Кит Лоу

Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны

Введение

Представьте себе мир без общественных институтов. Это мир, где границы между странами как бы исчезли и остался один бесконечный ландшафт, по которому бродят люди в поисках уже несуществующих сообществ себе подобных. Никаких правительств в государственном масштабе и даже на местах. Нет школ и университетов, библиотек и архивов, отсутствует доступ к любой информации. Исчезли кинотеатры, театры и, естественно, никакого телевидения. Радио работает время от времени, но сигнал далекий, да и вещание почти всегда на иностранном языке. Много недель никто не видел ни одной газеты. Не функционируют железные и автодороги, телефон, телеграф, почтовые отделения. Словом, никаких средств связи, исключение составляет информация, передающаяся из уст в уста.

Упразднены банки, в которых, собственно, нет никакого смысла, поскольку деньги потеряли свою ценность. Нет магазинов, ибо нечего продавать. Существовавшие ранее огромные предприятия уничтожены или демонтированы, как и большинство других зданий. Из орудий труда только то, что можно откопать среди обломков камня. Нет продовольствия.

Закон и порядок практически не существуют, потому что нет полиции и судов. В некоторых районах, похоже, стерлись границы понимания того, что хорошо и что плохо. Люди берут себе все, что хотят, не обращая внимания на то, кому это принадлежит, кроме того, само понятие «собственность» почти совсем не работает. Все принадлежит только тем, кто достаточно силен, чтобы удержать это «все» у себя, и тем, кто в состоянии это охранять ценой жизни. Мужчины с оружием в руках бродят по улицам и забирают все, что захотят, угрожая каждому, кто встает у них на пути. Женщины всех сословий и возрастов продают себя за еду и защиту. Ни стыда. Ни морали. Только выживание.

Современным поколениям трудно представить себе, что такой мир может существовать за пределами фантазий голливудских сценаристов. Однако еще живы сотни тысяч людей, которые пережили подобное, и не где-то в далеких уголках земного шара, а в самом сердце десятилетиями считавшихся самыми стабильными и развитыми регионов на Земле. В 1944 и 1945 гг. большая часть Европы в течение месяцев одновременно погрузилась в состояние хаоса. Вторая мировая война, без сомнения самая разрушительная война в истории, разорила не только материальную инфраструктуру, но и общественные институты, которые удерживали страны вместе. Политическая система была разрушена до такой степени, что американские наблюдатели предупреждали о возможности всеевропейской гражданской войны. Умышленное разделение общества посеяло необратимое недоверие между соседями, а всеобщий голод сделал человеческую мораль неуместной. «Европа, – утверждала газета «Нью-Йорк тайме» в марте 1945 г., – находится в таком состоянии, которое не в силах понять ни один американец». Это был «Новый темный континент».

То, что Европа сумела вытащить себя из этой трясины и стать процветающим, толерантным континентом, кажется чудом. Оценивая героические подвиги восстановления из руин – реконструкцию дорог, железнодорожных путей, заводов и целых городов, можно поддаться искушению, увидеть в этом только прогресс. Политическое возрождение Запада также впечатляет, особенно реабилитация Германии, которая всего за несколько лет превратилась из государства-парии в ответственного члена семьи европейских государств. В послевоенные годы родилось также и новое желание международного сотрудничества, которое должно было принести процветание и мир. Десятилетия, прошедшие после 1945 г., были названы единственным самым длинным периодом международного мира в Европе со времен Римской империи.

Ничего удивительного в том, что авторы, исследующие послевоенную эпоху, – историки, государственные деятели и экономисты – зачастую склонны отождествлять Европу, восставшую из пепла пожарищ, с птицей фениксом. Согласно этой точке зрения, окончание войны стало не только концом репрессий и насилия, но и духовным, нравственным и экономическим возрождением целого континента. Немцы называют месяцы после войны Stunde nul («нулевой час»), имея в виду то, что это было время, когда с грифельной доски истории было все стерто, и ей была дана возможность начаться заново.

Но не нужно большого воображения, чтобы понять, насколько наивен подобный взгляд на послевоенную историю. Во-первых, Вторая мировая война не прекратилась с поражением Гитлера. Для разрешения конфликта такого масштаба, вместе со всеми мелкими гражданскими разногласиями, в него входящими, потребовались месяцы, если не годы. В разных частях Европы он завершился в разное время. Например, на Сицилии и на юге Италии война закончилась осенью 1943 г. Во Франции для большинства гражданского населения – годом позже, осенью 1944 г. В регионах Восточной Европы, напротив, насилие продолжалось еще долго после Дня Победы. Войска Тито сражались с немецкими частями в Югославии по крайней мере до 15 мая 1945 г. Гражданские войны, спровоцированные участием нацистов, продолжали бушевать в Греции, Югославии и Польше еще несколько лет после окончания главной войны. А на Украине и в Прибалтийских государствах партизаны-националисты продолжали сражаться с советскими войсками до 1950-х гг.

Некоторые поляки утверждают, что Вторая мировая война на самом деле закончилась совсем недавно, объясняя это тем, что конфликт официально начался с вторжения в их страну и нацистов, и Советов и продолжался до тех пор, пока последний советский танк не покинул страну в 1989 г. Того же мнения придерживаются и многие в Прибалтике. В 2005 г. президенты Эстонии и Литвы отказались приехать в Москву на празднование 60-й годовщины Победы на том основании, что, по крайней мере, для их стран освобождение наступило лишь в начале 1990-х гг. Если вспомнить о холодной войне, по сути своей состоянии постоянного конфликта между Восточной и Западной Европой, и нескольких национальных восстаниях против господства Советов, тогда утверждение о том, что послевоенные годы явились эрой нерушимого мира, кажется безнадежным преувеличением.

В равной степени сомнительна идея «нулевого часа». Безусловно, ничто не было стерто из памяти, независимо от того, как сильно немецкие государственные деятели желали этого. После войны волны мщения и возмездия прокатились по всей Европе. Государства лишились территорий и имущества, правительства и общественные институты подверглись процедуре зачистки, а целые народы – террору из-за того, что, по мнению людей, они сделали во время войны. Самая жестокая месть постигла отдельных граждан. Штатские лица из Германии по всей Европе подвергались избиениям, арестам, их использовали как рабскую силу или попросту убивали. Солдат и полицейских, сотрудничавших с нацистами, арестовывали и пытали. Женщин, которые спали с немецкими солдатами, раздевали, мазали дегтем и, обрив им головы, водили по улицам. Миллионы немецких, венгерских и австрийских женщин были изнасилованы. Не стерев ничего с грифельной доски истории, последствия войны только усилили неприязнь между народами и государствами, не угасшую и по сей день.

Победа в войне также не ознаменовала начало новой эры гармонии между народами Европы. Более того, этнические конфликты даже усугубились. Евреев, как и во время войны, продолжали преследовать. Национальные меньшинства повсюду вновь превратились в политические мишени, а в некоторых регионах это привело к зверствам таким же отвратительным, как и преступления, совершенные нацистами. Одновременно после войны логическое завершение получила нацистская теория распределения по категориям и изоляция различных народов. В период 1945–1947 гг. 10 миллионов мужчин, женщин и детей были изгнаны из своих стран в ходе жесточайших этнических чисток, которые когда-либо видел мир. Эту тему редко обсуждают сторонники концепции «европейского чуда» и еще реже понимают: даже те, кому известно об изгнании немцев, мало знают о подобных депортациях среди представителей других национальных меньшинств по всей Восточной Европе. Культурное разнообразие, когда-то бывшее неотъемлемой частью европейского пространства до и даже во время войны, получило смертельный удар после ее окончания.

Тот факт, что восстановление Европы началось, когда она переживала все эти события, делает его еще более поразительным. Однако, подобно тому, как долго шла разрушительная война, так и на восстановление разрушенного потребовалось много времени. Людей, которые обитали в руинах европейских городов, больше заботили мелочи ежедневного выживания, нежели возрождение компоновочных блоков общества. Они терпели лишения и голод, с горечью думая о годах страданий, которые им пришлось пережить, – прежде чем их можно было побудить к строительству новой жизни, требовалось время, чтобы они могли излить свой гнев, подумать и погоревать.

Новым режимам, которые приходили к власти в Европе, также требовалось время для упрочения. Их первостепенная задача заключалась не в уборке обломков, восстановлении железных дорог или предприятий, а в назначении своих представителей и советов в каждой административно-территориальной единице своей страны. Затем этим советам необходимо было завоевать доверие людей, большинство которых за шесть лет организованных зверств научилось относиться ко всем общественным институтам с величайшей осторожностью. В таких обстоятельствах установление какого-либо закона и порядка, не говоря уж о восстановлении физическом, было почти несбыточной мечтой. Только внешние организации – армии союзников, ООН, Красный Крест – обладали властью или людскими ресурсами, чтобы предпринимать такие героические попытки. В отсутствие подобных организаций воцарился бы хаос.

Таким образом, история Европы в ближайший послевоенный период – это не повествование о восстановлении и реабилитации, а по большей части рассказ о скатывании в анархию, чему, собственно, никогда не уделялось должного внимания. Десятки великолепных книг посвящены событиям в отдельных странах – особенно в Германии, правда в ущерб более масштабной картине: одни и те же темы возникают снова и снова по всему континенту. Написаны одна-две истории, вроде книги Тони Юдта «После войны», которые предлагают более широкий взгляд на Европу как единое целое, представляя больший временной масштаб, вынужденные, в связи с этим, подводить итог послевоенных лет в лишь нескольких главах. Насколько мне известно, ни на одном языке нет книги, которая описывала бы весь континент целиком – восток и запад – во всех подробностях в течение этого переломного и неспокойного времени.

Данная книга отчасти является попыткой исправить ситуацию. Я не стремлюсь (как во многих других книгах) объяснить, каким образом Европа в конечном итоге поднялась из пепла и постаралась возродиться физически, экономически и морально. Она не сосредоточена на Нюрнбергском процессе или плане Маршалла (программа восстановления Европы после Второй мировой войны. – Пер.) или любой другой попытке исцелить раны, нанесенные войной. Вместо этого в ней описывается период, предшествующий появлению предпосылок к попыткам восстановления, когда в большей части Европы все было еще весьма неустойчиво и при малейшей провокации вновь могло вспыхнуть насилие. В каком-то смысле это попытка совершить невозможное – описать хаос. Ее можно осуществить, выхватывая из этого хаоса различные элементы и предполагая способы их соединения общими темами.

Я начну с демонстрации того, что именно было уничтожено во время войны как физически, так и морально. Только полностью оценив утраченное, мы можем понять события, которые последовали за этим. Вторая часть посвящена волне мщения, которая пронеслась по континенту, и способам, с помощью которых это явление было использовано для извлечения политической выгоды. Месть – постоянная тема этой книги, понять ее логику и цели необходимо, если мы хотим понять атмосферу послевоенной Европы. В третьей и четвертой частях описаны последствия того, что происходит, когда месть и другие формы насилия выходят из-под контроля. Этнические чистки, политическое насилие и гражданская война, ставшие последствиями этого, явились одними из самых значительных событий в европейской истории. Я докажу, что именно они стали последними спазмами Второй мировой войны и во многих случаях относительно плавным переходом к началу холодной войны. Таким образом, эта книга охватывает приблизительно 1944–1949 гг.

Одна из целей этой книги – стремление отойти от узкого западного взгляда с его тенденцией главенствовать в большинстве книг, посвященных этому периоду. На протяжении десятилетий книги о последствиях войны фокусировались на событиях в Западной Европе во многом потому, что информацию о ее восточной части было не так-то легко получить даже в самой Восточной Европе. После распада Советского Союза и отделения от него бывших союзных республик эти данные стали более доступны, но они тем не менее неясны и обычно появляются только в научных книгах и журналах и зачастую лишь на языке автора. Иначе говоря, если большая часть первопроходческой работы в этом направлении была проделана польскими, чешскими или венгерскими писателями, ее результаты доступны только на польском, чешском или венгерском языках. Они также остаются в основном в руках ученых, что заставляет меня обратиться к другой цели этой книги – донести данный период жизни до широкого читателя.

Моя последняя и, наверное, самая важная цель – расчистить путь в лабиринте распространенных мифов о последствиях войны. Многие случаи «массовых убийств», которые я расследовал, при ближайшем рассмотрении оказались гораздо менее драматичными, чем их обычно изображают. Точно так же некоторые совершенно поразительные зверства замалчиваются или просто теряются в потоке других исторических событий. Если невозможно раскопать правду, стоящую за этими событиями, по крайней мере, есть возможность избавиться от некоторых ложных утверждений.

Особой проблемой для меня стал избыток неточной и неподтвержденной статистики, которую обычно приводят при обсуждении этого периода. Статистические данные на самом деле имеют значение, потому что их часто используют с политическими целями. Некоторые государства запросто преувеличивают преступления своих соседей, с целью отвлечь внимание от своих собственных либо способствовать осуществлению своих национальных целей. Политические партии всех цветов любят преувеличивать преступления своих соперников и умалять злодеяния своих союзников. Историки тоже иногда преувеличивают, для придания большего драматизма выбирая самую сенсационную цифру из всех имеющихся в их распоряжении. Но свидетельства, относящиеся к этому периоду, и так достаточно нереальные и не нуждаются в преувеличении. По этой причине я попытался везде, где можно, основывать все мои статистические выкладки на официальных источниках или надежных научных исследованиях, если отсутствуют или вызывают подозрение официальные источники. Во всех случаях, когда статистические данные спорные, я привожу в основном тексте те, которые считаю самыми надежными, альтернативные же упоминаю в сносках.

После всего сказанного было бы неразумно полагать, что мои попытки быть точным непревзойденны. Эта книга также не является «окончательной» или «полной» историей непосредственно послевоенного периода в Европе – слишком уж обширна тема. Это всего лишь попытка пролить свет на все поразительные и иногда ужасающие события для тех людей, которые, возможно, иначе никогда не узнали бы о них.

Надеюсь, эта книга положит начало дискуссии о том, как эти события повлияли на континент на самых тяжелых этапах его возрождения, и – ввиду того, что существует огромная область для дальнейших исследований, – возможно, послужит стимулом для проведения более глубоких изысканий. Если прошлое – это чужая страна, то в описываемом периоде истории Европы все еще присутствуют обширные области с пометкой «здесь драконы».

Карта Европы после Второй мировой войны существенно изменилась, а вместе с ней и названия больших и маленьких городов. Так, например, немецкий город Штеттин стал польским городом Щецином, польский Вильно – литовским Вильнюсом, а итальянский Фьюме – югославским Рижекой.

За исключением существующих установленных английских названий того или иного города, я всегда старался использовать географические названия, принятые в то время. Скажем, пользовался названием Штеттин, повествуя о событиях в этом городе во время войны, и названием Щецин при описании более поздних событий. Точно так же я использовал русские названия украинских городов – Харьков и Днепропетровск – поскольку, будучи частью Советского Союза, они так и фигурировали в документах того времени.

В те времена существовал – и существует по сей день – весомый националистический смысл, скрытый за названиями городов, особенно в восприимчивых приграничных районах. Я хотел бы уверить читателя, что не обязательно разделяю такое отношение.

Часть первая

НАСЛЕДИЕ ВОЙНЫ

Я думал, что ты будешь там ждать меня… Вместо этого меня встретил стойкий смрад руин и пустые глазницы нашего разрушенного дома.

Сэмюэль Путерман по возвращении в Варшаву, 1945 г.

Мы видели физическое уничтожение, но последствия обширного экономического, политического, социального и психологического краха за пять лет превращения Гитлером Европы в военную машину совершенно ускользнули от нас.

Дин Ачесон, первый заместитель Госсекретаря США, 1947 г.

Глава 1

ФИЗИЧЕСКОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ

В 1943 г. известное издательство Карла Бедекера выпустило путеводитель по Генеральной губернии – небольшой части Польши, которой была предоставлена видимость автономии при нацистском режиме. Подобно всем публикациям в Германии того времени, он служил средством пропаганды и информировал своих читателей. Часть, посвященная Варшаве, вполне для этого подходила. Путеводитель восторгался немецкими корнями этого города, его немецким характером и тем, что он стал одной из крупных столиц мира, «главным образом благодаря усилиям немцев». Он призывал туристов посетить средневековый королевский замок, собор XIV века и прекрасную иезуитскую церковь периода позднего Ренессанса – все эти плоды немецкой культуры и немецкого влияния. Особый интерес представлял комплекс дворцов в стиле позднего барокко, расположенный вокруг площади Пилсудского – «самой красивой площади в Варшаве», теперь переименованной в площадь Адольфа Гитлера. В центральной части комплекса был расположен «саксонский» дворец, построенный, разумеется, немцем, с красивыми саксонскими садами, которые опять-таки были спроектированы немецкими архитекторами. Путеводитель признавал, что парочка зданий, к сожалению, повреждена в сражении за Варшаву в 1939 г., но с той поры, заверял он своих читателей, Варшава «заново отстраивается под немецким руководством».

Не было никаких упоминаний о западных предместьях города, превращенных в гетто для евреев. Вероятно, это случилось потому, что по выходе в свет этого путеводителя здесь поднялось восстание, которое заставило бригадефюрера СС Юргена Штрупа поджечь практически каждый дом в этом районе. Почти четыре квадратных километра города, таким образом, были полностью уничтожены.

В следующем году разразилось второе восстание, охватившее оставшуюся часть города. На этот раз более масштабный мятеж с подачи польской Армии крайовы (Отечественная армия). В августе 1944 г. группы польских мужчин, женщин и подростков начали нападать из засады на германских солдат, похищая у них оружие и боеприпасы. В течение последующих двух месяцев они забаррикадировались внутри и вокруг Старого города, удерживая здесь более 17 тысяч немецких солдат, брошенных на подавление мятежа. Восстание закончилось только в октябре после нескольких наиболее ожесточенных боев. После этого, устав от непокорности поляков и осознавая, что русские в любом случае вот-вот войдут в город, Гитлер приказал разрушить город полностью.

Следуя приказу, немецкие войска взорвали средневековый королевский замок, который произвел такое сильное впечатление на Бедекера. Кроме того, они сделали подкоп под собором XIV века, взорвав и его тоже. После чего уничтожили церковь иезуитов. Саксонский дворец методично подвергался взрывам в течение трех дней сразу после Рождества 1944 г., как и весь комплекс дворцов, построенных в стилях барокко и рококо. Отель «Европейский» из путеводителя Бедекера в октябре подожгли, а в январе 1945 г. – для закрепления результата – взорвали. Германские войска продвигались от дома к дому, от улицы к улице, методично уничтожая весь город: 93 % жилых зданий Варшавы были разрушены или повреждены и уже не подлежали восстановлению. В завершение нацисты сожгли Государственный архив и публичную библиотеку, архивы древних документов и новой документации, финансовые и муниципальные архивы.

После войны, когда поляки задумались о восстановлении своей столицы, Национальный музей устроил выставку, где были представлены фрагменты зданий и произведений искусства, которые были повреждены или уничтожены во время немецкой оккупации. Они выпустили сопроводительный путеводитель, написанный, в отличие от путеводителя Бедекера, полностью в прошедшем времени. Цель состояла в том, чтобы напомнить жителям Варшавы и всему миру о том, что именно было утрачено. И путеводитель, и выставка подразумевали понимание того, что те люди, которые пережили разрушение Варшавы, не способны оценить безмерность произошедшего с их городом. Для них все это происходило постепенно. В первую очередь – бомбардировки 1939 г., затем грабежи во время нацистской оккупации, в финале – уничтожение гетто в 1943 г. и окончательное разорение столицы в конце 1944 г. Теперь, спустя всего несколько месяцев после освобождения, поляки привыкали жить в едва уцелевших домах, окруженных со всех сторон горами обломков.

Истинный масштаб разрушений могли оценить только те, кто видел их последствия, а не сам процесс. Джон Вашон – молодой фотограф, приехавший в Варшаву после войны вместе с помощью от Организации Объединенных Наций, – в своих письмах жене Пенни в январе 1946 г. обнаруживает полное непонимание масштаба разрушений:

«Это действительно невероятный город, и я хочу, чтобы ты представила себе его, но не знаю, как это сделать. Понимаешь, это большой город. До войны больше миллиона жителей. Такой же большой, как Детройт. Сейчас он разрушен на 90 %… Куда бы ты ни пошел, везде стоят остовы домов без крыш или большей части стен, и в них живут люди, за исключением гетто, которое представляет собой просто огромную равнину битых кирпичей, покореженных кроватей, ванн и диванов, картин в рамочках, чемоданов – и миллионы разных вещей торчат среди обломков. Не понимаю, как такое можно было сделать… Это настолько ужасно, что я не могу в это поверить».

Прекрасный город в стиле барокко, описанный Карлом Бедекером всего двумя годами раньше, полностью исчез.

Трудно подобрать слова, чтобы передать масштаб разрушений, вызванных Второй мировой войной. Варшава всего лишь один пример уничтоженного города – в одной только Польше десятки подобных. В Европе в целом были полностью или частично разорены сотнигородов. Фотографии, сделанные после войны, могут дать некоторое представление о степени разрушения отдельных городов, но, когда пытаешься оценить это разорение на территории всего континента, оно не поддается осмыслению. В некоторых странах, особенно Германии, Польше, Югославии и Украине, целое тысячелетие культуры и архитектуры было уничтожено всего за несколько лет. Насилие, вызвавшее такое тотальное опустошение, историки сравнивали с Армагеддоном.

Те, кто своими глазами видели разрушение городов Европы, тяжело пережили разорение родных мест, воспоминания для них были слишком болезненны, из их отрывочных, искаженных описаний событий трудно составить полную картину. Однако прежде чем анализировать реакцию людей, необходимо привести некоторые статистические данные, ибо они имеют важное значение, несмотря на определенные трудности в их получении.

Будучи единственным государством, которое успешно противостояло Гитлеру на протяжении всей войны, Великобритания очень сильно пострадала. (Государством, которое успешно противостояло Гитлеру с 1941 г. до конца войны, прежде всего был Советский Союз. – Ред.)

Люфтваффе (военно-воздушные силы Германии. – Пер.) сбросили на нее почти 50 тысяч тонн бомб во время блицкрига, уничтожив 202 тысячи домов и нанеся ущерб еще четырем с половиной миллионам домов. О бомбардировках, которые пережили крупные города Великобритании, хорошо известно, но то, что случилось с некоторыми небольшими городами, демонстрирует истинный масштаб бомбежек. Жестокость атак на Ковентри (город в графстве Йоркшир, индустриальный центр. – Пер.) породила в немецком языке новый глагол coventriren(ковентрировать), или уничтожать полностью. В Клайдбенке – сравнительно небольшом промышленном городе на окраине Глазго – из 12 тысяч домов только восьми удалось избежать разрушения.

По другую сторону Ла-Манша ущерб был не таким глобальным, но более точечным. Город Каи, например, был практически стерт с лица земли, когда союзники высадились в Нормандии в 1944 г.: 75 % города были уничтожены бомбами. Сен-Ло и Гавр пострадали еще больше – были разрушены 77 и 82 % домов соответственно. После высадки союзников на юге Франции в Марселе были разрушены полностью или частично более 14 тысяч зданий. Согласно правительственным документам по выплате компенсаций и займов в связи с потерями во время войны, 460 тысяч зданий во Франции уничтожены во время войны и еще 1,9 миллиона – повреждены.

Чем дальше на восток, тем ужаснее разрушения. В Будапеште повреждены 84 % зданий, из них 30 % настолько, что жить в них было невозможно. Город Минск в Белоруссии разрушен почти на 80 %, уцелели лишь 19 из 332 крупных предприятий города, и то только потому, что мины, заложенные отступавшими немцами, были вовремя обезврежены саперами Красной армии. Большинство общественных зданий в Киеве было заминировано во время отступления в 1941 г. советских войск – остальные уничтожены, когда они наступали в 1944 г. За город Харьков в Восточной Украине велось так много боев, что в конце концов там почти нечего стало оспаривать. В Ростове и Воронеже, согласно сведениям одного британского журналиста, «степень разрушения приблизилась к 100 %». Этот список можно продолжить. Приблизительно 1700 больших и маленьких городов уничтожены в СССР – 714 из них в одной только Украине.

Те, кому довелось проехать этими разоренными после войны ландшафтами, видели лишь разрушенные города. Очень немногие пытались описывать только что увиденное. Вместо этого люди пытались примириться с локальным ущербом в каждом городе, с которым они сталкивались. Например, Сталинград представлял собой лишь «куски стен, коробки полуразрушенных зданий, кучи обломков, отдельно стоящие трубы». Севастополь «вызывал невыразимую печаль» – в нем «даже в пригородах… едва ли нашелся бы стоящий дом». В сентябре 1945 г. американский дипломат Джордж Ф. Кеннан оказался в бывшем финском, а теперь российском городе Выборге, где увидел, как «лучи раннего утреннего солнца… выхватывали пустые скорлупки жилых домов и моментально заполнили их холодным бледным светом». Не считая козы, которую Кеннан испугал в одном из дверных проемов, он, по-видимому, был единственным живым существом во всем городе.

В эпицентре опустошения находилась Германия, города которой, без сомнения, понесли самый большой ущерб в войне. Около 3,6 миллиона немецких квартир были уничтожены английскими и американскими военно-воздушными силами. Иначе говоря, около одной пятой всего жилого фонда Германии. В абсолютных цифрах ущерб почти в восемнадцать раз больше причиненного Великобритании. Отдельные города пострадали гораздо сильнее, чем в среднем по стране. Согласно цифрам Департамента статистики рейха, Берлин потерял до 50 % жилых домов, Ганновер – 51,6 %, Гамбург – 53,3 %, Дуйсбург – 64 %, Дортмунд – 66 % и Кельн – 70 %.

Когда наблюдатели союзников прибыли в Германию после войны, большинство из них ожидали увидеть разрушения масштаба Великобритании во время блицкрига. Даже после того, как английские и американские газеты и журналы начали публиковать снимки и описания разрушений, подготовиться к тому, чтобы увидеть их воочию, оказалось невозможно. Например, описание Майнца Остином Робинсоном, сразу после войны командированным в Западную Германию от британского министерства производства, выдает его потрясение: «Этот скелет с уничтоженными целыми жилыми кварталами, огромными пространствами, на протяжении которых нет ничего, кроме стен, и почти полностью разрушенными изнутри предприятиями – вот картина, которая – я это знаю – останется со мной на всю жизнь. Это понималось умом, но не ощущалось на уровне эмоций, по-человечески».

Английский лейтенант Филипп Дарк был в равной степени потрясен апокалиптическим зрелищем, увиденным им в Гамбурге в конце войны: «Мы повернули к центру и вошли в город, который был разорен так, что это выходило за границы понимания. Зрелище более чем ужасающее. Насколько видел глаз, простирались квадратные мили пустых каркасов домов с искореженными балками, которые, как пугала, торчали в воздухе; батареи отопления выпирали из стоящих стен, как распятые скелеты птеродактилей. Страшные очертания труб, растущих из остова стены. И все это в ничем не нарушаемой тишине… Такое невозможно понять, пока не увидишь».

Есть какое-то ощущение полного отчаяния в описаниях немецких городов 1945 г. Дрезден, например, уже не напоминал «Флоренцию на Эльбе», а больше походил на «поверхность Луны». Планировщики полагали, что на его восстановление уйдет по крайней мере семьдесят лет. Мюнхен был разрушен так сильно, что «поистине почти создавалось впечатление приближения Судного дня». Берлин «полностью разрушен – просто груды битого камня и остовы домов». Кельн стал городом, «лежавшим в руинах, бесформенным в грудах обломков и одиночестве полного физического поражения».

18–20 миллионов немцев остались без крова после уничтожения их городов. Эта цифра равна довоенному населению Голландии, Бельгии и Люксембурга, вместе взятых. 10 миллионов человек на Украине также остались без крыши над головой – это больше, чем довоенное население всей Венгрии. Люди ютились в подвалах, развалинах, землянках – везде, где могли найти себе хоть небольшое убежище. Они были полностью лишены необходимых удобств – воды, газа, электричества, как и миллионы других людей по всей Европе. В Варшаве, например, из всех уличных фонарей работали только два. В Одессе вода была только в артезианских скважинах, так что даже приезжавшим сюда высокопоставленным лицам давали всего одну бутылку воды в день для умывания. Без этих необходимых коммунальных услуг население Европы было обречено жить, по словам одного американского обозревателя, «как в Средневековье, но среди сломанных механизмов двадцатого века».

В то время как разорение достигло своего наивысшего пика в европейских городах, сельские общины часто страдали не меньше. Фермерские хозяйства по всему континенту подверглись разграблению, сожжению, затоплению либо были просто заброшены из-за войны. Болота в Южной Италии, столь усердно осушаемые Муссолини, вновь, уже умышленно, затоплены отступавшими немцами, что привело к вспышке малярии. Более миллиона акров (219 тысяч га) в Голландии уничтожены немецкими войсками, намеренно открывшими плотины, которые сдерживали море. Удаленность от главных театров военных действий не защитила от подобных действий. В Лапландии более трети жилых домов было уничтожено отступавшими немцами. Смысл этого состоял в том, чтобы лишить предательские финские войска какого-либо убежища зимой, в результате чего появилось более 80 тысяч беженцев. По всей Северной Норвегии и Финляндии были заминированы дороги, уничтожены телефонные линии, взорваны мосты, что создало проблемы, которые ощущались на протяжении не одного года после окончания войны.

И опять, чем дальше на восток, тем сильнее разруха. Во время немецкой оккупации Греция, например, потеряла треть своих лесов, более тысяч деревень были сожжены и обезлюдели. В Югославии, согласно выводам послевоенной Комиссии по репарациям, уничтожению подверглись 24 % садов, 36 % виноградников и около 60 % домашнего скота. Разорение сельского хозяйства Югославии завершило хищение миллионов тонн зерна, молока и шерсти. В СССР дело обстояло еще хуже, здесь были уничтожены 70 тысяч деревень вместе с жителями и всей сельскохозяйственной инфраструктурой. Подобный ущерб не просто следствие сражений и банального грабежа – это планомерное, систематическое и умышленное разорение земли и уничтожение собственности. Хутора и деревни сжигались по малейшему подозрению в участии в сопротивлении, а обширные участки леса вдоль дорог вырубались с целью минимизировать риск попадания в засаду.

Существует много письменных свидетельств о том, как безжалостны были Германия и Россия и в атаках, и в обороне. Когда германская армия обрушилась на территорию Советского Союза летом 1941 г., Сталин, выступая по радио перед народом, призвал уничтожать все, что можно, перед отступлением: «Вся ценная собственность, включая цветные металлы, зерно и топливо, которую нельзя забрать с собой, должна быть непременно уничтожена. В районах, оккупированных врагом, партизанские отряды… должны поджигать леса, склады и транспорт».

Когда фортуна начала поворачиваться к нему спиной, Гитлер точно так же приказал не оставлять ничего наступающим советским войскам. «Невзирая на местных жителей, каждый населенный пункт должен быть сожжен и уничтожен, чтобы лишить врага места для размещения, – гласил один из приказов Гитлера командующему его армией на Украине в декабре 1941 г. – Уцелевшие населенные пункты должны быть впоследствии уничтожены военно-воздушными силами». Позже, когда ситуация стала еще более отчаянной, Гиммлер приказал командирам подразделений СС уничтожать все: «Ни один человек, ни одна корова, ни один центнер зерна, ни один железнодорожный путь не должен остаться после вас… Враг должен увидеть полностью сожженную и разрушенную местность».

Вследствие подобных приказов огромные площади сельскохозяйственных угодий на Украине и в Белоруссии неоднократно подвергались сожжению, и вместе с ними – бесчисленное количество деревень и хуторов, которые могли стать пристанищем для врага. Промышленные предприятия, естественно, подлежали уничтожению в первую очередь. В Венгрии, например, 500 крупных заводов были демонтированы и перевезены в Германию, а более 90 % оставшихся предприятий намеренно нанесен ущерб, или они были уничтожены, почти все угольные шахты затоплены или засыпаны. В СССР разрушено приблизительно 32 тысяч предприятий. Согласно подсчетам Комиссии по репарациям, промышленным предприятиям Югославии был нанесен ущерб в размере 9,14 миллиарда долларов – одна треть всей промышленности страны.

Однако самый, пожалуй, большой ущерб был нанесен транспортной инфраструктуре континента. Например, Голландия потеряла 60 % своего автомобильного, железнодорожного и водного транспорта. В Италии до трети автодорожной сети стало непригодным для использования, 13 тысяч мостов повреждены или разрушены. И Франция, и Югославия утратили 77 % своего локомотивного парка и столько же подвижного состава. Польша – пятую часть своих автомобильных дорог, треть железнодорожных путей (всего около 10 тысяч миль), 85 % подвижного состава и 100 % гражданской авиации. Норвегия лишилась половины своего довоенного количества судов, Греция – от двух третей до трех четвертей всего флота. К концу войны единственнымповсеместно надежным способом передвижения был пеший.

Материальное разорение Европы стало чем-то большим, чем просто утратой зданий и инфраструктуры. Даже большим, чем уничтожение целых веков культуры и архитектуры. По-настоящему в этих развалинах тревожило то, что они явились символом. По словам одного английского военнослужащего, «памятником способности человека к самоуничтожению». Для сотен миллионов людей это стало ежедневным напоминанием о злой воле человека, свидетелем которой стала Европа и которая снова может возникнуть в любое время.

