому ничего не обещал и ни перед кем не должен держать ответ. А Хинт, хоть и был по натуре человеком немногословным, сдержанным, но все-таки уже не раз рассказывал и своим коллегам, и своим братьям о громадных перспективах того нового дела, которым он занят. Его встречали только одним вопросом:

— Ну как твои песчинки, Иоханнес?

В эту ночь Хинт почти не спал. К обычным волнениям, связанным с его изобретением, прибавились и раздумья, которые возникли после встречи с Юрием. Ему казалось, что в мирное время они никогда не расстанутся с Юрием, что люди, испытавшие так много, прошедшие через самые различные опасности, не могут так разойтись. Но оказалось, что мирные годы испытывают дружбу с еще большей придирчивостью, чем военные.

Не всякая дружба выдерживает это испытание.

Он вспомнил и других своих товарищей военного времени, с которыми он теперь редко встречался. Стало быть, не опасности сближают людей, а общность интересов, дум, надежд.

Хинту казалось, что эти взгляды были заложены в нем в те детские годы, когда отец и старший брат Ааду, пусть в шутливой форме, но все же задавали один и тот же вопрос: «Что ты сделал для людей?» Теперь-то он понимает, что это слишком трудный вопрос, на который не так-то легко ответить даже в зрелом возрасте. Каждому человеку кажется, что он очень много делает для людей, даже тому человеку, который ничего для них не делает. Но в детские годы, когда он открывал для себя большой и новый мир, этот вопрос в их семье стал своеобразным критерием добра и зла.

Обо всем этом он думал в ту ночь после возвращения из деревни Вилья. На рассвете, так и не уснув, Хинт отправился на завод, где, к его удивлению, он уже застал Рюютеля.

— Почему так рано? — спросил Хинт.

— Мы собрали дезинтегратор. Пойдемте. Мы только ждали вас, — ответил Рюютель.

Они прошли через весь двор к небольшой деревянной будке, стоявшей на склоне холма. Издали эта будка напоминала скворечню. Именно в ней, будке этой, была смонтирована первая опытная машина, первый дезинтегратор. Другого места на заводе не было, да Хинт и хотел все делать вдали от лишних глаз. Будка же показалась ему самым удобным местом для испытания дезинтегратора.

Вот он стоит — маленький, приземистый, отнявший у них целый год жизни. И какой жизни!

Рюютель насыпал песок в бункер, плотно закрыл кожух и сказал:

— Ну что, можем включить мотор?

Хинт не сразу ответил. Он хотел еще все тщательно осмотреть, ощупать каждый винтик. Он знал, что за ними следит весь завод, хоть в будке этой были только он и Рюютель. Обо всем, что произойдет здесь, сразу же узнают и те, кто их поддерживал, и те, кто относился к ним с явным равнодушием. Он стоял и молчал.

— Ну что, включить? — опять спросил Рюютель.

— Включайте, — ответил Хинт.

Рюютель повернул рубильник. Мотор зашумел, «беличьи колеса» начали вращаться. Они стояли и молча слушали эти первые звуки новой машины. Хинт мысленно представлял себе все, что происходит внутри этой машины за плотно закрытым кожухом. Песчинки ударяются о металлические «пальцы», пытаются вырваться из машины, попадают на новые «пальцы». А в это время прозрачная пленка, в которую природа облекла песчинки, разбивается, разваливается, да и сама песчинка делится на два, на три, а может быть, на очень много осколков.

Так казалось Хинту.

Песок после обработки в дезинтеграторе высыпался по специальному желобу, и Хинт долго не решался взять его в руки. Рюютель наклонился, насыпал песок на ладонь, осторожно выгребая его из маленькой жестяной коробки. Потом пересыпал песок из своей ладони на руку Хинта.

Хинт приглядывался к песчинкам, но никак не мог понять, делает ли дезинтегратор то дело, ради которого он его создал. Он понес коробку с песком в лабораторию. Потом отправил его на формовку.

Более точный ответ даст первый кирпич, отформованный из этого песка.

Хинт шел за этим кирпичом, как мать следует за своим младенцем, только-только начинающим ходить. Вот песок смешали с известью. Вот из этой смеси изготовили кирпичи. Вот их передали в автоклав. Теперь надо было ждать восемь часов.

Только через восемь часов они получат ответ — может ли их дезинтегратор помочь сдирать с песчинок вековую пленку. И делать это не в малых дозах, а все в возрастающих масштабах, достаточных для производства тысяч и даже миллионов искусственных камней. Эти восемь часов должны решить судьбу всего изобретения. И не только Хинт или Рюютель, но и все, кто был в этот день в цехе, ждали того момента, когда кирпичи с условным знаком Хинта выкатят из автоклава.

И этот момент наступил. Хинт понес кирпич в лабораторию на испытания. Нет, он не понес его. Он бежал с ним через весь двор, а за ним бежали Рюютель, мастер цеха, все принимавшие участие в монтаже дезинтегратора и формовке кирпича.

Испытания показали, что кирпичи эти приобрели большую прочность, но не такую, чтобы можно было торжествовать победу. По-видимому, песчинки еще не до конца открыли свою тайну. Правда, директор завода сказал, что весь строительный мир радуется, если прочность силикатного кирпича повышается даже на десять процентов, а он, Хинт, добился чуть ли не ста процентов.

— Нет, — сказал Хинт, — это все крохи. Что-то я не додумал в дезинтеграторе.

Машина была демонтирована, промыта, каждая деталь изучена. Не было ни опыта, ни элементарных теоретических расчетов. Шли ощупью. Хинт предложил еще больше увеличить скорость вращения «беличьих колес» и уменьшить расстояние между пластинками-«пальцами».

Хинт и Рюютель почти все свое время проводили в дощатой будке, где монтировались и демонтировались, испытывались и проверялись все новые и новые конструктивные варианты машины. И только пятая модель Хинта принесла им серьезную победу. «Путь от первой до пятой модели был выложен формулами», — сказал как-то Хинт. Дело в том, что мощь, ударная сила, производительность дезинтегратора зависят от многих, очень многих обстоятельств. Толщина «пальцев» и расстояние между ними. Длина «пальцев» и их форма. Скорость вращения колеса. Величина колес. Металл, из которого они сделаны.

— Словом, тысяча и одна возможность, — сказал я Хинту.

— Нет, нет! — вскричал он. — Миллион и одна.

И среди этого миллиона возможностей надо было найти ту единственную, которая стала бы теоретической формулой дезинтегратора. Хинт и Рюютель просиживали над этими расчетами дни и ночи. Они конструировали новую модель дезинтегратора и только убеждались, что еще далеки от цели. Так продолжалось до создания пятой модели.

В лаборатории появились силикатные кирпичи, по крепости, стойкости, прочности конкурирующие не только с испытанным столетиями красным кирпичом, но и с фаворитом века — бетоном.

Глава семнадцатая

Весть об этой победе пронеслась по заводу. Изобретателя поздравляли, желали ему успехов. Но Хинт понимая, что они находятся в начале пути. Ведь дело было не в кирпиче, который, в сущности, уже отживал свой век, а в более крупных блоках и конструкциях. Стена на целый этаж, перегородка на комнату, лестницы, площадки, перекрытия. Все эти крупные детали и элементы жилого дома надо научиться формовать на заводе из нового камня — силикальцита. А потом собирать их, как это делается на конвейере, где идет сборка машины. Не рассыплются ли эти конструкции без цемента? Выдержат ли они тяжесть дома?

Началась пора новых экспериментов, исследований и поисков.

В конце сороковых годов нашего века на заводе создали первые крупные блоки, которые Хинт формовал из песка и извести, пропущенных через усовершенствованный дезинтегратор. Первые крупные блоки были прочными и могли идти в дело, как привыкли говорить строители.

В это время появилось это слово — силикальцит.

Может быть, оно не совсем точно определяет структуру нового камня, но Хинт считал, что дело в конце концов не в точности или неточности названия.

Теперь у него спрашивают: почему камень называется силикальцитом?

Впервые это слово применил профессор Некрасов, который много трудился над проблемой мелких песков. Правда, до разбивания их в дезинтеграторе он так и не дошел, но свои исследования он называл опытами по созданию силикальцита. Он умер, так и не завершив свой труд. Теперь Хинт использовал это название, как бы подхватив горящий факел, выпавший из рук талантливого советского ученого.

Конечно, первые силикальцитные блоки или камни еще не были такими прочными, чтобы из них можно было собирать дома, но Хинт надеялся, что и такие блоки будут созданы.

Теперь нужны были только увлеченные этим делом помощники. Дело это не мог осилить изобретатель-одиночка, какой бы большой энергией и каким бы упорством он ни обладал. И одним из них стал Лейгер Ванаселья.

Это человек с легендарной историей, и я о ней потом расскажу. Но интересна сама встреча с молодым инженером.

Лейгер приехал на завод для испытания сланцевой золы. Как известно, эстонская земля богата сланцами — они заменяют уголь. После сгорания сланца в топках остается зола, которую эстонские инженеры начали применять для формования золобетонных строительных блоков.

Лейгер Ванаселья был увлечен проблемой использования сланцевой золы и приехал на завод «Кварц», чтобы провести испытания новых камней.

Хинт с недоверием посмотрел на худенького инженера. Маленький, щупленький, с певучим голоском, с недействующей левой рукой — по-видимому, последствия болезни или ранения. Весь облик Лейгера Ванаселья как-то резко контрастировал с массивными блоками, которыми манипулировал инженер.

— А чем вы здесь заняты? — спросил Ванаселья без особого интереса.

Хинт кратко, не вдаваясь в детали, рассказал о первых силикальцитных блоках.

Ванаселья попросил показать ему все расчеты. Он присел на край табуретки, склонился над ними. Потом, вспомнив о чем-то, подбежал к телефону и кому-то сказал:

— Я здесь задержусь.

Потом снова вернулся к столику Хинта, молчаливо продолжал изучать пухлые тетради, заполненные химическими формулами, расчетами, опытами. Хинт наблюдал за ним — Ванаселья читал с жадным интересом, как будто перед ним разворачивалась увлекательная история далеких миров.

К концу дня Хинт спросил у молодого инженера:

— Все это вас не могло бы увлечь?

— Конечно, могло бы, — ответил Ванаселья.

— Это очень трудное дело, — предупредил Хинт.

— Да, я понимаю, — ответил Ванаселья.

— Я даже думаю, — продолжал Хинт, — что нас будут встречать не только сладкими пирогами и не только розами.

— Вы говорите «нас»… Кого вы имеете в виду — меня?

— А вы бы не возражали?

Ванаселья промолчал, бросил беглый взгляд на крохотную комнату лаборатории и ответил:

— Вы же слышали — я сказал, что здесь задержусь.

С этого часа он стал помощником Хинта. Самым ближайшим помощником. Самым верным помощником. Теперь уже трудно представить себе силикальцит с его поистине всемирной славой без Лейгера Ванаселья. Он задержался не на час или два, как он кому-то сказал по телефону, а на десятилетие, на протяжении которого силикальцит прошел путь от первых кустарных блоков до сотен тысяч кубометров строительных конструкций.

Глава восемнадцатая

Никогда Хинт не задавал Лейгеру Ванаселья никаких вопросов, связанных с его жизнью. Только в первые дни Хинт спросил:

— Рука — это после войны?

— Нет, после болезни, — кратко ответил Ванаселья.

И больше они к этому не возвращались.

Хинт был поражен необычайной работоспособностью своего нового помощника. Он всегда приходил в лабораторию раньше Хинта и уходил позже его. А если учесть, что Хинт покидал завод в десятом часу вечера, то можно себе представить, как много трудился Ванаселья. Хинт пытался умерить трудовой пыл молодого инженера, но Ванаселья, как всегда, сдержанно и просто отвечал:

— Видите ли, Иоханнес Александрович, я ведь присоединился к вам не ради забавы, а для серьезного дела. В будущем, когда все нас признают, я буду уходить с завода на час раньше.

Больше они и к этой теме не возвращались. Да и не было времени у них для каких бы то ни было отвлеченных разговоров.

День за днем проходили опыты. Создавались новые конструкции дезинтегратора. Правда, основа была все та же — «беличье колесо», но менялись детали. А главное — шли непрестанные поиски наиболее точных и экономичных составов песка и извести.

— Поиски? — переспросил я. — Надо полагать, что были не только поиски, но и находки?

— Конечно, — согласился Хинт. — Разве я вам об этом не рассказывал? Все-таки я совершенно невозможный человек. Ну, что ж… Придется нам еще раз заглянуть в историю.

Хинт вынул чистый лист бумаги и начал чертить какие-то кубы и треугольники, хоть фигуры эти не имели никакого отношения к его рассказу. Но это была привычка Хинта — без карандаша и бумаги он ничего не мог рассказать.

— Так вот, — сказал Хинт, — немного истории и немного химии. Дело в том, что тот камень, который дошел до нас из самой далекой древности, состоит из пяти частей песка и одной части извести. Грубо говоря, без химических формул и точных цифр, дело обстоит именно так. Пять частей песка и одна часть извести. Еще мы знаем, что нужны годы, а может быть, и десятилетия, чтобы камни из такой смеси приобрели нужную прочность. Люди тысячи лет искали пути ускорения этого процесса. И только полтора столетия назад научились делать такой камень, когда изобрели портланд-цемент. Что такое цемент? Самый обычный клей, который скрепляет зерна песка и гравия или щебня. С помощью этого клея бетонный камень действительно становится крепким, прочным, долговечным. Но не так-то просто и легко изготовить этот самый клей. Нужны дорогой завод, сложные технологические процессы, поистине могучая индустрия. И все это только для того, чтобы получить мелкий сероватый порошок — цемент.

А теперь обратимся к общеизвестным истинам — они-то и натолкнули нас на неожиданные находки. Цемент производится из минералов, которые содержат семьдесят пять процентов извести и пятнадцать процентов песка. Бетонная смесь, в свою очередь, состоит из одной части цемента и, примерно, пяти частей песка, гравия или щебня. И химический анализ смеси, той самой бетонной смеси, из которой делают современные строительные конструкции, показывает, что она состоит из восьмидесяти восьми процентов песка и двенадцати процентов извести. Как видите, мы снова вернулись к известково-песчаным смесям далекой старины, к строительным тайнам тысячелетней давности. Мы открыли эти тайны, научились делать искусственные камни. Но какой ценой, какими сложными, обходными путями, какой бесконечно долгой и запутанной тропой подошла наука к желанной цели! Возникла естественная мысль — сократить этот путь, отказаться от обходного маневра, найти более прямую, а стало быть, и дешевую дорогу. Разбитая песчинка открыла перед нами эту дорогу; поиски новой технологии, точных составов смеси песка и извести продолжали вести нас по пути находок.

Не только Хинт, Рюютель и Ванаселья, но и весь завод уже был увлечен «камнем Хинта». Возникла естественная мысль — построить из силикальцита первый дом.

Конечно, ни Хинт, ни Ванаселья не решались строить жилой дом. Но дом все-таки нужен. Надо испытать первые блоки, первые строительные конструкции. Так возник «кошкин дом» — маленькая проходная будка у ворот завода.