Примо Леви, выживший в Освенциме, утверждал, что в действиях немцев, когда они уничтожали все после себя, прослеживалось нечто почти сверхъестественное. По его мнению, разрушенные остатки военной базы в Слуцке под Минском демонстрировали «талант разрушения, антисозидания, как в Освенциме; это была мистика отсутствия чего-либо, находящаяся за пределами всех потребностей войны или стремления захватить трофеи». Разрушения, нанесенные союзными войсками, были почти такими же тяжелыми: когда Леви увидел Вену в руинах, его охватило «тяжелое ощущение непоправимого и окончательного зла, присутствующего повсюду, укрывшегося внутри Европы и мира, как семя будущего зла».

Именно эта скрытая тенденция к «антисозиданию» и «окончательному злу» заставляет с тревогой созерцать разрушенные европейские города. Все описания этого периода подразумевают – никогда не говоря напрямую, – что за этим физическим уничтожением таится нечто гораздо худшее. Остовы домов и картины в рамах, торчащие из развалин в Варшаве, весьма символичны: под развалинами таилась человеческая и нравственная катастрофа в прямом и переносном смысле.

Глава 2

НЕВОСПОЛНИМЫЕ УТРАТЫ

ПОТЕРИ

Если физическое разрушение Европы не поддается простому осмыслению, то в еще большей степени это касается человеческих жизней – той цене, которая заплачена за войну. Любое описание такого рода неминуемо неполно. Мне приходит на память попытка романиста Ганса Эриха Носсака описать последствия огненной бури в Гамбурге 1943 г.: «Когда мысленно еду по той дороге в Гамбург, я ощущаю желание остановиться и бросить эту затею. Зачем продолжать? Я хочу сказать, зачем записывать все это на бумагу? Не лучше ли было бы предать это забвению навсегда?» И тем не менее, как понимал это сам Носсак, долг свидетелей и историков – записывать подобные события, даже если попытки придать им смысл обязательно обречены на провал.

Описывая катастрофы такого огромного масштаба, историк всегда подвергается противоречивым побуждениям. С одной стороны, он может представить голую статистику и предоставить читателю судить о значении таких цифр. После войны правительства и гуманитарные организации предъявили статистику почти по каждому аспекту этого конфликта, начиная от числа погибших солдат и гражданских лиц и кончая экономическими потерями от бомбардировок в отдельных отраслях промышленности. По всей Европе возникло стремление измерять, оценивать, подсчитывать количество – наверное, по словам Носсака, в «попытке изгнать мертвых посредством цифр».

С другой стороны, есть искушение совершенно проигнорировать цифры, записав лишь впечатления простых людей, которые своими глазами видели эти события. После огненной бури в Гамбурге, например, не 40 тысяч погибших расстроили население Германии, а то, каким образом они приняли смерть. Рассказы о ветрах ураганной силы и буре искр, от которых загорались волосы и одежда людей, захватывают воображение гораздо сильнее, чем голые цифры. Во всяком случае, даже в то время на уровне интуиции становилось понятно, что статистические данные ненадежны. В городе, где тела погребены под горами обломков, некоторые из них под воздействием сильного жара приварились друг к другу, а другие просто превратились в пепел, невозможно подсчитать с какой-либо точностью число погибших. Какой бы подход ни был избран, лишь самый беглый взгляд в состоянии передать уровень подобной катастрофы. Общепринятая история просто не способна описать то, что Носсак назвал «что-то другое… сама странность… совершенно невозможное».

В некотором смысле пожар в Гамбурге – это все произошедшее с Европой за время войны в миниатюре. Как и во всей остальной Европе, бомбежки превратили город в руины, тем не менее в ней были регионы, безмятежно существовавшие, чудесным образом не затронутые войной. Как и во многих других частях континента, целые пригороды опустели после этого пожара, оставаясь безлюдными еще много лет после трагедии. Жертвами, как и везде, становились люди многих национальностей и всех общественных слоев.

Однако резкие контрасты между судьбой этого города и судьбой остальной части континента существуют. Какой бы ужасной ни была бомбежка Гамбурга, она унесла жизни менее 3 % населения. Смертность в Европе в целом более чем в два раза превышала эту цифру. Число людей, смерть которых стала непосредственным результатом Второй мировой войны в Европе, поистине потрясает воображение: от 35 до 40 миллионов. Это число находится где-то посередине между довоенным населением Польши (35 млн) и Франции (42 млн). Иначе говоря, такое число погибших было бы, случись пожару после бомбежки в Гамбурге повторяться каждую ночь в течение тысячи ночей.

Итоговая цифра маскирует огромное неравенство между странами по числу погибших. Например, потери Bеликобритании, хотя и ужасают, сравнительно невелики: приблизительно 300 тысяч человек убитыми – около трети от числа потерь, понесенных ею в Первой мировой войне. Французы потеряли более полумиллиона убитыми, голландцы – около 210 тысяч, бельгийцы – 86 тысяч и почти 310 тысяч – итальянцы. По контрасту с ними Германия потеряла почти 4,5 миллиона солдат и полтора миллиона гражданского населения. Только под бомбами союзников закончило свою жизнь столько граждан Германии, сколько погибло по разным причинам англичан, бельгийцев и голландцев, вместе взятых, за все время войны.

И опять чем дальше на восток, тем тяжелее потери. Греция в войне потеряла около 410 тысяч человек погибшими – итог не хуже и не лучше, чем в любой другой стране, уже внесенной в этот список, но лишь до тех пор, пока не начинаешь понимать, что перед войной население Греции составляло всего около 7 миллионов человек. Из чего следует, что война унесла жизни около 6 % греков. Точно так же 450 тысяч погибших венгров составляли почти 5 % всего населения страны. Число убитых в Югославии достигло более миллиона человек, или 6,3 % населения, в Эстонии, Латвии и Литве, вероятно, до 8–9 % от общего числа довоенного населения. Поляки как нация, в сравнении со всеми, пострадали сильнее – более 6 миллионов человек убитыми, иначе говоря, почти каждый шестой поляк.

Самое большое абсолютное число жертв войны пришлось на граждан Советского Союза – около 27 миллионов человек. Эта непостижимая цифра опять-таки обязательно таит огромные региональные различия. Нет достоверных данных по отдельным регионам, скажем, Белоруссии или Украине, которые в то время не являлись отдельными государствами. Тем не менее большинство оценок числа жертв войны на Украине сходится на цифре 7–8 миллионов, или каждый пятый украинец, если, конечно, эта цифра достоверна. Общее число погибших белорусов считается самым высоким – четверть всего населения.

В настоящее время, как и в 1945 г., почти невозможно осознать на практике значение такой статистики, и любая попытка оживить эти цифры обречена на провал. Однако можно сделать вывод о том, что в среднем очередная жертва войны появлялась каждые пять секунд – и это на протяжении почти шести долгих лет. Как такое возможно себе представить? Даже люди, пережившие войну, видевшие массовые убийства, поля, покрытые мертвыми телами, и братские могилы, до краев заполненные трупами, не способны понять истинный масштаб убийств, которые происходили по всей Европе во время войны.

Наверное, единственный способ близко подойти к пониманию того, что случилось, – перестать представлять себе Европу местом, населенным мертвецами, а вместо этого подумать о ней как о месте, где возникла пустота. Почти каждый из оставшихся в живых к концу войны потерял друзей или родственников. Целые деревни, небольшие и даже большие города были практически стерты с лица земли вместе со всем их населением. Большие регионы Европы, бывшие когда-то родиной для благоденствующих и беспокойных сообществ людей, теперь почти полностью обезлюдели. И не присутствие смерти определяло атмосферу послевоенной Европы, а, скорее, отсутствие тех, кто когда-то населял ее гостиные, ходил по ее магазинам, улицам и рынкам.

Из далекого XXI века мы склонны рассматривать конец войны как время празднования. Такой вывод возникает из представленных фотографий с изображением моряков, целующих девушек на Таймс-сквер в Нью-Йорке, и улыбающихся солдат всех национальностей, прогуливающихся по Елисейским Полям в Париже. Однако, несмотря на празднества, которые происходили в конце войны, Европа на самом деле представляла собой место траура. Чувство потери было и личным, и общим. Равно как большие и малые города континента сменились осыпающимися руинами, семьи и сообщества людей сменились зияющими пробелами.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЕВРЕЕВ

Некоторые потери, несомненно, ощутимее других. Самым явным, особенно в Восточной Европе, явилось отсутствие евреев. Эдит Банет, еврейка из Чехословакии, выжившая в войне, в своем устном интервью, данном в Лондонском музее империалистической войны в рамках исторического проекта, подвела итог того, как это отсутствие по-прежнему ощущается в настоящее время на личностном уровне: «Когда задумываешься о близких, которых мы все потеряли, понимаешь, насколько все непоправимо. Их нельзя заменить – это чувствуется и во втором, и в третьем поколении. На празднование свадьбы и обрядов бармицва могут прийти пятьдесят – шестьдесят членов семьи. Когда у моего сына были бармицва и свадьба, не было никакой семьи – вот так второе и третье поколения ощущают массовое уничтожение евреев фашистами, им недостает родственников. Мой сын не испытал жизни в семье, когда есть дяди, тети, бабушки, дедушки. Здесь пробел».

В 1945 г. большая часть людей считала членов семьи и друзей, погибшихна войне, а выжившие евреи пересчитывали оставшихся в живых. Подчас таковых не находилось вовсе. В книге памяти о берлинских евреях, погибших во время войны, представлены списки целых больших семей от крошечных детей до их прадедушек и прабабушек. В ней, в частности, шесть страниц посвящены Абрамсам, одиннадцать – Хиршам, двенадцать – Леви и тринадцать – Вольфам. Подобные книги можно было составить для любой еврейской общины, которые существовали по всей Европе. Виктор Брайтбург, например, потерял всю свою семью в Польше в 1944 г. «Я единственный из пятидесяти четырех членов моей семьи выжил. Я отправился в Лодзь, найти там кого-нибудь из родных, но никого не было в живых».

Когда все потери суммированы, становится очевидно, что «пробел», о котором говорит Эдит Банет, охватывает не только семьи, но и общины. В довоенной Польше и на Украине существовали десятки больших городов, в которых евреи составляли немалую часть населения. Например, Вильно, нынешний Вильнюс – столица Литвы, был до войны родиной для 60–70 тысяч евреев. К середине 1945 г. в живых из них остались, наверное, лишь 10 %. Евреи также составляли около трети населения Варшавы – всего их было 393 950 человек, когда же Красная армия в январе 1945 г., наконец, перешла Вислу у Варшавы, советские солдаты обнаружили в городе всего 200 выживших евреев. Даже к концу 1945 г., когда горстки уцелевших потянулись назад, в Варшаве их было не более 5 тысяч.

Еврейским общинам в сельских районах повезло ничуть не больше. На обширных просторах вокруг Минска в Белоруссии присутствие евреев сократилось с 13 % от всего населения до 0,6 %. В Волыни, самом сельском районе довоенной Польши, 98,5 % еврейского населения были уничтожены фашистами и местными полицаями. В общей сложности за время Второй мировой войны погибли по меньшей мере 5 750 000 евреев, что явилось самым жестоким и систематичным геноцидом в истории человечества.

И опять же такую статистику трудно понять, пока не начнешь представлять себе, что эти цифры могут означать в человеческом масштабе. Алисия Адамс, прошедшая концлагерь в Дрогобыче (Польша), жестко описывает события, свидетельницей которых она стала: «Не только мои родители, дяди, тети и мой брат, но и все друзья моего детства и все люди, которых я знала в детстве, – все население Дрогобыча было уничтожено, около тридцати тысяч человек. Их расстреляли. Я видела, как убивают не только ближайших членов моей семьи, а всех. Я видела, как кого-нибудь убивают, каждый день – это стало частью моего детства».

Евреям, спасшимся и выжившим, возвращаться в опустевшие и заброшенные населенные пункты Восточной Европы было крайне тяжело. Известный советский писатель Василий Гроссман вырос на Украине, но во время немецкого вторжения жил в Москве. Когда он вернулся на Украину в качестве военного корреспондента в конце 1943 г., то обнаружил, что все его друзья и родственники истреблены. Он одним из первых написал о том, что вскоре станет известно как холокост: «На Украине нет евреев. Нигде – ни в Полтаве, Харькове, Кременчуге, Борисполе, Яготине – ни в одном из крупных городов, ни в одном из сотен малых городков, ни в одной из тысяч деревень вы не увидите черных, полных слез глаз маленьких девочек, не услышите страдальческий голос старухи, не увидите темного лица голодного младенца. Везде тишина. Безмолвие. Целый народ был жестоко погублен».

Вместе с уничтожением целого народа в большей части континента была также утрачена и уникальная культура, создававшаяся веками.

«Это было убийство великого и древнего профессионального опыта, передаваемого из поколения в поколение в тысячах семьях ремесленников и представителей интеллигенции. Это было убийство повседневных традиций, которые деды передавали своим внукам, убийство воспоминаний, печальной песни, народной поэзии, жизни – счастливой и горькой. Это было уничтожение домашних очагов и кладбищ. Это была смерть народа, который жил бок о бок с украинцами на протяжении сотен лет…»

Евреи – единственная группа людей, которая ближе всего подошла к пониманию чудовищности всего того, что случилось с Европой во время Второй мировой войны. Тот факт, что их отбирали и сгоняли вместе, предоставил возможность увидеть, как происходят массовые убийства не только в их местечке, но и по всему континенту. Даже дети понимали это. Одиннадцатилетняя Селина Либерман, например, пыталась сохранить свою еврейскую индивидуальность, несмотря на то что в 1942 г. ее спешно передали на воспитание супружеской паре христиан-украинцев. Каждый вечер у нее было обыкновение просить у Бога прощения за то, что ходила со своими новыми родителями в церковь, поскольку искренне верила, что она последняя оставшаяся в живых еврейка.

И даже в таком отчаянном положении сохранялись крупицы надежды. Селина Либерман не былапоследней оставшейся в живых еврейкой. По мере того как война отступала, евреи постепенно выходили из укрытий, порой даже в самых маловероятных местах. Тысячи из них выжили в лесах на болотах Литвы, Польши и Белоруссии. Иные прятались в подвалах и на чердаках сочувствующих неевреев. Даже в разрушенной Варшаве, подобно библейскому Ною, ступившему на берега изменившегося мира, из развалин появлялись горстки евреев. Они выдержали потоп холокоста, укрывшись в канализационных трубах, туннелях и специально построенных бункерах – их собственных, личных ковчегах. Величайшим, пожалуй, чудом – хотя оно могло и не ощущаться как таковое – стало выживание евреев в концентрационных лагерях Европы. Несмотря на старания нацистов уморить их голодом и изнурить работой, около 300 тысяч евреев дожили до освобождения союзниками в 1945 г. В общей сложности около 1,6 миллиона европейских евреев сумели избежать смерти.

Помимо прочего, война выявила несколько редких примеров государств, которые проявили благородство в отношении евреев, столкнувшись с серьезным давлением со стороны нацистов. Дания, например, не приняла ни одного антиеврейского закона, не конфисковала собственность ни у одного еврея и не сместила ни одного из них с правительственных постов. Когда выяснилось, что СС планирует согнать в одно место 7200 евреев, проживающих в стране, датчане сговорились тайно переправить почти всю еврейскую общину в Швецию. Итальянцы также сопротивлялись всем попыткам депортировать евреев не только в самой Италии, но и на территориях, которые она завоевала. Когда войска СС потребовали депортации 49 тысяч болгарских евреев, царь, парламент, церковь, интеллигенция и крестьяне горячо воспротивились этому. Говорили даже, что болгарские крестьяне были готовы лечь на железнодорожные пути, чтобы не допустить вывоза евреев. И, как следствие, Болгария стала единственной европейской страной, в которой численность евреев за годы войны только увеличилась.

Наконец, стали известны несколько поразительных примеров отдельных людей, готовых рисковать своими жизнями для спасения евреев. В этом смысле показателен немецкий промышленник Оскар Шиндлер. Однако с 1953 г. Государство Израиль признало заслуги в спасении евреев еще более 21 700 человек. Кто-то из них укрывал евреев, несмотря на собственные предрассудки по их поводу. Например, один голландский священнослужитель признавался, что ощущает сильное отвращение к евреям, которых он считал «невыносимыми… очень непохожими на нас, людьми другого рода, типичными представителями иной расы». И все же он был готов подвергнуться аресту и заключению в концлагерь за содействие им в бегстве от нацистов. Именно из таких маловероятных источников не только для евреев, но и для всего населения Европы в целом возникала надежда во время и после войны.

ДРУГИЕ ГЕНОЦИДЫ

В то время как истребление евреев было очевидным, совершаемым в масштабе целого континента геноцидом, существовали и другие в равной степени зияющие пустоты в местном масштабе. В Хорватии режим усташей, при попытке провести в стране этническую чистку, уничтожил 592 тысячи сербов, мусульман и евреев. После истребления евреев в Волыни украинскими националистами были убиты 10 тысяч поляков. Болгары перебили греческие общины в районах вдоль северного побережья Эгейского моря, куда те вторглись. Венгры сделали то же самое с сербами в районе Воеводины в Югославии.

Во многих регионах Центральной и Восточной Европы нежелательные этнические группы просто изгонялись из городов и деревень. Это происходило в начале войны, когда прежние империи возвращали себе территории, утраченные после Первой мировой войны. Но самый драматический исход этнической группы произошел в 1945 г., когда под натиском наступавшей Красной армии несколько миллионов немцев бежали из Восточной Пруссии, Силезии и Померании, оставив за собой города-призраки. Когда эти части Восточной Германии после войны были переданы Польше, приехавшие сюда поляки описывали пугающее отсутствие жизни на вполне обычных в остальных отношениях улицах. В некоторых домах на столах все еще стояли тарелки с едой, как будто люди покидали свои дома в спешке. «Все было пусто, – вспоминает Збигнев Огродзинский, один из первых польских чиновников, получивших назначение в немецкий город Штеттин весной 1945 г. – Можно было войти в дома, и в них все оставалось на своих местах – книги на полках, мебель, все. Но не было ни одного немца».

В некоторых сельских районах Восточной Германии отсутствие жизни казалось тотальным. Летом 1945 г. один майор армии Великобритании описывал свою поездку по немецкой провинции Мекленбург, целью которой было ведение переговоров об обмене вещами с российской стороной: «Первые километры нашего пути до Кривица пролегали через лес Рабенштайнфельд, а затем через хорошие сельскохозяйственные земли. Эта поездка была самой удручающей из всех, которые мне пришлось совершить. Единственные люди, которых мы видели, – солдаты Красной армии и часовые. Фермы заброшены, амбары опустошены, в полях ни скота, ни лошадей, никакой домашней птицы – короче, мертвая земля. Не могу вспомнить, видел ли что-либо живое (помимо нескольких солдат Красной армии) на этом 18-километровом участке пути до Кривица. Я не слышал, чтобы запела хоть одна птица, не видел ни одного дикого животного».

За шесть лет демографическая ситуация в Европе непоправимо изменилась. Плотность населения в Польше упала на 27 %, а некоторые восточные районы страны теперь вообще стали едва обитаемы. Страны, когда-то обладавшие этнически смешанным населением, оказались «очищены» настолько сильно, что фактически были населены теперь лишь одной этнической группой. Поэтому, наряду с отсутствием людей, отсутствовало и общество: большие территории в Европе стали однородными. Этот процесс в послевоенные месяцы только ускорился.

Если массовое убийство жителей целых населенных пунктов окрасило в глазах сторонних наблюдателей пейзаж в зловещие тона, то для тех немногих, кто все еще жил среди этого безлюдья, оно стало гораздо более дезориентирующим. Например, люди, ставшие свидетелями массового истребления населения в Орадур-сюр-Глан – поселке в департаменте Лимузен, так никогда и не смирились этим. Летом 1944 г. в качестве ответной меры на действия местного движения Сопротивления все мужчины поселка были согнаны в одно место и расстреляны. Женщин и детей фашисты заперли в церкви, которую затем подожгли. Потрясение местных жителей было столь велико, что после войны они отказались восстанавливать поселок, решив, вместо этого, сохранить его в том виде, в каком он находился в день массовой казни его жителей. В настоящее время это по-прежнему поселок-призрак.

Массовые убийства, в равной степени жестокие, происходили также и в бесчисленных деревнях и поселках по всей Европе. Самой, пожалуй, позорной была акция в Лидице (Чехословакия), где все мужское население было расстреляно в отместку за убийство Рейнхарда Гейдриха, исполнявшего обязанности имперского протектора Богемии и Моравии. Дети из этой деревни были увезены в концлагерь Челмно, где погибли в газовых камерах, женщины попали в Равенсбрюк на каторжные работы. Саму деревню затем сожгли, после чего по ней прошлись бульдозеры, расчищая землю от обломков, чтобы на том месте, где когда-то стояли дома, выросла трава. Цель этой бойни состояла в том, чтобы не просто наказать местное население за оказание сопротивления оккупационным властям, а полностью стереть деревню с лица земли, будто ее никогда и не существовало. Впоследствии нацисты применяли подобную меру в целях устрашения, демонстрируя таким образом, что может случиться с любой другой деревней, если обнаружится, что она хоть как-то связана с деятельностью Сопротивления.

Психологическое воздействие такого тотального уничтожения целого населенного пункта не стоит недооценивать. В 1945 г. после освобождения узников из концентрационных лагерей выжившие женщины из Лидице отправились назад в свою деревню. Они не знали, что там произошло, пока не встретили на границе чешских солдат. Одна из этих женщин, Милослава Калибова, позже описывала свою реакцию: «Солдаты опустили головы, и у многих из них в глазах стояли слезы. Мы сказали: «Нет! Не говорите, что нас ждет что-то еще более худшее…» Один из солдат заговорил со мной, и я узнала от него, что три года назад все мужчины были расстреляны… Они убивали маленьких мальчиков. Так они убили всех мужчин… хуже всего, они отравили газом детей. Это страшный удар».

Когда она вернулась туда, где когда-то была ее деревня, она нашла «только пустое ровное место». От деревни не осталось ничего, кроме ее собственных воспоминаний и воспоминаний тех, кто выжил вместе с ней.

Уничтожение городов и деревень – потери не только для их уцелевших жителей, но и для отдельного региона и всего континента в целом, который, по словам Антуана де Сент-Экзюпери, был лишен «груза воспоминаний… совокупности преданий». Лидице, наряду с тысячью других деревень, была просто «выключена», подобно тому, как выключают свет.

ВДОВЫ И СИРОТЫ

Массовые убийства имели своим результатом зияющие «дыры» в ткани европейского общества, но были и другие, быть может не столь ощутимые потери, словно из гобелена полностью удалили одну нить. Самым поразительным, ощущавшимся почти повсеместно, было отсутствие мужчин. На фотографиях провинциальных городов Великобритании в День Победы запечатлены улицы, полные женщин и детей, празднующих конец войны, – мужчин, не считая стариков или случайно находящегося в отпуске солдата, на них почти не видно. Люди на этих фото улыбаются, уверенные, что отсутствие мужчин – явление временное. В других частях Европы такой уверенности не наблюдалось. Большинство немецких солдат и солдат стран оси в конце войны были интернированы – многие из них вернутся домой очень не скоро. И конечно, миллионы мужчин всех национальностей не вернутся никогда. «На протяжении тех тысяч миль, которые мы проехали по Германии, – писал один английский майор после войны, – заметнее всего ощущалось полное отсутствие мужчин в возрасте 17–40 лет. Это была страна женщин, детей и стариков».

Во многих других регионах Европы целые поколения молодых женщин были обречены остаться старыми девами по той простой причине, что большая часть молодых мужчин погибла. Например, в Советском Союзе к концу войны число женщин более чем на 13 миллионов превышало мужское население. Потеря мужчин ощущалась сильнее всего в сельской местности, где 80 % работников колхозов были женщины. Согласно переписи населения 1959 г., треть советских женщин, достигших возраста двадцати лет в период 1929–1938 гг., остались незамужними.

Став континентом женщин, Европа также превратилась в континент детей. В послевоенном хаосе многие дети были разлучены со своими семьями и, в целях безопасности, жили группами. В 1946 г. в Риме, Неаполе и Милане жили 180 тысяч беспризорных детей. Они были вынуждены спать у дверей, на улицах, промышляя кражами, попрошайничеством и проституцией. Сам папа римский обратился к мировой общественности с просьбой помочь итальянским детям, «бесцельно скитающимся по городам и деревням, брошенным и подвергающимся многим опасностям». Во Франции детей зачастую находили фермеры спящими в стогах сена. В Югославии и Восточной Словакии партизаны обнаруживали группы полуживых от голода детей, которые жили в лесах, пещерах и развалинах. Летом 1945 г. в одном только Берлине насчитывалось 53 тысячи потерявшихся детей.

Одного такого ребенка нашел английский подполковник Вильям Байфорд-Джонс; девочка жила в щели, образовавшейся в памятнике кайзеру Вильгельму в Берлине. Когда подполковник спросил ее, что она там делает, девочка ответила, что это самое безопасное место, которое она смогла найти для ночевки: «Меня никто не найдет. Здесь тепло, никто сюда не подходит». Когда представитель департамента социальной помощи Германии пришел, чтобы забрать ее, у него ушло несколько часов терпеливых уговоров на то, чтобы выманить ее оттуда.

Такие истории указывают на другую невосполнимую потерю общества Европы – отсутствие родителей. Проблема стояла особенно остро в тех частях Европы, которые были больше всего разорены войной. В Польше, например, насчитывалось больше миллиона «военных сирот» – термин, который на английском и американском официальном жаргоне применялся к тем детям, которые потеряли хотя бы одного родителя. Только в британской зоне Германии в 1947 г. было зарегистрировано 322 053 военных сироты. Отсутствие отцов или других мужчин сами дети воспринимали как должное, поскольку подобное явление распространялось повсеместно. «Я могу вспомнить только одного мальчика, у которого был отец, – говорит Анджей С., поляк из Варшавы, который сразу же после войны побывал в нескольких лагерях для перемещенных лиц. – Мужчины были очень странными существами, потому что их почти не было». Согласно данным ЮНЕСКО, треть немецких детей потеряла своих родителей.

Нехватка родителей и родительского надзора иногда имела неожиданные преимущества. Анджей С., например, признает, что его детство было трудным, но с удовольствием вспоминает некоторые игры, в которые он и другие мальчики играли в лагерях для перемещенных лиц, расположенных в Южной Германии. У самого Анджея была возможность играть с игрушками, о которых большинство детей в наши дни не могут и мечтать.

«Мы, дети, походили на диких собак. Жизнь тогда была очень интересной! Страх ушел, светило солнце, мы находили интересные вещи… Однажды мы нашли неразорвавшийся артиллерийский снаряд. Мы понимали, что это опасная находка, и хранили его какое-то время в ручье, не зная, что с ним делать… В конце концов мы положили снаряд в костер и побежали на другой конец лощины, чтобы посмотреть, что будет. Произошел сильный взрыв. Мы не думали о том, что кто-нибудь может оказаться там в тот момент, – мы были совершенно безрассудны. В другой раз мы нашли немецкие патроны для пулемета – много патронов. И положили их в металлическую печку, которую кто-то выбросил в лесу, засунули туда дрова и подожгли. Это было потрясающе! Патроны пробивали в печке дырки, пока она не превратилась в решето».

Случалось, Анджей с товарищами сооружал костры из жестянок с бензином, а однажды они спалили себе брови, когда подожгли бездымный порох. В другой раз они бросались друг в друга минами, а однажды даже нашли и запустили противотанковый снаряд. «Это тоже было здорово!» Больше всего во время всех этих забав он боялся не того, что может получить серьезное ранение, а того, что его мама может узнать, чем он занимается.

Он даже ходил по минному полю, чтобы набрать дикой малины, которая росла вдоль заброшенных немецких армейских бункеров. «Это было через несколько лет после войны, – объясняет он, – мины были видны. И мы решили, что можно пройти через минное поле – в конце концов, мы видели их, значит, находились в безопасности… Глупые везунчики. Если у тебя нет мозгов, тебе должна сопутствовать удача. А малина была отличная…»

Анджею повезло во многих смыслах. Он не только избежал серьезного ранения; у него была мать. Через некоторое время после окончания войны вернулся его отец, который воевал в составе 2-го Польского корпуса в Италии. Роскошь, которой были лишены около 13 миллионов других европейских детей. Значительная их часть потеряла обоих родителей, к сентябрю 1948 г. около 20 тысяч еще ждали и надеялись, что найдется хотя бы какой-нибудьродственник.

Психологические обследования сирот показывают, что они чаще других детей подвержены тревоге и депрессии, более склонны к суициду, эксцентричному и асоциальному поведению. Среди них наблюдается больший процент наркоманов и алкоголиков, заниженная самооценка и слабое здоровье. Для маленьких детей родители олицетворяют собой незыблемость мира и то, как он функционирует. Когда же они внезапно лишаются родителей, то теряют основу, на которой построено их понимание мира. Вдобавок к переживанию тяжелой утраты этим детям приходится осознать тот факт, что мир – это чрезвычайно нестабильное место.

Складывается ощущение, что подобный процесс во время войны шел по Европе в целом. Гнетущая атмосфера, вызванная потерями, изменила психологию континента на базисном уровне. Десятки миллионов людей пережили потерю друзей, семей и любимых, более того, многие регионы были вынуждены смириться с истреблением целых населенных пунктов, а все народы – со смертью больших пластов населения. Поэтому какое-то понятие о стабильности было утрачено не только у отдельных людей, но и на всех уровнях общества.

Понесшие тяжелую утрату люди склонны к неуправляемым действиям, то же самое справедливо в отношении населения городов, поселков и целых наций. Если, знакомясь далее с этой книгой, читатель начнет удивляться тому, почему я вдаюсь в такие подробности относительно потерь во время войны, стоит держать это в уме. Европа и раньше переживала множество потрясений, но масштаб Второй мировой войны заставил казаться ничтожным все, что происходило до этого веками. Европа не только переживала тяжелые утраты, война вогнала ее в тупик.

Глава 3

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ

Помимо того что во Второй мировой войне, более чем в любой другой в истории человечества, погибли преимущественно европейцы, она также явилась причиной крупнейших перемещений населения, которые когда-либо знал мир. Весной 1945 г. Германия была наводнена иностранными рабочими – почти 8 миллионов работавших человек, принудительно привезенных сюда со всей Европы, трудились на немецких фермах и заводах. Из одной Западной Германии UNRRA – Администрация ООН по оказанию помощи и реабилитации – вернула на родину более 6,5 миллиона перемещенных лиц. Большинство – из Советского Союза, Польши и Франции, а также значительное количество итальянцев, бельгийцев, голландцев, югославов и чехов. Большую часть перемещенных лиц составляли женщины и дети. Один из множества пунктов уникальности Второй мировой войны среди современных войн – огромное количество гражданских лиц, взятых в плен наряду с традиционными военнопленными. Женщины и дети, наравне с мужчинами, считались военной добычей, были превращены в рабов в масштабе, невиданном в Европе со времен Римской империи.

Миллионы немцев оказались перемещенными внутри своей собственной страны, что еще больше осложнило ситуацию в Германии. К началу 1945 г. в стране насчитывались 4,8 миллиона внутренних беженцев, в основном на юге и востоке, которые были эвакуированы из разбомбленных городов, и еще 4 миллиона немцев, бежавших из восточных регионов рейха в страхе перед приходом Красной армии. Когда мы добавим к ним почти 275 тысяч английских и американских военнопленных, общая сумма составит по крайней мере 17 миллионов перемещенных лиц в одной лишь Германии. Это довольно скромная оценка: по подсчетам других историков, цифра гораздо выше. Согласно одному исследованию, в различные периоды войны во всей Европе были насильно перемещены свыше 40 миллионов человек.

С приближением конца военных действий огромное количество людей потоком хлынуло домой. Дерек Генри, английский сапер королевских инженерных войск, встречал группы таких людей неподалеку от Миндена в середине апреля 1945 г.

«Нам велели быть настороже, так как в отдельных районах немецкие войска все еще продолжали сопротивляться, но, к счастью, нам встречались лишь тысячи перемещенных лиц и беженцев всех национальностей – и все они направлялись в нашу сторону, на запад: болгары, румыны, русские, греки, югославы и поляки. Некоторые шли небольшими группами по двое-трое, и каждый со своим жалким узелком, погруженным на велосипед или тачку. Другие передвигались большими группами, набившись в переполненные автобусы или забравшись в кузова грузовиков. Конца этому не было. Где бы мы ни остановились, они обступали нас в надежде получить какую-нибудь еду».

Позже, по словам американского офицера разведки Сола Падовера, «тысячи, десятки тысяч и, наконец, миллионы освобожденных рабов стали выходить за территории ферм, заводов и рудников, заполняя дороги». Реакция на этот колоссальный поток перемещенных лиц была самой разнообразной в зависимости от личности того, кто видел это своими глазами. Падовер, у которого не было времени заниматься немцами, воспринял это как «наверное, самую трагическую миграцию людей в истории» и просто еще одно свидетельство вины немцев. Для местного населения, которое по вполне понятным причинам чувствовало себя неспокойно при виде таких больших групп обозленных иностранцев, они представляли угрозу. «Они выглядели как дикари, – писала одна немка после войны. – Их можно было испугаться». Для ошеломленных официальных лиц из числа военной администрации, в обязанности которых входило как-то управлять этими людьми, они были просто «шевелящейся толпой». Они заполняли дороги, слишком разрушенные, чтобы вместить их, и могли прокормить себя, только разграбляя по дороге магазины, склады и фермерские хозяйства. В стране с рухнувшими административными системами, где местные полицейские силы были перебиты или интернированы, не было никакого крова, и отсутствовало распределение продуктов, эти люди представляли собой невероятное бремя и неодолимую угрозу власти закона.

Но это взгляд извне. Для самих перемещенных лиц они были просто людьми, пытавшимися найти для себя путь к безопасности. Те, кому повезло, были подобраны французскими, английскими или американскими солдатами и привезены в центры для перемещенных лиц на западе. Но в подавляющем большинстве случаев союзникам просто не хватало сил и людских ресурсов заниматься ими. Сотням тысяч приходилось самостоятельно заботиться о себе. «Не было никого, – вспоминает Анджей С., которому на тот момент было всего девять лет. Он с матерью и сестрой был на принудительных работах на одной ферме в Богемии. В последние недели войны их собрали и отвезли в судетский город Карлсбад (современные Карловы Вары в Чехии), где в конце концов от них сбежали их последние немцы-караульные. – Мы оказались в вакууме. Не было ни русских, ни американцев, ни англичан. Абсолютно никого». Его мать решила двинуться на запад навстречу американским войскам, полагая, что так будет безопаснее, нежели попасть в руки русских войск. Несколько недель они шли пешком в Германию, многократно пересекая границу расположения американских войск, так как отступали к предназначенной для них зоне оккупации. Анджей вспоминает, что это было тревожное время, гораздо более тяжелое, чем то, когда они были в немецком плену.

«Это было действительно голодное время, потому что не было ничего. Мы попрошайничали, крали и делали все, что только могли. Мы выкапывали в поле картошку… Мне все время снилась еда. Картофельное пюре с беконом – это был предел желаний. Я не мог придумать ничего лучше. Горка золотистого дымящегося картофельного пюре!»

Он шел в целом потоке беженцев, состоящем из отдельных групп, которые не смешивались друг с другом. В его группе было около двадцати человек, в большинстве – поляки. Местные жители, мимо которых они проходили, не питали сочувствия к их бедственному положению. Когда Анджей получил задание накормить лошадь, которую раздобыл один мужчина из их группы, немецкий фермер закричал ему: «Пошел вон!» Случалось, им не давали воды, на них натравливали собак. Как поляков, их даже обвиняли в том, что они начали войну и навлекли все эти несчастья на Германию – обвинение, которое, вероятно, звучало вдвойне иронично из-за огромной несоразмерности трудностей.

Картины, которые увидел Анджей за месяц своего тяжелого пути к безопасности, отпечатались в его памяти. Он вспоминает, как, проходя в лесу мимо немецкого полевого госпиталя, он увидел мужчин со сломанными руками, в проволочных каркасах, и других, перебинтованных с головы до ног, и третьих, «которые чертовски воняли, гния заживо». И не было никого, кто бы оказал им помощь, ибо весь медицинский персонал разбежался. Он вспоминает, как они прибыли в лагерь для польских военнопленных, обитатели которого отказались выходить, несмотря на то что ворота теперь были широко раскрыты, ведь никто не отдал им приказ сделать это. «Они были солдатами и думали, что кто-нибудь отдаст им приказ идти куда-то. Кто, куда – они понятия не имели. Они были совершенно растеряны». Он видел группы пленных в лагерной форме, похожей на пижаму, которые по-прежнему работали под охраной немцев-штатских. Позже Анджей попал в лощину, в которой спокойно сидели тысячи и тысячи немецких солдат, и среди них точками горели несколько костров – всех их охраняла лишь горстка американских военных полицейских.

Когда Анджей с родными прошел наконец через американские контрольно-пропускные пункты в Хофе в Баварии, их направили к зданию, над которым развевался красный флаг. Это вызвало минутную панику, мать Анджея решила, что их отправляют в русский лагерь, но потом поняла, что это флаг UNRRA – красный флаг с белыми буквами на нем. Наконец они добрались до безопасного места.

Опасности и трудности, которые беженцы, подобные Анджею, вынуждены были преодолевать, не следует недооценивать. Для девятилетнего мальчика они, возможно, были не столь очевидны, но слишком ясны людям старшего поколения. Жителям Берлина, господину и госпоже Друм, было сильно за шестьдесят, когда закончилась война. Недолго пожив при отсутствии всякого закона в окружении Красной армии, они решили рискнуть и отправиться в дом своей дочери, расположенный на другом берегу Эльбы на расстоянии девяноста миль. Это решение далось нелегко, путешествие с самого начала было сопряжено с проблемами, особенно когда они выбрались за пределы Берлина.

«В разных местах все еще продолжались перестрелки. Мы слышали стрельбу и были вынуждены часто останавливаться, пока она не стихала. В этих удаленных местах солдаты не знали, что война закончилась. Часто встречались взорванные мосты, а дороги были так повреждены, что нам, с трудом преодолев не одну милю, приходилось возвращаться назад и искать другой путь… На своем пути мы пережили много горестей. Однажды мы шли по совершенно пустынной широкой дороге. Увидев большой щит с надписью по-русски, прошли дальше, не чувствуя себя в полной безопасности. Вдруг нам кто-то что-то прокричал. Мы никого не увидели, но потом мимо моего уха просвистела пуля и задела мой воротник. Мы поняли, что эта дорога не для нас, повернули назад и вынуждены были сделать обход в несколько миль, чтобы попасть туда, куда мы хотели».

Опустошение, с которым они столкнулись в пути, наводило на мысль о недавнем применении силы, как в ходе самой войны, так и со стороны русских войск.

«В лесу валялись диваны, перины, матрасы и подушки, часто разорванные или вспоротые, повсюду перья, даже на деревьях. Детские коляски, стеклянные банки с консервированными фруктами, даже мотоциклы, пишущие машинки, машины, телеги, куски мыла, куча перочинных ножей и новые ботинки из магазина… Мы также видели мертвых лошадей, некоторые выглядели и пахли просто ужасно…»

И наконец, по дороге шли другие перемещенные лица, которые представляли такую же потенциальную опасность для пожилой немецкой четы, как и русские солдаты.

«Много людей всех национальностей шли нам навстречу. В большинстве своем это были те, кто принудительно работал в Германии, люди, возвращавшиеся на родину. Многие с малолетними детьми, и они брали без спросу все, что хотели, – кухонную посуду, лошадей и телеги у фермеров; иногда к такой телеге была сзади привязана корова. Они были похожи на дикарей…»

У супругов Друм было по крайней мере одно преимущество: они могли постучать в крестьянский дом и попросить помощи у своих соотечественников. Большинство этих «дикарей» выбора не имело: они могли только воровать у местного населения. Они тут были нежеланными гостями и, во всяком случае, после нескольких лет жестокого обращения со стороны немцев не были склонны доверять немцам вообще.

Двадцатилетняя полька Марылька Оссовска была одной из таких несчастных. К апрелю 1945 г. она провела в Освенциме, Равенсбрюке и Бухенвальде два года, ей в конце концов удалось избежать «марша смерти» в Чехословакию. Увидев своими глазами жестокость советских солдат-освободителей, она вместе с группой других бывших заключенных решила, что им будет безопаснее идти навстречу американским войскам. Ее тоже потрясло количество людей на дорогах.

«В 1945 г. Германия представляла собой один огромный муравейник. Все пришло в движение. Так выглядели восточные территории Германии. Немцы спасались от русских. По дорогам шли военнопленные. И были мы – не так много, но все же… Поистине невероятно: дорога кишела людьми, вся шевелилась».

Она и двое ее подружек присоединились к трем рабочим-французам, двум английским военнопленным и американскому солдату-негру. Вместе они направились к реке Мульде, в то время границе между русской и американской зонами. По пути они выпрашивали еду у местных немецких крестьян или запугивали их, чтобы те дали им что-нибудь поесть. Присутствие чернокожего человека, безусловно, помогало им: американец, который обычно был сдержан в присутствии Марыльки, намеренно подыгрывал расовым предрассудкам немцев: он раздевался догола и танцевал перед ними, как дикарь, зажав в зубах нож. Видя это, испуганные домохозяйки были только рады дать им корзинки с едой и избавиться от них. Тогда он одевался и продолжал путь, как обычно.

В саксонском городе Риза, расположенном приблизительно на полпути между Дрезденом и Лейпцигом, Марылька и две ее подружки обманом заставили русских дать им транспортное средство. Они встретили двух скучавших солдат, охранявших склад с сотнями захваченных велосипедов, и немедленно включили свое обаяние. «Как вам, должно быть, одиноко! – говорили они. – Мы можем составить вам компанию. И мы знаем, где взять шнапс!» Обрадованные караульные дали им три велосипеда, чтобы те могли поехать и привезти этот вымышленный шнапс, но больше никогда их не увидели.

После шести дней езды на велосипедах группа в конце концов добралась до Лейпцига, находившегося в американской зоне, где девушек посадили в грузовик и отвезли в лагерь в Нордхайме под Ганновером. Оттуда Марылька на попутных машинах доехала до Италии и, наконец, в конце 1946 г. попала в Великобританию. Она не возвращалась в Польшу еще в течение пятнадцати лет.

Эти немногочисленные истории можно умножить в сотни тысяч раз, чтобы дать моментальное представление о том хаосе, который царил на дорогах Европы весной 1945 г. Толпы беженцев, говоривших на двадцати разных языках, вынуждены были передвигаться по разбомбленным, заминированным или не ремонтировавшимся на протяжении шести лет войны дорогам. Они собирались в городах, совершенно разрушенных авиацией союзников и неспособных предоставить жилье даже местному населению, не говоря уже об огромном притоке приезжих. То, что различные военные администрации и гуманитарные организации сумели собрать большую часть этих людей, накормить, одеть, найти пропавших родственников и вернуть большинство из них на родину в течение последующих шести месяцев, – это не что иное, как чудо.

Однако быстрый процесс репатриации не мог устранить ущерб, нанесенный войной. Перемещения людских масс из-за войны оказали сильное воздействие на психологию жителей Европы. На индивидуальном уровне это была травма не только для перемещенных, но и для тех, кто остался и прожил годы, не зная, что случилось с близкими. На общественном уровне это тоже было разрушительно: принудительный призыв в армию всех молодых людей лишил население городов и сел главных кормильцев и поставил перед угрозой голодной смерти. Именно на общественном уровне перемещения людей по причине войны имели, наверное, самое большое значение. Привычная мысль об истреблении целых пластов населения стала поводом для более масштабных послевоенныхперемещений населения. Общеевропейская программа изгнания целых этнических групп, которая развернулась после войны, стала возможной только благодаря тому, что концепция стабильных групп населения, неизменных на протяжении поколений, была уничтожена раз и навсегда. Население Европы уже не было установившейся константой. Теперь оно было нестабильным, непостоянным – мигрирующим.

Глава 4

ГОЛОД

Одним из немногих факторов, объединявших Европу во время войны, был повсеместный голод. Международная торговля продуктами питания нарушилась почти сразу же, как только разразилась война, и совершенно прекратилась, когда континент охватили военные блокады. Первыми исчезли импортные фрукты. В Великобритании люди попытались отнестись к этому благодушно. В витринах зеленных лавок начали появляться объявления «Бананов нет», а художественный фильм «Нас любят миллионы» 1943 г. начался с ироничного экранного определения апельсина – вероятно, для тех, кто не мог вспомнить, как он выглядит. На континенте продуктом, нехватка которого ощущалась быстрее всего, стал кофе, столь дефицитный, что люди вынуждены были пить разнообразные его заменители, сделанные из цикория, корней одуванчика или желудей.

Вскоре перестало хватать и более необходимых продуктов питания. Одним из первых стал сахар, равно как и скоропортящиеся продукты, вроде молока, сметаны, яиц и свежего мяса. В ответ на дефицит в Великобритании на большей части Европы и даже в Соединенных Штатах была введена карточная система. Нейтральные страны также не были защищены от дефицита: например, в Испании даже основные продукты питания, такие как картофель и оливковое масло, жестко нормировались, а огромное снижение доли импортируемых товаров заставило жителей Швейцарии довольствоваться количеством калорий, которое в 1944 г. было на 28 % меньше, чем до войны. На протяжении пяти лет из яиц почти повсеместно производили яичный порошок, чтобы сохранить их, масло заменили маргарином, молоко давали только маленьким детям, а такие традиционные виды мяса, как баранина, свинина или говядина, стали настолько дефицитными, что люди у себя на участках в качестве заменителя принялись выращивать кроликов. Борьба по предотвращению голода была важна так же, как и военные сражения, и отношение к ней столь же серьезное.

Первой рухнула в пропасть Греция. Зимой 1941/42 г., через шесть месяцев после вторжения в нее войск стран оси, более 100 тысяч человек умерли от голода. Начало войны ввергло страну в анархию, и, вместе с ограничениями на передвижение, это вызвало коллапс системы распределения продуктов питания. Крестьяне начали утаивать свою продукцию, инфляция вышла из-под контроля, взлетел процент безработных. Близился полный крах закона и порядка. Многие историки винили оккупационные немецкие войска в том, что они спровоцировали голод, реквизируя продовольственные запасы, хотя на самом деле эти продуктовые склады зачастую разграбляли местные жители, партизаны или отдельные солдаты.

Независимо от того, что вызвало голод, результаты оказались катастрофическими. В Афинах и Фессалониках смертность возросла втрое. На некоторых островах, вроде Миконоса, смертность в девять раз превысила свой обычный уровень. Из 410 тысяч смертей греков, которые имели место во время войны, вероятно, 250 тысяч наступили от голода и связанных с этим проблем. Ситуация стала столь опасной, что осенью 1942 г. англичане пошли на беспрецедентные меры – сняли блокаду, пропустив корабли, доставлявшие в страну продовольствие. По соглашению между немцами и англичанами, помощь в Грецию шла в течение оставшихся лет войны и продолжала поступать на протяжении почти всего периода хаоса, последовавшего за освобождением в конце 1944 г.

Если влияние войны на распределение продовольствия в Греции было почти мгновенным, то в Западной Европе продовольственный дефицит проявился в полную силу гораздо позже. Голландия, например, не чувствовала голода в полной мере до зимы 1944/45 г. В отличие от Греции «голодную зиму» в Голландии вызвала не административная неразбериха, а нацистская долгосрочная политика лишения страны самого необходимого для выживания. Почти сразу, с того момента, как в мае 1940 г. здесь появились немцы, они начали реквизировать все – металлы, одежду, ткани, велосипеды, продукты питания и домашний скот. Целые заводы демонтировались и отправлялись в Германию. Голландия всегда полагалась на импорт продовольствия и фуража для скота, однако в 1940 г. он прекратился, предоставив стране бороться за выживание с тем малым, что оставалось после реквизиций. Картофель и хлеб жестко нормировались на протяжении всей войны, и люди были вынуждены включать в свой рацион сахарную свеклу и даже луковицы тюльпанов.

К маю 1944 г. ситуация стала отчаянной. Сообщения, поступавшие из глубины страны, предупреждали о надвигающейся катастрофе, если только страна не будет вскоре освобождена. И англичане вновь сняли блокаду, чтобы пропустить гуманитарную помощь, правда в очень ограниченном режиме. Черчилль был обеспокоен тем, что регулярная продовольственная помощь просто будет попадать в руки немцев, а британское командование опасалось, что германский флот будет использовать корабли с гуманитарной помощью как проводников через заминированные воды у голландского побережья. Таким образом, населению Голландии пришлось ждать освобождения и голодать.

К тому времени, когда союзники наконец вошли в Западную Голландию в мае 1945 г., около 100–150 тысяч голландцев опухли от голода – страдали водянкой. Страна избежала катастрофы в масштабе Греции только потому, что война закончилась, и огромное количество гуманитарных грузов наконец было ввезено в страну. Но для тысяч человек было уже слишком поздно. Приезжавшие в Амстердам журналисты описывали город как «огромный концентрационный лагерь», демонстрирующий «ужасы, сравнимые с ужасами Бельзена и Бухенвальда». В одной только столице от голода или связанных с ним болезней умерли более 5 тысяч человек. Жертвами голодной смерти в стране в целом стали 16–20 тысяч человек.

Нацисты морили Голландию голодом не просто по злому умыслу. По сравнению с другими народами нацисты на самом деле хорошо относились к голландцам, по существу считая их «германским» народом, который необходимо «вернуть в сообщество германцев». Проблема состояла в том, что у Германии были свои собственные продовольственные проблемы. Еще перед войной руководство Германии считало, что производство продовольствия в стране переживает кризис. К началу 1942 г. запасы зерна почти исчерпались, поголовье свиней сократилось на 25 % из-за нехватки кормов, а нормы выдачи хлеба и мяса были урезаны. Даже необычайно богатый урожай 1943 г. не отодвинул кризис, и, хотя продуктовые рационы временно увеличились, вскоре они снова сократились.

Чтобы иметь представление о проблеме, вставшей перед Германией, следует рассмотреть потребности населения в калориях. Среднему взрослому человеку необходимо в день около двух с половиной тысяч калорий, а в случае, если он выполняет тяжелую работу, и того больше. Это количество, во избежание болезней, связанных с голоданием, скажем водянки, решительно не могло быть получено путем потребления одних только углеводов. В рацион питания должны также входить витамины, получаемые из свежих овощей, белки и жиры. В начале войны немецкие граждане в среднем потребляли необходимые для здоровья 2570 калорий в день. Эта цифра понизилась до 2445 калорий в следующем году, в 1943 г. составила 2078 калорий и упала до 1412 калорий к концу войны. «Голод стучится в каждую дверь, – написала одна немецкая домохозяйка в феврале 1945 г. – Новые карточки на питание нужно растягивать на пять недель вместо четырех, и никто не знает, выпустят ли их вообще. Каждый день мы отсчитываем картофелины – пять маленьких в день, а хлеб видим еще реже. Мы худеем, холодеем и становимся все более изголодавшимися».

Чтобы предотвратить голод своего собственного народа, нацисты грабили оккупированные ими территории. Еще в 1941 г. они сократили официальную норму продуктов питания для «обычных потребителей» в Норвегии и Чехословакии до около 1600 калорий в день, а в Бельгии и Франции – всего до 1300 калорий. Население этих стран не давало себе медленно умереть от голода тем, что прибегало к «черному рынку». Ситуация в Голландии существенно не отличалась от ситуации в Бельгии и Франции: основная разница состояла в том, что Голландию освободили на девять месяцев позже. Голод наступил потому, что к этому времени истощился даже черный рынок, а политика выжженной земли привела к уничтожению более 20 % сельскохозяйственных земель Голландии путем затопления. К концу войны официальный ежедневный рацион питания в оккупированной Голландии упал до 400 калорий – это половина того, что получал узник концентрационного лагеря в Бельзене. В Роттердаме же продукты питания иссякли совсем.

Со своими восточными владениями, во всем, что касалось войны, рейх обращался несравнимо суровее, нежели с оккупированными западными территориями. Когда молодой американец, живший в Афинах, спросил немецких солдат о тяжелой продовольственной ситуации в Греции, он получил такой ответ: «Вы еще ничего не видели. В Польше от голода ежедневно умирают 600 человек». Если нехватка продовольствия в Голландии и Греции была просто симптомом, следствием войны, то в Восточной Европе стала одним из основных видов оружия. Нацисты не предпринимали попыток накормить славянское население Европы. Почти с самого начала они намеревались уморить его голодной смертью.

Цель вторжения в Польшу и СССР – освободить жилое пространство для немецких поселенцев и заполучить сельскохозяйственные земли, чтобы обеспечивать остальную часть рейха, особенно Германию, продовольствием. По их первоначальному плану в отношении восточных территорий – генеральному плану «Восток», более 80 % поляков должно было быть изгнано с их земель, а за ними следовали 64 % украинцев и 75 % белорусов. Однако к концу 1942 г. некоторые нацистские вожди стали настаивать на «физическом уничтожении» всего населения – не только евреев, но также поляков и украинцев. Главным оружием предложенного геноцида, по сравнению с которым холокост по масштабу замыслов выглядел пустяком, должен был стать голод.

Голод в Восточной Европе начался с Польши. В начале 1940 г. норма потребления продуктов питания для главных городов Польши была установлена в размере чуть более 600 калорий, хотя позднее в ходе войны, когда нацисты поняли, что им нужны рабочие руки поляков, она увеличилась. По мере того как война перемещалась на восток, голод среди гражданского населения стал еще острее. После вторжения в СССР нацистские стратеги настаивали на том, чтобы армия кормила себя сама путем реквизиций всего продовольствия на местах и изоляции украинских городов от всякого снабжения. Любые излишки продовольствия, собранные таким образом, должны были отправляться на родину в Германию, а Киеву, Харькову и Днепропетровску тем временем предоставили голодать. При разработке этого плана армейские военачальники открыто говорили о 20–30 миллионах человек, обреченных умереть от голода. В отчаянии все население вынуждено было обратиться за продовольствием на черный рынок, и людям часто приходилось пройти не одну сотню миль, чтобы раздобыть его. Сельские жители были в лучшем положении, чем горожане. Например, считается, что в одном только Харькове от голода умерли 70–80 тысяч человек.

В конечном счете фашистский план уморить голодом восточные территории был приостановлен, или, по крайней мере, его воплощение замедлилось, поскольку позволить такому большому количеству трудоспособных работников умереть, когда в рейхе не хватало рабочих рук, не имело никакого экономического смысла. Кроме того, подобный план невозможно было осуществить. Отрезать поставку продовольствия в украинские города, а горожанам – помешать искать убежища в сельской местности и спасения на черном рынке, который буквально сохранил жизнь десяткам миллионов людей по всей Европе, – было просто невозможно. Однако тем, кто не мог добраться до тех мест, где было продовольствие, грозила неизбежная голодная смерть. Зимой 1941 г. германская армия уморила голодом 1,3–1,65 миллиона советских военнопленных. Полагают, что десятки тысяч евреев в гетто умерли от голода еще до начала их массовых убийств. Во время 900-дневной блокады Ленинграда около 641 тысячи жителей города расстались с жизнью от голода и связанных с ним болезней. И это почти в два раза больше, чем в Греции за весь период голода.

Можно было ожидать, что с окончанием войны продовольственная ситуация в Европе улучшится, но во многих местах голод только усилился. В течение месяцев, последовавших за объявлением мира, союзники отчаянно и безуспешно старались накормить голодающие в Европе миллионы людей. Как я уже упоминал, к концу войны обычный ежедневный рацион в Германии упал до чуть более 1400 калорий, к сентябрю 1945 г. в британской зоне Германии он снизился еще до 1224 калорий, а к марту следующего года составлял всего 1014 калорий. Во французской зоне он опустился ниже 1000 калорий в конце 1945 г. и оставался на таком уровне в течение шести месяцев.

Условия в остальной части Европы были не намного лучше, а во многих случаях даже хуже. Через год после освобождения юга Италии и поступления в страну 100 миллионов долларов гуманитарной помощи домохозяйки все еще бунтовали по поводу цен на продукты питания в Риме, а в декабре 1944 г., как протест против нехватки продовольствия, прошел «марш против голода». В конце войны, согласно докладу UNRRA, продуктовые бунты продолжались по всей стране. Официальный рацион питания в Вене составлял около 800 калорий на протяжении большей части 1945 г. В Будапеште в декабре количество калорий, потребляемых в день, упало до 556. Люди в бывшей Восточной Пруссии ели мертвых собак, которых находили на обочинах дорог. В Берлине видели детей, которые собирали траву для еды, в Неаполе все тропические рыбы из Аквариума были украдены и съедены. Как следствие серьезного и широко распространенного недоедания, по всему континенту вспыхнули болезни. В Южную Европу почти повсеместно, наравне с туберкулезом, вернулась малярия. В Румынии на 250 % увеличилось число случаев заболевания пеллагрой – еще одной болезнью, связанной с недоеданием.

Проблема состояла не только в том, что во всем мире не хватало продовольствия, но и в том, что его невозможно было распределить должным образом. После шести лет войны транспортная инфраструктура Европы была подорвана. Прежде чем отправлять продукты питания в европейские города, следовало восстановить сеть железных и автомобильных дорог, возродить торговый флот, кроме того, одна из ключевых задач заключалась в восстановлении закона и порядка. В некоторых частях Европы запасы продовольствия подвергались разграблению почти сразу же по прибытии, и у гуманитарных организаций не было возможности отправить жизненно важные продукты питания в те места, где в них нуждались больше всего.

Английские и американские войска, прибывшие в Европу после освобождения, были потрясены. Они ожидали увидеть разрушения и, возможно, некоторую долю беспорядка, вызванные войной, и лишь немногие из них были готовы к тому масштабу лишений, с которым столкнулись.

Рей Хантинг – офицер британского сигнального подразделения – приехал в освобожденную Италию осенью 1944 г. Он привык видеть попрошаек на Ближнем Востоке, но был совершенно не готов к толпам, которые собирались вокруг поезда, в котором он ехал. На одной узловой станции он уже не мог слышать стенания людей, полез в свои чемоданы и бросил толпе часть своего дополнительного пайка. То, что произошло после этого, потрясло его до глубины души:

«Это жестокая ошибка – бросать продукты питания без разбора в гущу голодных людей. Они мгновенно превратились в массу тел, дерущихся за падающие дары. Мужчины, озверевшие в своей решимости, дрались кулаками и ногами, чтобы завладеть консервными банками. Женщины вырывали еду изо рта друг у дружки, чтобы впихнуть ее в руки детей, которых могли затоптать в свалке».

Когда поезд наконец отъехал от станции, толпа людей все еще дралась за то немногое, что он им бросил. Хантинг продолжал наблюдать за ними из открытого окна до тех пор, пока его мысли не прервал офицер, высунувшийся из окна соседнего купе: «Разве вы не знаете, что могли бы выбрать самую красивую женщину из той толпы за пару банок консервов?»

Голод стал одной из самых тяжелых и насущных проблем непосредственно в послевоенный период. Правительства союзников поняли это еще в 1943 г. и сделали распределение продуктов питания своей первоочередной задачей. Но даже самые просвещенные политики и управленцы были склонны рассматривать продовольствие исключительно как физическую потребность. А те, кто находился на передовой и входил в непосредственный контакт с умирающими от голода людьми, понимали, что пища имеет еще и духовное измерение.

Катрин Гульме, заместитель директора одного из многочисленных лагерей для перемещенных лиц в Баварии, понимала это. В конце 1945 г. она с огромной печалью писала о драке за посылки от Красного Креста в лагере Вильдфлекен:

«Трудно поверить, что какие-то небольшие блестящие баночки мясного фарша и сардин могли послужить началом бунта в лагере, а что мешки чая «Липтон», жестяные банки кофе «Уоррингтон хаус» и плитки витаминизированного шоколада почти довести людей до помешательства от желания получить их. Но это так. Такая же часть разрушения Европы, как и мрачные развалины Франкфурта. Видеть это в тысячу раз больнее».

Именно к разрушению человеческой души мы и обратимся в следующей главе.

Глава 5

МОРАЛЬНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ

В начале октября 1943 г. вскоре после освобождения Неаполя Норман Льюис из 91-го отделения британской контрразведки въехал на автомобиле на какую-то площадь на окраине города. Над площадью возвышалось большое полуразрушенное общественное здание, перед которым были припаркованы несколько армейских грузовиков. Один из грузовиков оказался заполнен американским продовольствием. Солдаты союзных войск разгружали консервные банки и относили их в это муниципальное здание, держа перед собой.

Заинтересовавшись происходящим, Льюис и его сослуживцы последовали за ними внутрь дома и пробрались до первых рядов толпы. В своем дневнике он записал то, что увидел:

«Здесь спиной к стене рядком сидели женщины на расстоянии около ярда друг от друга. В повседневной одежде, с обычными, хорошо умытыми лицами респектабельных домохозяек из рабочего класса, которые ходят за покупками и сплетничают. Рядом с каждой женщиной высилась небольшая кучка банок с консервами, и вскоре стало ясно, что можно заняться любовью с любой из них в этом самом общественном месте, просто добавив еще одну жестянку к этой кучке. Женщины сидели абсолютно неподвижно, молча, с ничего не выражающими, как у идолов, лицами. Они могли бы торговать рыбой, вот только этому месту не хватало возбуждения, царящего на рыбном рынке. Они ни к кому не приставали, не предлагали себя, не завлекали, не было даже самой сдержанной и случайной демонстрации плоти. Самые смелые солдаты пробились, держа банки в руках, в первые ряды, но теперь, оказавшись перед этими простыми кормилицами семей, вынужденно пришедшими сюда из-за опустевших кладовых, похоже, потеряли кураж. Снова реальность выдала мечту, и атмосфера смягчилась. Послышались застенчивые смешки, неудачные шутки, и среди солдат обозначилась тенденция тихонько улизнуть. Один слегка подвыпивший солдат, которого постоянно подначивали друзья, в конце концов положил свою жестяную банку рядом с одной женщиной, расстегнул брюки и опустился на нее. Начались и быстро закончились движения бедер. Через минуту он уже стоял на ногах и застегивал штаны. Свершилось нечто, что нужно было сделать как можно быстрее, и больше походило на подчинение взысканию, чем на совершение акта любви».

Неудивительно, что Льюис не поддался искушению удовлетворить свои желания и через пять минут уже снова был в пути. «Жестянки, взятые моими сослуживцами, были брошены прохожим, которые начали жестоко драться за них. Ни один из солдат, ехавших в моем грузовике, не пожелал принять активное участие в развлечении».

Эту историю делает интересным не столько явно отчаянное положение итальянских домохозяек, сколько описанная Льюисом реакция на него солдат. С одной стороны, они не могут поверить своей удаче: они могут делать с этими женщинами что хотят, а с грузовиком продовольствия, стоящим снаружи здания, их власть над ними казалась безграничной. С другой стороны, реальность ситуации ставит большинство из них в чрезвычайно неудобное положение. Они понимают, что участвовать в этой сделке унизительно не только для этих женщин, но и для них самих и даже для самого сексуального акта. Также очень важно, что ни в какой момент не возникает даже намека на сочувствие этим женщинам. Они такие же неодушевленные предметы, как скульптуры.

Если верить Норману Льюису, подобное поведение широко распространилось после освобождения Южной Италии. Он описывает визит к нему итальянского князя, который хотел узнать, нельзя ли позволить его сестре работать в армейском борделе. Льюис объяснил, что в британской армии не существует официальных борделей. Князь и его сестра ушли разочарованные. В другой раз при расследовании Льюисом серьезного сексуального нападения на юную итальянку ее отец попытался склонить его к интимной близости с травмированной девочкой. В обмен на свою дочь он рассчитывал получить сытную еду.

Отчаяние царило не только в Неаполе и не только в Италии. Целое поколение молодых женщин в Германии научилось думать, что совершенно нормально спать с солдатом из армии союзников за плитку шоколада. В голландском городе Хеерлене к американскому стрелку Роско Бланту подошла девочка, которая «равнодушно спросила, не хочу ли я ficken или просто kuszen. Мне потребовалось несколько минут, чтобы мозг включился и осознал, чего она хочет». Когда он спросил девочку, сколько ей лет, она сказала – двенадцать. В Венгрии десятки девочек в возрасте от тринадцати лет попадали в больницу с венерическими болезнями. В Греции венерические заболевания были зарегистрированы у девочек десяти лет.

Такая деградация повлияла на военного корреспондента «Дейли экспресс» Алана Морхеда гораздо сильнее, чем увиденные им реальные разрушения. Когда он приехал в Неаполь непосредственно после его освобождения, он в отчаянии написал о том, как он видел мужчин, женщин и детей, избивающих друг друга в драке за горсть конфет, брошенной им солдатами. Он видел сутенеров и дельцов черного рынка, предлагавших поддельный бренди и проституток десятилетнего возраста. Шестилетние мальчики продавали порнографические открытки, а для сексуальных утех – своих сестер и даже самих себя.

«Во всем перечне омерзительных человеческих пороков, я думаю, не найдется такого, который был бы пропущен в Неаполе в те первые несколько месяцев после освобождения. То, что мы видели своими глазами, на самом деле было нравственным крахом (падением) народа. Люди утратили гордость и достоинство. Звериная борьба за существование правила всем. Пища – вот единственное, что имело значение. Пища для детей. Пища для себя. Пища ценой любого унижения и безнравственного поступка. А после пищи – немного тепла и убежище».

Морхед признавал, что пища стала вопросом не физической потребности, а вопросом нравственности. По всей Европе миллионы голодающих людей были готовы принести в жертву все моральные ценности ради хлеба насущного. Действительно, годы дефицита продовольствия изменили саму природу пищи. То, что в Великобритании считалось повседневным правом, в остальной части Европы стало выражением власти, а британский солдат мог сказать о немецкой женщине, которая спала с ним, делала для него покупки и чинила его одежду: «Она была моей рабыней».

Когда размышляешь над рассказами вроде этих, немедленно становятся очевидными две вещи. Во-первых, создается впечатление, что картина нравственного климата в Европе стала такой же неузнаваемой, как и географический ландшафт. Те, кто повзрослел среди руин, не видели ничего необычного в окружающих их обломках. Точно так же для многих европейских женщин после войны уже не было ничего необычного в необходимости продавать свое тело за еду. Это тем, кто приехал в континентальную Европу из других мест, была оставлена возможность выражать удивление при виде краха, который представал их глазам.

Во-вторых, совершенно очевидно, что вопрос выживания отодвинул на второй план по крайней мере для большинства населения Европы сексуальную мораль. Само осознание угрозы выживанию казалось некоторым достаточным основанием для оправдания отказа от добродетели. Однако в обстановке многочисленных реальных угроз такие понятия, по-видимому, стали почти неуместными.