Это была остроумная мысль — соорудить из силикальцита новую проходную. Она даст возможность всем, кто приезжал на завод или просто проходил мимо него, узнавать первые элементарные сведения о новом строительном камне.

— Ну, что ж, — говорил Хинт, когда в новой силикальцитной проходной появились первые посетители завода. — «Кошкин дом», кажется, не распадется. Может быть, пойдем дальше?

— Пожалуй, — отвечал Ванаселья.

Теперь они уже думали о жилом доме. Хинт понимал, что это не такая простая штука. Нужен проект. Нужны деньги. Нужна земля. Нужна строительная бригада. Всего этого у них не было, и получить можно было лишь в том случае, если Хинт докажет, что силикальцит — не миф, не мираж, а реальный факт, что в силикальците таятся большие возможности и большое будущее.

За первым кратким чуть-чуть сенсационным сообщением в газете последовали статьи в технических журналах. Хинт и Ванаселья стали популярными людьми. Ими начали интересоваться и ученые, и государственные деятели. Но это был скорее интерес теоретический, а не практический. К ним присматривались. На «кошкин дом» поглядывали с недоверием — нет ли здесь какого-нибудь подвоха? В этих блоках нет цемента?

К тому же Хинт понимал, что это слишком маленький козырь, «кошкин дом», и почти не упоминал о нем, когда доказывал крайнюю необходимость сооружения жилого дома.

Впервые Хинт столкнулся с самым коварным врагом первооткрывателей — с равнодушием. Он был избалован на заводе вниманием, предупредительностью, горячим участием. Но с той поры, когда он начал хлопотать о сооружении опытного дома, на пути Хинта все чаще и чаще появлялись люди равнодушные. Что им до Хинта и его силикальцита? Они считали, что силикальцит — это только его, Хинта, дело и пусть он себе занимается им сколько ему угодно, но других занятых людей не путает, не отвлекает от более важных дел.

Равнодушие то запиралось в строгие формы законника («не положено», «не предусмотрено»); то представлялось в виде улыбающегося болтуна, никогда не делающего того, что обещает; то обрушивалось на Хинта демагогической тирадой: «Да соображаете ли вы, что просите? Вместо того чтобы тратить народные деньги для блага народа, вы толкаете меня на что? На сооружение опытных домов?»

Хинт все-все понимал, и шел к министру, и получал все необходимое для силикальцитного дома.

Вот тогда-то на заводе «Кварц» сверх плана изготовили все силикальцитные блоки для сооружения опытного жилого дома. Константин, брат Хинта, вместе со своими друзьями-строителями смонтировали дом.

Хинт настоял на том, чтобы первый дом из силикальцита был заселен. Дом, в котором живут, — это уже нечто большее, чем каменная выставочная коробка.

Но вместе с радостью пришло и огорчение. Влиятельные люди — и в Таллине, и в Москве — приписали успех силикальцита своей проницательности.

Я не хочу сейчас называть имена этих людей — не всем дана возможность заглянуть в будущее. Во всяком случае, в то время они утверждали, что первый домик в Таллине лучше всего определяет возможности силикальцита — строить из него можно только одноэтажные дома. Именно таким и был тот дом, который был собран и смонтирован бригадой Константина Хинта.

Изобретатель понял, что в этой как бы доброжелательной оценке таится смерть силикальцита. Ведь будущее строительной индустрии — в многоэтажных, а не одноэтажных домах. А силикальцит должен завоевать город, его новые жилые кварталы и проспекты.

В то же время Хинт знал, что из тех конструкций, которые выпустил завод в какой-то мере на общественных началах, нельзя собирать многоэтажные дома.

Нужен новый проект, новые опыты, новые расчеты.

Нужен маленький опытный завод.

— Мы не слишком хватили с опытным заводом? — спросил Хинт.

— Нет, не слишком. Это единственный путь, — ответил Ванаселья.

Здесь проявилась еще одна, черта характера Хинта — его энергия и долготерпение популяризатора. Со всеми подробностями и деталями он рассказывал о силикальците всем — и рядовым инженерам, и начальникам управлений, от которых зависела судьба опытного завода. Все, конечно, удивлялись, восхищались, отдавали должное изобретателю, но серьезной помощи не оказывали.

Он убедил себя в том, что доказать неоспоримые достоинства силикальцита можно только одним-единственным путем — опытом, терпением, настойчивостью.

Он возвращался из Москвы в Таллин, приходил в лабораторию и на все расспросы Ванаселья коротко отвечал:

— Ничего.

— Будем считать — пока ничего, — говорил Ванаселья.

И Хинту сразу же становилось легче, появлялась новая энергия и новая уверенность.

В те дни Хинт впервые подумал: откуда у этого молодого человека такая воля? И вскоре он узнал историю своего помощника, правда, не от него самого, а от его матери.

Вот она, эта история.

Глава девятнадцатая

Когда Лейгеру Ванаселья было восемнадцать лет — он учился тогда на первом курсе Таллинского политехнического института, — его  поразила тяжелая болезнь: полиомиелит. Страшный недуг парализовал руки и ноги, он лежал и молчал, лежал без движения, без надежд и, казалось, без мыслей. Невероятно: отличный спортсмен, победитель в соревнованиях по бегу на длинные дистанции и по гимнастике; инициатор туристских походов, ловкий пловец; жизнерадостный и подающий надежды студент, — и вдруг, совершенно неожиданно, прикованный к постели, парализованный, больной сын несчастной и без того много пережившей Марии Ванаселья.

Старший брат Лейгера был незадолго до этого — в 1946 году — арестован и выслан. Его оклеветали, и ему пришлось испытать на себе всю тяжесть произвола, царившего в тот период. Лейгер стал старшим в семье — кормильцем, хозяином, помощником матери.

И вот теперь Лейгер парализован. Случилось это во время зимней экзаменационной сессии. Что же делать? Откуда ждать спасения? Врачи как будто бессильны, во всяком случае, так они говорили матери Лейгера.

Мать просиживала целыми днями у постели своего сына, встречалась с его печальными глазами, но ничем не могла его успокоить. И вот тогда-то Лейгер сказал матери:

— Я буду учиться.

— Конечно, ты должен учиться, — согласилась мать. — Но как?

— Тебе придется помогать мне: держать книги, перелистывать их, записывать все, что я тебе буду говорить. Ты сможешь, мама? Тебе не будет трудно?

— Нет, не будет трудно, — сказала мать.

— Ну что ж, давай начнем.

Так Лейгер подготовил первый зачет. Мать пошла в институт, рассказала обо всем этом декану. И сразу же к нему приехал педагог, принял зачет, отметил в зачетной книжке.

— Без скидок? — спросил Лейгер у своего преподавателя.

— Без каких бы то ни было скидок. Должен вам по секрету сказать, что вы даже знаете предмет лучше, чем в то время, когда вы увлекались гимнастикой, а не сопротивлением материалов.

Они улыбнулись друг другу. Преподаватель пожал безжизненную руку Лейгера и ушел.

С этого дня к Лейгеру начали приходить по составленному им графику-расписанию его товарищи-однокурсники. Они помогали ему учиться, сдавать зачеты, не отставать от них. Иногда педагоги приходили к Лейгеру домой, а когда надо было сдавать экзамен, студенты приносили ему вопросы, на которые Лейгер должен был давать письменные ответы.

Так была одержана первая победа. Лейгер не покорился своему недугу. Он продолжал учиться и вскоре перешел на второй курс. Но это показалось ему малой победой, хоть могучая воля Лейгера Ванаселья взволновала весь институт.

— Я должен участвовать в соревнованиях по бегу, — сказал он матери.

— Я была бы счастлива, если бы дожила до этого дня, — ответила мать.

— Ты доживешь до этого, — ответил Лейгер. — Найди мне все, что есть в библиотеке об Алексее Маресьеве.

— Кто это — Алексей Маресьев? — спросила мать.

Лейгер рассказал ей и попросил принести из библиотеки «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, все запомнившиеся ему статьи в различных журналах: они были посвящены не только Маресьеву, но и другим волевым людям, сумевшим противостоять ранению, болезни, несчастью.

— Вот видишь, мама, — сказал Лейгер, когда он прочитал все, что ему принесла мать. — Я убедился, что это возможно. Я буду ходить и бегать.

Прежде всего надо было научиться стоять. Мать поднимала и поддерживала его у кровати. Мать должна была его поддерживать, чтобы он не упал. Сперва он стоял десять минут, потом двадцать, тридцать, сорок минут, час, полтора часа, два, три… Три часа в день.

— Пусть эти чертовы ноги не валяют дурака и учатся стоять, — шутил Лейгер. — В конце концов, зачем они даны человеку?

Три часа — это было трудно и для сына и для матери. Но они не хотели, чтобы кто-то другой, пусть самый близкий человек, присутствовал при этом.

Через полтора месяца он научился стоять.

Когда ему удалось простоять три минуты без поддержки матери, он ликовал. Он считал это величайшей победой в его жизни. Постепенно он увеличивал время стояния у кровати без поддержки до десяти минут. Прошло еще три недели — он уже простоял полчаса и сказал матери, что с завтрашнего дня она должна научить его держать книгу в руках.

И это оказалось самым трудным делом.

Лейгер совсем не интересовался медицинской стороной этой проблемы, хоть врачи уверяли, что именно их методы лечения в сочетании с такой волей больного могут творить чудеса.

Теперь весь гнев Лейгер обрушил на свои руки. Неужели они не могут держать эту тоненькую книжку? Он то отступал — приучал себя к карандашу, то вновь наступал — прижимая к себе толстый фолиант учебника физической химии.

Потом, тоже с помощью матери, Лейгер начал учиться ходить. Десять, двадцать, тридцать минут, час, два, три. Каждый день — три часа. Три месяца таких упражнений, и он впервые прошел без поддержки от кровати к столу — четыре шага. Но у стола он упал. Мать подняла его, уложила в кровать. А на следующий день все началось сначала. Новые тренировки, новая упорная борьба за нормальную жизнь.

Однажды мать ушла из дому, а когда она вернулась, то застала Лейгера не в кровати, а у окна. Целых шесть шагов!

— Как ты дошел?

— К сожалению, пока только держась за стенки.

Действительно, сперва он ходил, держась за стену, за спинки стульев, — от дивана к окну и от окна к столу. На это понадобилось еще три месяца. Вот тогда-то все поверили, что человек, его воля могут совершить чудо.

Был теплый весенний день, когда на улице Таллина появился бледный юноша.

Он медленно двигался по мостовой на костылях. Его близкие еще не были уверены в нем и шли за ним по пятам. Это было первое путешествие Лейгера после полутора лет болезни.

Теперь он не может вспомнить, как долго он шел по улице. Он двигался медленно, каждый шаг требовал величайших усилий. И совершенно неожиданно он упал.

К нему подбежали родные, незнакомые, прохожие, подняли, хотели отнести домой, но он всех оттолкнул, снова встал на костыли и пошел.

Эти уличные тренировки продолжались все лето. Когда он появлялся на своих костылях, из всех окон следили за ним, тревожились за него. Если прогулка была удачной, то соседи тут же прибегали к матери Лейгера, поздравляли ее.

Это был герой улицы. Им гордились. О нем рассказывали легенды, хоть сам он об этом ничего не знал. Он даже не предполагал, что за ним следят. Он был убежден, что ходит на костылях один по пустынной улице. Но в любую минуту ему могли прийти на помощь.

Он ходил от дома к газетному киоску — сто шагов, и обратно. Постепенно он увеличивал расстояние. Вот он уже дошел до продовольственного магазина — двести четырнадцать шагов. До кинотеатра — двести тридцать шесть. Наконец, до спортивного клуба — двести девяносто два шага. Это не его спортивный клуб, но он долго стоял у ворот и наблюдал, как школьники прыгают, играют в баскетбол, бегают на стометровку. Мать все еще шла за ним.

— Почему ты идешь за мной? — спрашивал Лейгер. — Разве я все еще болен? Не беспокойся — я вернусь.

Но однажды, когда мать его отпустила одного, он действительно не вернулся домой. И все на улице заволновались.

Лейгер же спокойно дошел до института и вошел в аудиторию.

На кафедре читал лекцию любимый всеми в институте профессор математики. Дверь скрипнула. Лейгер протиснулся, желая как можно меньше шуметь своими костылями. Но, когда Лейгер перешагнул порог и поднял голову, он был потрясен — весь зал встал. Это была дань уважения человеческой воле, триумфальной победе человека над своей бедой.

Лейгер поклонился всем, прошел на свое обычное место, где уже сидел другой студент. Но тот сразу же уступил ему место. Он еще раз поклонился и сел. И только тогда сели все студенты.

— Вы, кажется, опоздали, Лейгер, — сказал профессор, взглянув на часы. — Я уже читаю более десяти минут.

— Простите, профессор, — улыбнулся Ванаселья, — может быть, у меня отстают часы.

Лейгер Ванаселья был благодарен профессору за это будничное и привычное замечание, как будто бы не было этих полутора лет, не было тяжких испытаний, не было многомесячной упорной тренировки, не было болезни…

Лейгер успешно закончил институт, стал инженером-технологом и решил посвятить себя научным исследованиям. Диплом с отличием открыл перед ним двери академических лабораторий. Но он нашел свое призвание в маленькой заводской лаборатории завода «Кварц». Он встретил Хинта и связал свою судьбу с силикальцитом.

Когда Хинт узнал об этой истории, все беды и огорчения, с которыми он сталкивался в Таллине и в Москве во время хлопот о создании опытного завода, показались ему ничтожными и мелкими. Он даже сказал об этом Ванаселья. Лейгер улыбнулся и сказал:

— А я остался у вас не только потому, что заинтересовался силикальцитом, но и по другим причинам.

— Каким же? — спросил Хинт.

— Мне рассказали о вашем побеге из лагеря во время войны.

— По сравнению с вашим подвигом — это чепуха, — ответил Хинт.

— А мне кажется, что я бы не смог выдержать такое напряжение во время побега, — сказал Ванаселья.

— Если жизнь потребует, — улыбнулся Хинт, — человек выдержит всё, надо только не поддаваться.

И хоть они никогда больше об этом не говорили, но люди, знавшие их жизнь, не удивлялись, когда силикальцит одержал очередную победу. Не удивились в Таллине и в тот день, когда в газете появилось короткое сообщение о пуске опытного завода силикальцита на шоссе Мяннику.

Глава двадцатая

На этом маленьком заводе был установлен более современный «дезинтегратор Хинта», как его все называли, появились точные лабораторные приборы и разработанные Лейгером Ванаселья технологические приспособления. Пришли сюда и новые исследователи — химики, лаборанты. Они же сами были и операторами-формовщиками, монтерами, машинистами всего производственного процесса. Словом, возник первый в мире научный центр силикальцита. Со своей крохотной индустриальной базой. Со своей программой исследований. Со своими большими и малыми заботами. И, к сожалению, со своими недоброжелателями, противниками и даже тайными врагами.