ГРАБЕЖИ И КРАЖИ

Поиск пищи в период войны и после нее стал движущей силой еще одного явления – сильнейшего всплеска грабежей и краж. Многие греки грабили свои местные магазины в 1941 г., поскольку были голодны и предполагали, что, если не украдут продовольствие сами, его реквизируют оккупационные войска. Белорусские партизаны реквизировали продукты питания у местных крестьян, чтобы выжить, а крестьян, которые не хотели снабжать их продовольствием, они грабили. В последние дни войны берлинские домохозяйки обчищали магазины, несмотря на развешанные повсеместно предупреждения о том, что грабежи караются смертью. Поскольку им в любом случае угрожала голодная смерть, терять было нечего.

Однако не только необходимость увеличила уровень краж и грабежей во время и после войны. Одним из самых важных факторов этого явления было то, что война давала больше возможностей украсть, впрочем, и искушение было велико. Гораздо легче войти в частное владение, двери и окна которого выбиты взрывом бомбы, нежели взламывать двери и окна самостоятельно. А когда недвижимость брошена хозяевами в зоне военных действий, легко убедить себя, что ее владельцы больше не вернутся. Поэтому грабежи опустевшей недвижимости начались задолго до того, как война создала дефицит. В деревнях вокруг Варшавы люди начали грабить дома своих соседей почти с самого начала войны. Например, семья Анджея С. бежала из района боевых действий в сентябре 1939 г. Когда Анджей и его близкие вернулись через несколько недель, они обнаружили, что даже несущие конструкции их дома разобраны. Родителям Анджея пришлось ходить по соседям и требовать вернуть стропила и другое принадлежавшее им имущество.

По мере того как война распространялась по континенту, вместе с ней распространялись грабежи и кражи, и не только в тех странах, которые были напрямую затронуты войной. В нейтральной Швеции, например, в 1939 г. внезапно случился всплеск обвинительных приговоров, и их уровень оставался высоким на протяжении всей войны. В Стокгольме случаи краж участились почти в четыре раза между 1939 и 1945 гг. Этот показатель выше, чем, скажем, даже во Франции, где за годы войны число краж утроилось. Аналогично в Швейцарии (например, кантон Базель) уровень подростковой преступности вырос вдвое. Почему в нейтральных странах произошел рост преступности во время войны? Этот вопрос долго озадачивал социологов. Единственное правдоподобное объяснение, по-видимому, кроется в сильнейшем чувстве тревоги, возникшем у людей по всей Европе с началом войны: общественная нестабильность распространилась по континенту, как инфекция.

На большой части оккупированной территории кража стала таким нормальным явлением, что вообще перестала считаться преступлением. Действительно, так как многие местные жандармы, полицейские и гражданские власти были заменены нацистскими марионетками, кражи и другие преступления часто расценивались как действия сопротивления. Партизаны воровали имущество у крестьян, чтобы продолжать борьбу в интересах тех же самых крестьян. Крестьяне продавали продукты на черном рынке, чтобы они не попали в руки оккупантов. Люди грабили местные склады, чтобы не дать германским солдатам сделать это первыми. Можно было оправдать все виды краж и спекуляций, особенно задним числом, потому что в таких утверждениях часто было зерно правды. В сущности, мир нравственности перевернулся с ног на голову: действия, которые когда-то были аморальными, теперь оказались на уровне нравственного долга.

Когда наступающие союзники наконец начали освобождать Европу, возможности для краж и грабежей увеличились. Многие местные жандармы и главы муниципалитетов бежали. Те, кто остался, часто оказывались отстраненными от должности почти сразу же при появлении союзников. На их места назначались не имеющие опыта военные представители, мало разбиравшиеся в местных вопросах. В последовавшем за этим хаосе исчезло всякое подобие закона: волна преступности, прокатившаяся по Европе, превзошла ту, которая поднялась во время войны, и с тех пор ничего подобного не случалось. В старых немецких провинциях Померании и Силезии царило такое беззаконие, что избранная польская администрация окрестила их «Дикий Запад». Збигнев Огродзинский, один из первых польских чиновников, назначенных в Штеттин (или Щецин, как его станут называть), постоянно носил при себе пистолет, чтобы защищаться от грабителей и бандитов, и ему приходилось регулярно доставать его. По словам британского медика, работавшего в этом городе, «убийство, изнасилование, ограбление с насилием стали такими обычными явлениями, что никто не обращал на них внимания».

Неаполь после освобождения быстро превратился в самый крупный порт снабжения в мире, а также в один из мировых центров организованной преступности. «Армейские сигареты и шоколад воровали центнерами и перепродавали по фантастическим ценам, – писал Алан Морхед в 1945 г. – Автомобили крали по шестьдесят – семьдесят штук за ночь (не всегда итальянцы). Грабежи особенно ценных вещей, вроде автомобильных покрышек, стали упрочившимся бизнесом». Временные прилавки по всему городу открыто торговали украденными военными товарами, полученными от коррумпированных чиновников, мафиозных шаек, бандитов и групп армейских дезертиров, соперничавших друг с другом в грабежах поездов союзников, везущих различные припасы. Группы детей прыгали в кузова армейских грузовиков, чтобы украсть все, что смогут ухватить, – солдаты армий союзников били их по рукам штыками, чтобы отпугнуть, в результате чего хлынул поток детей с отрубленными пальцами, обратившихся за медицинской помощью.

Послевоенный Берлин, по словам одного историка, стал «столицей мировой преступности». После войны в городе каждый месяц арестовывали по 2 тысячи человек, что на 800 % превышало довоенный уровень. К началу 1946 г. каждый день происходило в среднем 240 грабежей, а дюжины организованных банд терроризировали город днем и ночью. Одна жительница Берлина записала в своем дневнике, что «все понятия о собственности совершенно уничтожены. Все крадут друг у друга, потому что крадут у каждого». Рут Андреас-Фридрих, другая жительница Берлина, назвала жизнь в нем «игрой в бартер», когда предметы переходят от одного человека к другому, и никто не знает, кто был их владельцем. Схожие настроения царили во всей Европе. По свидетельству одной венгерки: «Иногда русские крали у нас, иногда мы брали у них, то одно, то другое. Или наоборот…» Само понятие частной собственности утратило смысл.

Нужда, несомненно, играла большую роль в размахе преступности, но были и другие в равной степени важные факторы. Начнем с того, что, как только табу на кражу оказалось несостоятельным, стало гораздо легче воровать снова и снова. После шести лет войны такое поведение для некоторых людей стало образом жизни: те, кто сумел выжить, совершая мелкие кражи или занимаясь незаконной торговлей, не собирались останавливаться только потому, что война закончилась, особенно когда тяготы становились все ощутимее.

Однако многое наводит на мысль о том, что широко распространенное после войны воровство отвечало более глубокой потребности многих из тех, кто совершал кражи. Похоже, многие испытывали навязчивое желание воровать, даже когда предметы, которые они брали, оказывались совершенно бесполезными для них. Бывшие перемещенные лица часто рассказывают истории о кражах скатертей в ресторанах или «чего-то совершенно дурацкого, вроде большого цветочного горшка». Мария Белика, полька, которая выжила после четырех лет тюрем и трудовых лагерей, утверждает, что она испытывала тягу взять что-то как почти физический позыв. После войны американцы поселили их с сестрой на некоторое время в немецкой вилле недалеко от фарфорового завода, где ее заставляли работать.

«Я сидела вместе со своей сестрой, и Ванда сказала: «Знаешь, мне нравится эта картина на стене. Я, наверное, возьму ее. Я думаю, за все мои страдания хватит одной картины». А я сказала: «Здесь есть фарфор. Мне он очень нравится. Мы надрывались на этом фарфоровом заводе много лет. Я заберу фарфор».

На следующее утро, устыдившись, обе девушки вернули то, что взяли.

ЧЕРНЫЙ РЫНОК

Самым распространенным после войны мелким преступлением была покупка или продажа товаров на черном рынке. И опять-таки незаконная торговля во время войны поднялась в сознании людей до уровня сопротивления нацистскому режиму: любые товары, особенно с черного рынка, не попадали в руки немецких оккупантов. Во Франции, например, каждый год на бойню доставляли на 350 тысяч голов скота меньше, чем было зафиксировано официально. Фермерам, производившим молоко, часто приходилось везти свою продукцию на черный рынок, чтобы выжить: на континенте с сильно разрушенной транспортной системой они не могли полагаться на ежедневные удои молока и были вынуждены развивать неофициальные местные сети поставок, чтобы гарантированно продавать свою продукцию. По всей Западной Европе неофициальные сети функционировали наравне с официальными рынками. В Восточной Европе, где нацисты стремились реквизировать как можно больше продовольствия, происходило то же самое. Здесь, более чем где бы то ни было, черный рынок был необходим для выживания, и участие в нем стало почти моральным долгом фермеров и торговцев, без него сотни тысяч поляков, украинцев и жителей Прибалтики умерли бы с голоду.

Суть незаконной торговли состояла в том, что по своей природе она была безнравственной. В то время как карточная система обеспечивала сбалансированное питание для всех и более калорийное питание для тех, кто занимался тяжелым физическим трудом, черный рынок обслуживал только тех, кто мог себе это позволить. Перед освобождением Франции цены на сливочное масло на черном рынке взлетели в пять с половиной раз, на яйца – в четыре раза. Вследствие этого яйца и сливочное масло редко попадали на официальные рынки, и никому, кроме состоятельных людей, были не по карману. Некоторые фермеры и торговцы безжалостно эксплуатировали этот рынок и сильно разбогатели, вызывая сильное недовольство соотечественников. В Греции, когда слухи об улучшении ситуации существенно снизили цены на продукты питания, спекулянты накапливали продовольствие и сбывали его только большими партиями. «В то время, когда весь мир переживал за судьбу греческого народа, – с горечью писал один иностранный обозреватель, – некоторые греки богатели на крови своих братьев». В Чехословакии послевоенное правительство было настолько возмущено подобным поведением, что за преступление, связанное с обогащением себя за счет государства или граждан во время войны, следовал приговор – от пяти до десяти лет тюремного заключения.

Незаконная торговля, возможно неизбежная и даже оправданная в военное время, вошла в привычку, от которой трудно стало отказаться по окончании военных действий. На самом деле после краха всех административных и транспортных систем, равно как закона и порядка, эта проблема стала гораздо серьезнее. К осени 1946 г. торговля на черном рынке настолько широко распространилась, что большинство людей даже не считали ее преступлением. «Едва ли будет преувеличением сказать, что мужчины, женщины и дети в Западной Европе в большей или меньшей степени вовлечены в нелегальную торговлю, – утверждал руководитель UNRRA по Западной Германии в письме в министерство иностранных дел Великобритании. – На больших территориях Европы существование без нее, фактически, вряд ли возможно».

Невозможно было поддерживать уважение к закону, когда все население Европы ежедневно попирало его. Это неизбежно влекло за собой нравственные последствия. Даже в Великобритании понимали, что нравственные нормы пришли в упадок из-за этого. По словам Маргарет Гор, служащей воздушно-транспортного ведомства в 1945 г., «в Великобритании черный рынок подорвал честность людей, я думаю, впоследствии мы, как общество, стали гораздо менее честными… Именно тогда это и началось».

НАСИЛИЕ

Если кражи и незаконная торговля представляли серьезную проблему на территории всей Европы, то повсеместная угроза насилия приобрела просто критический размах. Как я уже упоминал, насилие было для многих повседневной ситуацией. К концу войны жители Германии привыкли к бомбардировкам днем и ночью: зрелище мертвых тел, лежащих среди обломков, – вполне обычная картина. В меньшей степени то же самое можно сказать о Великобритании, Северной Франции, Голландии, Бельгии, Богемии и Моравии, Австрии, Румынии, Венгрии, Югославии и Италии. Дальше на восток городские жители наблюдали, как артиллерия превращает в пыль их города вместе с людьми. И миллионы солдат видели такое каждый день.

Вдали от районов боевых действий насилие было таким же жестоким и нескончаемым, только на более индивидуальном уровне. В тысячах трудовых и концентрационных лагерей по всей Европе заключенных ежедневно жестоко избивали. В Восточной Европе велась охота на евреев, их убивали. В Северной Италии убийство коллаборационистов влекло за собой бесконечный цикл репрессий и контррепрессий, которые иногда принимали вид вендетты. По всему рейху распространителей слухов арестовывали и били, вешали дезертиров, а любого человека, мнение или этническая принадлежность которого не совпадала с мнением или этнической принадлежностью большинства соседей, могли избить, бросить в тюрьму или даже убить. К концу войны все это было вполне обыденным делом. В результате акты жесточайшего насилия перестали шокировать, став вполне заурядным явлением на большей территории континента.

Не нужно много воображения, чтобы понять, что те люди, которые были жертвами регулярного насилия, с большей вероятностью сами совершали насилие над другими. Существует множество психологических исследований, которые доказывают это. В 1946 г. генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган, бывший руководитель UNRRA в Западной Германии, выразил опасение в отношении некоторых еврейских лидеров, освобожденных из концлагерей: «Эти еврейские лидеры – отчаявшиеся люди, которые не остановятся ни перед чем. Практически все, что может случиться с выжившим человеком, уже случилось с ними, и они в грош не ставят человеческую жизнь». То же самое справедливо и в отношении людей, угнанных в Германию на принудительные работы. Согласно исследованию UNRRA, посвященному психологическим проблемам перемещенных лиц, для них была обычной демонстрация «необузданной агрессии» наряду с множеством других психологических проблем, включая «чувство непригодности к работе… озлобленность и раздражительность». У большой части перемещенных лиц наблюдались признаки крайнего цинизма: «Ничего из того, что делается даже людьми, желающими помочь, не считается неподдельным или искренним».

Жертвы насилия существовали повсеместно, следовательно, в какой-то степени везде были и злоумышленники. К концу войны партизаны, которые вели все более ожесточенную войну против немцев, теперь контролировали большую часть Греции, всю Югославию, Словакию, большую часть Северной Италии, значительные районы Балтийских государств и обширные просторы Польши и Украины. Во Франции бойцы Сопротивления освободили по крайней мере пятнадцать департаментов и контролировали большую часть Южной и Западной Франции еще до того, как союзники достигли Парижа. Во многих регионах, особенно в Югославии, Италии и Греции, насилие в основном было направлено не против немцев, а против фашистов и коллаборационистов из числа местного населения. Люди, которые раньше вершили насилие, теперь превратились в обвиняемых.

Что касается тех, которые совершали зверства от имени нацистов и их союзников, многие из них стали военнопленными, хотя гораздо большее их число либо выдавало себя за перемещенных лиц, либо просто растворилось среди гражданского населения. Таких людей насчитывалось десятки тысяч, и они во многих отношениях были, не менее их жертв, травмированы психологически. Важно помнить, что большинство солдат, совершавших зверства, не были психопатами и начали войну обычными членами общества. Согласно психологическим обследованиям таких людей, большинство из них поначалу испытывало крайнее отвращение к тем действиям, которые от них требовали совершить, многие из них долгое время вообще были не способны выполнять свои обязанности. Однако с опытом отвращение притупилось и сменилось извращенной радостью, даже эйфорией при нарушении нравственных норм.

Для некоторых людей убийство стало неистребимой привычкой, и они совершали свои зверства в еще более извращенной форме. В Хорватии усташи не только убивали сербов, но и находили время для того, чтобы отрезать у женщин груди и кастрировать мужчин. В Драме, на северо-востоке Греции, болгарские солдаты играли в футбол головами своих жертв-треков. В концлагере Челмно охранники убивали младенцев, которые выживали в газовых камерах, разбивая им головы о деревья. В Кенигсберге советские солдаты привязали немецких женщин за ноги к двум машинам, которые затем разъехались в противоположных направлениях, буквально разорвав женщин пополам. Украинские партизаны пытали волынских поляков до смерти, зарубая их сельскохозяйственным инвентарем. В ответ польские партизаны также пытали украинцев. «Я никогда не видел, чтобы кто-то из наших людей накалывал на штык маленького ребенка и бросал его в огонь, но я видел обугленные трупы польских младенцев, которые погибли таким образом, – сказал один такой партизан. – Если никто из наших не делал этого, тогда это единственное зверство, которое мы не совершили». Такие люди теперь стали частью населения городов и сел Европы.

В качестве заметки на полях стоит упомянуть о Гиммлере, который признавал, что совершение злодеяний могло неблагоприятно отразиться на психике немецких солдат. Поэтому он издал инструкции командирам частей СС, направленные на то, чтобы стресс от постоянных убийств не привел военнослужащих к «озверению». Это показывает, что моральные ценности были вывернуты наизнанку. Гиммлер видел в своих эсэсовцах жертв собственных зверств, не думая о тех людях, которых те убивали.

ИЗНАСИЛОВАНИЯ

Еще одна тема связывает уже рассмотренные выше, предваряя многие из тех, которые я буду продолжать исследовать. Совершение изнасилования в военное время – это не имеющее оправдания применение насилия военной машины против беззащитного гражданского населения. Во Второй мировой войне, особенно в конце, это явление превзошло все ранее известные масштабы во время любой другой войны в истории. Главным побуждающим фактором, особенно сразу же после сражения, служила месть, но ей было позволено выйти из-под контроля из-за первоначальных неудач со стороны каждой из воюющих армий. Последствия для нравственного и физического здоровья людей, особенно в Центральной и Восточной Европе, где изнасилования были распространены шире всего, были тяжелейшими.

Изнасилование всегда ассоциировалось с военными действиями. Вообще говоря, чем более жестока война, тем больше вероятности того, что в ней будут происходить изнасилования женщин врага. На завершающих этапах Второй мировой войны самые ужасные случаи изнасилований, безусловно, имели место в тех районах, где шли самые тяжелые сражения. Существуют даже свидетельства самих женщин: они находились в большей опасности во время и сразу после напряженных боев. Некоторые свидетели даже предполагали, что изнасилование было неизбежным ввиду жестокости боев, в которых они участвовали. «Что сделаешь? – заявил один русский офицер. – Это война, люди звереют».

Самые ужасные случаи известны в Восточной Европе, в районах Силезии и Восточной Пруссии. Однако изнасилования происходили не только в регионах, прилегающих к местам сражений. Они участились повсюду во время войны, даже в тех районах, где не было боевых действий. Например, в Великобритании и Северной Ирландии число сексуальных преступлений, включая изнасилования, увеличилось почти на 50 % между 1939 и 1945 гг. и вызвало огромную озабоченность в тот период.

Не существует однозначных объяснений колоссальному увеличению числа изнасилований, происходивших в Европе на последних этапах войны и после нее, но есть несколько определенных тенденций, общих для всего континента. Штатские мужчины лишь иногда несли ответственность за совершение этого преступления, поскольку это была преимущественно военная проблема: когда армии союзников окружили Германию со всех сторон, с ними пришла и волна сексуального насилия, наряду с другими преступлениями. Хуже всего дела в этом отношении обстояли там, где царила неразбериха, например сразу после тяжелого сражения или в войсках со слабой дисциплиной. Важно отметить: изнасилования происходили несравнимо чаще в тех странах, которые скорее завоевывались, а не освобождались. Это наводит на мысль, что месть и желание занять господствующее положение главенствовали, становясь движущей силой массовых изнасилований в 1945 г.

Исследования говорят о том, что изнасилования в военное время отличаются особой жестокостью и особенно широко распространены там, где между оккупационными войсками и гражданским населением больше культурных различий. Эта теория, безусловно, была порождена событиями Второй мировой войны. Французские войска в Баварии «прославились» особо. По словам англичанки Кристабель Биленберг, которая жила в деревне рядом со Шварцвальдом (горный массив на юго-западе Германии. – Пер.),марокканские войска «перетрахали всю долину», как только появились здесь. Позднее их сменили войска из Сахары, которые «прибыли ночью, окружили каждый дом в деревне и изнасиловали всех женщин в возрасте от 12 до 80 лет». В городе Тюбингене марокканские войска насиловали девочек от 12 лет и женщин до 70 лет. Ужас этих женщин усиливала чужеродная внешность мужчин, особенно после многих лет нацистской расовой пропаганды.

Культурные различия также служили факторами, сыгравшими свою роль на Восточном фронте. Презрение, которое многие немецкие солдаты испытывали по отношению к живущим на востоке «людям второго сорта», когда они вторглись в Советский Союз, безусловно, внесло свой вклад в жестокое обращение с украинскими и русскими женщинами. Василий Гроссман побеседовал с одной учительницей, которая была изнасилована немецким офицером, угрожавшим пристрелить ее шестимесячного ребенка. Другая русская школьная учительница по имени Женя Демьянова описала, как подверглась групповому изнасилованию больше чем дюжиной немецких солдат после того, как один из них отхлестал ее конским хлыстом. «Они разорвали меня на куски, – написала она. – Я просто труп».

Когда фортуна переменилась и Красная армия стала наступать на Центральную и Юго-Восточную Европу, солдаты под влиянием расовых и культурных мотивов действовали подобным образом. В Болгарии, например, по сравнению с ее соседями, едва ли кто-то пострадал от изнасилований, отчасти потому, что русская армия в Болгарии была более дисциплинированной, чем некоторые другие. Кроме того, Болгария и Россия схожи в культурном и языковом аспектах и целый век находились в дружеских отношениях. Когда Красная армия пришла сюда, ее искренне приветствовали большинство болгар. В Румынии, наоборот, язык и культура очень отличались от советских, и она до 1944 г. вела с Советами жестокую войну. В результате румынские женщины пострадали больше болгарок.

В Венгрии и Австрии положение женщин было еще хуже, а в некоторых районах поистине ужасающим. И вновь все упиралось в культурные различия между двумя сторонами, но в этом случае враждебность подогревалась тем, что венгры и австрийцы, в отличие от румын, по-прежнему воевали с СССР, когда сюда пришла Красная армия. (Советским командованием были отданы приказы, в соответствии с которыми немало насильников было расстреляно. В гитлеровской армии солдаты освобождались от ответственности за любые преступления против гражданского населения оккупированных территорий. – Ред.) Многие женщины в районе Чаквара, к западу от Будапешта, подвергались такому бесчеловечному насилию, что их спины ломались под мужским натиском. Двадцатитрехлетняя венгерка Алин Полш из Трансильвании получила, таким образом, болезненные, но, к счастью, преходящие травмы. Ее насиловали многократно на протяжении нескольких недель, и она часто не знала, сколько мужчин нападали на нее в течение ночи. «Это не имело ничего общего с объятиями или сексом, – написала она позднее. – Это не имело ничего общего ни с чем. Это была – теперь, когда я это пишу, я подобрала точное определение – агрессия. Вот что это было». Ее также мучило знание того, «что подобное происходит по всей стране».

Но именно в Германии изнасилования были распространены более всего. В Восточной Пруссии, Силезии и Померании были изнасилованы, а затем убиты десятки тысяч женщин во время вакханалии поистине средневековой жестокости. Мари Науман, молодая мать из Баервальде в Померании, была изнасилована, а затем повешена толпой солдат на сеновале вместе с мужем, а в это время ее детей задушили веревками. Какие-то штатские поляки сняли ее с веревки еще живой и спросили, кто сделал это с ней. Она сказала им, что это были русские, они обозвали ее лгуньей и избили. Не имея сил вынести все, что с ней случилось, она попыталась утопиться в близлежащем ручье, но не смогла завершить это. Промокнув насквозь, пошла на квартиру к одной знакомой, где случайно встретила другого русского офицера, который изнасиловал ее еще раз. Вскоре после того, как он ушел, пришли еще четверо советских солдат и изнасиловали ее «неестественным способом». Закончив, они принялись бить ее ногами, пока она не потеряла сознание. Она пришла в себя, когда в комнату вошли еще двое солдат, «но они не тронули меня, так как я была скорее мертвой, чем живой».

Тысячи подобных историй собраны в ходе немецких исследовательских проектов в церковных архивах и правительством Германии. Советские источники тоже подтверждают эти заявления. Мемуары русских офицеров Льва Копелева и Александра Солженицына описывают сцены широко распространенных изнасилований, как и несколько рапортов о произволе советских войск, поданных подразделениями их тайной полиции – НКВД в 1945 г.

Изнасилования продолжались по мере того, как Красная армия продвигалась по Силезии и Померании к Берлину. В огромном количестве случаев женщины подвергались групповым изнасилованиям, зачастую многократным в последующие ночи. Василий Гроссман взял интервью у женщины в Шверине, которая рассказала ему, что сегодня «ее уже изнасиловали десять человек». В Берлине Ханнелора Тиле была изнасилована «семью мужчинами подряд, как животными». Другую женщину нашли, когда она пряталась в куче угля в подвале своего дома. «Двадцать три солдата один за другим, – сказала она потом. – Меня потом зашивали в больнице. Я не хочу больше иметь дела с мужчинами». Карл Август Кнорр, немецкий офицер в Восточной Пруссии, утверждает, что спас несколько десятков женщин из виллы, где «в среднем их насиловали по 60–70 раз в день». И этот список продолжается.

Сообщения об изнасилованиях в 1945 г. вызывают тошноту, как и отчеты о других зверствах, происходивших во время войны, потому что они многочисленны. Рассказы, подтвержденные документами и хранящиеся в Восточных архивах в Кобленце, на Нюрнбергском процессе читали так же монотонно, как и описания массовых убийств евреев – это бесконечное повторение ужаса, который становится невозможно пережить. В районах Центральной Европы происходили не отдельные случаи, а массовые изнасилования всего женского населения. В Вене, по сообщениям врачей в больницах, были изнасилованы 87 тысяч женщин. В Берлине обстояло еще хуже: полагают, что там жертвами стали 110 тысяч женщин. На востоке страны, особенно в районах близ казарм советских солдат, постоянная угроза нападений существовала до конца 1948 г. Считается, что в Германии в целом после войны были изнасилованы почти 2 миллиона женщин.

Цифры по Венгрии получить труднее. В то время как изнасилования немецких и австрийских женщин после войны тщательно документировались, в Венгрии это явление так и не признавалось послевоенными коммунистическими властями. И только после 1989 г. стало возможно провести надлежащие исследования, но к этому времени большая часть информации была труднодоступна. Грубые оценки, основанные на больничных записях, предполагают, что советскими солдатами были изнасилованы от 50 до 200 тысяч венгерских женщин. Цифры в Западной Европе хоть и гораздо ниже, все же имеют значение. Например, армию Соединенных Штатов обвиняют в том, что между 1942 и 1945 гг. ее солдатами были изнасилованы 17 тысяч женщин в Северной Африке и Западной Европе.

Последствия сексуального насилия и эксплуатации после войны были огромны. Несмотря на 2 миллиона нелегальных абортов, которые производились каждый год в Германии, у немецких женщин родились 150–200 тысяч «иностранных младенцев», некоторые из них вследствие изнасилования. Многие из этих детей вынуждены были страдать от нелюбви своих матерей всю свою жизнь. Большой процент женщин заразились венерическими заболеваниями, как правило, неизлечимыми – в некоторых районах до 60 процентов. Цена одной инъекции антибиотика в Германии в августе 1945 г. была сравнима с двумя фунтами натурального кофе. Физические проблемы повлекли за собой эмоциональные и психологические последствия не только для тех, кто непосредственно пострадал от насилия, но и для женщин в целом. Когда столь многие из них были низведены до уровня военной добычи, все женщины осознали то, что никогда не будут в безопасности, а мир, в котором правят мужчины, ценит их только ради одного. Поэтому женщины на огромных просторах Европы были вынуждены жить в постоянном страхе.

Мы не должны забывать, что мужчины тоже подверглись влиянию этого массового явления. Многие мужчины были вынуждены наблюдать, как насилуют их жен, матерей, сестер и дочерей. Тех, кто пытался помешать, часто пристреливали, но в целом немецкие мужчины просто находились рядом и все время после этого мучились от своего бессилия. Так, в Венгрии, Австрии и особенно Германии страшный и унизительный опыт массовых изнасилований явился опытом выхолащивания для мужчин. Даже те из них, кто отсутствовал во время освобождения, пережили его, вернувшись в свои дома и увидев необратимо преображенных жен и любимых после испытания, которому подверглись. Многие, не в состоянии справиться с этой переменой, бросали своих жен, тем самым усиливая бедственное положение женщин. Страх перед реакцией мужей заставлял многих женщин хранить случившееся в тайне, и огромное их число скрывало тот факт, что они подхватили венерическое заболевание, делали аборты или даже рожали «русских младенцев». В результате различных стрессов в супружеских отношениях в послевоенной Германии показатель разводов повысился вдвое по сравнению с довоенным уровнем – характерное для всей Европы явление.

Наконец, важно вспомнить о воздействии, которое бытовое изнасилование и эксплуатация женщин оказали на солдат, участвовавших в этом, особенно ввиду того, что большинство из них не понесли никакого наказания. Огромное количество изнасилований на протяжении нескольких лет после войны наводит на мысль о том, что мотивом послужила не только месть, как утверждают многие, – перед нами более тревожное предположение: многие солдаты совершали изнасилования просто потому, что могли делать это.

Заявления солдат, сделанные в то время, выдают уверенность в том, что у них есть право на секс, и они получат его силой, если нужно: «Мы вас освободили, а вы отказываете нам в таком пустяке?», «Мне нужна женщина! Я за это кровь проливал!», «У американских и английских солдат есть сигареты и шоколад, чтобы дать фрейлейн, и у них нет необходимости насиловать. У русских нет ни того ни другого». В обстановке неограниченной власти над женщинами угроза наказания была невелика, и все сослуживцы занимались сексуальным насилием, изнасилование стало нормой. Так, например, коллега Василия Гроссмана, военный корреспондент, изнасиловал русскую девушку, которая пришла искать у них в комнатах спасения от толп пьяных солдат на улице, и вовсе не потому, что был чудовищем, он просто не смог «устоять перед искушением».

Мужчины, которых американцы сейчас называют «величайшее поколение», не такие уж бескорыстные герои, которыми их зачастую изображают: какая-то их часть была ворами, грабителями самого худшего пошиба и жестокими людьми. Сотни тысяч солдат союзнических армий были также серийными насильниками. Лев Копелев в то время писал:

«Позор – не беда? Как насчет тех солдат, которые встают в очередь к немецкой женщине, насилуют девочек, убивают старух? Они вернутся в наши города, к нашим женщинам, нашим девочкам. Тысячи и тысячи потенциальных преступников, которые вдвое опаснее, потому что они будут возвращаться с репутацией героев».

После военной службы эти мужчины растворились среди населения Европы, а также вернулись в Канаду, Америку, Австралию и другие страны мира. Было бы действительно интересно изучить изменения – если они произошли – в отношении этих мужчин к женщинам в своих собственных странах после войны.

НРАВСТВЕННОСТЬ И ДЕТИ

Учитывая атмосферу, царившую после войны, неудивительна озабоченность тем, как растут европейские дети. Они не только находились в постоянной физической опасности – мы слышали истории о том, как дети играли с выброшенными боеприпасами, ходили через минные поля за малиной или даже стреляли из противотанкового ружья, которое нашли у дороги, – опасности нравственные были столь же велики. Ущерб, нанесенный их психике, проявлялся в их играх. Матери приходили в отчаяние, наблюдая за тем, как их дети играют в «воздушные налеты», или от фразы «женщина, пойдем» (так говорили солдаты, выбирая немок для утех). В Берлине подполковник Вильям Байфорд-Джонс был потрясен, увидев рисунок повешенного человека, повторенный пятнадцать раз на трех стенах одного здания. По словам работника сиротского приюта Армии спасения, немецкие дети, с которыми он работал, всегда одевали своих кукол в военную форму, а большинство сирот из других стран плакали, если видели, что к ним приближается мужчина в военной форме.

Как я уже отмечал, дети довольно редко видели мужчин не в форме. На самом деле в некоторых районах континента они вообще редко видели каких-либо мужчин. Нехватка моделей мужского поведения вкупе со снижением авторитета взрослых возымела сильное действие на поведение детей. В Великобритании во время войны подростковая преступность выросла почти на 40 %, особенно увеличилось количество взломов и проникновений, злостного причинения вреда и краж (их число выросло более чем вдвое). В Германии, если верить цифрам, распространенным Мартином Борманом, подростковая преступность более чем удвоилась в период 1937–1942 гг. и продолжала расти в 1943 г. В некоторых городах, таких как Гамбург, детская преступность за войну утроилась. К середине 1945 г. появились сообщения о группах «детей-гангстеров», которые в советской зоне нападали с целью ограбления и иногда убивали людей ради еды и денег. Отсутствие родительского надзора превращало их в «маленьких дикарей».

Наибольшую озабоченность вызывали немецкие дети. Некоторые люди полагали, что они представляют собой угрозу просто в силу своей немецкой крови. В Норвегии стали поступать массовые требования депортировать любых детей, отцами которых были немецкие солдаты, на том основании, что, повзрослев, они могут стать в будущем нацистской пятой колонной. Тот же самый евгенический (евгеника – учение о селекции применительно к человеку, о путях улучшения его наследственных качеств. – Пер.) принцип, который заставлял нацистов верить, что они раса господ, теперь применяли к немецким детям, видя в них будущую угрозу.

Внутри самой Германии союзники больше беспокоились о подростках, нежели о малолетних детях. Немецкие подростки к 1945 г. уже подвергались обработке нацистской идеологией на протяжении всей своей жизни – двенадцати лет обучения в школе и в обязательных нацистских группах для молодежи, вроде Лиги немецких девушек и гитлерюгенд. Многие боялись, что это поколение детей окажется неисправимым. Английские солдаты в 1944 и 1945 гг. часто замечали, что «чем моложе немец, тем более он заносчив и авторитарен». В замечательной статье в «Дейли экспресс» майор Р. Крисп утверждал, что обычных немецких солдат, с которыми ему доводилось сталкиваться, сменила армия фанатичных пятнадцати – шестнадцатилетних юнцов, которые, казалось, были не способны ни на что, кроме жестокости.

«В них нет ничего порядочного, или благородного, или скромного. Это грубые животные, похотливые и жестокие. Поколение мужчин, намеренно воспитанных варварами, обученных выполнять ужасные приказы психопата. Ни одна чистая мысль никогда не касалась их… Каждый немец, рожденный после 1920 г., находится под этим сатанинским заклятием. Чем они моложе, тем сильнее пропитаны губительным ядом. Каждый ребенок, рожденный при гитлеровском режиме, – потерянный ребенок. Это потерянное поколение».

Далее статья повествует о том, что смерть этих детей в сражениях – настоящее благо, а оставшихся следует истребить ради будущего мира. «Независимо от того, будут они истреблены или стерилизованы, нацизм во всем своем кошмарном обличье не исчезнет с лица земли, пока не умрет последний нацист».

Ужасы нацистской власти наконец нашли отражение в мыслях и записках союзников. В главной английской газете прозвучало предложение истребления как нравственныйметод решения проблемы того зла, которое Гитлер выпустил в Европу. Ничто не отделяет эти идеи от некоторых самых фанатичных статей Геббельса в «Фёлькишер беобахтер» (газета «Народный обозреватель», с 1920 г. печатный орган НСДАП. – Пер.). Разница – и огромная – состоит в том, что в Великобритании люди с такими идеями не держали в руках бразды правления, и поэтому такие предложения никогда не были осуществлены. Но сам факт возникновения подобных мыслей мог быть вполне серьезно изложен в национальном средстве массовой информации, демонстрируя тем самым ущербность нравственности даже в странах, не подвергшихся оккупации во время войны.

Глава 6

НАДЕЖДА

Несмотря на все разрушения, причиненные человеческим жизням и окружающей среде, конец войны также принес с собой огромный оптимизм. Когда народы Европы в мае 1945 г. огляделись вокруг себя, они обнаружили, что на самом деле многим можно гордиться. Не все навязанные изменения носили негативный характер. Свержение диктатур сделало континент свободнее, безопаснее и спокойнее, чем он был до войны, демократические правительства наконец получили возможность снова прийти к власти – даже на какое-то время в большей части Восточной Европы. У всех возникло ощущение, что будущее, каким бы оно ни было, по крайней мере, дает надежду в сравнении с тем периодом, который они только что пережили.

В послевоенные годы произошел взрыв активности и идеализма на всех уровнях общества. Искусство, музыка и литература снова начали процветать, по всему континенту появились сотни новых журналов и газет. Зарождались новые философские течения, рисовавшие мир оптимизма и действия, где человек «занимает активную заинтересованную позицию и абсолютно свободен». Создавались десятки новых политических движений и партий, и некоторые из них занимали главенствующие позиции в политике на протяжении последующего полувека.

Все это было бы невозможно, не окажись население Европы исключительно деморализованным, обессиленным и развращенным. Надежда, по крайней мере, столь же важна, как и любой из этих более мрачных элементов послевоенной атмосферы. Именно надежда воскресила континент и позволила ему вновь подняться. И именно надежда смягчила неизбежный цинизм, с которым люди смотрели на новые правительства и общественные учреждения, возникающие на месте прежних. В основном надежда была естественной спонтанной реакцией на восстановление прав и свобод, которое сопровождало падение Гитлера. Но какая-то ее часть явилась результатом глубоко укоренившихся потребностей, желаний и даже предрассудков европейского общества.

КУЛЬТ ГЕРОИЗМА

С окончанием войны в Европе, по-видимому, возникла неутолимая потребность в рассказах о ней. Отчасти людям нужно было осознать то, что они пережили. Но стиль рассказов, которые стали появляться, показывает, что удовлетворялась не только эта потребность. Большинство популярных историй повествовали о небывалом массовом героизме по всей Европе. Почти в каждом случае роль героев отводилась местным мужчинам и женщинам, подвиги или жертвенность которых символизировали, по крайней мере в воображении людей, истинныйдух их соотечественников. Бедствия войны тем временем проецировались на злодеев, почти всегда иностранцев и обычно немцев. Этот контраст между иностранным злом и доморощенным благородством был чрезвычайно важен для перестройки национальной идентичности после войны и стал одним из главных способов, с помощью которого побитые народы Европы предпочли зализывать свои раны.

Нигде это не проявлялось более явно, чем в Великобритании, которая сильно нуждалась в позитивных отвлекающих моментах после войны. Великобритания 1945 г. – поверженная страна. Англичане не только были вынуждены восстанавливать свою поврежденную инфраструктуру и фактически обанкротившуюся экономику, они, кроме того, взвалили на свои плечи бремя контроля над порядком в континентальной Европе, а также в своей разваливающейся империи в Африке и на Дальнем Востоке. Единственной компенсацией англичанам за десятилетие лишений и нормирования продуктов, которое ждало их впереди, могла стать мысль о нации героев, коими они себя позиционировали ввиду непобедимости и благородства действий.

В качестве противоядия к страшилкам из-за границы и рассказам о невзгодах дома англичане начали десятками выдавать истории о героизме. Конец 1940-х и начало 1950-х гг. пережили настоящую лавину английских военных рассказов: «Великое избавление», «Жестокое море», «Сокрушители плотин» (так называлась 617-я эскадрилья ВВС Великобритании, осуществлявшая в годы Второй мировой войны бомбежку плотин в промышленных районах Германии. – Пер.), «Меня встретит лунный свет», «История в Колдице», «Достать до неба» – если перечислять некоторые из самых известных рассказов. Ни один из главных действующих лиц в этих рассказах не сомневается в справедливости своего дела, в своих способностях или вере в достижение цели, несмотря на кажущиеся непреодолимыми препятствия. Англичанам было необходимовидеть себя в послевоенные годы. Мифу о том, что англичане никогда не отчаивались, не сомневались и даже не ворчали, противоречит даже беглое изучение архивов «Масс обзервейшн» («Мнение масс» – организация по изучению общественного мнения, основана группой социологов в Лондоне в 1937 г. – Пер.) военного времени. Однако это – утешительный стереотип, бытующий и по сей день.

Потребность в положительных историях о соотечественниках повсеместно распространилась в послевоенной Европе. Для стран, оккупированных нацистами, они были куда более важны, ибо не только отвлекали людей от суровой послевоенной жизни, как в Великобритании, но и уводили внимание от неприятного факта сотрудничества с оккупантами.

Например, в Норвегии очищение общества от коллаборационистов сопровождалось – и со временем стало затмеваться – публичным чествованием национальных героев войны. Были произнесены десятки публичных речей, восхваляющих храбрость бойцов Сопротивления, и проводились церемонии награждения авторов самых воодушевляющих историй. К концу 1940-х годов был опубликован ряд военных мемуаров, подробно описывающих подвиги норвежских солдат, шпионов и диверсантов. В основе книги Дженса Мюллера Tre kom tilbake история о «великом спасении» из лагеря для военнопленных Шталаглюфт III. Мюллер один из трех человек, добравшихся оттуда домой. В своих мемуарах Олаф Ольсен повествует о том, как взорвал Лисакерский мост после нацистского вторжения, бежал в Великобританию, а затем в 1943 г. был сброшен на парашюте в Норвегию в качестве агента английского специального подразделения. Кнут Хаукелид поведал, как с другими диверсантами уничтожил в Рьюкане нацистский завод по производству тяжелой воды – операция, увековеченная в английском фильме «Герои Телемарка». В необычной карьере Макса Мануса случались и захватывающие дух побеги, и интриги, и диверсии. Его воспоминания опубликованы в Норвегии в 1946 г., но в художественном фильме эта история воплотилась только в 2008 г. – самый крупнобюджетный фильм в истории Норвегии на момент написания книги, свидетельство непреходящей притягательности героев войны этой страны.

Когда тебе достаточно часто повторяют, начинаешь легко представлять себе, что сопротивление оккупантам в годы войны стало повседневным делом для большинства населения страны. Было и другое положительное воздействие от таких рассказов: благодаря постоянному упоминанию о связях между Сопротивлением и Великобританией во время войны Норвегия утвердилась как активный участник не только своего собственного освобождения, но и освобождения Европы в целом.

По этим причинам рассказы о движении Сопротивления главенствовали при описании событий войны во всех странах, оккупированных нацистами. Голландия чествовала храбрость таких людей, как военнослужащий Брам ван дер Сток, один из «удачливых беглецов», награжденный самым большим количеством медалей в стране. В Дании были такие герои, как Могенс Фог – основатель газеты движения Сопротивления Frit Danmark, который совершил побег из гестапо, когда, по счастливой случайности, Королевские военно-воздушные силы Великобритании начали бомбить ее штаб-квартиру в Копенгагене. У чешских коммунистов – Мария Кудержикова, студентка, казненная за протест против режима нацистов. У чешских консерваторов – известный шпион и диверсант Йозеф Машин, сыновья которого впоследствии пошли по стопам своего отца, ступив на стезю сопротивления коммунистическому режиму.

Таких историй были сотни, если не тысячи, в каждой стране, которая принимала активное участие во Второй мировой войне. Некоторые из них преувеличены, идеализированы, но в изложении простых людей, одержавших победу над небывалыми трудностями, становились повествованиями о более масштабной борьбе Европы в целом. Эти рассказы не только вдохновляли целое поколение, которое не всегда соответствовало столь высоким идеалам, но и напоминали людям, что, независимо от тягот жизни в послевоенной Европе, она бесконечно лучше, чем жизнь под пятой деспотизма, который они свергли.

БРАТСТВО И ЕДИНСТВО

Героизм был не единственной стороной войны, окончание которой повсеместно праздновалось. 9 мая 1945 г. югославский руководитель маршал Иосип Броз Тито выступил с речью о победе, отдав дань «героизму» партизан, которыми командовал во время войны, чьи «беспримерные подвиги» будут «вдохновлять будущие поколения и учить любить свою родину». Однако главный акцент его речи был сделан не столько на чествовании героизма, сколько на воздаянии должного единству:

«Народы Югославии! Сербы, хорваты, словенцы, македонцы, черногорцы, мусульмане!

День, которого вы так долго ждали, настал! Власть, пытавшаяся поработить вас, сокрушена. Немецкие и итальянские фашисты натравливали вас друг на друга, чтобы вы уничтожали сами себя в междоусобной борьбе. Но ваши лучшие сыновья и дочери, вдохновленные любовью к своей родине и своим народам, расстроили дьявольские планы врага. Вместо общего раздора и враждебности сейчас вы объединены в новой и счастливой Югославии…»

Далее в своей речи Тито воззвал к «братству и единству» не только своих соотечественников, но и балканские народы в целом, союзников и их армии, всю ООН. День Победы, подчеркнул он, – это день «победы» для всех. Тито выразил надежду на то, что «после великой победы на полях сражений единодушие и понимание сохранятся среди объединенных наций и в мирное время».

Чувства, выраженные в этой речи, демонстрировал практически каждый европейский руководитель в разные моменты войны. Черчилль, например, неоднократно подчеркивал, что «Британское Содружество и империя сплочены более тесно… чем за все время истории», а среди союзников царит «единство, товарищество и братство». Война выиграна, заявил он, потому что «почти весь мир объединился против злодеев». Первый послевоенный премьер-министр Румынии Константин Санатеску говорил о «духе абсолютного единства» на «всем континенте». Даже Сталин отметил, как «идеология дружбы между народами одержала полную победу над гитлеровской идеологией расовой ненависти».

Слово «единство» стало ключевым лозунгом той эпохи. Шарль де Голль даже использовал его в качестве названия самого важного тома своих военных мемуаров. Это был идеал, к которому стремились все и который стал возможен благодаря войне. По всей Западной Европе группы людей с очень разными политическими убеждениями, забыв на время о своих разногласиях, образовывали «советы национального сопротивления». К 1945 г. почти в каждом европейском государстве сформировалось «правительство национального единства», в котором сотрудничали все политические партии. В конце войны, вдохновленные атмосферой единства между союзниками, пятьдесят государств собрались вместе, чтобы составить проект хартии для совершенно новой международной организации – Организации Объединенных Наций.

Для многих простых людей сотрудничество разных народов, людей из разных классов, придерживающихся разных политических убеждений, было одним из вдохновляющих моментов, ставших возможными после войны. «Несмотря на все ужасы, – писала Теодора Фиц-Гиббон в своих воспоминаниях, – война принесла не только разрушения, она внесла заметное изменение в отношения англичан друг к другу. Переживание общей опасности способствовало дружелюбному отношению, почти любви между совершенно посторонними людьми» независимо от традиционных классовых или половых барьеров.

Для Ричарда Мейна, английского солдата, который служил с бельгийцами и норвежцами и лежал в военных госпиталях вместе с французами, русскими и поляками, война была «европейским образованием». Впоследствии он стал европейским государственным деятелем, коллегой Жана Монне (отец-основатель Европейского союза. – Пер.) и Уолтера Холлстейна (первый президент Европейской комиссии, 1958–1969 гг. – Пер.), одним из самых восторженных сторонников Европейского союза. Позднее он вспоминал: «Не всем «великим ожиданиям» Европы было суждено сбыться. Но одно из них – чувство солидарности, которое многие познали во время войны, – лежало в основе всех остальных. Осознанное или нет, оно воодушевляло людей на строительство лучшего мира, лучшей Европы, лучшего общества – более равноправного, менее жестко иерархического и свободного от искусственных барьеров, которые смела Вторая мировая война».

К сожалению, как показала история, ожидание всеобщей солидарности было недолговечным. Холодная война проложила глубокую пропасть между Восточной и Западной Европой, непреодолимую на протяжении более сорока лет. В Югославии и других регионах Европы риторика о «братстве и единстве» имела мало общего с реальностью, и мир между соперничающими группировками был чаще вынужденным, чем добровольным. Каждому случаю «дружбы между чужаками» соответствовало какое-нибудь проявление ненависти или мести.

И тем не менее даже в самые безрадостные периоды послевоенных лет суть тех военных идеалов была всегда актуальна. Они в конце концов сформировали основу для официального партнерства между европейскими государствами, которая расширяется и по сей день.

ПРЕКРАСНЫЙ НОВЫЙ МИР

Важно помнить, что трудности и разруха военных лет не на всех подействовали одинаково. Действительно, некоторые люди после войны оказались более состоятельными, чем могли бы вообразить себе до нее. Война изменила всю общественную структуру во многих регионах, предоставляя возможность укорениться новым структурам и центрам власти.

Больше всего в послевоенной свалке выиграли, без сомнения, различные коммунистические партии Европы, число членов в которых по всему континенту возросло в геометрической прогрессии. По этой причине многие левые стали думать о войне как о благе, несмотря на разруху, которую она с собой принесла. «Даже для послевоенного поколения в Югославии, – пишет Славенка Дракулич, журналист из Загреба, – война не была напрасным и бессмысленным кровопролитием, наоборот, – героическим и значимым опытом, который стоил больше, чем миллион жизней ее жертв».

Революционные последствия войны ощущались не только в тех странах, в которых к власти пришли коммунисты, но и на Западе. Одной из первых стран, которые почувствовали вкус грядущих перемен, стала Великобритания; это случилось на начальных этапах войны. Карточная система, введенная там с началом военных действий, явилась не меньшим переворотом. Она охватывала почти все основные наименования продовольствия, а также другие необходимые вещи, вроде одежды и хозяйственных товаров. Никто не имел права получать больше продовольствия, даже будучи богатым или занимающим более высокое общественное положение, чем его соседи. Единственными людьми, которым полагался более богатый рацион, были военнослужащие или люди, занимавшиеся тяжелым физическим трудом. Иными словами, продукты питания распределялись скорее на основе потребности, нежели общественных или экономических привилегий. Как следствие, состояние здоровья населения во время войны на самом деле улучшилось: к концу 1940-х гг. младенческая смертность в Великобритании постоянно снижалась, и число смертей от различных болезней тоже значительно уменьшилось по сравнению с довоенными годами. С точки зрения здравоохранения, война сделала Великобританию гораздо лучше.

В Великобритании во время войны произошли и другие изменения со схожим эффектом, например введение воинской повинности представителей всех классов и обоих полов. «Социальные и половые различия были отброшены, – писала Теодора Фиц-Гиббон, – и, когда происходит столь разительная перемена, вроде этой, ничто никогда не возвращается на круги своя». Американский военный репортер Эдвард Р. Мерроу, тоже ставший свидетелем социальных перемен в Великобритании, выразился более решительно: «Что касается символов и гражданского населения, эта война не имеет никакого отношения к последней войне. Вы должны понять, мир умирает, старые ценности, старые предрассудки и старые основы власти и престижа уходят».

На континенте во время войны происходили аналогичные изменения, но происходили иначе. Здесь, ввиду больших лишений и более эксплуататорского режима, который ввели нацисты и их союзники в Европе, карточная система не работала. Вместо нее люди больше полагались на черный рынок, когда городские жители регулярно совершали поездки в сельскую местность, чтобы обменять свои вещи на продукты питания. В военные годы произошло колоссальное перераспределение богатства из урбанизированных в сельские районы, изменив тенденцию на прямо противоположную, существовавшую веками. В Италии, например, горожане из среднего класса оказались брошенными своими слугами, те предпочли вернуться в свои родные деревни, где продуктов питания было больше. Сеньора из Северной Италии пожаловалась на то, что крестьяне и владельцы магазинов «стали теперь богатыми людьми». В Чехословакии изменения в некоторых сельских регионах были драматическими. «Фермерский дом стал вдвое больше по сравнению с довоенными размерами, – писала Хеда Ковалы, политзаключенная, вернувшаяся в Чехословакию после войны. – Холодильник стоял в кухне, стиральная машина – в холле. На полу восточные ковры, а на стенах оригиналы картин». Чешские крестьяне с радостью признавали эти перемены: «Нет смысла отрицать – мы преуспели во время войны».

Тем, кто не сумел воспользоваться социальными переменами, навязанными войной, освобождение предоставило другие возможности. В Венгрии, где до 40 % крестьян практически не имели земли, приход Красной армии открыл дорогу насущной земельной реформе. По словам венгерского политического теоретика Иштвана Бибо, 1945 г. был поистине освобождением, несмотря на насилие и зло, он возвестил гибель устаревшей феодальной системы: «Впервые после 1514 г. жесткая общественная система начала меняться, двигаясь в направлении большей свободы». Точно так же освобождение открыло перспективы рабочим в таких промышленных районах Европы, как Франция и Северная Италия. Так как большинство основных «флагманов» промышленности и финансов скомпрометировали себя сотрудничеством с правительствами военного времени, рабочие приобрели превосходный предлог взять в свои руки руководство своими предприятиями, что было невозможно перед войной.

Иногда причины для социальных изменений, вызванных войной, были более сомнительные. Особенно это касалось Восточной Европы, где уничтожили прежние довоенные элиты, когда сначала нацисты, а затем Советы намеренно обезглавливали общества, которые они захватили. Ликвидация евреев также расчистила путь для других групп, занявших их место, как в обществе, так и в экономике. В Венгрии многие крестьяне впервые обзавелись приличной одеждой и обувью, когда в 1944 г. стали раздавать собственность изгнанных евреев. В Польше, где евреи составляли значительную часть среднего класса, появился новый – польский —средний класс и занял их место.

Независимо от того, как происходили изменения, многие люди считали, что им давно уже пора начаться. Будь вы английским либералом-реформатором, французским заводским рабочим или венгерским крестьянином, вывод о том, что в войне и после нее присутствовал и позитив, напрашивался сам собой. Возможно, не для всех, но, безусловно, для некоторых.

Послевоенный период пережил взрыв политической активности и идеализма на всех уровнях общества. Многие надежды и идеи окажутся недолговечными, особенно в тех районах Европы, которым суждено было увидеть упрочение новых диктатур. Иные окажутся скомпрометированными политическими спорами, экономическими трудностями или удушающей бюрократией. Но сам факт их процветания в результате самой разрушительной войны, которую когда-либо видел мир, заслуживает внимания. Европа оказалась в авангарде экономического и духовного возрождения, которое грядущие поколения назовут «чудом».

Если люди того времени не ощущали приближение этого «чуда» так, как сейчас, в нашем понимании, они переживали его, то по крайней мере испытывали облегчение. Достаточно было знать, что большинства тиранических диктатур континента уже нет, бомбы перестали падать, война наконец закончилась.

Глава 7

ПАНОРАМА ХАОСА

За недавние годы у некоторых западных историков и политиков появилась тенденция смотреть на последствия Второй мировой войны сквозь розовые очки. Разочарованные прогрессом перестройки и примирением после войн в Афганистане и Ираке в начале XXI века, они указывали на успех похожих проектов в Европе 1940-х гг. План Маршалла был выделен особо как образец для послевоенного восстановления экономики.

Таким политикам неплохо вспомнить, что процесс восстановления в Европе начался не сразу. План Маршалла был задуман не раньше 1947 г., и весь континент еще долго после окончания этого десятилетия оставался во власти экономической, политической и нравственной нестабильности. Как это недавно было в Ираке и Афганистане, ООН признала необходимость того, чтобы руководители стран взяли управление своими общественными институтами в свои руки. Но для появления таких руководителей требовалось время. Сразу после войны единственными людьми, имевшими моральное право встать у власти, были участники Сопротивления. Но люди с опытом партизанской войны, диверсий и силовых действий привыкли к ведению своих дел в строгой секретности и не обязательно лучше всего подходят для управления демократическими правительствами.

Поэтому долгое время единственной властью, способной осуществлять руководство, были сами союзники. Только представителей союзников повсеместно признавали не запятнанными связями с нацистами. Только армии союзников пользовались доверием, обладали силой и способностью ввести какую-то форму законности и порядка. И только присутствие союзников могло обеспечить стабильность, как необходимое условие для какого-то возврата к демократии. Несмотря на тот факт, что союзники вскоре стали злоупотреблять европейским гостеприимством, их масштабному присутствию на континенте альтернативы не было.

К сожалению, союзники были совершенно не готовы иметь дело со сложными и широко распространенными проблемами, возникшими перед ними сразу же после войны. Их солдат и руководителей не хватало на миллионы и миллионы перемещенных лиц, которых они должны были кормить, одевать, размещать и каким-то образом возвращать на родину. От них ожидали распределения пищи и лекарств между десятками миллионов местных гражданских лиц, многие из которых остались без крыши над головой, голодали и были травмированы войной. Они столкнулись с необходимостью создавать и поддерживать местные органы гражданской власти – во многих случаях с нуля – так, чтобы учитывать потребности местного населения, языка и обычаев которого большинство солдат союзных армий не понимало. В их обязанности входило выступать в роли полиции на континенте, который оказался ввергнутым в хаос и беззаконие при наличии оружия всех видов. И каким-то образом им предстояло побуждать деморализованных людей расчищать завалы и строить свою разрушенную жизнь заново.

Все это пришлось осуществлять в атмосфере негодования и ненависти. Немцев повсюду ненавидели за то, что они развязали войну. Ненависть проявлялась и к другим народам – в некоторых случаях она просто вновь пробудилась – благодаря событиям предыдущих шести лет: греки против болгар, сербы против хорватов, румыны против мадьяр, поляки против украинцев. Начали вспыхивать братоубийственные конфликты, основанные на различных социальных и политических концепциях того, как должно выглядеть новое общество после войны. Они просто добавились к разногласиям, уже существовавшим между соседями, которые пристально следили за поведением друг друга во время войны. По всей Европе коллаборационисты и участники Сопротивления по-прежнему жили бок о бок в местных сообществах. Преступники, совершавшие зверства, растворились среди населения, когда жертвы гитлеровского режима стали возвращаться из плена. Коммунисты и фашисты смешались с населением, имеющим более умеренные политические взгляды, равно как и те, кто потерял всякую веру в политику. В бесчисленных городах и деревнях военные преступники жили рядом с теми, кому непосредственно причинили вред.

Присутствие союзников в такой обстановке часто возмущало местных жителей, многие обладали приоритетами, отличными от тех, что были у их военных гостей. После окончания сражений союзникам постепенно стало приходить в голову, что они сидят на бомбе замедленного действия. Вот фраза, которая повторяется в рапортах и меморандумах союзников в 1945 г.: если война, вероятно, выиграна, то мир все еще может быть утрачен.

В декабре 1944 г., находясь с визитом в Греции, помощник Госсекретаря Дин Ачесон написал краткий меморандум Гарри Хопкинсу, специальному помощнику президента Рузвельта, в котором предупреждал о возможной кровавой бойне, ожидающей Европу, если ее восстановление не будет осуществлено быстро. Освобожденные народы, писал он, «самый легко воспламеняемый материал в мире. Это бойцы. Они вспыльчивы и беспокойны. Они перенесли невыносимые страдания». Если союзники не постараются накормить их, восстановить здоровье и активно помочь возрождению социальных и нравственных структур их стран, за этим последует «разочарование», «смятение и беспорядки» и, наконец, «свержение правительств». Этот сценарий уже начал разворачиваться в Югославии и Греции. Ачесон опасался, что такие сценарии будут множиться по всему континенту и вызовут гражданскую войну в масштабе Европы.

Всего через несколько недель после победы союзников папа Пий XII также выступил с предупреждением о том, как хрупок вновь обретенный мир. В обращении к Священной коллегии кардиналов он заявил, что война создала «толпы обездоленных, утративших веру и надежду, разочарованных людей», которые готовы «раздуть революцию и беспорядок, нанятые тиранией не менее деспотичной, чем те, свержение которых они планировали». Хотя он и не обозначил эту деспотическую тиранию, было ясно, что он имеет в виду сталинский советский режим, который уже запустил процесс прихода к власти коммунистов в нескольких государствах Центральной и Восточной Европы. Папа поддержал право малых народов на сопротивление введению новых политических или культурных систем, но признал, что продвижение к истинному и долгому миру между и внутри народов займет много времени – «слишком много для стремления человечества к порядку и спокойствию».

К сожалению, помимо всего прочего, западные союзники не располагали временем. Столкнувшись с колоссальными задачами, которые перед ними встали, они оказались не способны справиться с послевоенными проблемами Европы с должной оперативностью и во избежание дальнейшего кровопролития. Их ответ на физическое разорение был ничтожен – в общем-то неудивительно, учитывая размах разрушений – пришлось в первую очередь, восстанавливая пути снабжения на всем континенте, ограничиться просто расчисткой дорог и реконструкцией транспортных узлов. Такой же недостаточной была их реакция и в отношении гуманитарного кризиса: континент отчаянно нуждался в продовольствии и лекарственных средствах на протяжении еще нескольких лет, а перемещенные лица, особенно «не имеющие гражданства» евреи и поляки, томились в лагерях в ниссеновских бараках (сборно-разборный барак полуцилиндрической формы из гофрированного железа, впервые использован во время Пeрвой мировой войны в качестве временной армейской казармы или хозяйственной постройки, назван по имени автора – подполковника П. Ниссена. – Пер.) до 1950-х гг. В еще более ничтожной форме выразился отклик на кризис морали. Оказалось, просто невозможно оперативно обнаружить всех военных преступников и сместить всех скомпрометировавших себя лидеров из власти, задержать их, собрать против них свидетельские показания, судить, учитывая хаос, царивший в 1944–1945 гг.

В атмосфере насилия и неразберихи конца войны неудивительно, что люди решили взять закон под свой контроль. Они ничего не могли сделать, чтобы изменить ситуацию с физическим разорением или человеческими потерями, но верили, что, по крайней мере, можно устранить некоторые нравственные диспропорции. Эта вера в большинстве случаев оказалась всего лишь фантазией, поскольку основывалась на поиске удобных козлов отпущения и отношении к целым группам населения, объединенным общей виной за преступления нескольких людей. Таким образом, к панораме ущербной нравственности, которую повлекла за собой война, добавилось новое преступление – месть. Об этом речь пойдет в следующей части этой книги.

Часть вторая

МЕСТЬ

У нас остались только два священных слова.

Одно из них – любовь, другое – месть.

Василий Гроссман, 15 октября 1943 г.

Глава 8

ЖАЖДА КРОВИ

В октябре 1944 г. после более двух лет кровопролитной бойни между немцами и Советами Красная армия наконец перешла границу и ступила на немецкую землю. Маленькая деревушка Неммерсдорф приобрела печальную известность в качестве первого населенного пункта, встретившегося на ее пути, и это название вскоре стало олицетворением зверства. Принято считать, что в бешеной ярости красноармейцы перебили всех, кого нашли, – мужчин, женщин и детей, – а потом изувечили их тела. Корреспондент швейцарской газеты «Ле курьер», утверждавший по прибытии в эту деревню после того, как советские войска были временно отброшены назад, и испытавший невероятное отвращение, свидетельствует: «Я избавлю вас от описания увечий и жуткого состояния, в котором находились трупы на поле. Эти впечатления выходят за рамки даже самой дикой фантазии».

По мере наступления советской армии такие сцены повторялись во всех восточных провинциях Германии. Например, в Поваене близ Кенигсберга мертвые женщины были разбросаны повсюду, изнасилованные, а затем жестоко убитые штыками или ударами прикладов по голове. Четыре женщины раздеты догола, привязаны сзади к танку, так их волокли, пока они не умерли. В Гросс-Хейдекруг одну женщину нашли распятой на алтарном кресте местной церкви, так же были вздернуты по обе стороны от нее два немецких солдата. В других деревнях тоже отмечались случаи распятия. Женщин насиловали, затем приколачивали гвоздями к дверям сараев. В Метгетене нашли убитыми и изувеченными не только женщин, но и детей. По словам немецкого капитана, который осматривал трупы, «большинство детей были убиты ударом по голове тупым инструментом», а «на некоторых крошечных телах были многочисленные штыковые раны».

Массовые убийства женщин и детей не преследовали военную цель, являясь, по сути своей, пропагандистским бедствием для Красной армии, которое только усиливало сопротивление немцев. Беспричинное разрушение немецких городов и деревень также приводило к обратным результатам. Как отмечал Лев Копелев – советский солдат, своими глазами видевший сожжение немецких деревень, все это было очень хорошо делать в отместку, но «где мы проведем потом ночь? Куда положим раненых?». Однако рассматривать подобные вещи с чисто утилитарной точки зрения значит не постичь сути. Желание отомстить, очевидно, преобладало как неизбежная реакция на величайшую несправедливость, когда-либо допущенную человеком. Солдат, участвовавших в зверствах, побуждала глубокая и часто личная злоба. «Я отомстил, и буду мстить», – заявил красноармеец по фамилии Гофман в 1944 г., жена и двое детей которого были убиты нацистами в белорусском городе Краснополье (польский Краснополь). «Я часто видел поля, усеянные телами немцев, но этого недостаточно. Сколько из них должны умереть за каждого убитого ребенка! В лесу ли я или в блиндаже, трагедия Краснополья стоит у меня перед глазами… И я клянусь, буду мстить, пока моя рука может держать оружие».

У других солдат были похожие истории и такая же жажда крови. «Моя жизнь исковеркана», – написал Салман Киселев после смерти своей жены и шестерых детей. «Они убили мою маленькую Нюсеньку, – заявил лейтенант Кратцов, Герой Советского Союза, жену и дочь которого каратели убили на Украине. – Мне осталось только одно – мстить».

Сразу же после Второй мировой войны угроза или обещание мести пронизывала все. Она стала нитью практически в каждом происходящем событии, начиная от ареста нацистов и их приспешников и заканчивая формулировками послевоенных договоров, которые формировали Европу на грядущие десятилетия. Руководители от Рузвельта до Тито радостно потакали мстительным фантазиям своих подчиненных и стремились использовать народное желание мести для продвижения собственных политических целей. Командующие всеми союзническими армиями закрывали глаза на произвол своих солдат; а гражданские пользовались хаосом, таким образом компенсируя годы бессилия и издевательств со стороны диктаторов и мелких тиранов.

Тема мести, пожалуй, самая распространенная из всех поднимающихся в исследованиях непосредственно послевоенного периода. И при этом она редко подвергается глубокому анализу, учитывая большое количество отличных исследований, посвященных ее движущей силе – возмездию, иначе говоря, законному и предположительно беспристрастному отправлению правосудия. Тем не менее общего исследования о роли мести после войны не существует. Упоминания о мести обычно ограничиваются поверхностными предвзятыми пересказами конкретных событий. В некоторых случаях само ее существование намеренно умаляется историками, а то и вовсе категорически отрицается. В иных случаях она излишне преувеличивается. Существуют политические и эмоциональные причины для обеих точек зрения, которые следует принимать во внимание, если стремиться к объективному пониманию событий.

Многие историки принимают рассказы об актах мести того времени за чистую монету, не задаваясь вопросом о мотивах тех, кто первым их сочинил. Рассказ о Неммерсдорфе – превосходный этому пример. На протяжении почти пятидесяти лет, пока длилась холодная война, западные историки принимали версию событий в изложении нацистской пропаганды. Отчасти потому, что это устраивало их – русские традиционно выступали монстрами для всей Европы, – отчасти же от невозможности получить доступ к советским архивам для формирования альтернативной версии событий. Однако недавние исследования показывают, что нацисты подделывали фотографии из Неммерсдорфа, намеренно преувеличивая как период, в течение которого продолжались массовые убийства, так и число убитых. Подобные искажения правды – обычное явление после войны, когда зверства обеих сторон безжалостно эксплуатировались с пропагандистскими целями. Поэтому реальная история событий, произошедших в Неммерсдорфе, – не менее ужасная, чем привычные рассказы, – скрыта за пластами того, что мы теперь называем «предвзятая подача информации».