А ведь всего за четыре года до этого события никто в Таллине и Москве еще не знал этого слова — силикальцит. Не знали о нем и те, кто трудился в невзрачном сараеобразном доме-бараке на шоссе Мяннику на окраине Таллина.

Новое дело начиналось в благоприятных условиях, и Хинт уже не хотел вспоминать о всех столкновениях с теми, кто встречал его тупой фразой «не положено». В дальнейшем, правда, эти люди сами напомнят о себе — Хинту еще придется испить из многих горьких котлов. Но в тот период, когда начал действовать опытный завод силикальцита, никто не хотел думать о грозовых тучах.

Хинт продолжал свое вторжение в таинственный мир песчинки. Теперь ему во всем помогал Ванаселья.

Они пропускали через быстро вращающиеся «беличьи колеса» дезинтегратора кубометры песка, миллионы песчинок, наблюдали за ними, изучали их структуру, пробудившиеся в них силы, происходившие в них волшебные перемены. Новые опыты с неоспоримой точностью доказали, что каждая песчинка — да-да, каждая! — получает последовательно, один за другим, сильные удары стальными «пальцами» дезинтегратора, что ни одна песчинка не может ускользнуть от этих ударов. Еле приметный колпачок, созданный природой вокруг песчинки за миллионы лет, разбивается, обнаженное песчаное зерно раскалывается. Все осколки приобретают острогранную форму.

Разбитые песчинки-осколки с их острыми гранями и новыми поверхностями «более активно», как выражаются технологи или, проще говоря, — плотнее, крепче соединяются и смешиваются с пылинками извести. В этом вся премудрость. У расколотой песчинки обнаруживаются ценные свойства, — столкнувшись с пылинками извести, она уже не выпускает их, держит невидимой хваткой.

Хинта поразила эта простота открытия. Он все еще не мог смириться с мыслью, что до него никто из исследователей не попытался разбить песчинку. Но во всех научных трудах, которые он вновь и вновь перечитывал, речь шла только о помоле песка, а не о раскалывании его. А помол держал Хинта у непреодолимого барьера почти целый год.

На заводе чудодейственные силы и великие возможности «разбитой» песчинки изучались не только в лабораториях, но и в небольшом цехе, где песок, пропущенный через дезинтегратор, смешивали с известью и водой. Потом из этой смеси формовали силикальцитные камни — панели, плиты, блоки — и отправляли на вагонетках в автоклав.

Во время сотого или тысячного опыта Хинт неожиданно сказал Ванаселья:

— Мы с вами, кажется, создали идиотскую технологию.

— Ну, не идиотскую, но очень смешную, — смягчил Ванаселья.

— Подумайте только, — начал Хинт критический обзор своих опытов, — сперва мы разбиваем песок, потом, в другом месте, готовим известковую пыль, в третьем месте смешиваем все это с водой, наконец, в четвертом — формуем камни. Смешно. Нет, не смешно, а позорно.

Ванаселья, любивший мыслить историческими примерами, напомнил Хинту:

— Все технические открытия проходили естественный процесс — от сложного к простому. Сравните первые автомашины или станки с их современными моделями — между ними пропасть.

— Все это так, — согласился Хинт, — но мы с вами даже не ищем ничего современного.

— Ну что ж, давайте искать, — сказал Ванаселья.

В то время не только Хинт, Ванаселья и Рюютель, но и Хейно Иоости, и Владимир Клаусон, и Аре Кильксон, и Эйно Луйде, да и многие другие инженеры и мастера трудились на опытном заводе. Все здесь были увлечены новым делом. Всюду царила атмосфера воодушевления. И разговор об «идиотской» технологии не мог не удивить.

Они только что создали стройный технологический процесс. Во всяком случае, так им казалось. А теперь должны были разрушить, сломать его.

Но Хинт был неумолим. Он уже думал о будущем. Ведь опытный завод для того и создан, чтобы найти совершенную, простую, недорогую технологию изготовления силикальцита. Дорогу до самого горизонта видят все, а вот ту дорогу, которая начинается за горизонтом, не каждый представляет себе. А самое трудное лежит именно там, за горизонтом. Так или примерно так говорил своим помощникам Хинт.

Это была уже новая высота, к которой вел все тот же неизведанный путь исследований и опытов, поисков и находок.

Теперь Хинт вместил все это в короткую образную фразу: «юнец сразу повзрослел». Он любил сравнивать силикальцит с живым существом. Всю историю своего изобретения он делил на периоды, когда его детище училось ходить, бегать, вступило в пору отрочества, миновало переходный возраст, как всегда самый трудный и опасный, начинало взрослеть и мужать… Так вот, по поводу извести Хинт сказал, что «юнец повзрослел».

Со свойственной ему памятливостью Хинт вернулся к разговору, который возник у нас той белой ночью у костра, когда мы впервые встретились. «Цемент вы заменяете известью, один „клей“ другим — выгодно ли это?» Кажется, так?

Хинт напомнил эту мою наивную фразу и начал терпеливо объяснять суть дела.

Для получения извести нужно известняковый камень обжечь в специальной печи, а потом, после обжига, так называемую комовую известь размолоть в мелкий порошок в шаровой мельнице. И вот, после длительных опытов Хинт пришел к убеждению, что дробить или молоть комовую известь можно в том же дезинтеграторе, в котором разбиваются песчинки. Мало того, делать это в едином ритме, одновременно — разбивать песчинки и дробить комовую известь. От этого силикальцит только выиграл — он стал лучше, прочнее, дешевле.

— Как видите, — улыбнулся Хинт, — речь идет не о замене одного «клея» другим, а о создании совершенно новой технологии — простой и экономичной.

Можно себе представить, какие воздушные потоки, какие грозные вихри бушуют в дезинтеграторе, в его плотно запертом чугунном кожухе, когда с большой скоростью вращаются «беличьи колеса». Вихри подхватывают песчинки, ударяют их о металлические «пальцы» — наковальни, разбивают, выносят осколки из дезинтегратора. И вот Хинт и Ванаселья использовали эти мощные вихревые потоки для дробления и смешивания песка и извести. Теперь и раздробленная, размолотая в дезинтеграторе известковая пыль выносилась той же бурей навстречу песчаным осколкам, сталкивалась с ними, соединялась, как бы впивалась в них на лету, с возрастающей энергией. Как только песчинки разбивались, а их осколки становились шероховатыми, известковая пыль как бы «прилипала» к ним, присасывалась к осколку со всех сторон. Так вместо мертвой пленки вокруг песчинки или, вернее, ее осколка возникал тончайший слой извести. И, когда воздушный поток выбрасывал эту новую смесь в бункер, уже трудно было без микроскопа отличить песчаные осколки от известковой пыли.

По-видимому, этот новый успех позволил Хинту написать в маленьком трактате, который он назвал «Мысли о силикальците»: «В высокопрочном силикальците частицы песка и извести соединены почти так же, как частицы соды и песка в стекле. Отделить их одну от другой обычными исследовательскими методами нельзя. В бетоне же зерна песка и гравия не принимают участия в образовании внутренней структуры искусственного камня — они просто склеиваются цементом».

Хинта тогда обвинили:

— Вы что же, против цемента?

Нет, ни Хинт, ни Ванаселья, ни их новые коллеги не порочили железобетон, цемент и их апостолов. Наоборот, они продолжали их уважать. Ведь нефть, уголь, вода, даже дрова продолжают служить человечеству, дают ему миллиарды киловатт-часов энергии, хоть все мы признаем, что вступили в волшебный атомный век. Даже при самом большом расцвете мирного атома будут добывать уголь и нефть — их, может быть, не станут сжигать в топках, а найдут им более полезное применение. Так, полагал Хинт, произойдет и с цементом.

Глава двадцать первая

До сих пор я рассказывал об открытии Хинта. Теперь речь пойдет о борьбе за его будущее.

Три года Хинт посвятил теоретическому обоснованию своего открытия. Это была диссертация на соискание ученой степени кандидата технических наук. Он послал диссертацию крупному ученому, автору многих трудов по бетону и железобетону Алексею Ивановичу Долгину.

И уже через несколько дней Хинт получил ответ. Долгин признавал талант Хинта, отдавал должное его труду. Хинт читал и перечитывал это письмо: «С большинством ваших положений я полностью согласен, что, может быть, и понятно, так как они идут в развитие тех же выводов, которые мною даны в ряде моих работ… Любопытно и то обстоятельство, что в своем новом, подготовленном к печати труде я высказываю примерно такие же взгляды, как и изложенные вами… Несомненно то, что мы с вами находимся на верном пути… Необходима еще известная шлифовка материала и его редактирование. Еще раз повторяю, что работа является большой вашей удачей. Такие работы не часто появляются. Это то, что принято называть открытием. Браво, Хинт! С уважением, ваш А. Долгин».

Это было признание человека, которому Хинт верил, у которого он учился и чьей научной добросовестностью всегда восхищался.

Диссертация была признана блестящей, и вскоре Хинту была присуждена степень кандидата технических наук. Потом, когда в Таллине начал возводиться четырехэтажный силикальцитный дом, Хинт говорил, что в какой-то мере и дом этот для него — своеобразная диссертация. Новый дом должен был доказать, что силикальцит пригоден для новых кварталов и проспектов наших городов.

— Ничего, мы еще доживем до того времени, когда наши лаборатории будут переведены в шестнадцатиэтажный дом силикальцитного института, — улыбался Хинт.

Конечно, до шестнадцатиэтажного дома было еще далеко, они ютились в тесных комнатушках того же приземистого одноэтажного барака. И все же уверенность в успехе передалась всем, кто трудился в эти дни на опытном заводе. Четырехэтажный дом был знаменем этого завода. И, когда сорок трудовых семей переехали в этот дом, все на заводе ликовали.

Теперь уже не было никакого сомнения, что силикальциту открыта дорога в большое будущее.

Хинт сообщил об этом успехе Алексею Ивановичу Долгину. Но почему-то ответа не получил. Он объяснил это занятостью ученого или капризами почты. Но во время очередной поездки в Москву Хинт все же зашел к Алексею Ивановичу.

— Поздравляю вас, Иоханнес Александрович, — сказал Долгин.

— С чем? — спросил Хинт.

— С тем, что вам удалось собрать четырехэтажный дом, хотя, как сообщили, этот дом золотой.

— Почему золотой?

— Он дороже железобетонного в три раза.

— Откуда у вас такие сведения, Алексей Иванович?

— Не беспокойтесь, сведения эти точные.

— Но вся документация у нас на заводе.

— Конечно. Именно из вашей документации следует, что силикальцит очень дорог. И знаете почему?

Хинт промолчал и с удивлением посмотрел на Алексея Ивановича.

— Ваша машина — дезинтегратор, — продолжал Алексей Иванович, — пожирает уйму металла. Ведь верно?

Хинт согласился, что в дезинтеграторе есть действительно своя ахиллесова пята — металлические «пальцы», то есть детали, о которые ударяются и разбиваются песчинки. Они быстро стираются, срабатываются, и их приходится менять. Сперва, на ранней стадии исследования силикальцита, «пальцы» эти менялись чуть ли не каждые три часа. Потом появились более твердые сплавы, и «пальцы» уже выдерживают дневной цикл.

— Все равно, — сказал Алексей Иванович. — Приходится останавливать машину, держать весь конвейер, менять детали. Разве может существовать при такой абсурдной технологии современная индустрия?

Долгин помолчал, прошелся по кабинету, долго смотрел в окно, как бы обдумывая, что еще сказать Хинту.

— Видите, Иоханнес Александрович, — продолжал Долгин, — пока вы там игрушками занимались, вас поддерживали, надеялись на успех. А теперь вы затеяли серьезные дела — собираете многоэтажные дома, предлагаете даже строить заводы. А это уже не шутки. С промышленной технологией шутить нельзя. Давайте-ка, Иоханнес Александрович, посидим полгодика, передумаем все от начала до конца, разработаем более точную технологию, и надеюсь, что все будет в порядке.

— Я не понимаю вас, Алексей Иванович, — сказал Хинт.

— Почему же? — удивился Долгин. — Что же тут непонятного? Давайте трудиться вместе, — уже более определенно сказал Долгин.

— Вместе? — переспросил Хинт. — Разве все дело в том, чтобы мы трудились вместе или не вместе? Речь же идет о дезинтеграторе или, вернее, об одной только его детали. Вот над ней и надо трудиться. Но вы ведь, Алексей Иванович, не механик, не специалист по металлу?

— Нет, нет, Иоханнес Александрович, дело не только в металле, но и в атмосфере, которая создается вокруг силикальцита.

— Какую атмосферу вы имеете в виду, Алексей Иванович?

— Ну как вам сказать… Не очень доброжелательную.

— Почему же?

— Вы газеты читаете, Иоханнес Александрович?

— Конечно.

— О чем там речь идет? Из номера в номер, изо дня в день? О чем? Разве о силикальците? Нет. О железобетоне. О цементе. А вы что предлагаете? Отказаться, правда, в будущем, от железобетона и от цемента! Теперь вы понимаете, почему вы попадаете, как говорится, не в тон?

— Я никогда не старался попадать в тон, — сказал Хинт.

— И напрасно.

Алексей Иванович поправил шнуры трех телефонов, склонился над аккуратной стопкой чистой бумаги, что-то написал на верхнем листе. Потом вновь вернулся к Хинту, сидевшему у длинного стола.

Хинт наблюдал за Долгиным, за его неторопливыми движениями. Пожалуй, давно уже Хинт не испытывал такого глубокого и тягостного разочарования. Он считал этого человека богом, поклонялся ему как кумиру, и вдруг перед ним оказался маленький человечек, даже не ученый, а какой-то изворотливый гном. Он так и хотел ему сказать… Гном.

В детстве братья Хинт играли в гномов — пугали друг друга появлением маленьких карликов. Хинт уже не помнит в деталях всю игру, но он на всю жизнь пронес фразу, которой кончалась эта игра: «Испугался гнома, побежал в лес». Это было в детстве, в детской игре, а не теперь, в большом и серьезном деле, в науке, когда речь идет о новом изобретении, о новых открытиях, о революционных преобразованиях в технике. Может ли он сейчас произнести эту фразу: «Испугался гнома, побежал в лес»? Нет, не может. Не должен.

Хинт встал и коротко сказал:

— Будьте здоровы, Алексей Иванович.

— Вы уходите? — удивился Долгин.

— Ухожу, Алексей Иванович.

— Так вы все-таки подумайте.

— О чем, Алексей Иванович?

— Обо всем, что я вам сказал.

— Лучше будет, Алексей Иванович, если я просто обо всем этом забуду.

— Вы так полагаете? — удивился Долгин.

— Убежден, что и для меня и для вас будет лучше, если мы оба забудем об этом разговоре. Я у вас не был, вы мне ничего не говорили. Все осталось, как прежде. Алексей Иванович Долгин остался для меня тем же крупным ученым, каким он был до часу дня такого-то числа такого-то года.