Далее я опишу некоторые самые распространенные формы мести непосредственно послевоенного периода, как на индивидуальном, так и на общественном уровнях. Я покажу, что восприятиемести было и остается не менее важным, чем сама месть. Я продемонстрирую, как мстительностью населения периодически манипулировали люди, движимые скрытыми мотивами, желающие укрепить свое собственное положение. Это касается новых властей в Европе, неспособных упрочить свое положение, не взяв под контроль силы, стремившиеся к мести.

Месть послужила основой фундамента, на котором строилась послевоенная Европа. Все, случившееся после войны и описанное в остальной части этой книги, несет на себе это клеймо. И по сей день отдельные люди, группы людей и даже целые народы живут обидой, выросшей из этой мести.

Глава 9

ОСВОБОЖДЕННЫЕ ЛАГЕРЯ

Из всех символов насилия и безнравственности, которыми изобилует Вторая мировая война, наверное, самыми убедительными являются концентрационные лагеря и все, что они олицетворяли. Они использовались для оправдания всех видов мести после войны, поэтому важно понять ощущение потрясения и полнейшее неверие, которые они порождали в то время. Существовало много видов концентрационных лагерей, но наиболее широкую известность приобрели именно лагеря смерти, где заключенных либо морили голодом, либо намеренно истребляли в газовых камерах или расстреливали.

НАХОДКИ

Первым обнаружили нацистский лагерь смерти Майданек, расположенный неподалеку от польского города Люблина, взятый Красной армией в конце июля 1944 г. К этому моменту войны русские были уже хорошо знакомы со зверствами немцев. Они слышали о Бабьем Яре и бесчисленном множестве других, менее масштабных массовых убийствах на западе России и Украины. Однако, по свидетельству одного корреспондента газеты, «все эти убийства были распространены на относительно обширной территории, и, хотя их было гораздо, гораздо больше, чем в Майданеке, они не приобрели внушительного «промышленного» масштаба, присущего невероятной фабрике смерти, расположенной в двух милях от Люблина».

Немцы сделали все возможное, чтобы эвакуировать Майданек до прихода Красной армии, но в спешке не скрыли улики, свидетельствующие о том, что там происходило. Когда советские войска оказались на территории лагеря, они обнаружили газовые камеры, шесть больших печей с обугленными людскими останками, разбросанными вокруг них, а поблизости – несколько огромных курганов белой золы с фрагментами человеческих костей. Кучи золы возвышались над огромным полем, где росли овощи. Русские пришли к очевидному выводу: организаторы Майданека использовали человеческие останки в качестве удобрения. «Это немецкая система производства продовольствия, – написал один советский журналист в то время. – Убивать людей, удобрять капусту».

Стал очевиден и масштаб убийств в других близлежащих лагерях, когда русские вскрыли некоторые здания, располагавшиеся между газовыми камерами и крематорием. В одном огромном строении, похожем на сарай, они обнаружили сотни тысяч пар обуви. Другая большая постройка была «похожа на огромный пятиэтажный универмаг»: ряды и ряды полок с кисточками для бритья, перочинными ножами, плюшевыми мишками, детскими мозаичными головоломками и длинные коридоры, вдоль которых тянулись вешалки с тысячами пальто и женских платьев. На первом этаже этого здания находилась бухгалтерия, уничтожить которую отступавшие нацисты не успели. Здесь советские солдаты обнаружили некоторые самые убийственные документы, которые позднее станут известны как холокост. Майданек выступал в роли центрального склада для целой сети лагерей уничтожения: вещи евреев, убитых в Собиборе, Треблинке и Бельцеке, свозили сюда для сортировки и последующей отправки назад в рейх, где их должны были раздавать немецким семьям, эвакуированным или лишившимся из-за бомбежек своих домов. Только в первые несколько месяцев 1944 г. восемнадцать железнодорожных вагонов вещей из этого склада были отправлены в Германию. Позже, в ходе бесед с освобожденными советскими военнопленными, выжившими в лагере, следователи узнали о «празднике урожая» – такое страшное название было дано убийствам узников в лагере в ноябре 1943 г. Выжившие провели их к могилам – массовым захоронениям 18 тысяч евреев.

Эффект от этих находок был незамедлительным. В Майданек приехал советский писатель Константин Симонов, чтобы написать рассказ об этом лагере, который появился в «Правде» и «Красной звезде» в начале августа. В лагерь также пригласили иностранных журналистов и большие группы русских и польских солдат, чтобы по всей Красной армии разнести весть об увиденном. Узнав, что Майданек захвачен фактически целым, Гитлер, по имеющимся сообщениям, пришел в ярость. Гиммлер не останавливался ни перед чем, чтобы скрыть холокост путем демонтажа и сноса главных центров, в которых происходили убийства, – но обнаружение Майданека стало первым конкретным доказательством того, что ужасающие сообщения, приходящие из Польши, оказались правдой.

В течение последующих месяцев на территориях, ранее захваченных нацистами, обнаружили целую сеть лагерей рабского труда, лагерей для военнопленных и лагерей уничтожения. Вскоре после Майданека был найден лагерь в Треблинке, который и беглецы, и захваченные охранники называли «адом», где были убиты и сожжены в печах, «напоминающих гигантские вулканы», 900 тысяч евреев. Шесть месяцев спустя Красная армия захватила Освенцим. Там, отравленные газом, расстрелянные и замученные до смерти на работе, погибли почти миллион евреев, свыше 100 тысяч поляков, цыган и советских военнопленных. Даже русские, с их сетью лагерей рабского труда (ГУЛАГ), были потрясены быстротой, эффективностью и всеохватностью этих убийств.

В качестве заметки на полях: часто утверждают, что русские никогда не упоминали тот факт, что большинство жертв этих лагерей смерти были евреями. Это не совсем так. В декабре 1944 г. Илья Эренбург опубликовал статью в газете «Правда», в которой написал: «Спросите пленного немца, почему его соотечественники уничтожили шесть миллионов невинных людей, и он ответит: «Они евреи. Они черные или рыжеволосые. У них другая кровь»… Все это началось с глупых анекдотов, выкриков детей на улицах, указателей на дорогах и привело к Майданеку, Бабьему Яру, Треблинке, ко рвам, заполненным детскими трупами».

Другая статья в «Правде» об Освенциме также особо упоминает его жертв-евреев. Тем не менее большинство русских газетных статей, речей и – позднее – мемориалов погибшим называли жертв гитлеровского режима просто «советские граждане». Даже тогда, когда лагеря смерти находили один за другим, Кремль был полон решимости изображать нацистский геноцид не как преступление против еврейского народа, а как преступление против Советского государства.

В то время как эти события немедленно стали информационным поводом для советской прессы, реакция Великобритании и Америки была более приглушенная. Англичане еще в декабре 1942 г. знали о сотнях тысяч евреев, которые «медленно умирают на тяжелых работах в лагерях», и «их намеренно убивают, проводя массовые казни». Однако правительство не стремилось предавать этот факт слишком широкой огласке, чтобы от него не ожидали принятия каких-то мер. Британское министерство информации по-прежнему работало по инструкции военного времени, которая гласила, что «информацию об ужасах… следует использовать очень скупо, и она должна всегда касаться, бесспорно, невинных людей, а не жестоких врагов. И не евреев». Поэтому английские читатели не были проинформированы о зверствах немцев столь же хорошо, как советские люди.

Американское правительство тоже, по-видимому, не желало признавать, что евреи находятся в худшем положении, чем какая-либо другая преследуемая группа людей. Несмотря на регулярные сообщения об угрозе европейским евреям, поступавшие еще с 1940 г., и недвусмысленное заявление Рузвельта в марте 1944 г. об «одном из самых жестоких преступлений в истории человечества… систематических массовых убийствах евреев в Европе», американцы, похоже, не стремились поверить в то, что холокост действительно происходит. Даже в администрации Рузвельта царил скептицизм, а высокопоставленные фигуры, вроде военного министра Генри Стимсона и его помощника Джона Макклоя, относились к «особой защите» евреев с подозрением. Такое отношение родилось не только из антисемитизма. Помня о том, что многие свидетельства о зверствах времен Первой мировой войны (такие, как «обнаружение» фабрики по производству мыла из человеческого жира) оказались неправдой, люди не понимали, насколько следует доверять информации о лагерях смерти.

Схожий скептицизм в отношении лагерей смерти прослеживался и в некоторых печатных изданиях. Корреспондент «Санди тайме» Александр Верт посетил Майданек вскоре после его освобождения и своими глазами увидел газовые камеры, места массовых захоронений и груды человеческих останков. И тем не менее, когда он предложил этот репортаж Би-би-си, там отказались транслировать его по радио, поскольку «решили, что это трюк русской пропаганды». «Нью-Йорк геральд трибюн» также проявляла сдержанность в отношении статьи, в которой утверждалось, что «даже после всего того, что нам говорили о маниакальной безжалостности нацистов, это пример выглядит непостижимым».

Отношение поменялось только тогда, когда западные союзники начали сами обнаруживать похожие концлагеря. Первым лагерем, найденным на западе, стал Нацвайлер-Штрутхоф в Эльзасе, куда вошла французская армия 23 ноября 1944 г. Нацвайлер-Штрутхоф – один из главных лагерей сети «Нахт-унд-Небель», предназначенных для лиц, заподозренных в участии в Сопротивлении. Люди исчезали в «ночи и тумане». Здесь французы обнаружили небольшую газовую камеру, где пленников подвешивали за запястья к крюкам, в то время как в помещение закачивался газ «циклон-Б». Многие жертвы предназначались для патологоанатомического вскрытия в Страсбургском университете, где доктор Август Хирт собрал коллекцию скелетов евреев, чтобы доказать неполноценность еврейской расы посредством анатомического исследования. Другие, в основном цыгане, привезенные сюда из Освенцима, подвергались медицинским экспериментам.

В начале декабря 1944 г. этот лагерь посетил корреспондент «Нью-Йорк тайме» Мильтон Бракер. Он заметил, что, хотя многие американские офицеры уже побывали в лагере, они по-прежнему не могли заставить себя осознать размах и подробности всего этого ужаса. Многие, казалось, сомневались, не верили своим глазам и демонстрировали, по терминологии Бракера, «двойное зрение» – состояние, при котором одновременно видели и не видели последствия зверств немцев. Согласно другим сообщениям того времени, неверие американских солдат выводило из себя местное население, когда их истории о преступлениях немцев подвергали сомнению или даже поднимали на смех.

Такое «двойное зрение» закончилось в апреле следующего года, когда американцы освободили Ордруф – один из филиалов Бухенвальда. Ордруф особенно важен, потому что генерал Дуайт Эйзенхауэр – Верховный главнокомандующий союзническими войсками в Европе – посетил его 12 апреля, через неделю после обнаружения. Он привез с собой генералов Омара Брэдли и Джорджа Пдттона и настоял на том, чтобы «увидеть каждый закоулок и щель» лагеря, поскольку «я считал своим долгом убедиться во всем лично на тот случай, если на родине вдруг возникнет предположение, что рассказы о жестокости нацистов – всего лишь пропаганда». Здесь они увидели орудия пыток, колоду для рубки мяса, на которой из зубов мертвецов выбивали золотые пломбы, помещение, до потолка заполненное трупами, и останки сотен тел, сожженных в огромной яме, будто на «каком-то исполинском людоедском барбекю». Паттон, человек привычный к ужасам поля боя, взглянул на «руки, ноги и части тел, торчащих из зеленой воды» в яме, и вынужден был отойти за сарай, чтобы справиться с рвотным позывом.

Вскоре после обнаружения Ордруфа был найден Нордхаузен, в котором беспорядочными кучами лежали тела трех тысяч рабов-рабочих, трудившихся на подземных заводах по выпуску крылатых ракет Фау-1 и Фау-2. В тот же день обнаружили 21 тысячу едва живых узников Бухенвальда, в нескольких милях к северу от Веймара. Многих мужчин, женщин и детей пригнали сюда пешком (эти перегоны получили название «марши смерти») из лагерей, расположенных на востоке; они были измучены, истощены и больны. Отдел по ведению психологической войны США подсчитал, что в течение войны в этом лагере рабского труда умерли около 55 тысяч мужчин, женщин и детей.

Когда вести о таких находках получили распространение, в американских войсках стало нарастать отвращение к немцам. По словам Фреда Бома, американского солдата австралийского происхождения, который участвовал в освобождении Нордхаузена, большинство его товарищей-солдат «не очень-то хотели сражаться с немцами» и считали, что услышанные ими рассказы «были либо неправдой, либо, как минимум, преувеличены». И только когда они прибыли в Нордхаузен, до них начала доходить правда о зверствах нацистов. Именно для того, чтобы вбить это в головы, Эйзенхауэр приказал всем находившимся поблизости подразделениям, которые не несли боевую службу, посетить лагеря в Ордруфе и Нордхаузене. По его словам, даже если среднестатистический рядовой не очень-то понимал, «за что он сражается», теперь он, по крайней мере, «будет знать, против чего он сражался». Он также пригласил официальных лиц из английского и американского правительств, а также представителей мировой прессы совершить поездку по только что освобожденным концентрационным лагерям. Кинохроника этих поездок, которая в конце концов добралась до экранов американских кинотеатров 1 мая, потрясла нацию до глубины души.

Гнев от находок американской армии достиг своего пика 29 апреля, за девять дней до окончания войны в Европе, когда 45-я дивизия с боями пробилась к Дахау. Здесь перед солдатами предстали картины кромешного ужаса, включая груды обнаженных тел в хранилищах, лежавших «как поленья дров». На подъездных железнодорожных путях они увидели поезд с узниками, вывезенными с востока. Вскрыв тридцать девять товарных вагонов, они обнаружили, что все 2 тысячи человек мертвы.

В отличие от других лагерей Дахау освободили войска, ведущие бои на переднем крае главного сражения. Некоторые американские солдаты, которые были психологически готовы воевать, не хотели принимать увиденные зверства спокойно и решили взять правосудие в свои руки. Один из ротных командиров 157-го полка лейтенант Вильям П. Уолш отвел группу из четырех сдавшихся ему эсэсовцев в один из вагонов и стал лично расстреливать их. Его подчиненный рядовой Альберт С. Пруитт затем забрался в вагон и прикончил их из винтовки. Вместе с другим офицером, лейтенантом Джеком Бушихедом, Уолш затем проконтролировал разделение немецких пленных на тех, кто относился к вермахту, и тех, кто служил в СС. Эсэсовцы были выстроены в ближайшем дворе, где по ним открыла огонь расстрельная команда, уничтожив по меньшей мере двенадцать человек. В официальном рапорте, составленном после расследования этого инцидента, фигурировали имена Уолша, Бушихеда и Пруитта, а также командира полка подполковника Феликса Л. Спаркса. Военврач, лейтенант Ховард Э. Бьюхнер, появившийся на месте действия вскоре после расстрела, также был подвергнут критике за неоказание какой-либо помощи еще живым солдатам.

В одной из башен, расположенных по периметру лагеря, была расстреляна группа из семнадцати эсэсовцев, когда они попытались сдаться. В других местах лагеря озлобленными узниками были убиты еще от 25 до 50 человек – зачастую с помощью американских солдат. Джек Халетт, рядовой, который своими глазами видел все это, позднее вспоминал, насколько страшны убийства из мщения: «Самообладание кончилось после всего увиденного нами, и солдаты намеренно наносили охранникам лагеря раны, отдавали их в руки узников, позволяя им совершить акт мщения. На самом деле я видел, как один солдат дал узнику штык и смотрел, как тот обезглавил охранника. Чудовищная картина. Многим охранникам простреливали ноги, чтобы они не могли двигаться и… и это почти все, что я могу сказать…»

Хотя рапорт об инцидентах был отправлен, ни один американский солдат не был отдан под суд за нарушение Женевской конвенции по правам военнопленных.

Англичане тоже начали открывать значение гитлеровских концлагерей. Когда 15 апреля они прибыли в Берген-Бельзен, то были совершенно не готовы к зрелищам, рассказам и проблемам, их ожидавшим. После сравнительно цивилизованной сдачи лагерный комендант Йозеф Крамер самолично провел английских офицеров по лагерю. Однако то, что они увидели внутри лагеря, было далеко от цивилизации: капо (привилегированные заключенные в лагерях Третьего рейха, работавшие на администрацию. – Пер.) наскакивали на узников, избивали их тяжелыми палками, узники, «живые скелеты с изможденными желтоватыми лицами», «вонь разлагающейся плоти» и люди, испражняющиеся, не скрываясь, на территории лагеря, даже на полу внутри бараков. И снова больше всего возмутил вид бесчисленных трупов – некоторые лежали прямо там, где рухнули на землю, другие были сложены в помещениях или свалены кучами вокруг территории лагеря. Один из первых офицеров, вошедших в лагерь, Деррик Сингтон, утверждал, что они выглядели «как заваленный прилавок в мясном магазине». «Можно было изучить каждый трюк, который трупное окоченение может сыграть с человеческой внешностью, каждую нелепую позу, которую может принять человеческий скелет, брошенный произвольно, пока мы шли среди берез в лучах солнца».

В последующие дни англичан больше всего шокировало то, как равнодушно вели себя уцелевшие узники по отношению к трупам, будто такие зрелища были для них совершенно нормальными. Один военный медик в ужасе описывал некоторые подобные сцены: «…женщина, слишком слабая, чтобы стоять, прислонилась к куче трупов, занимаясь приготовлением еды, которую мы ей дали, на костре; мужчины и женщины сидят, скрючившись, на открытом пространстве, страдая от дизентерии, выворачивающей им кишки; женщина стоит голышом и моется выданным ей кусочком мыла и водой из бака, в котором плавают останки ребенка».

Мертвые тела в различных стадиях разложения невозможно было подсчитать. По словам офицера СС Вильгельма Эммериха, следившего за количеством заключенных, в лагере за два месяца до прихода англичан умерли около 16 тысяч человек, но по другим оценкам, только в марте погибли 18 тысяч узников. Маленький крематорий в Бельзене не справлялся с таким количеством трупов, а из-за нехватки топлива нельзя было сжигать тела в открытых ямах.

Когда англичане стали задавать узникам вопросы об этом месте, те рассказывали об ужасах, которые им довелось пережить. Во всем лагере свирепствовали тиф и дизентерия. Питание, состоявшее из пустого брюквенного супа, превратило узников в тростинки. Голод и лишения стали такими сильными, что десятки людей становились людоедами, пытаясь остаться в живых. Один чешский заключенный по имени Ян Белунек рассказал английским офицерам, что своими глазами видел трупы с вырезанными у них сердцами, а другой узник «сидел рядом с одним из таких трупов и ел мясо, которое, без всякого сомнения, было человечьим». Этот рассказ подтвердили двое других заключенных, работавших в лазарете, – доктор из Дрездена по имени Фриц Лео и чешский врач по имени Зденек Визнер. Оба сообщили о регулярных кражах у трупов печени, доктор Визнер лично видел, как люди ели ее. Доктор Лео сообщил о трех тысячах случаев людоедства в лагере, часто видел, как люди ели человеческое мясо и даже «варили половые органы».

Узники также рассказывали о бесчисленных жестокостях, убийствах, медицинских экспериментах и массовых казнях как в этом, так и в других концлагерях по всему рейху. Рапорт о концлагере в Бельзене, составленный 27 апреля 1945 г., заканчивался выводом: «целью этих лагерей стало уничтожение части населения», в нем многократно повторялось, что «происходившее в концлагерях имело своей целью не простое заключение в тюрьму, а немедленное или отсроченное уничтожение». Что касается самого Бельзена, то, хотя этот лагерь и должен был стать Krankenlager («лагерь для больных»), он «ни в каком смысле не напоминал лагерь для больных, так как здесь и не предполагалось выздоровление узников».

Английские солдаты не мстили своим противникам немцам так же яростно, как американцы в Дахау, но обстоятельства были совершенно другие. В отличие от Дахау англичане не настраивались сражаться в Бельзене, они всего лишь выполняли медицинские, административные и охранные обязанности. В отличие от Дахау здесь со стороны немцев не было и намека на сопротивление – фактически, они приветствовали англичан, и их первые контакты были довольно теплыми. Но как только до англичан начал доходить истинный кошмар лагерной жизни, отношения между английскими солдатами и служащими концлагеря быстро ухудшились. Англичане приказали эсэсовцам хоронить мертвых: те работали на жаре в полной форме. Их заставляли голыми руками носить разлагающиеся останки: всякий, кто пытался защитить руки ветошью или предметами одежды, немедленно получал удар прикладом. Многие обитатели лагеря приходили посмотреть на них за работой, собираясь вокруг братских могил и выкрикивая оскорбления в адрес своих бывших мучителей. «Одно меня порадовало: я увидел, как эсэсовцев силой заставляют работать», – написал один английский медик 22 апреля.

«Они собирают мертвых и инфицированную одежду, руками толкают тележки и сбрасывают свой груз в огромные братские могилы (5000 в каждой). Все время наши вооруженные охранники кричат на них, пинают, угрожают им, не давая остановиться ни на минуту. Какие же ужасные типы эти эсэсовцы! – с лицами голливудских преступников. К ним не проявляется никакой пощады – они знают, что их ждет, когда они закончат свою работу».

Другой солдат, по имени Сандерсон, из 369-го дивизиона утверждал, что иногда месть англичан доходила до крайности: «Мы посадили эсэсовцев на голодный паек и заставляли делать без отдыха самую грязную работу. Наши ребята не проявляли никакой щепетильности, а били их прикладами винтовок и кололи штыками, чтобы они работали за двоих. Однажды полуживого эсэсовца бросили на массу трупов, и не потребовалось много времени, чтобы он задохнулся среди них. Сначала он пытался бежать, но был подстрелен и ранен. Так что его вернули к яме с трупами и обошлись так же, как он обошелся бы с любым узником».

Трудно узнать почти семьдесят лет спустя, действительно ли такой эпизод имел место или английские солдаты просто выдавали желаемое за действительное. Я не смог найти никакого подтверждения тому, что какой-то эсэсовец заживо похоронен в Бельзене, но факт бытования подобных историй не менее важен. Они выполняли важную психологическую функцию: английским солдатам нужно было почувствовать, что за некоторую часть самых гнусных зверств СС теперь должны поплатиться сами преступники.

Сурово обращались не только с лагерной охраной Бельзена, но и со всеми, кто работал в лагере, включая технический персонал и клерков, составлявших большинство захваченных эсэсовцев. Штатских немцев из города Целле и других близлежащих городов также заставили приехать в Бельзен, своими глазами увидеть преступления, совершенные от имени Германии. По словам одного английского сапера, получившего задание собрать местных городских мэров, его с сослуживцами-солдатами не пустили в лагерь из-за риска заразиться тифом, но в отношении их немецких подопечных эти соображения были забыты. Когда они вернулись, томми (прозвище английских солдат. – Пер.) показали им «острый конец нашего гнева», нарочно уронив приклады своих винтовок им на ноги, чтобы сломать пальцы на ногах. Многие штатские выглядели совершенно потрясенными от увиденного в лагере. «Одних тошнило, другие плакали, не стыдясь слез, а некоторые просто таращились в пространство с недоверчивым видом».

Подобно русским в Майданеке, англичане увидели шанс использовать Бельзен в пропагандистских целях. Почти немедленно сюда были отправлены военные операторы, журналисты газет и фотографы. Наиболее сильное воздействие оказал приезд 23 апреля, через восемь дней после обнаружения лагеря, команды «Бритиш мувитоун ньюз». Вскоре кинохроника братских могил и гор трупов транслировалась на киноэкранах по всей Великобритании, а позднее и в других странах.

Этот и другие западающие в память фильмы, в которых показывали детей, играющих на кучах трупов, тонких, как прутики, людей-привидений, неспособных встать на ноги, и бульдозеры, сталкивающие сотни тел в братские могилы, навечно заклеймили нацистскую Германию в глазах всего мира. В них наконец были визуальные доказательства зверств немцев, от которых нельзя было отмахнуться как от пропаганды. В то время казалось, что это касается всего немецкого народа. Говоря словами полковника Споттисвуда, руководителя военной администрации, который перед камерой выступил с речью для штатских немцев, приехавших в Бельзен, существование лагерей подобного рода явилось «таким позором для немецкой нации, что ее следует вычеркнуть из списка цивилизованных народов». Следовало наказать не только исполнителей всех этих злодеяний, но и целую страну: «Вы должны возместить трудом и потом то, что совершили ваши дети, а вы этому не сумели помешать».

Обнаружение концлагерей безвозвратно изменило нравственную картину. Казалось, союзникам удалось оправдать все, совершенное ими в ходе войны, – бомбардировки немецких городов, требование безоговорочной капитуляции, экономическую блокаду, которая вызвала голод в такой большой части Европы. Своего рода компенсация за многое из того, что союзники сделают в последующие месяцы. С этого времени, независимо от перенесенных страданий, немцы не смогут требовать сочувствия: несправедливости в отношении немецких солдат и гражданских лиц будут игнорироваться, как в Дахау и в случаях массовых изнасилований, совершенных красноармейцами на территории Восточной Германии. Время от времени власти будут поощрять слепую месть. По заключению одного историка, насилие и деградация, процветавшие в Майданеке, Дахау и Бельзене, «охватили всех, даже освободителей».

МЕСТЬ ЕВРЕЙСКИХ УЗНИКОВ

Помимо солдат, освобождавших концлагеря, желание отомстить нацистам выражали и пленники, которых они спасали. «Иногда, – писал Израэль Гутман, переживший Майданек, Освенцим и Гунскирхен, – желание и ожидание мести служили надеждой, которая поддерживала в заключенных жизнь на последних и самых тяжелых этапах лагерного существования».

Большинство историков склонны вскользь упоминать месть со стороны выживших в лагерях узников по тем же самым причинам, по которым солдаты союзнических армий в то время старались закрывать на них глаза: подобные деяния расценивались чуть ли не булавочным уколом по сравнению с тем, что пережили сами пленники. А месть евреев по сравнению с опустошением, которое принесли некоторые другие народы, незначительна. В 1947 г. глава американской военной администрации Люциус Клей признал: «Несмотря на естественную ненависть к немецкому народу, перемещенные лица еврейской национальности были удивительно сдержанны и избегали серьезных инцидентов с немецким населением… на мой взгляд, их способность соблюдать закон и порядок – один из удивительных подвигов, которому я стал свидетелем во время своего более чем двухлетнего пребывания в Германии».

Однако в то время, когда лишь небольшая часть евреев позволяла себе такое поведение, месть, наверное, была более распространена, чем принято признавать. Большинство людей, выживших в концентрационных лагерях, были свидетелями той или иной формы мести, даже если сами не участвовали в ней. Первыми ее мишенями стали охранники лагерей, а когда их не находили – большая часть охраны стремилась убежать до прихода союзнических армий, – тогда заключенные набрасывались на нацистских доносчиков – капо. Гели не было возможности отомстить непосредственным виновникам их страданий, разочарованные заключенные вымещали свои чувства на других немцах, особенно эсэсовцах, немецких солдатах или нацистских чиновниках.

Мстили мужчины, женщины и даже дети. Например, после освобождения Терезиенштадта в Чехословакии Бен Хельфготт видел, как две еврейские девочки напали на немку, шедшую с детской коляской по дороге в Лейбниц. Он велел им прекратить избиение, они отказались, и тогда он вмешался лично. Позже, в лагере, он своими глазами видел, как толпа забила до смерти эсэсовца. «Мне было дурно, – сказал он десятилетия спустя. – Нет ничего такого, что я ненавидел бы, но я не люблю толпы. Когда люди превращаются в толпу, они перестают быть людьми».

Часкил Розенблюм, который был освобожден в Терезиенштадте, не убил ни одного немца не из-за каких-то особых угрызений совести, а просто потому, что не мог заставить себя сделать это. Но он знал десятилетнего мальчика, на глазах которого убили его родителей, и «тот убивал одного нациста за другим». Пинкус Курнедц видел, как группа его друзей убила бывшего лагерного капо в Терезиенштадте, обнаружив в близлежащей деревне этого затаившегося человека. «Он прятался в сарае, и мы вытащили его оттуда. Там на небольшой площадке стояла парочка русских танков. Русские помогали. И мы буквально забили его до смерти».

По понятным причинам чрезвычайно трудно найти евреев, которые признаются в совершении актов возмездия, но некоторые храбрецы открыто рассказали о том, что сделали тогда, из желания ли обеспечить максимальную точность изложения исторических событий или потому, что не испытывали стыда за действия, которые, по их мнению, были оправданны. Например, в 1988 г. польский еврей по имени Шмулек Гонтарц участвовал в интервью для Имперского музея войны в Лондоне, в котором признал, что он и его друзья мстили немцам во время освобождения и продолжали делать это еще долгое время после него.

«Мы все в этом участвовали. Это было приятно. Единственное, о чем я жалею, о том, что не сделал большего. Все, что угодно: хоть сбрасывать их с поездов. Всякий раз, когда появлялась возможность избить их, мы делали это. Однажды в Австрии мы были в конюшне, а там прятался немецкий офицер. Мы нашли его и сделали то же самое, что они делали с нами: привязали к дереву и расстреляли. Если сейчас вы скажете мне: «Сделай это», то нет, но тогда охватывало сладкое чувство. Мне это нравилось. В то время ни у одного из нас не могло быть никакого другого удовлетворения. И сейчас я вам вот что скажу: я бросаю вызов любому человеку, которому в подобной ситуации это не понравилось бы… Возможно, единственное, ради чего стоило бы пережить войну, – возможность сделать это. Удовлетворение было огромным».

Альфред Кноллер, австрийский еврей, освобожденный в Бельзене, вспоминает, как совершал набеги на местные крестьянские хозяйства, чтобы раздобыть продукты питания, – с явного попустительства английских солдат. Как-то раз он со своими друзьями нашел портрет Гитлера, спрятанный за какими-то мешками во дворе рядом с сараем. Внутри сарая им попались несколько ружей. Разъяренные, они разорвали портрет Гитлера, а затем, несмотря на протесты крестьянина и его жены, которые уверяли, что они против нацистов, расстреляли их.

«Я знаю, то, что мы сделали, бесчеловечно. Но, боюсь, это, возможно, подсознательно мы хотели сделать давно. Мы хотели сражаться с немцами. Мы не воевали с ними, но делали то, что, на наш взгляд, лучше всего… Мы хотели отомстить. Все время. Безусловно, это был акт мести. Это должно было выплеснуться наружу».

Не внушив чувства вины за содеянное, этот случай, видимо, дал Кноллеру и его друзьям столь необходимое им эмоциональное облегчение. «Мы не скрывали этого. Мы всем рассказывали. Вернувшись в лагерь, мы торжествовали по этому поводу».

Сначала солдаты союзнических армий на многие подобные нападения не обращали внимания или даже поощряли их. У выживших заключенных концлагерей сложилось ощущение, что они получили карт-бланш на любые действия, которые могут совершать на протяжении ограниченного отрезка времени, но ради соблюдения закона и порядка нападения на немцев были в конечном счете запрещены. Арек Херш, например, утверждает, что «русские дали нам двадцать четыре часа, в течение которых мы могли делать с немцами все, что захотим». Гарри Спиро, другой узник, освобожденный в Терезиенштадте, тоже вспоминает, что русские говорили им о двадцати четырех часах «на то, чтобы делать все, что захотим, даже убивать немцев». По словам Макса Дессау, польского еврея, освобожденного в Бельзене, англичане тоже «разрешали мстить в течение определенного времени», но «через какое-то время они сказали, что больше этого не потерпят». Американцы также позволяли заключенным делать то, что они хотят. Курт Клаппхольц, польский еврей, освобожденный во время перегона в другой лагерь, получил в подарок от американского лейтенанта солдата-эсэсовца, которого тот уже избил до полусмерти. «Этот американец сказал мне приблизительно следующее: «Вот один из твоих мучителей, можешь отомстить». Никто из этих людей не воспользовался предложенной им возможностью, но совершенно ясно, что многие другие поступали иначе.

Со временем, естественно, чувства большинства бывших заключенных начали смягчаться. Желание отомстить часто исчезало при виде жалкого нутра некоторых представителей предполагаемой «расы господ», именем которой они были лишены свободы. Например, Питер Франк, освобожденный в Нордхаузене, на момент окончания войны весил чуть больше четырех стоунов (стоун – мера веса, равная 6,34 кг. – Пер.). Его единственным желанием было «истребить весь немецкий народ, чтобы такое больше не повторилось». Но когда ему дали пленного немца, чтобы Питер сделал из него своего «коня», поскольку он был слишком слаб, чтобы передвигаться самостоятельно, его гнев, по-видимому, сначала превратился в презрение, а затем уже в жалость. «Он был приставлен ко мне, он был моей собственностью, так сказать. Он, бывало, жаловался мне, как плохо с ним обошлась война, но довольно быстро поумнел. Я хочу сказать, что он был бедный малый, и не было никакого смысла мстить ему… Как только начинаешь общаться с отдельными людьми, которые во многих смыслах тоже были жертвами, ты бросаешь это дело». Альфред Губерман, выживший в Бухенвальде и Ремсдорфе, соглашается с этим. «Когда меня освободили, я сначала думал, что Германия будет полностью стерта с лица земли. Со временем, когда я встречал немца, я задумывался: «Что я могу сказать ему? Только пожалеть за то, что ему придется жить с этим камнем на совести».

Однако гнев иных утих не скоро, они полагали, что евреи не могут жить спокойно, пока над немецким народом не свершится какой-нибудь колоссальный акт возмездия. Одну такую группу основал бывший партизан еврей Абба Ковнер – так называемые «Мстители». Эта группа, по-видимому, уничтожила более ста человек, подозреваемых военных преступников, а также заложила бомбу в лагере для пленных эсэсовцев, в результате чего погибли 80 заключенных. Их идеология подразумевала целенаправленные нападения на большие группы немцев без разбору, а обезличенный характер их мести должен был отражать то холодное равнодушие, с которым нацисты убивали евреев во время холокоста. Их лозунг «Один немец за каждого еврея», а их явное намерение, по словам одного из членов группы Габика Седлиса, «убить шесть миллионов немцев». Чтобы достичь этой цели, они разработали план отравления системы водоснабжения пяти немецких городов, осуществлению которого помешал арест самого Ковнера, который пытался провезти контрабандой яд из Палестины в Европу. Альтернативный план отравить хлеб для 15 тысяч эсэсовцев, содержавшихся в лагере для интернированных под Нюрнбергом, увенчался некоторым успехом. По крайней мере 2 тысячам немецких военнопленных стало плохо от отравления мышьяком, хотя неясно, сколько человек умерло, если вообще умерло.

Такие планы рассчитывали на хаос, который воцарился сразу же после войны. Массовые перемещения беженцев служили отличным прикрытием для тех, кто стремился отомстить (точно так же, как и для бежавших военных преступников), а отсутствие какого-либо закона и порядка позволяло замалчивать убийства, их не расследовали и часто не замечали. Однако в конечном счете обстановка изменилась, и даже сами «Мстители» отказались от своей мечты об ответном ударе, предпочтя вместо этого бороться за будущее независимого государства евреев в Палестине.

Здесь, наверное, находится ключ к объяснению того, почему месть евреев не распространилась более широко. Сразу же после холокоста большинство уцелевших евреев были либо слишком больны, либо слишком слабы, чтобы думать о какой-то форме активного возмездия. Выживание вообще было само по себе актом неповиновения. Но что более важно, месть – это действие, совершенное теми, кто заинтересован в восстановлении определенного нравственного равновесия. У многих евреев – возможно, у большинства – такой заинтересованности не было. Они решили совсем покинуть Европу и найти спасение в других странах, где нравственное равновесие не было скомпрометировано: Америке, Великобритании и, самое главное, в Палестине. Так их чувство мести символически выразилось в массовом отъезде из Европы, как объяснил один еврейский писатель в конце 1945 г.: «Мы стремились отомстить нашим врагам путем пренебрежения ими, неприятия, запрета и дистанцирования от них… Только совершенно отдалившись от этих убийц… мы сможем удовлетворить свое желание мести, которое по сути означает: покончить с европейской ссылкой и построить свою родину в Израиле».

Палестина дала им надежду на образование еврейского государства, в котором они не подвергались бы преследованиям и стали хозяевами самим себе. Соответственно они сделали все, что было в их силах, чтобы уехать из Европы и присоединиться к своим братьям, в надежде основать новое государство – Израиль. В долгосрочные интересы евреев не входило мстить Германии или причинять неприятности союзникам, которые, в конце концов, спасли их от полного уничтожения. Поэтому зачастую месть оставалась другим бывшим узникам, которых подвергали гонениям нацисты. Безусловно, не было недостатка в группировках, которые преследовали свои собственные цели.

Глава 10

РАБСКИЙ ТРУД

Принимая во внимание собственную, особенно страшную историю евреев, становится понятно, что они занимают центральное место в мучительной драме освобождения лагерей. Но, как подчеркивают многие историки, холокост, как мы понимаем его в наши дни, это в значительной степени ретроспективная конструкция. В то время, по крайней мере, среди союзников существовало гораздо меньшее разграничение между расовыми группами. На самом деле союзники часто намеренно не делалимежду ними никакой разницы, предпочитая вместо этого группировать жертвы гитлеровского режима по государственной принадлежности. Столкнувшись с огромным количеством ужасных историй, гуманитарные организации, вроде UNRRA, сначала не выделили историю евреев в какой-то особый случай, а смешали польских евреев в одну кучу с другими поляками, венгерских евреев – с другими венграми и т. д. И только в сентябре 1945 г. евреи получили право быть размещенными отдельно и находиться под присмотром особых еврейских гуманитарных организаций.

Для многих солдат-союзников и служащих организаций, функционировавших непосредственно на местах, не сразу стало очевидным то, что евреи пострадали сильнее других групп людей, которые им встречались. Концентрационные лагеря были лишь одним видом лагерей в обширной сети эксплуатации и истребления, которая покрыла весь рейх. Лагеря для военнопленных, где миллионы советских заключенных умирали голодной смертью, усеивали Восточную Европу. Лагеря рабского труда были приданы каждому крупному заводу, руднику, фермерскому хозяйству и стройке. (Например, Дахау мог стать темой заголовков английских, французских и американских газет, будучи просто центром системы, поставлявшей заключенных всех национальностей в 240 менее крупных лагерей по всей Южной Баварии.) Вдобавок существовали десятки транзитных лагерей, которые должны были только оформлять заключенных при их переброске из одного места в другое, превратившиеся к концу войны в скопления интернированных лиц, брошенных за колючую проволоку без еды и медицинской помощи. Были также специальные лагеря для сирот и малолетних преступников, пенитенциарные лагеря для преступников и политзаключенных. Взятые вместе, эти тысячи лагерей за колючей проволокой составили, по выражению одного историка, «панораму ужаса».

Здесь следует отметить, что обращение с людьми в этих лагерях было совершенно разным. В то время как английские и американские военнопленные часто получали посылки от Красного Креста, довольно хорошее питание и имели возможность заниматься культурной деятельностью, итальянцев и русских регулярно били, заставляли слишком много работать и морили голодом. Точно так же если французы, занятые на «обязательных работах», время от времени получали за нее плату и соответственную кормежку, то польских Ostarbeiters (рабочие с востока – нем.) работой часто доводили буквально до состояния ходячих скелетов. Даже в самих концлагерях существовала градация степени тяжести условий: с арийскими заключенными плохо обращались гораздо реже, чем с заключенными так называемых «низших рас» – евреями и цыганами.

Делать вид, что немцы не знали об иностранцах, живших среди них, или условиях, которые тем приходилось выносить, было бы глупо, хотя многие немцы сразу же после войны пытались сделать именно это. Число иностранных рабочих составляло около 20 % всей рабочей силы Германии. В некоторых отраслях промышленности, таких как производство оружия и самолетов, и более 40 %. Немцы работали рядом с этими людьми и видели, как с ними обращались. Более того, многие немцы тайком передавали им еду то ли из желания помочь, то ли заработать на этом денег.

К концу войны большинство немцев были прекрасно осведомлены об этой ситуации, и среди них нарастал страх перед миллионами иностранцев. Они понимали, что те могут сделать, когда получат свободу. В Гамбурге в конце 1944 г. была сформирована специальная охрана из членов партии на случай чрезвычайной ситуации – восстания иностранных рабочих. В Аугсбурге ходили слухи о том, что новые рабочие приезжали, имея при себе спрятанное оружие. В Берлине поговаривали о том, что иностранцы передают информацию врагу и выступают в Германии в роли «троянского коня». Многие иностранные рабочие намеренно подогревали эти страхи: французские военнопленные шутили, дескать, они «засланные казачки» сил вторжения, а польские рабочие дразнили немцев рассказом о «списках» тех граждан рейха, которых должны убить после победы. Учитывая атмосферу страха и неприятия, царившую между немцами и иностранными рабочими, начало серьезной конфронтации между ними стало лишь вопросом времени.

МЕСТЬ ПОДНЕВОЛЬНЫХ РАБОЧИХ

Ответная реакция началась почти сразу, как только союзники вошли в Германию. Первые дни вторжения английские, французские и американские войска сообщали о случаях мародерства и беспорядков со стороны освобожденных иностранцев, но зачастую они были бессильны остановить их. «Мародерство бушует, – утверждал капитан Рубен Седдон, работавший в Британской комиссии по делам гражданских лиц, после того как переправился через Рейн в начале апреля 1945 г. – Русские, поляки, французы и гражданские лица переживают лучший период в своей жизни, и это должно закончиться чем скорее, тем лучше». Далее на восток ситуация ухудшалась. По словам нового военного коменданта города Шверина в Мекленбурге, «вокруг бродят тысячи перемещенных лиц, убивают, насилуют, мародерствуют – короче, вдали от главных улиц законы не работают». В мае в Берлине банда из ста перемещенных лиц ограбила на железнодорожном вокзале в Анхальте поезд, как в каком-то вестерне.

Многие относили такое поведение на счет сочетания воодушевления и желания выразить свое законное чувство неудовлетворенности и гнев в адрес нацистского режима. Но в торжестве освобожденных рабочих таилось неистовство, пугающее и население Германии, и самих союзников. На протяжении нескольких лет они испытывали жестокое обращение, были отделены от представительниц противоположного пола, лишены нормальной еды и алкоголя. Теперь многие из них компенсировали потерянное время, начав безудержные поиски пищи, алкоголя и секса любой ценой. Трудовые лагеря, в которых мужчины были отделены от женщин на протяжении нескольких лет, вскоре превратились в загаженные человеческими фекалиями пространства, где их обитатели открыто «совокуплялись в бараках». Сапер по имени Дерек Генри, призванный поддерживать закон и порядок в бывшем трудовом лагере неподалеку от деревни Нордхеммерн под Минденом, позднее описал сцены, свидетелем которых он стал 11 апреля: «В нем находились и мужчины, и женщины, и, когда мы входили в бараки, они окружили нас толпой. Большинство из них были пьяны от самодельной водки, которую совали нам, некоторые открыто занимались сексом на нарах, другие пели или плясали. Они пытались заставить нас присоединиться к ним. К счастью, с нами были винтовки… Заключенные были грязными, их бараки невыносимо воняли, но нам пришлось попробовать самодельную водку, которую они наливали на стол, а затем поджигали, чтобы доказать, какая она крепкая».

Потом, по словам Генри, какой-то польский заключенный «предложил мне свою подружку на ночь, от этого предложения я отказался».

Алкоголь играл особенно большую роль в беспорядках, которые произошли после освобождения. В Ганау сотни русских пили промышленный спирт, отчего погибли по крайней мере двадцать человек, а более двухсот частично парализовало. В Вольфсбурге сотни рабочих городского завода «Фольксваген» взломали городской арсенал и ворвались на местный заводик по производству вермута. По воспоминаниям одного американского ротного командира, отправленного разоружить толпу, «некоторые из них были так пьяны, что стояли на дамбах или на крышах зданий и стреляли из ружей, отчего падали плашмя на спину». Когда журналист Алан Морхед въехал в деревню Штейерберг в долине реки Везер, ему встретились сельские жители и беженцы, которые грабили винный погреб, забитый «самым прекрасным вином, которое я когда-либо видел». Большинство из них были пьяны или «полупомешаны» – грабили и разбивали бутылки до тех пор, пока погреб не опустел – остались лишь груда битого стекла и лежавшая на полу бутылка «шато лафит» 1891 года.

Самые безобразные эпизоды произошли в Ганновере. Во время хаоса, который сопровождал освобождение, десять тысяч бывших подневольных рабочих метались по городу, грабя винные магазины и поджигая дома. Когда оставшиеся немецкие полицейские попытались вмешаться, они были опрокинуты, избиты и повешены на фонарных столбах. Некоторые бывшие подневольные рабочие согнали немецких граждан и заставили их делать работу, которую их самих заставили бы делать в предыдущие недели, – хоронить двести русских офицеров, расстрелянных эсэсовцами. Они «лупили немцев палками или били ружейными прикладами», когда те работали. Другие искали в городе женщин и насиловали их в их домах и даже на улицах. По словам английского командира батареи, размещенной в городе, одна группа подвыпивших русских «захватила брошенное немецкое 88-миллиметровое орудие, с явным удовольствием возила его по городу и стреляла из него по тем мишеням, которые им приходили в голову, – заметным зданиям или домам, попадавшимся на пути».

В июне 1945 г., когда город уже в течение десяти недель находился под контролем союзников, английский военный репортер Леонард Мосли приехал в Ганновер и увидел, что он пребывает в состоянии, близком к хаосу. Новая военная администрация сумела организовать подачу электричества, газа и воды, расчистила дороги от обломков, назначила мэра-немца и набрала временное подразделение полиции, но ей все еще не удавалось ввести какое-то подобие закона и порядка. «Проблема была далеко не простая. Ни одно собранное с бору по сосенке полицейское подразделение не могло поддерживать порядок среди более ста тысяч иностранных рабов, которые впервые за многие годы почувствовали вкус настоящей свободы».

Масштаб проблемы стал понятен Мосли, когда военный комендант повез его из здания ратуши туда, где он должен был жить. В пути машина пять раз останавливалась из-за настоящего разгула на улицах, который военный комендант майор Дж. Х. Лэм сам прекращал выстрелами в воздух из пистолета. «И так целый день, – якобы сказал он Мосли. – Мародерство, драки, изнасилования, убийства – что за город!»

Большая часть грабежей и насилия в Ганновере, по-видимому, совершалась ради самого процесса. В одном из самых впечатляющих репортажей о послевоенном хаосе Мосли, видевший все своими глазами, описал яростное разграбление складов на окраине города: «Кто-то однажды сказал мне, что, когда грабительская лихорадка уже охватила человека, он будет убивать или калечить, чтобы добыть что-то, даже если это «что-то» и не стоит воровать. События в Ганновере – полное тому подтверждение. Во время той короткой поездки мы видели толпу, которая только что ворвалась на склад. В массе орущих людей встречались и немцы, и иностранные рабочие. Они вламывались через двери и окна, а затем выходили оттуда с охапками дверных ручек! Это был склад дверных ручек! Зачем людям понадобились такие предметы в городе, где половина дверей попросту отсутствовала, – это вне моего понимания. И все же они не только уносили эти дверные ручки, но и дрались за них. Били ногами, железной арматурой, царапали тех, кто нес дверных ручек больше, чем они. Я видел, как один иностранный рабочий поставил подножку девушке, вырвал дверные ручки из ее рук, а затем начал избивать ее ногами по лицу и телу до крови. После этого он побежал по улице. На полпути он, по-видимому, пришел в себя, посмотрел на предметы, которые нес в руках, и с видимым отвращением отшвырнул их от себя».

Когда освобождение только началось, такие сцены происходили повсеместно. Так как большая часть немецких полицейских разбежались или были разогнаны, местному населению не оставалось другого выбора, кроме как обращаться к союзникам за помощью, но солдат союзников для патрулирования не хватало. В Ганновере военная комендатура зачислила военнопленных из армий союзников во временные полицейские подразделения, но у этих людей не было опыта полицейской работы, и зачастую они имели зуб на местных немцев. Во всех главных городах Германии полицейских набирали из числа немцев таких же неопытных. По понятным причинам союзники не позволяли им носить оружие, следовательно, их силы по сравнению с буйствующими перемещенными лицами и растущими бандами вооруженных иностранцев оказывались неравны.

История, рассказанная английским лейтенантом, демонстрирует неспособность солдат союзников справиться с крайне накаленной атмосферой того времени, а также нравственной пропастью между позициями тех, кто лично пострадал от нацистов, и тех, кто не пострадал. В мае 1945 г. Рей Хантинг, едучи по спокойной сельской дороге неподалеку от города Везель, стал свидетелем происшествия, врезавшегося в его память на всю оставшуюся жизнь:

«Впереди я увидел двоих мужчин – русского, идущего в Везель, и старого немца с палочкой, который медленно шел к станции. Когда мы приближались к ним, эти двое остановились, и русский спросил, очевидно, который час, потому что старик вынул из кармана жилета часы на цепочке. Одним движением русский выхватил часы и вонзил в грудь немцу длинный нож. Старик пошатнулся и упал на спину в канаву. Когда мы подъехали, его ноги торчали в воздухе, штанины брюк сползли вниз, обнажив тонкие белые икры.

Русский уже вытащил из раны нож и спокойно вытирал с лезвия кровь о пиджак старика, когда я сунул ему в ребра дуло своего револьвера. Пока русский стоял на дороге, подняв руки вверх, я отдал револьвер Патрику, а сам спрыгнул в канаву, чтобы помочь жертве. Старик был мертв. Русский, эта бессловесная скотина, глядел на меня, стоявшего на коленях около тела, без каких-либо признаков душевного волнения или раскаяния.

Я забрал нож и часы, затолкал его в кузов грузовика и сел напротив него с револьвером. Мы поехали в комендатуру, чтобы передать его капитану Граббу, но того не оказалась на месте. Мы отвезли пленника в казарму, чтобы с ним поступили согласно советскому закону.

Я втолкнул пленника за шиворот в комнату, где сидели советские командиры, и обвинил его в убийстве, предъявив нож и часы. Один из командиров, назвавшийся администратором (русское слово, точно соответствующее английскому), вышел вперед.

«Вы говорите, что этот человек убил немца?» – спросил он с улыбкой. Я показал ему орудие убийства. Он подошел к одному своему сослуживцу и снял с его фуражки красную звезду, затем приколол ее на грудь убийцы и поцеловал его в щеку! Убийца старика со своей наградой на рубашке выскользнул из комнаты и потерялся среди сотен других людей в казармах. Больше я его не видел».

КОНТРОЛЬ ВОЕННЫХ ЗА ПЕРЕМЕЩЕННЫМИ ЛИЦАМИ

Пытаясь положить конец этой анархии, союзническая военная администрация в каждой зоне Германии была вынуждена ввести радикальные меры. Первым делом она постаралась собрать воедино как можно больше только что освобожденных пленных и подневольных рабочих и посадить их назад под замок – поступок, который вызвал гнев и испуг у многих из тех, чьим единственным желанием было добраться домой в свои страны. Был объявлен строгий комендантский час, который в некоторых районах начинался в 18.00; всякий, кто покидал лагерь ночью, подлежал аресту или даже мог быть расстрелян. Угроза применения силы зачастую становилась единственной эффективной мерой в деле наведения порядка. Например, когда майор А. Дж. Мун встал во главе военной администрации в городе Букстехуде, он немедленно проинформировал население местных центров для перемещенных лиц о том, что каждый, пойманный на мародерстве, будет расстрелян. В результате в этом районе было очень мало беспорядков. Позже, в августе, английская военная администрация в Северо-Западной Германии сделала расстрел мародеров своей официальной политикой. Американская военная администрация в Гессе также предупредила, что каждого, кто будет буйствовать из-за нехватки продовольствия, ждет смертная казнь. Эти объявления и объявления нацистов мало отличались друг от друга, скорее всего, именно некая преемственность между двумя системами власти делала их столь эффективными.

Поскольку было очевидно, что угроза закону и порядку сохранится так долго, пока иностранные заключенные находятся в Германии, союзники приступили к немедленной, насколько возможно, репатриации перемещенных лиц. Было много споров относительно того, кого отправлять в первую очередь. Английские и американские военнопленные и бойцы движения Сопротивления обоснованно притязали на особое отношение. Это перевешивало нетерпение советских властей, требовавших возвращения им своих граждан, особенно потому, что еще тысячи освобожденных пленных союзнических армий задерживались в советской зоне оккупации. Другие доказывали, что в первую очередь нужно отсылать по домам самых неспокойных, чтобы воцарился закон и порядок.

Материально-технические трудности транспортировки людей по разрушенным железным дорогам Европы усугублялись еще и тем, что многие перемещенные лица сами не хотели возвращаться на родину. Многие евреи, поляки и прибалты теперь считали себя лицами без гражданства, и поэтому им некуда было ехать. Другие, особенно русские, украинцы и югославы, не хотели возвращаться: они опасались репрессий по возвращении домой. Многие пережили невообразимые трудности, и, несмотря на конец войны, их, как оказалось, ничего хорошего не ждет.

Пока перемещенные лица ожидали репатриации, их свозили на большие сборные пункты и распределяли группами по национальной принадлежности в лагерях для перемещенных лиц по всей Германии, Австрии и Италии. Это были либо бывшие военные казармы, либо отделенные городские районы. Некоторые лагеря специально построили для перемещенных лиц, иные находились на территориях бывших трудовых или даже концентрационных лагерей. На континенте, где людям отчаянно не хватало крова, союзникам приходилось использовать те здания, которые они смогли найти. Многие бывшие заключенные в смятении проходили процедуру дезинсекции и бритья и оказывались в тех самых концлагерях, из которых они недавно вырвались.

Из официальных отчетов того времени, равно как из многих воспоминаний и дневников, написанных простыми солдатами, явствует, что военные администрации союзников с большей настороженностью относились к перемещенным лицам, нежели к немцам. За прошедшие месяцы они начали бояться возмущения и отчаяния людей, которым было далеко до освобождения – они продолжали жить на чужбине под охраной и подчиняться власти военных. В августе англичане начали набирать полицейских из числа польских перемещенных лиц для поддержания порядка среди их соотечественников, по причине нехватки солдат союзников для контроля, а немецкие полицейские не пользовались уважением. К ноябрю и англичане, и американцы уже рассматривали вопрос о вооружении немецких полицейских в тех районах, где «действия перемещенных лиц представляют собой угрозу». В отчете Объединенной разведывательной комиссии о возможной опасности страхи союзников изложены простыми словами: «Если тяжелые условия зимы повлияют на условия жизни перемещенных лиц, они могут причинить больше неприятностей, чем немцы, поскольку собраны вместе в лагерях и, в отличие от немцев, имеют доступ к некоторому количеству оружия».

В подобных отчетах, возможно, кроется элемент паникерства. Руководитель UNRRA в Западной Германии, безусловно, полагал, что «перемещенные лица, находящиеся в ведении администрации UNRRA, не более известны своим необузданным поведением, чем другие группы населения». Существует огромное количество случайных фактов, свидетельствующих о том, что перемещенных лиц часто обвиняли в мародерстве, хотя на самом деле в этом повинны сами немцы. Официальные отчеты действительно показывают, что уровень преступности еще долго после того, как основная масса перемещенных лиц была отправлена по домам, оставался высоким. Говоря словами одного офицера из военной администрации, «перемещенные лица считались отверженными… абсолютно все беды списывали на их счет». Теперь, когда войне пришел конец, перемещенным лицам грозила опасность заработать репутацию новых врагов.

«КОМПЛЕКС ОСВОБОЖДЕНИЯ»

Учитывая положение, в котором оказались перемещенные лица после своего освобождения, едва удивишься тому, что их первоначальная эйфория вскоре уступила место разочарованию. Одной из первых заметила большие группы перемещенных лиц в Германии Марта Корвин, польский социальный работник, которая, вслед за английской военной миссией, приехала в Бохольт в апреле 1945 г. Согласно ее тогдашним оценкам, многие из этих людей выжили в войну благодаря тому, что «в противовес реальности, которая всегда была чрезвычайно тяжела, часто омерзительна и ужасна, они вызывали в себе воспоминания о своей прошлой жизни до тех пор, пока почти не уверились в том, что, когда их освободят, они окажутся в счастливом и прекрасном мире, который знали до войны. Все их прошлые тяготы забудутся, свобода вернет их в мир, в котором все всегда идет как надо… в рай, все люди хорошие… и все дома прекрасны».

Но вместо возвращения в этот «рай» они оказались «согнанными в лагеря, и во многих случаях… оказались в условиях худших, чем до освобождения». Хуже того, долгое бездействие дало им возможность поразмыслить над тем, что рай, о котором они грезили, больше не существует: в развалинах, их окружавших, они видели только «свои разбитые надежды на лучшее будущее».

Наблюдения Марты Корвин получили подтверждение благодаря крупномасштабным исследованиям, проведенным международными гуманитарными организациями. В июне 1945 г. межсоюзническая группа по проведению психологических исследований под руководством UNRRA составила доклад об умонастроениях перемещенных лиц. В нем отмечено, что многие перемещенные лица далеко не рады своей свободе, а испытывают просто чувство горечи и раздражение. Благодарности, которую ожидали от них солдаты союзнических армий, не последовало, вместо этого – «повышенное беспокойство», «полная апатия», «утрата инициативы» и «огромная угрюмая подозрительность… ко всякой власти». Действительно, многие перемещенные лица стали невероятно циничными, и «ничто, сделанное даже теми людьми, которые хотят помочь, они не считают ненаигранным, искренним». Такое отношение некоторые офицеры армий союзников начали называть «комплексом освобождения».

Нельзя сказать, что армии союзников не повинны в формировании этого комплекса. Несмотря на огромный прогресс, которого добился английский и американский военный персонал при оказании помощи пострадавшим в войне за предыдущие два года, большая часть армейских офицеров по-прежнему были склонна считать перемещенных лиц больше технической, нежели гуманитарной проблемой. Они видели огромные массы людей, которых необходимо регистрировать, провести санитарную обработку, одеть, накормить, распределить по национальностям, приставить к полезной работе и в итоге репатриировать. К 1945 г. все союзнические армии очень эффективно выполняли именно эту работу. Однако они не имели того, что сейчас мы назвали бы «практическим опытом». Стремясь провести перемещенных лиц через систему, они часто забывали, что имеют дело с травмированными людьми.

Гуманитарных сотрудников часто приводила в смятение бесчувственность военного персонала по отношению к перемещенным лицам. Одна английская служащая UNRRA вышла из себя, когда какой-то американский лейтенант приказал без предупреждения переселить большую группу женщин и детей. «Я ненавижу армию, – закричала она ему. – Почему бы вам не пойти и не повоевать с кем-нибудь? Почему вы суете свой нос в дела гражданских лиц, мирных людей? Они для вас – противник, вы полагаете, что можете переселять матерей с младенцами и больных людей точно так же, как вы перебрасываете роты и батареи во время войны. Почему вы не занимаетесь тем, в чем разбираетесь?»

Когда перемещенные лица изнывали от скуки или впадали в апатию, военные неизменно прибегали к жесткому авторитаризму – старались принудить их к действию. В ответ на убогие условия в лагере для перемещенных евреев в Ландсберге, например, один американский офицер предложил усилить правила гигиены «принудительными или дисциплинарными действиями». Такие офицеры, по-видимому, не понимали, что военная дисциплина, подходящая для «обламывания» новобранцев, едва ли применима к людям, пережившим холокост и приходящим в себя после нескольких лет жестокого обращения.

Точно так же после ряда скоропалительных инспекций лагеря для польских перемещенных лиц в Вильдфлекене в сентябре 1945 г. американские генералы приказали ввести в лагере военную дисциплину. С того момента, если какой-нибудь обитатель лагеря оказывался застигнутым за тем, что мусорит на улице, развешивает постиранные вещи между деревьями или прячет мусор по углам подвала, он подлежал немедленному тюремному заключению. Любой поляк, отказавшийся работать, подлежал аресту, а каждая женщина в лагере должна была подвергнуться немедленному осмотру на предмет наличия венерических заболеваний. Демократически избранный комитет польского лагеря подлежал роспуску, а репатриация полутора тысяч поляков каждые две недели – если нужно, с применением силы – начиналась немедленно.

Нечего и говорить, что подобные указы перемещенные лица встречали с большой обидой: после нескольких лет такого отношения к себе со стороны нацистов люди в последнюю очередь хотели его повторения. «Способность армии к работе по оказанию помощи пострадавшим, – заметил, скривившись, один из руководителей лагеря в Вильдфлекене, – едва ли можно назвать первоклассной».

ПОМОЩЬ И РЕАБИЛИТАЦИЯ

Очень быстро правительства союзников поняли, что военные организации – не самый лучший вариант для работы такого рода. По этой причине военных освободили от повседневной заботы о перемещенных лицах, переложив на новую организацию – Администрацию ООН по оказанию помощи и реабилитации, или UNRRA. Эта организация была основана в 1943 г. для координации распределения продовольствия и медицинской помощи на большей части освобожденной Европы. Сначала ее деятельность была ограничена Балканами, но к весне 1945 г. распространилась на остальную Европу, особенно на ее восток. Одной из ее самых важных задач стала координация материальной помощи беженцам и перемещенным лицам на всем континенте.

Между 1945 и 1947 гг. UNRRA заботилась о нуждах – материальных, духовных, социальных и эмоциональных – миллионов перемещенных лиц в лагерях на территории Германии, Австрии и Италии. Этика UNRRA подразумевала прежде всего понимание того, что перемещенным лицам следует предоставлять не только пищу, кров и медицинскую помощь, но и возможность для получения консультаций, образования, восстановления здоровья и даже осуществления политической деятельности. Это не просто переориентация их энергии на конструктивную цель, а надежда на то, что такая деятельность восстановит их как людей, обновив тем самым чувство собственного достоинства.

Сотрудники UNRRA приняли программу «помогать другим, чтобы они помогли себе» с искренним воодушевлением. Одной из первых в большинстве лагерей для перемещенных лиц появилась школа. Это не только обеспечило детям образование, которого они были лишены, но и дало им ощущение нормальной жизни – иногда впервые за несколько лет. Согласно армейскому отчету, составленному в апреле 1946 г., уровень посещаемости в школах для перемещенных лиц доходил до 90 %. Группы скаутов и подростковые клубы также пользовались огромной популярностью, так как уводили детей из нездоровой, агрессивной и безнравственной атмосферы, царившей в некоторых лагерях.

Перемещенным лицам содействовали в организации своих собственных церквей и религиозных групп, пытаясь приглушить самые тяжелые эксцессы, а также обеспечить деморализованным мужчинам и женщинам какую-нибудь столь необходимую им духовную поддержку. Чиновники не останавливались ни перед чем, чтобы достать газетную бумагу для того, чтобы люди могли бы издавать свои собственные газеты, которые UNRRA не подвергала цензуре. Также поощрялась культурная деятельность – концерты и театральные постановки, равно как и любое образование для взрослых. Обитатели лагерей составляли свои собственные графики обучения и даже открыли в Мюнхене университет для перемещенных лиц.

С самого начала и военная администрация союзников, и UNRRA старались поощрять самоуправление в лагерях для перемещенных лиц. В большинстве лагерей были проведены выборы, их обитатели учредили свои собственные суды и организовали полицейские отряды, в обязанности которых входило обуздание наиболее буйных элементов. Такие лагерные институты не всегда отличались абсолютной надежностью. В польском лагере Вильдфлекене, например, сотрудники UNRRA иронически отмечали, что члены совета лагеря «выступали с пламенными речами, в которых обещали задавить черный рынок, разделаться с самогонными аппаратами, кражами скота и грабежами курятников», сидя за столом, заваленным жареной говядиной, курятиной и уставленным бутылками бренди. В некоторых лагерях наметилась тревожная тенденция к образованию экстремистских, и особенно националистических, политических группировок. Но, как поняли сотрудники администрации лагерей, всегда существовала вероятность того, что контроль за преступным и экстремистским поведением сдаст свои позиции. Важно было дать перемещенным лицам что-то, чего им не хватало во время тяжелых испытаний – ощущение руководства и чувство самоуважения.

К сожалению, щедрость UNRRA была открыта злоупотреблениям. Перемещенные лица часто использовали ресурсы UNRRA для превращения своих лагерей в центры нелегальной рыночной деятельности. В лагере Вильдфлекен из-за коррупции пришлось распускать и заменять целое подразделение полиции не один, а пять раз за первые 18 месяцев. Кражи, вымогательство, нелегальное самогоноварение были широко распространены, люди шутили, дескать, UNRRA расшифровывается как You Never Really Rehabilitate Anyone (вы никогда по-настоящему никого не реабилитируете – англ.).

Таким образом, эта организация постепенно завоевывала репутацию «неумелых благодетелей». Ее начали критиковать на самых высоких уровнях. Глава английской военной администрации в Германии фельдмаршал Бернард Монтгомери с самого начала полагал, что UNRRA «совершенно не способна» выполнять эту работу. Он пришел к убеждению, что ответственность за перемещенных лиц следует передать в другие руки, поскольку его правительство больше не могло позволить себе финансировать работу по оказанию гуманитарной помощи руками британской армии. Американские политики, возмущенные тем фактом, что они обеспечивают почти три четверти бюджета UNRRA, пришли в ярость от расточительности этой организации, бездарного управления финансами и коррупции в ее рядах. Некоторые даже обвиняли ее в «вымогательстве на международном уровне», видя ее главной целью не оказание помощи перемещенным лицам, а «поддержку армий или политических группировок», вроде коммунистов.

И тем не менее, несмотря на все ее недостатки, сами перемещенные лица часто вспоминают UNRRA с горячей благодарностью. Сотрудники UNRRA, в большинстве своем, – первые неагрессивные иностранцы, с которыми встречались эти люди, и они проявляли то, чего больше всего жаждали многие перемещенные лица, – сострадание. Сотрудники организации понимали, наверное, так, как не понимали военные, что доброта и сочувствие – подчас самое эффективное средство, мешающее бывшим подневольным рабочим мстить.

Люди, понимающие это на уровне инстинктов, вероятно, дети; перед многими из них впервые открылось подобие светлого будущего в лагерях для перемещенных лиц, организованных UNRRA. На континенте, где многие дети боялись людей в военной форме, реакция одного французского ребенка при виде униформы UNRRA говорит о многом. Иветт Рюбен – тринадцатилетняя еврейская девочка, вывезенная в Германию в 1942 г., стала свидетельницей многих ужасов, включая зверское убийство своей матери. Она возвратилась в Париж спустя три года. Уже дома пересказала свою страшную историю родственникам, и ее глаза оживились только тогда, когда она вдруг заметила одежду, в которой был ее дядя: «Дядя, ты не солдат. Ты работаешь в UNRRA. Я их знаю. Я была с ними больше двух недель после того, как нас освободили англичане. Они замечательные. Они спасли мне жизнь. Они спасли меня от тифа, от которого я еще не оправилась. Они кормили меня и дали мне платье, в котором я приехала… Я их так люблю. Это первые люди, которые были добры ко мне».