Долгин посмотрел на Хинта, уловил в его взгляде какую-то яростную решимость и понял, что с этим человеком сговориться ему не удастся. И с подчеркнутой холодностью сказал:

— Ну что ж, Иоханнес Александрович, была бы честь предложена. Но помните, вы стоите на ошибочном пути. А когда зайдете в тупик, придете ко мне. Ну, а тогда уж будет разговор другой, совсем другой, Иоханнес Александрович. Будьте здоровы, — и протянул ему свою большую жилистую руку.

После секундного колебания Хинт пожал эту руку и быстро вышел из кабинета Долгина.

В тот же день Хинт вылетел в Таллин. Там его ждали Ванаселья и Тоомель, его новый помощник.

— Ну что? — бросился к нему Ванаселья.

— Теперь хоть мы знаем нашего врага номер один.

— Кто это?

— Алексей Иванович Долгин.

— Как же так? А его письмо?

— Не знаю. Люди — это сложная штука.

— Что же он — против силикальцита? — спросил Ванаселья.

— Нет. По правде говоря, он за силикальцит, но, как я его понял, он хочет принимать участие в победах.

— А в поражениях?

— Не знаю. Я не счел нужным продолжать этот разговор, — сказал Хинт. — Но в одном он прав. Нам нужно серьезно заняться «пальцами» дезинтегратора.

— Разве мы ими не занимаемся? — спросил Тоомель.

— По-видимому, недостаточно. У меня есть идея, — сказал Хинт, — поедем в Академию наук СССР.

— Зачем? — удивился Тоомель.

— По поводу этих «пальцев».

— Вы не шутите, Иоханнес Александрович?

— Нет, я серьезно говорю. Это такое дело, что им должен заниматься какой-то крупный институт. Я узнавал — над сверхтвердыми сплавами трудится много ученых. Неужели они нам не помогут?.. Поедете со мной? — спросил Хинт у Тоомеля, который в последние месяцы был занят только «пальцами» дезинтегратора.

На следующий день Хинт пришел на опытный завод раньше обычного и уже застал там Лейгера Ванаселья.

В лаборатории больше никого не было. На заводе царила предрабочая тишина.

— Я долго думал о нашем разговоре, — сказал Ванаселья.

— Каком? — спросил Хинт. — О Долгине?

— Нет, о вашем капо в лагере. Вы правы: люди — это сложная штука.

Хинт вспомнил, что во время вчерашнего разговора он действительно рассказал какой-то эпизод о своем капо в фашистском лагере.

— Я не люблю о нем рассказывать, — ответил Хинт. — Впрочем, я хорошо помню его лицо, его плотную фигуру, его имя — Янес[1].

— Капо Янес — смешно, — сказал Ванаселья.

— Он был человеком злым. Он выслуживался перед немцами и заставлял меня делать самую грязную работу. Должен вам сказать, что главной моей обязанностью, по милости этого капо, была чистка немецких уборных.

— Что стало с ним после войны?

— Я слышал, что его осудили на десять лет и он выслан.

— Что же, десять лет уже прошли, и он где-нибудь снова гуляет на свободе.

Они замолчали и даже не заметили, как вошла лаборантка и сказала Хинту:

— Там вас ждет какой-то человек. Он говорит, что вы его знаете.

— Пусть войдет, — сказал Хинт.

Лаборантка вскоре вернулась с плохо одетым, небритым, как показалось Хинту, грязноватым человеком. Они взглянули друг на друга и долго молчали.

— Познакомьтесь, — сказал Хинт, обращаясь к Ванаселья, — это мой капо Янес.

Ванаселья вскочил как ужаленный. Он уже был без костылей и палочки, которой он пользовался в последнее время, и мог, как и все, вскакивать, ходить, бегать. Так вот, теперь Ванаселья вскочил, подошел к Хинту, как бы желая его оградить от возможной опасности.

Янес протянул руку, но Ванаселья ее не пожал. Не поздоровался с ним и Хинт.

— Вы все еще помните старое? — спросил Янес.

— Вы полагаете, что это можно забыть? — сказал Хинт. — Откуда вы?

— Вы, может быть, слышали, — сказал Янес, — я был осужден и справедливо осужден. Я был наказан и справедливо наказан. Я искупил свою вину. Вы не представляете, в каких муках я жил эти десять лет. Поверьте мне, если бы я не чувствовал, что капо наказан, я бы не пришел к вам.

В сердце Хинта что-то дрогнуло, он смягчился и коротко сказал:

— Садитесь.

Янес сел и торопливо, боясь, что Хинт его не дослушает, начал говорить:

— Я пришел именно к вам, так как теперь хочу искупить свою вину еще и перед вами. Теперь о вас говорят всюду. Я не могу забыть, что они с вами творили в лагере. Вы, конечно, не знаете, что они хотели вас расстрелять, и если я вас посылал на тяжелую работу, то этим я только спасал вас.

— Это пустой разговор, — сказал Хинт. — Зачем вам все это надо?

— Нет, понимаете, теперь меня волнует другое, — продолжал с той же торопливостью Янес. — Если бы вы тогда погибли, не было бы вашего открытия, не было бы силикальцита. Представляете, какое преступление они совершили бы перед наукой?

— Кто — они? — спросил Хинт.

— Эти страшные люди, там, в лагере, — ответил Янес.

— Вы все еще считаете их людьми?

Янес ничего не ответил.

— Что вы еще хотите, Янес? — спросил Хинт.

— Я хочу работать у вас.

— Вот как! — удивился Хинт.

— Конечно, я бы мог найти себе дело где-нибудь в другом месте, но я подумал, что лучше всего я буду служить вам. Вы видели мой позор, вы видели мое падение, и вы никогда не унизите меня. Я знаю, что вы благородный человек.

— Что вы можете делать? — спросил Хинт.

— Там я научился строительному делу.

— Вы научились строить или формовать конструкции?

— Я умею и то и другое. Последние два года я был бригадиром на бетонном заводе.

— Где? — спросил Хинт.

— На Крайнем Севере, в лагере.

— Ну, бригадиром я не могу вас назначить, но формовщиком, пожалуй, я бы не возражал. Вы согласны?

— Конечно, большое спасибо, Иоханнес Александрович.

— Хорошо. Я порекомендую вас директору завода, — тихо сказал Хинт. — Вы что-нибудь ели?

Янес вздохнул и сказал:

— Нет, Иоханнес Александрович.

— А деньги у вас есть?

— Нет, Иоханнес Александрович.

Хинт вынул деньги, подал их Янесу и сказал, взглянув на часы:

— Через десять минут откроется наша столовая, позавтракайте и потом идите к директору. Я ему позвоню.

Янес поклонился, попытался схватить руку Хинта, но тот уже повернулся.

Ванаселья явно не одобрял всего того, что делал Хинт, но ничего ему об этом не сказал. В конечном счете, считал он, человек в таких случаях должен поступать по велению своего сердца. А на пути сердца никто не имеет права становиться, даже самый близкий друг.

Глава двадцать вторая

Тоомеля в шутку называют «младшим братом Хинта». Их внешнее сходство удивительное — та же копна черных волос, такие же лучистые глаза, тот же красивый овал лица. Но трудно найти двух человек с такими различными характерами. Хинт — горячий, порывистый, легко возбудимый, мгновенно реагирующий на любое событие, не умеющий себя сдерживать, когда речь идет о силикальците, порой ошибающийся и быстро признающий свои ошибки. А Тоомель — спокойный, уравновешенный, неторопливый, иногда раздражающе молчаливый и, на первый взгляд, даже вялый, не увлекающийся преждевременными успехами. Словом, две совершенно противоположные натуры. И все-таки Хинт ценил своего нового помощника и прислушивался к его точке зрения.

Они впервые встретились в 1955 году, когда в центральных газетах появились статьи, поддерживающие и защищающие Хинта, когда силикальцитные дома уже нельзя было назвать «выдумкой прожектера» — в них жили эстонские семьи. Как Хинт и предполагал, именно они, эти люди, стали главными судьями, беспристрастными арбитрами между ним и его недругами. А новоселы присылали Хинту самые восторженные отзывы о силикальцитных домах. Иногда они звонили ему по телефону, приглашали в гости.

Но молодой человек, позвонивший по телефону Хинту поздно вечером, начал разговор с того, что силикальцитные дома — это еще не вершина мировой архитектуры, что, поскольку новое дело еще находится в начальной стадии, он хотел бы предложить Хинту свои услуги.

— Вот как, — усмехнулся Хинт.

— Вам нужен физик? — спросил Тоомель.

— Теперь нам нужен электромонтер — в лаборатории погас свет, — продолжал шутить Хинт.

Но Тоомель положил трубку: по-видимому, он не склонен был поддерживать разговор.

Через две недели Тоомель снова позвонил по телефону Хинту.

— Не нужен ли вам физик? — спросил он. — Или вы все еще сидите в темноте?

Хинт рассмеялся и коротко сказал:

— Физик нужен. Приезжайте.

Они встретились и сразу понравились друг другу. Тоомель только попросил добыть электронный микроскоп.

— Без него, — сказал он, — я вряд ли буду вам полезен.

В тот период мысль об электронном микроскопе казалась фантастической. Это было равносильно просьбе о космическом корабле. Но Хинт любил браться за дела, которые кажутся фантастическими, тем более что электронный микроскоп не принадлежал к фантастическим существам, а был весьма реальным прибором, хотя и трудно было его добыть. Понадобились длительные хлопоты — Хинт не жалел для них ни времени, ни энергии, ни сил. Пришлось и в данном случае читать пространные лекции о силикальците, о его будущем, о значении революционного переворота в технике — словом, обо всем, что Хинт говорил и до этого в различных ведомствах, с которыми он соприкасался.

И вот электронный микроскоп прибыл в маленькую лабораторию опытного завода в Таллине.

Тоомель сразу же прослыл придирчивым исследователем. Он делил все труды Хинта и Ванаселья на «две эпохи» — до появления электронного микроскопа на опытном заводе и после его установки в лаборатории Тоомеля. С точки зрения молодого физика вся «первая эпоха» была, конечно, революционной, смелой, интересной, но теоретически не обоснованной. Но зато «вторая эпоха» показала всему миру, что с силикальцитом и его первооткрывателями шутить нельзя, — новые свойства расколотой песчинки, известковой пыли, дезинтегратора изучены и подтверждены чуть ли не самым точным методом — электронной микроскопией.

Хинт сравнивал силикальцит со стеклом.

— В этом стакане, — говорил он, — вы не обнаружите зерен или кристаллов песка и соды, из которых варится стекло. А в силикальците вы не найдете кристаллов песка и извести. Возникла новая монолитная каменная структура. Вот, посмотрите, — приглашал он всех, кто к нему приходил, к оптическому микроскопу.

— А что вам покажет электронный микроскоп? — спрашивали его скептически настроенные люди.

И вот теперь уже Тоомель, с помощью электронного микроскопа, подтверждал, что Хинт прав. Во время самого горячего спора о структуре и свойствах силикальцита поднимался на трибуну молодой физик и тоном, не терпящим возражений, говорил:

— Конечно, вы можете спорить с Хинтом, с Ванаселья, со мной, но с электронным микроскопом вы не должны спорить. Поверьте мне, он не знаком ни с Долгиным, ни с Хинтом.

Хинт понимал, что Тоомель в какой-то мере преувеличивает роль электронного микроскопа, но все же со всей искренностью поддерживал своего нового помощника. Ему же он поручал и волновавшую всех проблему «пальцев» дезинтегратора. Они разбивают песчинки, делают это хорошо, точно, ловко. Но при этом «жертвуют собой», как в шутку говорил Хинт, быстро изнашиваются, стираются. «Конечно, умение жертвовать собой — это героическая черта характера, но в данном случае она может погубить все дело», — тем же тоном продолжал Хинт. Надо, наконец, понять, что происходит с этими чертовыми «пальцами» дезинтегратора, когда они сталкиваются с песчинками.

— Ну что ж, — ответил Тоомель, — попробуем обойтись без жертв.

Он любил эту атмосферу шутливой иронии, которую Хинт поддерживал в лабораториях в самые трудные периоды борьбы за силикальцит.

Тоомель посвятил «пальцам» много дней и ночей, его трудолюбие поражало даже Хинта и Ванаселья. И молодой физик уже знал, какие сплавы нужны, чтобы «пальцы» дезинтегратора не «жертвовали собой».

Но вот это уязвимое место новой машины использовал Долгин в разговоре с Хинтом. И, как это всегда бывает, угроза Долгина породила не уныние, а новую решимость и новую энергию.

Вот почему Хинт предложил Тоомелю поехать в Москву, в Академию наук СССР.

Человек, впервые приходящий в чуть-чуть торжественные академические апартаменты на Ленинском проспекте, ощущает какую-то робость, но Хинт вел Тоомеля с такой уверенностью, будто бы принадлежал к завсегдатаям этого дома.

Их встретила молодая женщина, которая крайне удивилась, что посетители пришли к президенту «без вызова, без приглашения и даже без предварительного телефонного разговора». Хинт же только повторял:

— Такие у нас дела. Такие дела.

— Почему же так сразу? Может быть, вы обратитесь к вицу?

— К кому? — не понял Хинт.

— К вице-президенту, — пояснила она и добавила: — У президента все дни и часы расписаны. Может быть, на той неделе?

Хинт улыбнулся и сказал:

— Мы бы хотели попасть к президенту теперь, через десять минут. Мы ведь уезжаем. Ждать неделю у нас нет никакой возможности.

Молодая женщина на мгновение задумалась и сказала:

— Думаю, что из этого ничего не выйдет. Но я все-таки спрошу. Самонадеянность должна быть всегда вознаграждена, как сказал Сократ, — и вошла в кабинет президента.

Хоть ничего подобного Сократ не говорил, но молодая женщина любила приписывать ему все свои мысли. Так, казалось ей, роль секретаря поднимется до научных высот.

Хинт же почему-то подумал, что именно теперь решается судьба их машины. Он даже загадал: если президент их примет, то, вне зависимости от исхода этой встречи, все будет в порядке и нужный металл для «пальцев» дезинтегратора будет найден. Он иногда, для забавы, любил эти детские загадки.

В этот момент открылась дверь кабинета, к ним вышла поклонница Сократа, и по ее решительному виду можно было догадаться, что ни о каком приеме не могло быть и речи. Она подошла к Хинту и тем же тоном, каким она сказала, что ничего не выйдет, торжественно произнесла:

— Пожалуйста.

Президент стоял на ковре в центре кабинета. Хинт сразу же заметил, что кабинет главы советской науки намного меньше той комнаты, в которой он встречался с профессором Долгиным. По-видимому, тому нужен был большой кабинет (в полгектара, как любил в таких случаях говорить Хинт), чтобы внушать уважение к своей персоне.

Академик пригласил их сесть, спросил, кто они, почему обратились именно к нему и чем он может им помочь.

Хинт считал, что в этом кабинете читать лекции о силикальците не очень удобно, тем более что молодая женщина его предупредила: «Только десять минут». Но все-таки он коротко рассказал о силикальците и о проблеме сверхтвердого металла для дезинтегратора.

— А что такое силикальцит? — спросил академик. — Как он выглядит?

Хинт вынул из портфеля три кубика и положил их перед академиком. Ученый их долго рассматривал, прочитал наклеенные на них справки с указанием прочности.

— Это что — прочность равна чуть ли не граниту? — спросил он.

— Да, это так, — подтвердил Хинт.

— А из чего вы сделали эти кубики?

— Из песка и извести.

— Без цемента?

— Да, без цемента.

— Удивительно.

Хинт и Тоомель улыбнулись.

— Правда, — сказал Хинт, — такая прочность не нужна для строительных конструкций.

— Иногда нужна и для строительных конструкций, — сказал президент, думая о чем-то своем.

Хинт, любивший угадывать, о чем в эту минуту думает его собеседник, решил про себя, что президент видит уже иное применение для силикальцита, не только для жилых домов.

— Я бы хотел узнать все, — сказал Несмеянов. — У вас есть с собой какие-нибудь расчеты?

Тоомель положил на стол все последние исследования по силикальциту. Академик начал внимательно читать и как бы забыл о присутствии Хинта и его спутника.

Хинту казалось в этот момент, что Тоомелю не следовало бы посвящать академика во все детали их исследований. «Сразу, — думал он, — все равно академик все не прочтет, а если он попросит отложить решение этой проблемы на какое-то время — пусть даже на неделю, — новые дела и новые заботы отвлекут его от силикальцита, и все пойдет по той иерархической лестнице, которая не раз губила важные дела».

Президент же перелистывал пухлую тетрадь со всеми многочисленными приложениями и таблицами, задерживался то на одной схеме, то на другой, — у академика был цепкий глаз, он умел мгновенно улавливать суть научной проблемы.

Он поднял голову и, подперев ее рукой, как-то по-новому взглянул на Хинта и Тоомеля. Потом, как бы очнувшись, президент сказал:

— Это же великое дело!

— Я рад слышать это от вас, — сказал Хинт.

— Ну что же, давайте попробуем вам помочь.

Академик позвонил по телефону директору Института металлургии, коротко рассказал о силикальците, предупредил, что он видит в нем проблему громадной важности, просил помочь Хинту и его сотрудникам.

— Вот так, — сказал он, — приходят два незнакомых человека и приносят в портфеле революцию в технике.

Он встал и, уже прощаясь с ними, спросил:

— Сколько же силикальцитных домиков вы построили?

— Больше тысячи.

— И они дешевле железобетонных?

— Конечно, и уж, во всяком случае, не дороже. Но зато мы обходимся без цемента.

— В том-то и дело. Что же вы собираетесь делать с цементными заводами? — улыбнулся академик.

— Что ж, — ответил Хинт, — придет время, и цементу найдут какое-то другое применение.

— Представляю себе, как вас клюют наши цементные боги, — сказал президент.

Хинт вспомнил о Долгине, но ничего не сказал о нем.

— Ничего не поделаешь, они отдали цементу всю жизнь. Мы их понимаем, — сказал Хинт, продолжая думать о Долгине.

— В том-то и состоит мужество ученого — уступить место новому, вовремя уступить. Но боги не любят признавать, что они всего-навсего простые смертные. Так что не отступайте. Если нужно — ниспровергайте и богов. Желаю вам успеха. И напишите мне, пожалуйста, какие они будут, эти успехи ваши, — сказал президент академии и проводил их до дверей.

— Мы были у него час, — сказал Хинт, когда они вышли на Ленинский проспект.

Вскоре они уже были в Институте металлургии. И с этого дня у колыбели их скромной и, в сущности, очень простой машины встала Большая Наука.

Самые различные металлы и самые неожиданные сплавы испытывались в дезинтеграторе. И хоть во многом проблема эта уже решена, но до сих пор содружество академического института с маленькой лабораторией в Таллине продолжает приносить все новые и новые плоды.

Президент Академии наук СССР так и не узнал о разговоре Долгина с Хинтом, но в тот момент он защитил Хинта и его дело от долгиных в самом широком смысле этого понятия. «Если нужно — ниспровергайте и богов». Это Хинт запомнил на всю жизнь.

Впрочем, Долгин уже не был для него научным богом. По-человечески Хинт даже понимал его: слава, авторитет, как будто навсегда установившаяся научная репутация — от всего этого отказаться, более того — добровольно отказаться? Нет, это слишком трудно. К тому же он не один — ученики и ассистенты, помощники и коллеги, в той или иной степени зависящие от Долгина (он консультирует все, решительно все, что связано со строительными камнями), — все они поддерживают своего патриарха или оракула, хоть он еще не так стар, чтобы занять этот пост.

Долгин был когда-то передовым ученым, он пробился к научному Олимпу ценой серьезных научных исследований. Его авторитет нельзя было назвать дутым. Но наступил момент, когда от его слова зависела судьба того или иного молодого ученого, той или иной диссертации, от его покровительства или не покровительства — жизнь или смерть нового научного направления.

За последние годы эта монополия на справедливость, на непререкаемую истину, на безошибочное суждение начала исчезать. Но Долгин судорожно цеплялся за нее, сохранял внешний вид преуспевающего пророка. Появлялся в президиумах деловых и торжественных собраний, заседал в коллегиях различных комитетов — судил, рядил, влиял…

И в этот-то момент появился Хинт с его силикальцитом, с его независимыми суждениями, острым умом, талантливыми исследованиями. От него отмахнуться уже нельзя. Интерес к его открытию велик.

Долгин попытался пристроиться к новому делу, конечно, на правах главы, вершителя судеб. Хинт отверг великодушное предложение Долгина. И началась безжалостная, хоть бескровная, едва видимая, но глубоко продуманная битва.

Долгин почти всегда оставался в тени — в нужный момент на поле битвы оказывались свои люди.

Сперва они атаковали машину Хинта — дезинтегратор. Но потом, когда узнали, что проблема «пальцев» уже решается, подвергли сомнению прочность силикальцитных блоков.

В связи с этим Хинт предложил собрать в Таллине научный семинар, пригласить инженеров и технологов из тех городов, где — пусть в кустарных условиях — наладили изготовление силикальцитных деталей для жилых домов. К семинару долго готовились, всё как будто предусмотрели. Приехали в Таллин и помощники Долгина. Они искали слабое звено в молодой шеренге талантливых энтузиастов. И, к несчастью для Хинта, нашли его.

Хинт пригласил всех, кто приехал на семинар, побывать в лаборатории опытного завода.

— На десять минут, — сказал он, — по пути в зал заседаний.

Это была разумная идея — доставить в лабораторию рядовые силикальцитные блоки и при всем честном народе испытать их прочность. И не только прочность, но и все, что этот самый «честной народ» захочет. Пусть, мол, на семинаре торжествует язык цифр и фактов.

И вот все собрались в маленькой лаборатории, обступили лаборантку, стоявшую у приборов, приготовились записывать. Хинт и Ванаселья стояли вдали. Они уже много раз наблюдали такую картину — напряженные лица гостей, спокойный голос лаборантки, объявляющей: «тысяча двести…», всеобщее удивление, чей-то возглас: «поразительно», повторное испытание и тот же голос: «тысяча двести…» Кто-то говорит: «Подумать только! В два раза прочнее самого прочного бетона». Именно на такую живую реакцию ученых и инженеров рассчитывал Хинт, когда пригласил их в это утро в лабораторию.

Но вот проходит минута, две, пять минут. Лаборантка молчит. Все недоумевают, ждут, смотрят на нее, на стрелки циферблата.

— Что случилось? — спрашивает Хинт.

— Может быть, что-то случилось с прибором, — с явной издевкой сказал один из помощников Долгина, маленький и круглый, как шар, Михаил Шилин.

Все повернулись к Шилину — это была неуместная шутка. Дело в том, что эту фразу в лабораториях произносят в тех случаях, когда исследователя постигает неудача, и коллеги, чтобы как-то успокоить его, высказывают предположение об испорченных приборах.

— Почему вы молчите, Аля? — спросил Хинт.

— У нас уже давно не было таких блоков, — ответила лаборантка, — двести…

— Ну что ж, — усмехнулся Хинт, — были у нас и такие блоки… на испорченные приборы мы ссылаться не будем. Мы пригласим вас к концу дня, когда приготовим новые пробы.

— Специально отформованные? — спросил Шилин.

— Нет, тоже с конвейера, — ответил Хинт.

— Чем же эти плохи? — продолжал своим тенорком Шилин.

— Не знаю, Михаил Андреевич, — ответил Хинт, стараясь не раздражаться. — Я разберусь и доложу семинару.

Эту фразу Хинт произнес громко, чтобы слышали все его друзья. Хоть они и молчали, но были крайне поражены. Пригласить в лабораторию и так позорно провалиться!

— Кто доставил сюда эти блоки? — спросил Хинт у лаборантки.

— Янес, — ответила она.

Хинт побежал в цех, но Янеса там не нашел. Что же случилось? Неужели по ошибке в лабораторию принесли те опытные блоки, которые Хинт просил хранить, чтобы все помнили о пройденном пути, о достигнутых за эти годы успехах? Нет, не может быть. Янес был аккуратным человеком. Хинт ни в чем не мог его упрекнуть — он уже был назначен старшим мастером. Правда, был один момент, когда Хннт усомнился в добросовестности Янеса. Но то было минутное сомнение, не больше.

На завод тогда приехал Иоханнес Крут, весьма влиятельный в Таллине человек. Он был горячим сторонником широкого применения блоков из сланцевой золы. Крут даже написал кандидатскую диссертацию на эту тему. Он был искренне убежден, что силикальцит для новых эстонских домов непригоден. Потом, когда были сооружены десятки и даже сотни домов из силикальцита, Крут упрямо твердил, что сланцевая зола лучше, дешевле, выгоднее.

— Пусть нас рассудит жизнь, — говорил ему Хинт. — Она сама выбирает своих надежных спутников.

Но Крут не был фаталистом, он не доверял придирчивым вкусам жизненного опыта. Он нашел себе горячего сторонника — Алексея Ивановича Долгина. Именно опираясь на эту звучную и авторитетную в научных кругах точку зрения, Крут всеми возможными мерами тормозил развитие силикальцита, хоть и сохранял самые лучшие отношения с Хинтом.

Вот почему Хинт удивился, когда узнал, что Крут приехал на опытный завод, но не зашел к нему, а сразу же направился к Янесу. Янес провел Крута по всей технологической линии, по двору, мимо штабелей, новых и старых, добротных и бракованных блоков. Вот и все. На какое-то мгновение Хинт тогда задумался: что связывает Крута и Янеса? Крут, конечно, знает о прошлом старшего мастера. Почему именно он сопровождал его по заводу?

Но потом обычная вера в людей, в их добропорядочность быстро вытеснила это минутное сомнение.

Теперь Хинт вспомнил о нем. Нет ли какой-то связи между визитом Крута, его дружбой с Янесом и той бедой (Хинт считал это бедой), которая приключилась нынче утром в лаборатории? Откуда взялись эти старые бракованные блоки?

Тем временем на семинаре уже делались далеко идущие выводы об ошибках Хинта, о его стремлении ввести в заблуждение не только ученых, но и государственных деятелей, от которых зависели перспективы развития силикальцита. Кто-то предложил даже создать следственную комиссию.

Факты были против Хинта. Он хотел как-то спасти положение, вышел на трибуну и предложил повторить формовку конструкций. В это время слово попросил Янес.

— Я должен признаться, — сказал он, — что два года помогал Хинту обманывать государство. Силикальцит ничем не лучше обычного силикатного кирпича.

Он оперировал какими-то расчетами, по всей видимости не им подготовленными.

Хинт сидел и молчал. Он думал в эту минуту не о грозившей катастрофе, не об ударе, нанесенном ему людьми, которым он доверял. Нет, он вспоминал в эту минуту немецкий лагерь, властный, повелительный голос капо. Конечно, Юрий прав, он слишком доверчив. Люди все чаще и чаще пользуются этой доверчивостью. Почему Янес пришел к нему? Может быть, у него были самые благие намерения, он действительно хотел искупить свою вину и помочь ему, Хинту. Но он не учел, что человек, согласившийся стать в тяжкую годину надзирателем в фашистском лагере смерти, человек, издевавшийся над заключенными, хоть он и сам, в сущности, был заключенным, рабом эсэсовцев, — такой человек не мог быть ни порядочным, ни честным. Какие у него могли быть принципы? Что ему силикальцит? Разве он посвятил ему, как Хинт, столько лет упорного труда, столько мучительных раздумий? Конечно, Янес без малейших колебаний предал его. Теперь участники этого семинара могут вернуться на свои заводы и рассказать о его ошибках, об обмане. Именно этого добивался Долгин или те его помощники, которые приехали на семинар. А он, Хинт, хотел сразу же после семинара, опираясь на его научный авторитет, предложить сооружать многоэтажные силикальцитные дома. Такой эксперимент открыл бы силикальциту дорогу во все наши крупные города. Но после того, что произошло на семинаре, мысль эта показалась Хинту абсурдной.

В это время к нему подошел Ванаселья и сказал:

— Я выяснил — Янес принес старые, бракованные блоки.

— Конечно, конечно, — как бы не слушая Ванаселья, ответил Хинт.

На следующий день удалось исправить «ошибку», сослаться на чью-то злую волю. Хинт, конечно, не назвал имени Янеса. Он никого не хотел посвящать во всю историю их взаимоотношений. Это было бы слишком глупо и наивно. Он просто сказал, что при более строгой технологии можно выпускать конструкции более высокой прочности. Но тень на силикальцит и на Хинта все же была брошена.

Эта тень долгое время следовала за Хинтом.

— Как же так, — прервал я Хинта, — неужели ваши неутомимые противники ни разу не вступили с вами в научный спор — открытый, честный, аргументированный?

— Нет, — сказал Хинт. — К сожалению, мне пришлось сталкиваться с ними только на ведомственных обсуждениях силикальцита, в маленьких конференц-залах или в научных аудиториях.

Два параллельных потока как бы несли на себе груз силикальцитных проблем. Первый — общественный, гласный и, в общем, одобрительный; другой — скрытый, коварный, злобный, придирчивый.

Десять лет Хинт вел эту битву. Конечно, он не мог бы выдержать, если бы был один. У Хинта были помощники. Это не только Лейгер Ванаселья, Виктор Рюютель, Ханс Тоомель, Владимир Клаусон, — десятки молодых ученых. Хинта поддерживали люди, которых он мало знал. И как бы живым олицетворением этой опоры был Александр Белкин.

Молодой инженер, худой и высокий, с воспаленными глазами, чем-то напоминал фанатика. Он готов был защищать Хинта в любое время. Иногда Хинт даже боялся этой защиты: она была слишком резкой, категоричной. Во всяком случае, в самые трудные моменты Белкин был непоколебим, тверд в своих убеждениях. Он настаивал на том, чтобы силикальцит стал продуктом массовым, промышленным. Но как это сделать? Как добиться этой массовости? Для этого нужно построить большой завод. Кто даст на это деньги?