ПРОБЛЕМА ЛИЧНОЙ ВЛАСТИ

Трудно понять, как наилучшим образом охарактеризовать поведение бывших подневольных рабочих в Германии после войны. В какой-то степени их поведение было крайней формой беззакония, которое охватило весь континент. Однако их мотивация далека от просто криминальной. После нескольких лет скрываемого чувства жизненного краха они увидели в насилии, пьянстве и сексуальных излишествах законную и запоздалую форму самовыражения. В их действиях присутствовала также и немалая доля гнева. Многие считали, что мародерство и даже насилие в какой-то степени оправданны как способ восстановить справедливость. Они жаждали того, в чем видели коллективное возмездие, точнее – мести.

Все эти движущие силы запутались в хаосе противоборствующих чувств, в которых даже сами перемещенные лица толком не разбирались. Талант гуманитарных организаций вроде UNRRA состоял в том, чтобы признать: все сводится к проблеме личной власти. Во время тяжелых испытаний, выпавших многим перемещенным лицам во время войны в виде жестокого обращения и уничтожения личности, каждая сторона их жизни жестко регламентировалась – иногда это длилось годы. Их лишили любой формы власти в течение долгого времени, при освобождении маятник качнулся в противоположную сторону: за короткое время они стали не только свободными, но и получили возможность действовать совершенно безнаказанно. Если они теряли контроль над собой в это время, то часто просто потому, что они могли, и вновь обретенное чувство власти опьяняло. Цитируя выводы психологического исследования UNRRA, у них «были отпущены тормоза».

Пока некоторые военные организации пытались обуздать энергию насилия путем введения жестких ограничений, служащие UNRRA хотели вернуть этих людей в некое состояние равновесия. Их политика, состоявшая в том, чтобы дать перемещенным лицам определенную долю власти над своими собственными жизнями, была, без сомнения, более просвещенным подходом: учитывая неограниченные время и бюджет, подобная мера могла с большей степенью вероятности вернуть их к нормальной жизни, чем простая дисциплина. Но в хаосе послевоенного времени эта политика расценивалась также безнадежно идеалистической. Обитатели лагерей сменялись слишком быстро, чтобы увидеть какую-то пользу от такой программы; люди были слишком травмированы, а служащие UNRRA – слишком малочисленны. Во многих случаях, особенно первые дни после войны, возвращение власти перемещенным лицам только увеличивало их возможности для мщения. Вследствие этого служащие UNRRA были вынуждены выполнять нелегкую задачу: передавать ответственность перемещенным лицам и держать их под контролем.

Если первые дни после освобождения мщение бывших подневольных рабочих не развернулось в большом масштабе, то лишь во многом благодаря тому, что перемещенные лица в Германии не получили реальной власти. Если бы они отвечали за лагеря, в которых узниками стали немцы, как случалось в других уголках Европы, ситуация сложилась бы иначе.

На самом деле в Германии реальной власти добились – а в некоторых обстоятельствах их власть можно было назвать абсолютной – только военные силы союзников. У оккупационных армий было гораздо больше возможностей для мщения после войны, чем у перемещенных лиц.

Реакция на эти возможности со стороны солдат союзнических армий и их командиров стала с тех пор темой для полемики.

Глава 11

НЕМЕЦКИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ

Во время войны самые бесчеловечные зверства обычно происходят не в ходе сражения, а после него. Солдат мог мстить за своих павших товарищей, яростно сражаясь, но больше возможностей для этого у него появляется после разгрома врага, когда тот разоружен и находится в его власти. Именно тогда, когда солдат оказывается ответственным за военнопленных, он обладает над ними наивысшей властью при наибольшем бессилии врага.

Чтобы избежать злоупотребления властью, международное сообщество в 1929 г. подписало 3-ю Женевскую конвенцию. Эта конвенция не только запрещала применять насилие или унижать военнопленных, но и оговаривала условия их размещения, питания и медицинской помощи. Однако во время Второй мировой войны эти правила не соблюдались всеми сторонами с такой регулярностью, что они превратились в пустой звук. Немецкая армия казнила, унижала и морила голодом своих военнопленных, особенно на Восточном фронте, и, когда фортуна переменилась, желание обращаться с пленными немцами подобным образом было неудивительно.

В своей многотомной истории войны Уинстон Черчилль поведал рассказ, демонстрирующий отношение к военнопленным, преобладавшее в то время, – склонность к мщению даже на самом высоком уровне. Этот эпизод имел место на первой конференции «Большой тройки» в Тегеране в конце 1943 г. Черчилль обедал со Сталиным и Рузвельтом на второй день конференции, когда Сталин предложил тост за уничтожение «по крайней мере 50 тысяч, а возможно, и 100 тысяч офицеров немецкого командования». Черчилль, который знал о массовых расстрелах польских офицеров в Катыни в начале войны, испытал возмущение при этих словах и прямо сказал, что английский народ не допустит массовых казней. Когда Сталин стал настаивать на том, что «50 тысяч должны быть расстреляны», Черчилль больше не мог этого терпеть. «Пусть уж тогда меня выведут в сад прямо сейчас и расстреляют, – сказал он, – чем пятнать мою честь и честь моей страны таким позором».

Пытаясь спешно разрядить обстановку, Рузвельт мимоходом заметил, что они пойдут на компромисс: расстреляют меньше, скажем, 49 тысяч человек. Он хотел все обратить в шутку, но, учитывая его осведомленность о прошлом Сталина, шутка отдавала дурновкусием. Черчилль не мог ничего сказать, прежде чем сын Рузвельта Элиотт, который также присутствовал на обеде, вставил свою реплику. «Послушайте, – сказал он Сталину, – когда наши армии начнут наступать с Запада, а ваши – с Востока, мы уладим этот вопрос, не так ли? Русские, американские и английские солдаты решат вопрос относительно этих пятидесяти тысяч на поле боя, и я надеюсь, мы позаботимся не только об этих пятидесяти тысячах военных преступников, но и о многих сотнях тысяч других нацистов».

При этих словах Сталин поднялся, обнял Элиотта и чокнулся с ним. Черчилль пришел в смятение. «Как бы сильно я ни любил тебя, Элиотт, – сказал он, – я не могу простить тебя за такое низкое заявление. Как ты смеешь говорить подобные вещи!» Он вскочил и стремительно вышел из комнаты, предоставив Сталину и его министру иностранных дел Вячеславу Молотову поспешно выйти за ним с уверениями в том, что он слишком серьезно все воспринимает – они всего лишь «шутили».

Этот рассказ был повторен многими историками и истолкован как доказательство безжалостности Сталина, демонстрация наивности Рузвельта и иллюстрация растущей беспомощности Черчилля в тени этих двоих. Безусловно, именно комментарии президента Рузвельта наиболее обличительны, ибо они самые неожиданные. На него, по-видимому, действительно произвела впечатление идея казнить 50 тысяч немецких пленных, так как это, фактически, первое, что он сказал, когда все трое снова встретились на второй конференции в Ялте более года спустя.

Если принимать на веру комментарии Рузвельта как движущую силу хорошо известного антигерманского предубеждения президента, он начинает выглядеть во всех отношениях таким же жестоким, как и Сталин. Такой подход был взят на вооружение склонным к полемике канадским автором Джеймсом Бейком в книге об отношении к немецким военнопленным со стороны американцев после Второй мировой войны. По утверждению Бейка, высказывания Рузвельта свидетельствуют о широко распространенной ненависти к немцам во всем руководстве США и их армии. Он указывал на ужасающие условия в американских лагерях для военнопленных и утверждал, что это была часть тщательно спланированной политики мщения немецким солдатам.

Прежде чем взвешивать обоснованность таких утверждений, стоит детально рассмотреть суровые испытания, которые немецкие военнопленные были вынуждены терпеть в обеих половинах Европы. К счастью, существуют чрезвычайно информативные и надежные источники по этой теме, как на немецком, так и английском языках. Не важно, кто были их тюремщики, условия в лагерях для немецких военнопленных создавались, несомненно, суровые.

ВОЕННОПЛЕННЫЕ, ЗАХВАЧЕННЫЕ АМЕРИКАНЦАМИ

В ходе войны союзниками были взяты в плен более 11 миллионов немецких солдат. Учитывая огромный масштаб сражений на русском фронте, можно было ожидать, что большая часть пленных будет взята русскими, но в действительности Красная армия пленила лишь менее трети всего числа – около 3 115 000 человек. Больше пленных было взято американцами (3,8 млн) и англичанами (3,7 млн). Даже французам удалось взять в плен почти четверть миллиона человек, несмотря на то что на это у них было меньше года, а их армия была относительно невелика.

Это неравенство чисел свидетельствует скорее не о доблести русских, а больше о страхе немцев перед ними. В последние дни войны немецкие солдаты предпринимали все возможное, чтобы не попасть в плен Красной армии. Многие подразделения продолжали сражаться еще долго после того, когда разумнее было сдаться, просто из страха перед тем, что с ними может случиться, попади они в руки Советов. Другие прилагали максимум усилий, чтобы освободиться от службы на Восточном фронте и иметь возможность сдаться англичанам или американцам. В преддверии капитуляции это стало первоочередной задачей на всех уровнях немецкой армии. Когда начальник немецкого штаба генерал Альфред Август Йодль приехал в штаб Эйзенхауэра подписать договор о капитуляции, он нарочно тянул два дня, чтобы дать немецким войскам как можно больше времени на то, чтобы с боями пробиться на запад. В Югославии немцы и хорваты, пренебрегая приказом сдаться 8 мая, сражались целую неделю, пробиваясь к австрийской границе. Таким образом, в то время как в самом конце войны число солдат, сдавшихся западным союзникам (американцы взяли в плен около 1,8 млн человек только в апреле и мае 1945 г.), взлетело, на Восточном фронте такого же увеличения не наблюдалось.

Число немецких солдат, сдающихся в плен западным союзникам, по-видимому, явилось неожиданностью для англичан и американцев. В качестве временной меры этих военнопленных сосредоточили в шестнадцати огромных огороженных зонах на территории Западной Германии, известных под общим названием Rheinwiesenlager («Лагеря в долине Рейна»). Большая часть лагерей позволяла вместить до 100 тысяч человек, но к моменту капитуляции многие из них приняли значительно больше. Например, более 118 тысяч человек были втиснуты в лагерь в Зинциге, а количество военнопленных в Ремагене быстро превысило 134 тысячи человек. Некоторые менее вместительные лагеря оказались перенаселены еще больше. Например, лагерь в Беле, рассчитанный на 10 тысяч, вмещал в три раза больше. Вскоре стало очевидно, что союзники пытаются справиться с проблемой, между командирами союзных войск шла бурная переписка, в которой они срочно запрашивали дополнительные ресурсы.

Фотографии того времени и сообщения очевидцев, собранные учеными и правительственными ведомствами Германии после войны, дают представление о тех условиях, в которых приходилось жить военнопленным. Лагеря не являлись «лагерями» в обычном понимании, они состояли из нескольких палаток или бараков (если они вообще были), обычные участки сельской местности, обнесенные колючей проволокой. У заключенных не было никакого крова, и они ежедневно находились во власти всех стихий. «Я обычно лежу на земле», – написал один пленник, который вел дневник на туалетной бумаге, находясь в огромном лагере в Рейнберге.

«В жару я заползаю в углубление в земле. Я ношу шинель и ботинки, а пилотку натягиваю на уши. Мой вещмешок, в котором у меня лежат серебряная ложка и вилка, служит мне подушкой. Во время грозы одна стенка моей ямы упала на меня. Мои пальто и носки насквозь промокли… Сколько нам еще придется обходиться без крова, одеял или палаток? У каждого немецкого солдата когда-то было прибежище от непогоды. Даже у собаки есть будка, в которую она может заползти, когда идет дождь. Наше единственное желание после шести недель пребывания здесь – получить наконец крышу над головой. Даже у дикаря жилье лучше».

Отсутствие крова усложнялось нехваткой одеял или подходящей одежды. Заключенные имели при себе только то, что на них было надето в момент сдачи в плен, в большинстве случаев отличавшееся от стандартной армейской экипировки, «часто более чем примитивное. Ни шинелей, ни головных уборов, ни кителей; во многих случаях только гражданская одежда и уличная обувь». В Хайдесхайме содержались четырнадцатилетние подростки, у которых из одежды в наличии имелась только пижама. Их арестовали ночью как потенциальных Werewolves («Оборотни» – название членов террористических нацистских групп, действовавших после разгрома фашистской Германии. – Пер.) и привезли в лагерь, соответственно, в том, в чем они спали.

Помимо нехватки одежды и крова, не менее остро ощущалось и отсутствие гигиены. Заключенным негде было умыться, на огороженной для них территории недоставало ям в земле, которые можно использовать под туалеты. По словам заключенных, лагерь Рейнберг был «не что иное, как гигантская канализационная труба, где каждый человек гадил прямо там, где стоял». Отдельные части лагеря в Бад-Кройцнахе представляли собой «буквально море мочи», в котором солдаты были вынуждены спать. Туалетная бумага превратилась в такой дефицит, что заключенные часто вместо нее использовали немецкие банкноты – это мало кого из них пугало, так как уже ходили слухи о том, что немецкая валюта будет в любом случае изъята из обращения.

Одним из вопросов, вызывавших наибольшую озабоченность, была нехватка пищи. Ввиду огромного скопления заключенных ежедневным пайком была буханка хлеба на двадцать пять человек. Позднее буханка – на десять человек, но этого было по-прежнему недостаточно для поддержания жизни. В Бад-Кройцнахе хлеба не было шесть недель, так что, когда он наконец появился, это вызвало ажиотаж. До этого момента ежедневный рацион состоял из «трех ложек овощей, одной ложки рыбы, одной-двух черносливин, ложки джема и четырех-шести печений». В Бад-Херсфельде заключенные существовали на 800 калориях в день до тех пор, пока их пятая часть не превратилась в «скелеты». Чтобы пополнить свое скудное питание, узники были вынуждены искать любые съедобные травы на территории лагеря, обыденным явлением стал суп из крапивы и одуванчиков, который варили люди на крошечных лагерных кострах. Многие жестяными банками копали землю в поисках репы, которую ели сырой, что приводило к вспышкам дизентерии.

Нехватка воды была даже еще более серьезной проблемой. «В течение трех с половиной дней у нас вообще не было воды», – утверждал Джордж Вайс, слесарь по ремонту танков.

«Мы пили свою собственную мочу, ужасную на вкус. Но что нам было делать? Некоторые ложились на землю и лизали ее, чтобы добыть немного влаги. Я был так слаб, что мог стоять только на коленях, когда наконец нам дали немного воды для питья. Думаю, я умер бы без той воды. А Рейн был всего лишь за колючей проволокой».

В Бад-Кройцнахе был всего один водопроводный кран на более чем 56 тысяч человек, и воду приходилось доставлять на грузовике к периметру лагеря. В Бюдерихе пять водопроводных кранов, которые обслуживали свыше 75 тысяч заключенных, включали лишь на один час каждый вечер. Когда американского коменданта лагеря спросили, почему заключенные страдают от таких бесчеловечных условий, он якобы сказал: «Чтобы они потеряли вкус к служению в армии раз и навсегда».

Неудивительно, что в таких лагерях был высокий уровень смертности, особенно среди людей, имевших ранения и измученных в сражениях. Но вопрос о том, насколькоон был высок, является темой для дебатов и по сей день. В своей спорной книге «Другие потери» Джеймс Бак утверждал, что в американском плену умерли 800 тысяч человек. Эта цифра поставила бы американскую месть вровень с самыми ужасными зверствами нацистов во время войны. Эта нелепо высокая цифра полностью опровергнута исследователями в нескольких странах, равно как и многие другие утверждения автора. Официальная цифра более чем в 160 раз меньше, чем цифра Бака: согласно выводам правительственной комиссии Германии под председательством Эриха Машке, в Rheinwiesenlager предположительно умерли 4537 человек – хотя комиссия все же признала, что число погибших, возможно, немного больше. Другие исследователи учитывают вероятность того, что истинное число смертей могло бытьсущественно выше, особенно если принимать в расчет неразбериху того времени, которая не способствовала точной статистике. Но в целом все сходятся на цифре, не превышающей самое большее 50–60 тысяч человек.

Это не означает, что потери в таком масштабе, как предполагает Бак, не имели места, Бак лишь приписывает их не туда. Настоящий ужас творился не на Западе, а на Востоке.

ВОЕННОПЛЕННЫЕ, ЗАХВАЧЕННЫЕ РУССКИМИ

Если условия для военнопленных в лагерях западных союзников были плохи, то на Востоке просто ужасающи, едва ли стоит проводить сравнение. Все, что пришлось пережить военнопленным в Rheinwiesenlager, происходило и в советских лагерях, но в большем масштабе и в течение более длительного времени. В добавление к этому немецких военнопленных обычно заставляли идти пешком до мест заключения. Эти «марши смерти» часто длились неделю и даже больше, во время чего пленным постоянно отказывали в пище и воде.

Из 3 миллионов военнопленных, захваченных русскими во время войны, более трети умерли в плену. В Югославии ситуация сложилась еще хуже: около 80 тысяч военнопленных были казнены, уморены голодом, лишены медицинской помощи или умерли во время «маршей смерти» – это приблизительно двое из пяти военнопленных. Такие цифры были бы немыслимы на Западе. Пленные, взятые на Востоке, имели гораздо больше шансов умереть, чем на Западе.

Существует множество причин столь высокой смертности среди военнопленных на Востоке. Во-первых, гораздо более скудные ресурсы. Русские и их союзники сильно полагались на западные державы в вопросах снабжения продовольствием и иной продукцией на протяжении всей войны, и следовало ожидать, что они будут использовать эти дефицитные поставки в интересах своего собственного народа, особенно армии, прежде чем вспомнят о необходимости кормить военнопленных тем, что осталось. Транспорт и инфраструктура на Востоке были гораздо сильнее разрушены, чем на Западе, а расстояния, которые преодолевали военнопленные, гораздо больше. Десятки тысяч военнопленных из стран оси умерли во время пеших переходов по просторам Советского Союза и Восточной Европы. Если вспомнить о суровых русских зимах, становится понятно, почему в советских лагерях смертность выше, чем в лагерях западных. Причиной тому – погодные условия. Однако главная причина, по которой так много немецких военнопленных умерло в советском плену, крутится вокруг главного вопроса: никому из тех, кто должен был заботиться о пленных, не было дела до того, будут они жить или умрут.

Абсолютная ненависть к Германии и немцам была свойственна советскому обществу во время войны. Вплоть до весны 1945 г. советские солдаты были объектами самой ярой пропаганды ненависти, которая очерняла немцев и Германию всеми возможными способами. (И неудивительно, принимая во внимание то, что творили немецкие оккупанты на территории СССР. – Ред.) Газета «Красная звезда» печатала стихи Алексея Суркова с названиями вроде «Ненавижу!», последняя строчка которого звучала как: «Я бы этими вот руками задушил их, проклятых, всех». В день, когда пал Ворошиловград (в настоящее время Луганск. – Пер.), газета «Правда» опубликовала стихотворение Константина Симонова «Убей его!», которое убеждало советских солдат:

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Другие писатели – Михаил Шолохов и Василий Гроссман – тоже писали жесткие рассказы и репортажи, которые имели своей целью усилить в советских людях ненависть ко всему немецкому. Но именно Илья Эренбург занимал особое место в сердцах советских солдат. Пламенные тексты Эренбурга печатали в «Красной звезде» и повторяли так часто, что большинство солдат знали их наизусть.

«Немцы не люди. С этого момента слово «немец» для нас самое худшее из мыслимых проклятий. С этого момента слово «немец» бьет нас до крови. Мы не будем волноваться. Мы будем убивать. Если ты не убил хотя бы одного немца в день, ты потратил его впустую… Если ты не можешь убить немца пулей, убей его штыком. Если на твоей части фронта затишье или если ты в ожидании боя, тем временем убей немца… Если ты убьешь одного немца, убей другого – нет зрелища более радостного, чем груда немецких трупов».

Дегуманизация немцев стала постоянной темой произведений Эренбурга. Еще летом 1942 г. он утверждал:

«Можно стерпеть все: эпидемию, голод и смерть. Но нельзя стерпеть немцев… Мы не можем жить, пока эти серо-зеленые слизняки живут на свете. Сегодня нет книг, сегодня нет звезд на небе, сегодня есть только одна мысль: убивать немцев. Убить их всех и закопать в землю».

В других случаях «серо-зеленых слизняков» он называет скорпионами, зачумленными крысами, бешеными собаками и даже микробами. Подобно тому как нацистская пропаганда делала славян людьми второго сорта, советская пропаганда низводила всех немцев до уровня микробов.

Кровожадная тональность таких текстов не сильно отличалась от некоторых произведений, распространявшихся в других странах, вроде призыва Филиппа Вьяннея убивать немцев, коллаборационистов и полицейских в оккупированной Франции. Но, в отличие от большинства французов, русские обладали способностью претворять свои слова в действие с огромным размахом. Часто подчеркивалось, что такая пропаганда явилась главной причиной «вакханалии истребления», которая началась, как только Красная армия ступила на землю Германии. И она сыграла немалую роль в обращении с немецкими солдатами, взятыми в плен в бою. Поскольку немцы не проявляли гуманности к русским военнопленным, многие русские считали, что имеют право отплатить им той же монетой. Не счесть немцев, которые были застрелены во время или после сдачи в плен, несмотря на приказы, запрещающие это делать, еще больше их было убито пьяными красноармейцами, которые считали месть частью празднования победы. Время от времени случалось, что советские солдаты для развлечения стреляли наугад по колонне немецких военнопленных – точно так же, как это делали немцы с советскими военнопленными в 1941 г. В Югославии немецких военнопленных тоже расстреливали за малейшие проступки, ради одежды и экипировки, из мести или просто развлечения.

Следует помнить, что не только немецкие солдаты платили эту цену, хотя немцев военнопленных было больше всего. Красная армия также пленила 70 тысяч итальянцев, многие из которых так и не вернулись. Более 309 тысяч румынских солдат пропали без вести на Восточном фронте, хотя до сих пор неизвестно, сколько из них оставались в живых, прежде чем попали в плен. Не все пленные были военнослужащими – официальная статистика зачастую не разделяла гражданских лиц и солдат. После войны по крайней мере 600 тысяч венгров – гражданских лиц и солдат – были взяты в плен Красной армией и отправлены в трудовые лагеря в Советский Союз по той лишь причине, что они иной национальности.

Пленные терпели невыносимые унижения, подобные тем, какие доставались подневольным рабочим в нацистской Германии. Первое, что с ними делали, – обирали. Часы, обручальные кольца и другие личные вещи высоко ценились советскими солдатами, но следующие одна за другой группы мародеров забирали их военное снаряжение и даже обмундирование. «И горе тому, на ком были сапоги, – писал Золтан Тоф, венгерский врач, взятый в плен после падения Будапешта в феврале 1945 г. – Если русские замечали пленного в пригодных к носке сапогах, они выводили его из строя, стреляли ему в голову и стягивали с него сапоги».

Утрата того немногого, что им принадлежало, предупреждала о начале периода лишений, который убьет треть из них. К тому же лишения часто были преднамеренными. Если пленные в американских лагерях не получали должного питания, это обычно происходило вследствие сбоя в снабжении. Пленных же в советских лагерях, наоборот, зачастую специально лишали пищи и воды сначала те войска, которые захватили их, затем охранники, которые их перевозили, и, наконец, служащие лагерей. Превосходный пример этого приводит Ганс Шуетц, солдат, взятый в плен в Восточной Германии советскими войсками в самом конце войны. Во время долгого пешего марша на восток, в плен, многие местные жители выходили с коробками бутербродов или кувшинами молока. «Но конвой дал жесткие указания ничего не трогать. Они стреляли в крынки, жестянки и стопки бутербродов. Молоко и вода проливались на землю, бутерброды разлетались на кусочки в воздухе и падали в грязь. Мы не осмеливались дотрагиваться до чего-либо».

Если пленным в американских лагерях приходилось вставать в очередь за водой, то пленным, захваченным русскими, время от времени приходилось красть ее, а зимой довольствоваться снегом. В то время как американцы не могли поставлять достаточно медикаментов, чтобы справиться с вспышками болезней, советские врачи иногда отказывали пленным и в тех лекарствах, которые у них были, используя их как инструмент давления для дальнейших вымогательств. Никто в американских лагерях не доходил до того, чтобы есть бродячих собак и кошек или использовать свой хлеб в качестве приманки для поимки крыс, чтобы съесть их. Режим питания на грани голодания в советских лагерях был гораздо скуднее, чем тот, которым довольствовались военнопленные, захваченные американцами. Это продолжалось месяцами. Золтан Тоф, который в 1946 г. работал во временном лагерном медпункте, регулярно видел в морге вскрытые тела с изъятыми внутренними органами – очевидно, для еды, – когда медпункт находился в Берген-Бельзене. Когда он доложил об этом главврачу, тот рассеял его обеспокоенность: «Если бы ты видел, что здесь происходило год назад…»

Некоторые военнопленные, которым повезло, были отправлены домой еще в 1947 г., но большинство оставалось в советских лагерях до 1950 г., когда Сталин объявил «амнистию» для тех немцев, которые считались «хорошими работниками». Некоторые из тех, которым не удалось избежать беды, были названы политическими заключенными и освобождены после смерти Сталина и амнистии, объявленной Хрущевым в 1953 г. Последние немцы вернулись в Германию в 1957 г., около двенадцати лет спустя после окончания войны. После стольких лет работы в отдаленных советских рудниках, лесах, на железных дорогах, кожевенных заводах, колхозах и фабриках многие из них были сломлены. Граф Генрих фон Айнзидель позднее описал людей, с которыми он возвращался домой в одном из первых эшелонов. «Какой груз везли эти поезда! Заморенные голодом, изможденные скелеты, человеческие остовы, сотрясаемые дизентерией, вследствие нехватки пищи, костлявые фигуры с дрожащими руками и ногами, невыразительными серыми лицами и тусклыми глазами, которые зажигались только при виде хлеба или сигареты». Вера Айнзиделя, который был когда-то ярым коммунистом, сильно пошатнулась от этого зрелища. Каждый из пленных, по его словам, «был живым обвинением Советскому Союзу, смертельным приговором коммунизму».

ЦЕНА ПЛОХОЙ ИСТОРИИ

Обращение с немецкими военнопленными у русских было гораздо хуже, нежели у американцев, – этот факт подтверждают не только принятые международным сообществом цифры потерь, но и свидетельства сотен бывших узников. Однако это не помешало некоторым авторам утверждать иначе. Джеймс Бак в книге «Другие потери» (1989) попытался убедить мир в том, что именно американцы, а не русские стали причиной смерти сотен тысяч немецких пленных. Он возложил ответственность за эти предполагаемые смерти на американское руководство, обвинив его в проведении целенаправленной политики мщения, а затем в сокрытии «правды» за пластами официальной отчетности. Утверждения Бака не только поставили под сомнение крепкую веру американцев в то, что они вели высоконравственную войну, но и, фактически, обвинили американское руководство в преступлениях против человечности.

Классическая теория заговора, которую не стоило бы упоминать здесь, не случись полемика после выхода в свет книги. Ученые со всех уголков мира выстроились в очередь, чтобы раскритиковать исторические методы Бака, его неверное толкование документов, отказ принять во внимание огромную массу методологических исследований, а больше всего – полное непонимание статистики. С другой стороны, некоторые американские ветераны, служившие в лагерной охране после войны, встали на защиту Бака и подчеркнули, что условия в их лагерях были отвратительными, а пренебрежение заключенными и даже пассивное мщение действительно имели место быть. Очернителям Бака также пришлось признать это.

Дух полемики по-прежнему витает вокруг этой темы, хотя спустя десятилетия ей уже следовало бы перекочевать в разряд исторических сносок, поскольку в утверждениях Бака всегда крылось малое зерно правды. Возможно, больше всего Баку следовало бы стыдиться не искажения фактов, а того, что он отвлек внимание от происходившего в реальности. Это, возможно, не столь сенсационно, как история, которую он хотел найти, но она тем не менее потрясает.

Из официальных цифр, собранных комиссией Машке, учрежденной правительством Германии в 1962 г. для расследования судеб немецких военнопленных, следует, что американской военной администрации, равно как и французской, в самом деле есть за что ответить. Уровень потерь в американских лагерях, пусть и не столь высокий, как в лагерях советских, более чем в четыре раза превышал уровень потерь в лагерях, находившихся в ведении англичан (см. таблицу 1). Хуже обстояло в лагерях, управляемых французской военной администрацией, несмотря на то что они вмещали в три раза меньше военнопленных, чем английские лагеря. В них было зарегистрировано смертей почти в двадцать раз больше (24 178 человек). Это лишь предварительные цифры, даже официальные историки признают, что тысячи смертей, вероятно, не были зарегистрированы.

Т а б л и ц а 1

Число смертей среди военнопленных

П р и м е ч а н и е. В цифры включены лагеря, расположенные на материковой части Европы.

Высокие потери во французских лагерях можно, по крайней мере, объяснить тогдашним продовольственным кризисом во Франции. К осени 1945 г. ситуация со снабжением была настолько плоха, что Международный комитет Красного Креста предупредил о возможной смерти 200 тысяч заключенных, если положение не изменится. В результате развернулась операция по оказанию гуманитарной помощи: американское продовольствие доставляли во французские лагеря для военнопленных, чтобы поднять пищевые рационы выше уровня «впроголодь», и дальнейшая катастрофа была предотвращена.

Расхождение между потерями в английских и американских лагерях для военнопленных объяснить труднее. У американцев было, без сомнения, самое лучшее из всех союзнических армий снабжение. Кто-то предположил, что в американских лагерях умерло больше пленных, потому что это были те люди, которые руководили печально известным Rheinwiesenlager, однако неясно, почему эти лагеря существенно труднее снабжались, в отличие от других, во всяком случае, некоторые из них были переданы в ведение англичан вскоре после конца войны. В критический период непосредственно после войны американцы отвечали за большее количество военнопленных, чем англичане, хотя и не намного большее: 2,59 миллиона против 2,12 миллиона. Если сравнить эти цифры с относительной численностью английской и американской армий, то в ведении англичан было больше военнопленных, с пропорциональной точки зрения.

Единственная существенная разница между американцами и англичанами – оперативность, с которой их военнопленные были отпущены на свободу. В то время как к осени 1945 г. англичане освободили более 80 % пленных, американцы продержали в лагерях большую их часть всю зиму. Причина в том, что Рузвельт настаивал на предании суду за военные преступления всех немецких солдат вплоть до рядовых. Поэтому захваченным американцами военнопленным пришлось оставаться в лагерях дольше, чтобы можно было провести тщательную проверку.

Возможно, здесь кроется ключ к тому, почему американцы зарегистрировали большие потери среди своих военнопленных, чем англичане. Как я уже намекал, официальное отношение к немцам в Америке всегда было гораздо жестче, чем в Великобритании. В то время как англичане на Тегеранской конференции выступали за раскол поверженной Германии на три административные части, Рузвельт хотел разделить страну даже еще сильнее. «Германия, – сказал он, – менее опасна для цивилизованного мира, разделенная на 107 земель». Во время англо-американской конференции в Квебеке в 1944 г. министр финансов США Генри Моргентау выдвинул план демонтажа всей промышленной инфраструктуры Германии, что вернуло бы страну в Средние века. В то время как Рузвельт одобрил этот план, англичане согласились на него под давлением. И если оба государства договорились использовать военнопленных как бесплатную рабочую силу после окончания войны, англичане делали это гораздо дольше, чем американцы – только американцы (и французы) предложили использовать их для расчистки минных полей.

Такая политика должна была привести к высокой смертности, но в основном она так и не была применена на практике: в конечном счете английская и американская позиции в отношении военнопленных были очень похожи. Однако официальная позиция может оказывать влияние на условия точно так же, как официальная политика. Постоянный поток горьких слов сверху, что суровость по отношению к военнопленным не только будет позволена, но и поощрена, может создать впечатление на низовых уровнях. Если культуре активной враждебности позволить разрастись, с пленными будут плохо обращаться. В экстремальных обстоятельствах это может привести к зверствам, а в более мягких условиях – к ненужным трудностям для заключенных, которые и так уже обессилены поражением.

Существует ли какая-либо связь между отношением американцев к немецким военнопленным и уровнем смертности среди последних, вопрос спорный, требующий гораздо более углубленных исследований. То же самое относится и к французам. Если бы Джеймс Бак ограничился расследованием этого вопроса, а не придумывал более замысловатые теории, его книгу ученое сообщество приняло бы гораздо лучше. Но пока такое исследование не проведено, остается вполне реальная возможность того, что слова Рузвельта насчет убийства военнопленных, какими бы шутливыми они ни были, в конце концов возымели именно такое действие.

Глава 12

ПЕРЕМЕНА ФОРТУНЫ

Если месть – функция власти, то настоящая месть осуществляется только тогда, когда властные отношения между преступником и жертвой полностью меняются. Жертва становится преступником. Не обладающий властью – всемогущим, а причиненная боль в некоторой степени эквивалентна перенесенным страданиям.

В Германии этого не произошло в большом