— Вы забываете, — говорил ему Хинт, — что при утверждении проекта будет привлечен такой человек, как Долгин. Уж он-то сумеет доказать, что такой завод — это безумная трата народных денег.

— Все-таки попробуем, — настаивал Белкин.

Вскоре он сообщил, что идея крупного механизированного силикальцитного завода находит самую горячую поддержку. Дело в том, что Белкин сооружал дома на всей линии железной дороги от Ленинграда до Москвы. Белкин доказал, что если будут использованы песок, известь, которыми так богаты эти места, то железнодорожные дома будут дешевыми и сооружаться они будут с необычайной быстротой. Он добился поездки в Таллин всех, кто имел отношение к разработке и утверждению проекта нового завода. И в то время, когда Долгин и его помощники как будто торжествовали победу, в тиши маленького барака в Лодейном Поле рождался проект большого силикальцитного завода.

Глава двадцать третья

Уже действует сорок силикальцитных заводов. На сорока технологических линиях обычный песок и обычная известь попадают в простейшую машину — дезинтегратор: песчинки в ней разбиваются, «обнажаются», приобретают новую силу; комовая известь размалывается, и песчинки, смешиваясь с известковой пылью и водой, мчатся в формы будущих стен, перегородок, лестниц, балконов, перекрытий — словом, самых различных деталей домов. Потом формы с силикальцитной массой отправляются в печь, автоклав, и через восемь часов дом, правда, еще в разобранном виде, готов. Сорок заводов — больших и малых, кустарных и механизированных — на самых различных параллелях нашего государства. На Кольском полуострове и в Голодной степи, в бухте Находка, на Дальнем Востоке и в Ленинграде, в Караганде и Лодейном Поле, в Горьком и Риге…

В комнате Хинта на стене висит большая карта, она напоминает фронтовую карту крупного войскового штаба. Флажки, ромбы, треугольники, квадраты. Красные, синие, зеленые. Условные обозначения мощности заводов, их механизации, возможностей.

На всех флажках и знаках только одна буква «С» — силикальцит. Идет наступление — новые знаки с буквой «С» появляются на новых широтах, новые победы отмечаются на «штабной» карте.

— Как возникли эти заводы? Кто их проектировал, кто сооружал, откуда, наконец, появились деньги, машины, энергия? — спрашиваю я у Хинта.

Он подходит к карте, долго смотрит на красные линии, пересекающие ее, — маршруты поездок Хинта и его помощников — и коротко отвечает:

— Есть такая сила — человеческая инициатива. Не слышали?

— Конечно, но говорят, что у этой силы есть своя тайна, как у песчинки.

— Да, есть, — соглашается Хинт и продолжает в том же шутливом тоне: — Теперь у нас уже проникли в атомное ядро инициативы, возникла цепная реакция. Говорят, что она передается, эта цепная реакция, от сердца к сердцу. Может быть, и так. Я же считаю, что она передается от ума к уму и тщательно обходит всех дураков. Вот этот атом инициативы попал к умным людям, и они уже создали сорок силикальцитных заводов. Как будто все ясно?

— Нет, не все. Не так-то просто, даже умному человеку, соорудить завод, — возвращаю я Хинта на землю.

— В том-то и дело, — вскакивает Хинт. — Если умные люди  возьмутся, начнут действовать, деньги всегда найдутся.

Представьте себе — в городе тысячи людей мечтают о квартирах, жилищная нужда не дает покоя городскому Совету. Деньги есть, но нет строительных конструкций. Кирпич? Его теперь не очень рекомендуют, да и где его столько наберешь? Ведь строить надо много и быстро. Железобетон? Нет цемента. Во всяком случае, его не хватает всегда, хоть по цементу мы уже опередили Америку. Велика, необычайно велика потребность.

Что делать? В это время появляется статья — в Таллине какой-то чудак инженер делает прочные конструкции из песка и извести. Не хуже, а порой и лучше бетонных, но без цемента.

Сперва запрашивали меня — слышали, читали, — верно ли? Не выдумка ли? Не шутка ли?

Были недели, когда я с утра до вечера отвечал на такие запросы.

Потом появились просьбы: нельзя ли прислать чертежи? Или приехать? Иногда за просьбами следовали деньги: на проезд, суточные, даже на такси — от аэродрома до городского Совета. И, если я не приезжал, присылали в Таллин делегата, инженера. В конце концов, дезинтегратор можно изготовить в любых, даже кустарных условиях. Все приезжавшие в Таллин на опытный завод завершали путешествие по технологическому процессу одной и той же фразой: «Удивительно просто». Вот в этой простоте все дело. А когда появились силикальцитные дома, агитировать уже не надо было. Мы не успевали копировать чертежи. Иные приезжали и сами садились за копировку.

Вот она — инициатива! Что им до моих споров с Крутом, до предательства Янеса, до всего того, что изрекает Долгин. Им нужны дома — абстрактные споры их не интересуют.

Теперь вы понимаете, что дело не в деньгах и не в планах. Если, конечно, речь идет об умных людях. Вот, скажем, Средняя Азия. Пригласили нас в Голодную степь. Там лёсс. Очень умный организатор, опытный строитель Саркисов спрашивает, пригоден ли он для силикальцита. Мы проверили, убедились, что пригоден. Так в Голодной степи появились силикальцитные домики. И тем, кто в них живет, тоже нет дела до позиции Долгина, до соображений его помощников.

Правда, всё это «силикальцитное движение» не всегда поддерживалось официальным научным центром в Москве, каким тогда была Академия строительства и архитектуры СССР. Но в ту пору творческая инициатива советских людей уже начала получать горячую поддержку, люди почувствовали новый прилив сил и новые возможности, и они порою уже не считались с «монополией» научных авторитетов, если они мешали делу.

И все-таки эти самые научные боги не складывали оружие, а, наоборот, предпринимали все новые и новые атаки на силикальцит.

И, пожалуй, одна из самых яростных схваток с ними произошла в Ленинграде, в инженерно-строительном институте, куда Хинт приехал для защиты докторской диссертации.

Хинт не случайно избрал именно этот город и этот институт. Ленинград с его передовой культурой и прогрессивной инженерной мыслью, с его смелыми техническими поисками и открытиями был для Хинта символом отзывчивости, сердечности и радушия. Именно здесь, вблизи Кировского завода, возник маленький — чуть ли не один из первых — силикальцитный завод. Именно здесь собрали первые жилые кварталы из силикальцитных блоков. К тому же он хотел, чтобы его докторская диссертация была обсуждена и оценена с полной объективностью. А для этого надо было избежать того накала страстей, который мог бы возникнуть в каком-нибудь эстонском или московском институте.

И вот Хинт и Хелью Александровна приехали в Ленинград, прошли по шумным улицам и тихим набережным. И сразу же все их волнения как будто исчезли. Они показались им такими маленькими, ничтожными, малозначащими. Вечные и прекрасные ценности лежали перед ними во всем своем величии. Суровые камни веков напоминали им о поколениях, вложивших в этот бессмертный город свой труд, свою отвагу, свой пот и свою кровь, свои муки и свою славу, свой разум и свою победу. Хинт как бы терялся в этом бесконечном океане времени и труда.

И уже без волнения он вступил вместе с Хелью Александровной в многолюдную, заполненную от края до края аудиторию института.

Хинта проводили в первый ряд, и председатель ученого совета сразу же предоставил слово ученому секретарю.

Хинт услышал названия родных деревень на острове Саарема; памятные и близкие его сердцу даты — получения дипломов инженера и кандидата наук; втиснутые в холодные и равнодушные слова анкеты тяжкие периоды своей жизни.

Потом наступила тишина и какой-то очень знакомый голос спросил:

— Меня интересует — почему соискатель попал в немецкий концентрационный лагерь и как ему удалось оттуда бежать?

Хинт поднял голову, он не сразу догадался, что речь идет о нем — слово «соискатель» еще казалось непривычным. Но в этот момент он увидел в президиуме человека, который интересовался его персоной. Это был Николай Петрович Жамов, известный ученый, друг Долгина и в делах силикальцитных его полный единомышленник. Хинт сразу догадался, что Жамов представляет здесь не только себя, но и Долгина, и поэтому раздраженно ответил:

— Если бы мне не удалось бежать, то вряд ли я стоял бы теперь перед вами со своей диссертацией. Может быть, кого-нибудь это и устроило бы, но…

— Нас интересует факт, а не ваши размышления о нем, — перебил его Жамов. — Скажите нам, пожалуйста, кто помог вам бежать? Вам, одному? Что это за чудо?

— Я бежал не один, — ответил Хинт.

Он помолчал, чтобы успокоиться. Его огорчал и провокационный допрос Жамова, и то, что ему не удалось сдержать себя. Правда, он не ожидал, что защита научной диссертации начнется с разговора о фашистском лагере и его побеге. Что ж, он готов рассказывать об этом час, два, три… Он начал искать в зале Хелыо Александровну или Ванаселья — по их лицам он хотел понять, что же здесь происходит?

— Я бежал не один, — повторил Хинт, — а вместе со своим товарищем по лагерю. Разве побег из фашистского лагеря — это преступление?

— Я предпочел бы, — услышал Хинт властный голос Жамова, — чтобы соискатель не спрашивал, а отвечал.

— Готов отвечать, — очень тихо сказал Хинт.

— Так расскажите нам, пожалуйста, о вашем побеге, — настаивал тот же властный голос.

— Это обычная история, — начал Хинт, — вряд ли нужно объяснять, почему советские люди убегали из фашистских лагерей или уходили в подполье, чтобы…

— Нас интересуют не все советские люди, а вы, — услышал Хинт.

И в то же мгновение весь зал начал шуметь, грохотать, кричать:

— Позор!

— Хватит!

— Вы забыли, что теперь шестьдесят первый год!

— Это провокация!

Хинт смотрел на бушующий зал и мысленно благодарил всех за поддержку. Ему так не хотелось в этот день рассказывать о фашистской тюрьме, о побоях, пытках, о лагере смерти на торфяных болотах, о побеге — словом, обо всем, что он пережил в те тяжкие времена.

Председатель ученого совета встал и успокоил аудиторию.

— Мы собрались, — сказал он, — чтобы обсудить докторскую диссертацию Иоханнеса Александровича Хинта и определить ее место в отечественной науке, а не для того, чтобы выяснять те или иные детали биографии соискателя, которые, кстати сказать, и без того абсолютно ясны.

И пригласил Хинта на трибуну.

Но сбитый Жамовым с того спокойного состояния, в котором он находился во время прогулки по Ленинграду, Хинт говорил вяло, слишком тихо и неуверенно. Его друзья, сидевшие в зале, считали эту речь неудачной, нелогичной. «Что с ним?» — удивлялась и Хелью Александровна. Но Хинт всего этого не замечал, он говорил как будто только для того, чтобы выполнить просьбу председателя. В душе же Хинт жалел о тех трех годах, которые он посвятил докторской диссертации.

В зале явно симпатизировали Хинту. Это сразу же почувствовал Жамов. После речи Хинта он вышел к трибуне и заговорил о том уважении, которое он питает к Хинту. Потом подверг довольно объективному анализу вступительный раздел диссертации, где речь шла об истории развития науки о силикатных бетонах. И сразу же обрушился на силикальцит, считая его во многом еще несовершенным, неизученным, сомнительным камнем.

— Как можно строить дома на песке? — спросил Николай Петрович.

— Можно! — ответил с места Александр Белкин.

И когда он вышел потом на трибуну, он снова повторил эту фразу:

— Можно строить дома на песке. На том песке, который прошел через дезинтегратор. На том песке, в котором раскрыты его тайны.

Впервые Белкин сообщил о большом промышленном конвейере силикальцита, который создан на новом заводе в Лодейном Поле.

— Мы уже построили кварталы многоэтажных домов, — сказал Белкин, — и те тысячи людей, которые живут в этих домах, незримо присутствуют здесь и голосуют за докторскую диссертацию Хинта.

— И все-таки вы меня не убедили! — крикнул Жамов. — Я отдал строительному делу всю жизнь и считаю, что над силикальцитом еще надо трудиться, прежде чем он заслужит наше признание и право его автора на получение докторской степени.

— У нас есть, — сказал председатель, — сто пятьдесят письменных отзывов, и все они положительные. Нужно ли их зачитывать?

— Нужно!

— Не нужно!

— Хватит!..

Председатель не мог понять, на чем настаивает зал, и предложил:

— Я только перечислю тех, кто прислал нам отзывы.

Хинт услышал имена людей, с которыми он переписывался последние годы, которые создали маленькие кустарные заводики силикальцита. Он не обращался к ним, перед тем как ехать в Ленинград на защиту диссертации. По-видимому, и его, Хинта, судьба кого-то интересует.

Началось тайное голосование.

И, когда объявили, что за присуждение докторской степени Иоханнесу Александровичу Хинту проголосовало двадцать шесть членов ученого совета, а против только три, Хинту устроили шумную овацию.

Он спустился в зал, где в углу последнего ряда сидела Хелью Александровна.

— Чего же ты плачешь? Все хорошо, — протянул к ней руки Хинт.

Но Хелью Александровна не ответила, встала и быстро вышла из зала. Хинт пошел за нею. Он понимал, что в этих слезах были тревожные годы войны и трудные годы послевоенной жизни, годы напряжения и годы лишений, годы терпеливого ожидания и годы разочарований, вся их многотрудная жизнь.

Глава двадцать четвертая

Они вернулись в Таллин ранним утром в воскресенье.

На вокзале их встретили дети с цветами — старшая дочь Анна, младшая Пилля, сын Рейно. Все они принарядились для этого случая, — и у них начиналась новая жизнь.

Семья Хинтов переехала в тот самый «райский уголок», с которого начинается мой рассказ, — в Меривалья, в новый силикальцитный дом. Теперь они жили у самого моря, можно было в любую минуту выбежать из дома, спуститься по тропинке к скалистому берегу и через минуту очутиться в теплой морской воде, или на влажном песке, или в прибрежном лесочке, где соленый ветер несет над миром волнующие запахи йода и сосны, где мелкие рыбешки, выброшенные волной, бьются о камни, где корни вековых деревьев лежат на дорожках, как мертвые змеи.

У них уже появились излюбленные места, и дети тянут отца и мать туда, к морю. Отсюда древний Таллин предстает в новом свете — он как бы поднялся и плывет в безбрежной утренней дымке. Отсюда кажется, что церковь стоит на самом обрыве, стоит как самоубийца. Отсюда и далекие мачты рыбачьих судов приобретают облик каравелл, отправляющихся в кругосветное плавание в поисках неизведанных земель и несметных сокровищ.

Хелью Александровна не поспевает за поэтической фантазией своих детей — она слишком земная, она видит вещи и явления такими, как они есть. Она тоже много читала о каравеллах, неизведанных землях и несметных сокровищах.

Но разве Иоханнес и его друзья не нашли эти сокровища здесь, на берегу моря, или на пыльном шоссе Мяннику? Разве найти какие-то тайны в самом обыкновенном песке было легче, чем совершить далекое путешествие через все моря и океаны на парусниках или каравеллах? Разве проникнуть в песчинку было проще, чем на пустынный остров в океане?

Было время, когда дети играли в силикальцит. В маленькой комнате слышались возгласы: «Не трогай мои камни!», «Это силикальцит!», «Я вырвал его из лап дракона!» Кто бы мог подумать, что не дети, а взрослые люди будут с таким коварством, с такой яростью драться из-за камней. Не из-за драгоценных, а самых обыкновенных, строительных камней — в них всего-навсего смесь песка и извести. Впрочем, все понятия и представления о ценностях уже давно сместились.

— Давайте играть в скороговорку! — кричит Анна и идет к дому.

Это еще осталось с детства, когда Анна скороговоркой требовала: «Хочудомойхочудомойхочудомой». Теперь же играть в скороговорку означает — идти домой.

Все поднимаются и идут в новый, но еще не обжитой силикальцитный дом.

Они долго собирали деньги, чтобы купить блоки, а строили дом всей семьей. Им помогали друзья, братья, соседи.

Хинт просил отобрать для своего дома те блоки, которые по тем или иным причинам отнесены к нестандартным: то ли прочность не та, которая требуется, то ли форма нарушена, то ли внешние поверхности недостаточно гладки. Хелью Александровна же сама хотела принимать участие в сборке дома. Ее нельзя было назвать опытным строителем, но помощником она была отличным. Для многих это казалось удивительным — почему она с рассвета до захода солнца трудится на площадке, где сооружается силикальцитный дом.

Но Хинт все это хорошо понимал.

Для Хилью Александровны силикальцит был не только камнем, искусственным строительным камнем. Со словом «силикальцит» связывалось у нее слишком многое в жизни. В сущности, как только Хинт вернулся домой после войны, как только они начали жить той тихой семейкой жизнью, к которой она всегда стремилась, началась «эпопея силикальцита».

Вместе с мужем Хелью Александровна несла все тяготы и лишения, связанные с многолетними опытами и исследованиями. Хинт приходил домой усталый, всегда чем-то взволнованный, всегда с кем-то спорящий, кого-то убеждающий. Потом появились друзья и враги. Каждый день новые друзья и каждый день новые недруги. Одни оказывались мнимыми друзьями, а другие мнимыми недругами. Все это за день накапливалось, накапливалось, как снежный ком, и к вечеру выплескивалось то ли нервной вспышкой, то ли молчаливой угрюмостью, то ли неожиданным решением — все бросить, пойти вместе с Константином строить дома, не думать о силикальците.

Хелыо Александровна знала: для Хинта силикальцит — это тоже нечто большее, чем камень. Это трудный и сложный период жизни, который определил их судьбу.

Хинт стал популярным человеком, его имя было у всех на устах, и все-таки Хелью Александровна как бы обходила внезапно нахлынувшую славу. Как будто эта слава не касалась ее, к тому же она побаивалась ее. Хелью Александровне казалось, что вместе со славой приходит и зависть и горечь, а порою и разочарование.

Она знала, что в тысячах силикальцитных домов живут сотни тысяч людей. Она знала, что силикальцитные дома — одноэтажные, многоэтажные — легко и быстро собираются и в Нымме, другом уголке Таллина, и во многих городах. Но это все для других, вернее, для людей, которым силикальцит принес только жилье, удобные и теплые квартиры, а не совершил переворот в их судьбах, в их жизни. Может быть, и поэтому Хелыо Александровна не отходила от строителей, была их помощником, а после завершения кладки стен и сооружения крыши она целиком взяла на себя штукатурку, окраску и побелку дома: в юные годы ей приходилось учиться малярному ремеслу.

Они переехали в этот дом тихо, без обычного праздника новоселья, без ненужной суеты и восторженных гостей. Им казалось, что они все еще не имеют права на этот дом, и они как бы стеснялись неожиданного простора комнат, маленького, но уже цветущего сада, тишины и кажущегося благополучия.

Только Ааду и Константин, тоже помогавшие собирать дом, пришли вечером, принесли вино, вспомнили о том дне, когда Иоханнес получил от братьев напутственное «добро» — морское словечко, оставшееся в доме от отца. Нет, братья не ошиблись — все как будто идет не очень плохо.

— Даже удовлетворительно, — сказал Ааду, как и подобает сдержанному и скупому на похвалы педагогу.

Но по-прежнему, как в тех маленьких комнатах, в которых они прожили все послевоенные годы, здесь, в большом доме, бушевали штормы человеческих страстей, не стихали яростные споры, продолжалась упорная и настойчивая борьба за силикальцит.

Впрочем, Хинт считал, что битва за новый искусственный камень уже выиграна и речь шла главным образом о его будущем.

Глава двадцать пятая

Хинт вернулся из Ленинграда в Таллин молчаливым и грустным. Это случалось с ним редко за последнее время, но теперь он задумался над своей жизнью, окружающими его людьми. В поезде, на вокзале, на берегу моря, где он сидел и молчал, Хинт не переставал думать об одном и том же: почему у него так много врагов? Чем он обижает людей? Может быть, он просто не умеет вести себя и восстанавливает их против себя?

Эти мысли возникали у него и раньше, но запал борьбы, непрестанная потребность в отражении самых различных атак не позволяли ему с достаточной придирчивостью допросить себя. Наставления, которые он так часто слышал в детстве — от отца, матери и старшего брата, — почаще с пристрастием допрашивать себя, эти наставления он вспомнил теперь, когда стал доктором наук или, во всяком случае, защитил докторскую диссертацию. Так в чем же он ошибается?

Он знал все, что о нем говорили. Да, да, у него трудный характер, он порой бывает упрямым, нетерпеливым, вспыльчивым. Он горяч и необуздан в тех случаях, когда речь идет о защите силикальцита. Он приходит к какому-нибудь вершителю судеб строительной техники и говорит ему, что не уйдет из его кабинета, пока то или иное дело, связанное с силикальцитом, не будет решено.

Не просто решено, а в том направлении, о котором говорил Хинт.

Он вторгается в привычный ритм деловой машины, и, конечно, многих тихих и прилежных чиновников это шокирует. Он не заискивает перед власть имущими, не просит, а требует.

В конце концов, люди смирились с его горячностью и настойчивостью и уже не упрекали его, когда он нарушал привычную тихую атмосферу в каком-нибудь строительном комитете или академическом институте.

Хинт знал, что все это создает ему не очень лестную репутацию. Но все это помогало двигать то дело, без которого он не мыслил себе жизни. К тому же он убеждался в этом не раз: люди умные, истинно деловые, хорошо знающие свое дело, умеющие пользоваться своей властью, а не злоупотреблять ею, — такие люди всегда становились его друзьями, наставниками. А люди глупые становились его недругами, избегали встреч с ним, прятались от него, а порой тайком даже действовали против него, а стало быть, во вред силикальциту.

Но вот во время защиты докторской диссертации он понял, что на суд были вынесены не его характер, не поведение, не его вспыльчивость или горячность, а его знания, опыт, научные взгляды.

И там его поддержали.

Ему уже давно не удавалось так спокойно, неторопливо обдумать и обсудить с самим собой все события своей жизни. Он вышел на улицу, хотел снова спуститься к морю, но неожиданно для самого себя свернул к автобусной остановке. В это время подошел автобус из города, из открытого окна Хинта окликнул Ванаселья.

— Куда вы собрались? — спросил Лейгер.

— На завод, — ответил Хинг.

— Не на завод, а в институт, — сказал Лейгер и протянул Хинту телеграмму. — К тому же там теперь никого нет.

Они пошли по тропинке к морю, и на ходу Хинт прочитал телеграмму: «Опытный завод преобразован в научно-исследовательский и проектный институт силикальцита».

Они добивались создания института больше года. Сперва их просьбу назвали наивной. При этом сослались на точку зрения Долгина. Хинт и его помощники продолжали настаивать. И побывали наконец в ЦК КПСС. Там их поддержали, оценили великие возможности силикальцита.

И вот — быстрое и разумное решение — Хинт читал и перечитывал телеграмму, пытаясь в каждом слове найти какой-то особый смысл. Хинт сел на камень и начал чертить на песчаной глади схему будущего института.

Оказалось, что он давно уже все обдумал. Ванаселья едва успевал со своим напоминанием:

— Не забудьте об отделе механизации.

— Точно, точно. Увидите — через года два в этом институте будет уже тысяча человек. Мы построим дом для института — из силикальцита — шестнадцать этажей.

Ванаселья хорошо знал своего друга — он отличался богатой и яркой фантазией. Но теперь он, кажется, хватил через край, оторвался от грешной земли.

Но фантазия Хинта всегда опиралась на реальные, жизненные условия. Он делал все возможное, а порою и невозможное, чтобы добиться поставленной цели. И хоть дом для института только проектируется, но, забегая вперед, надо сказать, к тысяча девятьсот шестьдесят четвертому году в силикальцитом научном и проектном центре уже трудилось восемьсот человек.

С того дня, когда Хинт и Ванаселья чертили свою схему на песчаной глади на берегу моря, прошло меньше трех лет.

За это время в их жизни произошло еще одно событие — Иоханнесу Хинту и Виктору Рюютелю присудили Ленинскую премию.

— Почему только нам? — спрашивал Хинт. — Разве не заслужил ее Ванаселья, который вынес на своих плечах очень многое из того, что принято называть тяжестью исследования; или Александр Белкин, который проложил силикальциту широкую дорогу и создал первый массовый конвейер; или Владимир Клаусон, который ведет наладку сорока новых заводов и является талантливым молодым ученым? Или Ханс Тоомель, без которого мы не могли бы с такой тщательностью разработать все теоретические основы нашего дела? Я уже не говорю о других исследователях и инженерах, которые шли с нами все эти годы. Почему-то считают возможным приписывать открытие одному человеку. Может быть, человек высказал какую-то мысль, достаточно смелую и разумную, чтобы над ней трудиться. Может быть, этот человек сделал первый шаг. Но разработать и создать новое революционное дело — я имею в виду, конечно, технику — может только группа людей, объединенных единой целью, людей, дополняющих друг друга. Во всяком случае, так произошло с силикальцитом. А премию, вдумайтесь в смысл этих великих слов, — Ленинскую премию — присудили только двоим. Почему? Мне кажется, что…

Все это Хинт сказал именно в тот торжественный момент, когда ему и Рюютелю вручали дипломы и медали лауреатов Ленинской премии. Хинт пожал руку учтивому и улыбающемуся академику. Поблагодарил. И попросил передать все, что он думает по этому поводу. «Разве я должен произносить чужие слова, не выражающие мою мысль? Или скрывать свои мысли? А теперь меня занимает только одно — почему только мы двое стоим здесь? Простите, если я нарушил установившийся ритуал».

Церемония вручения дипломов и медалей происходила в Академии наук Эстонской ССР. Отсюда лауреаты вместе с женами, друзьями и коллегами отправились в кафе «Старый Томас». Там был устроен маленький праздник. Впервые за многие годы, пожалуй, с тех пор, когда Ааду и Константин благословили своего брата на трудный путь в науку.

Пора и нам с вами, читатель, побывать в таллинском кафе. Мы бродили с вами по живописным улицам и площадям, по узеньким старинным переулкам этого древнего города и ни разу не заглянули к прославленным эстонским кондитерам в кафе «Таллин» или к не менее уважаемым кулинарам в кафе «Старый Томас». Правда, старика, по имени Томас, не сразу можно найти среди его более пышных и молодых собратьев по профессии. У «Старого Томаса» совсем не броская вывеска, ничем не примечательные ступени, ведущие вниз, в подвал. Там нет ни красного дерева, ни серебра, ни хрустальных приборов: удивительно скромная, спартански строгая обстановка. Если мы с вами только что бродили по средневековым улочкам Вышгорода, то, попав в кафе, как бы продолжаем путешествие в мир далеких и добрых традиций. Нас будет всюду сопровождать поэтическая фантазия эстонских художников, так называемых «прикладников», деятелей прикладного искусства, хоть неизвестно и непонятно, к чему именно это искусство «прикладывается». Но мы с вами не станем придираться к терминам, а обратимся к приветливым и доброжелательным официантам, которые сделают все возможное, чтобы мы засиделись в кафе. Нет, нас никто не упрекнет, что мы будто бы прожигали жизнь, — в таллинских кафе встречаются с друзьями. И, представьте, при этом пьют не водку, не вино, а чашку превосходного кофе.

Вот такую-то встречу друзей устроили авторы и творцы силикальцита в кафе «Старый Томас». Правда, ради торжественного праздника, в нарушение традиции, было откупорено шампанское, и Хинт коротко и просто сказал, что Ленинская премия присуждена не ему, не Рюютелю, а всем, кто нес и несет на своих плечах бремя силикальцита, — она присуждена тому новому делу, которому они посвятили свои жизни.

Пусть же это новое дело, пожелал Хинт, отправится в свой великий и неизведанный путь с ленинским знаком и ленинским дипломом: с такими спутниками нам никакие бури не страшны.

Глава двадцать шестая

Однажды утром силикальцит перешагнул границы СССР и начал путешествовать по миру. И вскоре Хинт прикрепил к своей карте, висевшей на стене его комнаты, еще два флажка. Они точно копировали национальные флаги государств — Италии, Японии.

Правда, еще до этого в Италии попытались создать силикальцитный завод по методу Хинта, — там действовали по рецептам, которые изобретатель давал в своих статьях в советских журналах, но у итальянских инженеров ничего не получилось. Они «догадались», что у Хинта есть какая-то тайна, и вынуждены были просить уважаемого синьора Иоханнеса Хинта посоветовать им, где можно купить его идею силикальцита. Купить идею? Это казалось удивительным. Разве Хинт торгует идеями? Да и вообще наша индустрия еще очень редко обращалась к этому весьма распространенному во всем мире виду экспорта — экспорту идей. Но итальянские коммерсанты и промышленники были настойчивы. Новый камень Хинта их так заинтересовал, что о силикальците они начали писать и в Министерство внешней торговли СССР, и во Всесоюзную Торговую палату, и даже в наши газеты, из которых они узнали об изобретении Хинта.

Вскоре итальянские деловые люди приехали в Таллин. Их сопровождали химики и строители. Им показали всё — от первых лабораторных опытов до многоэтажных домов. За три дня они прошли путь, на который Хинт, Ванаселья, Рюютель — вся плеяда талантливых инженеров, химиков и исследователей — затратили почти двенадцать лет. Итальянские инженеры понимали, что у изобретателя был нелегкий путь.

Теперь они покупали плоды многолетних трудов, идею, пачку расчетов и чертежей.

Так появился первый международный торговый договор, который разрешал итальянскому концерну производить силикальцит по методу Иоханнеса Хинта. Первая лицензия на силикальцит. Итальянские газеты сообщили: из русского силикальцита будут строиться дешевые и удобные итальянские дома.

В таллинских лабораториях появились ящики с песком, на которых значился пункт отправления — Неаполь. Первые испытания и исследования, первые детали домов были отправлены в Италию.

Потом начали поступать посылки из других стран — в них опять-таки был всего лишь песок. Самый обыкновенный песок вдруг стал дорогим продуктом. Его аккуратно упаковывали, бережно переносили с места на место, оберегали от каких бы то ни было внешних влияний — словом, будто бы речь шла о драгоценных камнях или редких металлах. Вот до чего Хинт возвеличил самую обыкновенную песчинку!

Идеи Хинта стали популярными на мировом рынке. Ими живо интересовались на всех континентах.

Хинт получил письмо от члена-корреспондента Академии наук СССР Петра Петровича Будникова. В свое время Будников поддержал Хинта. В самые трудные моменты Хинт спрашивал Будникова:

«Может быть, я действительно заблуждаюсь?»

«Нет, вы идете по правильному пути, — говорил ему Будников. — В любом деле есть свои слепцы и невежды».

И вот теперь Петр Петрович писал, что он только что вернулся из Объединенной Арабской Республики, где тоже интересуются силикальцитом. Будникова даже просили совершить поездку в пустыню Сахару, где, по мнению инженеров, может быть создан силикальцитный завод. Вот куда донеслась слава Хинта.

Никто уже не удивлялся, что иностранные фирмы платят миллионы долларов не за лес, не за машины, не за нефть, не за руду, не за золото, а за самые обыкновенные технические таблицы, чертежи. Такова великая сила технических идей.

Теперь Таллинский институт силикальцита должен был помогать не только советским, но и иностранным заводам. И не в слаборазвитых или отсталых, а в самых наиразвитых странах.

Хинт и Ванаселья совершили длительную поездку в Италию и Японию, где помогали («техническая помощь» — вдумайтесь в смысл этих слов!) крупным химическим концернам и строительным фирмам налаживать новые силикальцитные заводы.

— Это была очень трудная поездка, — сказал Хинт, когда он прилетел в Москву. — Но силикальцит наш идет хорошо.

Утром Хинт твердо решил поехать вместе с сыном на остров Саарема.

— В конце концов, надо отдохнуть, — сказал он.

А только там, в маленькой деревушке, можно уйти от силикальцита и всего того душевного напряжения, в котором он находился последнее время.

Рейно, сын Хинта, учится в школе, но не в Таллине, а на острове Саарема. Там он познаёт суровую жизнь рыбаков и земледельцев, их отвагу, благородство, трудолюбие. Туда же, на остров Саарема, уехала и дочь Хинта — Анна, после фельдшерской школы.

— Ей еще рано идти в институт, — сказал Хинт. — Пусть полечит людей и поживет на Саарема. А потом — и в институт.

Я мысленно представлял себе приезд Хинта на остров, в родную деревушку, внезапную тишину после Италии и Японии, после шумной Москвы, пожелал ему хорошо отдохнуть.

Он прибыл в Таллин, где его ждал Рейно. Но вечером того же дня Хинт опять прилетел в Москву. Что случилось?

— Никуда мы не поедем, — говорит он.

— Почему?

— Приехал президент крупного итальянского концерна. Хочет купить монополию на право продажи силикальцита в восьмидесяти странах. Вы только посмотрите на этот чертов камень — он им всем вскружил голову! Как вы думаете, это выгодно для нашего государства?

Во время ужина ему позвонили по телефону из Таллина. Не очень приятные новости — в Ташкенте на новом заводе что-то не ладится.

— А где Володя? — спросил Хинт.

— На Дальнем Востоке, — ответили ему.

Речь шла о Владимире Клаусоне, который обычно налаживал новые заводы.

— Как же быть? — спросил Хинт.

— Они просят, чтобы именно вы приехали в Ташкент, — настаивали из Таллина.

— Ну что ж, я попробую. Все зависит от этого итальянца — я еще его не видел.

Весь следующий день велись переговоры с президентом итальянского концерна. Вечером Хинт позвонил:

— Вот какое дело. Два дня юристы будут сочинять договор. Я решил за это время побывать в Ташкенте.

Он улетел поздно ночью, пробыл в Ташкенте десять часов. Нашел там ошибку в тепловом режиме автоклава, вернулся в Москву чем-то возбужденный и озабоченный.

— Все-таки хорошо отрываться от земли, — сказал Хинт, когда мы сели с ним к чайному столу, — человек летит и думает.

— Надеюсь, что думает человек о земном? — спросил я Хинта.

— Не всегда, — ответил он.

— Ну, тогда — о «подводных рифах», — напомнил я его любимое выражение.

— Точно, точно, — улыбнулся Хинт, — появились новые «подводные рифы».

— Когда-то вы так называли ваши ошибки? Верно?

— Точно, точно, — ответил Хинт, — любой «подводный риф» связан с нашей ошибкой.

— Что же вы теперь имеете в виду?

— Вы помните Шилина? Я, кажется, рассказывал о нем?

— Да, конечно, — подтвердил я, — я с ним встречался. Он был одним из тех, кто воспользовался предательством Янеса. Кстати, где теперь Янес?

— Я и о нем расскажу, — ответил Хинт, — сперва о Шилине.

— Если не ошибаюсь — Михаил Андреевич?

— Да, да, Михаил Андреевич Шилин, кандидат наук, когда-то был помощником Долгина. В строительной науке у нас появились молодые люди, которые считают, что ловкость, изворотливость, услужливость — решающие козыри в научной карьере. Шилин — один из них. Я еще в институте в Таллине, на заре силикальцита, встречал таких людей и сторонился их — они могут сбить с толку любого исследователя.

После того памятного семинара, когда Янес принес в лабораторию бракованные силикальцитные детали и на виду у всех опорочил все наши многолетние труды, а Шилин со злорадством издевался над нами, — после того семинара в техническом журнале появилась статья под хлестким названием: «Внимание: факты!» В этой статье Шилин доказывал — опираясь на цифры Янеса, — что силикальцит — это мираж, подобный тому, который возникает у путника в знойной пустыне. Если, мол, подойти поближе, то обнаружится, что никакого силикальцита нет.

Мы пережили тогда много тревожных дней и ночей. Нам пришлось отбиваться от нового потока клеветнических измышлений. Не очень приятно вспоминать обо всем этом. Но ведь борьбе с Долгиным и Шилиным отданы годы жизни.

Я не могу утверждать, что Шилин был связан с Янесом, — продолжал Хинт, — у меня для этого нет никаких оснований. Да и не в этом дело, в конце концов. Для Долгина и Шилина Янес был великолепной находкой, спасительной надеждой, посланной им судьбой. Но, как видите, Янес им не помог. Шилина я долгое время не встречал. Только слышал, что он увлекся административной деятельностью. Есть еще люди, для которых ученая степень — лишь «ступень» в административной карьере. В этом я убедился, когда прилетел в Ташкент. Шилин уже был там, на силикальцитном заводе.

— Почему?

— Теперь он один из тех, кто управляет силикальцитными делами.

— Но он же считал, что силикальцит — это мираж в пустыне?

— Да, считал. А теперь он уже этого не считает. Шилин даже сказал мне, что отныне во всех поездках за границу по делам силикальцита он будет сопровождать меня.

Хинт помолчал, потом решительно сказал:

— Что ж, пусть едет. Прав был мой профессор — пользу нам приносят и друзья и враги.

— А где же теперь Янес? Может, тоже собирается…

— Нет, нет, он никуда не собирается ехать. Я встретил его в Таллине. Опустившийся, грязный. Он остановил меня, начал просить прощения.

— Вы, конечно, простили его?

— Нет, нет, — вскочил Хинт, — не простил. Я просто обошел его, как обходят столб или яму, ничего не ответил ему. Он для меня больше не существует. Теперь у меня другие заботы.

— Какие?

— Прежде всего люди, которых я бы назвал «или-или»… Они считают, что в мире должно быть только одно — или бетон, или силикальцит. Или цемент, или известь. Или то, или другое. Почему? Разве они не могут уживаться?

Хинт открыл пухлый портфель, с которым он не расставался, нашел листки с какими-то расчетами и продолжал:

— Вот посмотрите. Если верно, что население нашей планеты за двадцать лет увеличится на миллиард человек, то надо будет построить примерно двести пятьдесят миллионов квартир. Я считаю по четыре человека на квартиру в среднем. Так? Но не всюду есть цемент и не всюду он будет. Вот тут-то и сыграет свою роль силикальцит. Иначе говоря, хватит дела для всех заводов — и силикальцитных, и железобетонных, и алюминиевых, и даже деревообрабатывающих. Такие же расчеты я сделал во время полета и для нашей советской земли. Как будто все ясно? Но является человек и говорит: «или-или». И его слушают.

Хинт помолчал, придвинул уже остывший чай, глотнул и добавил:

— Поверьте, три четверти моего времени я трачу на споры с такими людьми, а четвертую четверть — на то, что успокаиваю себя после каждой встречи с ними. Это все наши старые недруги. Теперь, правда, при государственной поддержке силикальцита, они могут решиться только на короткие вылазки, мелкие укусы, технические придирки. Все это так. Но ведь и мошкара мешает жить. Не так ли?

И снова мы сидим с ним до глубокой ночи и говорим о силикальците. Хинт, как всегда, вспоминает своего старого профессора — Юрия Нуута. Он советовал не бояться ни друзей, ни врагов — и те и другие приносят пользу. Это напутствие профессор повторил и перед смертью.

Может быть, и он приучил Хинта в любой неудаче искать прежде всего свою, а не чужую ошибку. «Подводные рифы»? О них любил говорить и помощник Хинта — Александр Белкин. Он умер вскоре после защиты своей кандидатской диссертации. Талантливый молодой ученый и опытный инженер, он успел построить один из лучших заводов силикальцита — в Лодейном Поле, теоретически и практически доказал великие возможности нового искусственного камня. Белкин перешагнул через многие «рифы» и заглянул за горизонт, в наше будущее.

— Теперь всех нас тревожит это будущее, — вы же знаете: птица покидает свое гнездо.

— Что вы имеете в виду? — спросил я. (Хинт любил начинать с загадочных фраз.)

— Вы когда-нибудь принимали участие в спортивных соревнованиях? Скажем, в беге на тысячу метров? — спрашивает Хинт.

— В школе и в институте.

— Я хорошо помню до сих пор это необычайное напряжение, ощущение собранности, внутреннего подчинения всех помыслов единой цели. Каждый из бегунов приготовился, пригнулся, боится пропустить тот момент, долю секунды, когда прозвучит выстрел стартового пистолета. Я все это хорошо помню.

Так вот в ту минуту, когда мы подписываем соглашение о продаже иностранным фирмам лицензий на силикальцит, я слышу выстрел стартового пистолета. Поверьте мне, он отзывается в моем сердце.

— Ну что ж, если мы продаем, то идем впереди.

— Вот видите, — вскочил Хинт, — даже вы не хотите взглянуть за горизонт! Теперь-то мы впереди. У нас не было ни конкурентов, ни соревнования. Сама жизнь как бы поставила нас впереди.

— Или ваше изобретение?

— Допустим. Но теперь мы уже начинаем соревноваться и с итальянцами, и с японцами, и с американцами… Появились крупные фирмы из других стран. Это мирное, очень благородное соревнование. Мы стоим теперь не очень далеко друг от друга. А стартовый пистолет уже прозвучал. И соревнуемся мы не с любителями в технике, а с мастерами высокой технической культуры.

Вот где должны с особой силой проявиться все преимущества нашего общества.

И снова путешествие в будущее или «по дороге за горизонт», как Хинт говорит. Я с трудом поспеваю за его творческой фантазией, за его смелыми расчетами.

И все время не идут у меня из головы эти вскользь брошенные им слова — экспорт идей.

Что ж, теперь можно признать — мы экспортируем идеи. Мало того, эти идеи можно с полным основанием назвать революционными: они совершают переворот в той или иной области человеческих знаний.

Теперь иностранные концерны, фирмы, государства вынуждены признавать наши неоспоримые успехи. Они выражают эти признания не только улыбками и высокопарными фразами, а миллионами долларов. Нелегко платить миллионы долларов за десяток страниц технических расчетов, за маленькую пачку чертежей. Особенно если платить приходится социалистическому государству.

Но иного выхода нет.

Если в мирном соревновании один из партнеров вырывается далеко вперед, приходится пересаживаться на его же машину, воспользоваться его же опытом, чтобы догнать, «не сойти с круга». Да простят меня деловые люди за такое сравнение. Но это так. Ничего не поделаешь. Капиталистическому миру приходится уже платить социалистическому миру за право пересесть в нашу машину, за разрешение воспользоваться нашим опытом, нашей технологией.

Это плата за творческий труд!

Мы далеки от высокомерия «технических столпов» буржуазного общества, презираем спесивость буржуазных «пророков», которые в начале тридцатых годов говорили мне в Магнитогорске: «Технические идеи, а в особенности революционные технические идеи рождаются столетиями. Но за первое столетие надо научиться отличать борщ от машинного масла».

Нам приходилось выслушивать подобный вздор.

В те годы только шли посевы, пробуждался гений народа. Это были трудные посевы, они политы кровью и потом старших поколений, они выращены и взлелеяны нашими современниками.

Теперь начинается жатва.

Да, начинается.

Еще не раз капиталистическому миру придется платить за наши идеи, за наш опыт, чтобы не отстать.

«Использование коммунистической технологии» — такая формула уже появилась в буржуазных промышленных кругах. Во всяком случае, именно так называет свою статью о покупке советских идей журнал «Европейский бизнес». Что ж, было время, когда наша страна пользовалась промышленным опытом капиталистического мира. И теперь наши инженеры и ученые готовы изучать все истинно передовое и прогрессивное, что рождается в мире. Но все же наступили новые времена. Это естественный и неотвратимый процесс.

С ним тоже ничего не поделаешь.

Убежден, что миллионы советских людей, в особенности те, кто испытал муки и радости Магнитогорска и Кузнецка, чья молодость прошла на шахтах и заводах Донбасса, чьи горячие сердца, и мечты, и надежды были безраздельно отданы первым пятилеткам, первым плавкам металла, первым тракторам и автомобилям, — убежден, что эти люди с волнением узнали о первых купленных в СССР технических идеях и технических открытиях.

Мы совершили с вами путешествие по «следам» только одного из этих открытий. Оно называется коротко и просто — силикальцит.

Может быть, я утомил вас техническими подробностями. Но в наш век технических переворотов можно ли обойтись без этих подробностей?

Может быть, я не рассказал о чьем-то коварстве, не упомянул о чьей-то недальновидности или чьем-то невежестве; может быть, я преуменьшил чью-то славу и преувеличил чьи-то добродетели; может быть, я упустил какие-то события, острые столкновения, факты. Это ведь не история силикальцита, а повесть о первооткрывателях, об их одержимости и отваге, об их страстной любви к своему делу и вечном стремлении что-то сделать «для других».

В сущности, их пытливостью ума и щедростью сердца преображается наша земля. И они, эти первооткрыватели, светят нам, когда «дорога за горизонтом» теряется в предрассветной мгле.

Москва—Таллин, 1962—1964

Примечания

1

Янес — по-эстонски «заяц».

Content

Оскар Курганов
Тайна песчинки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания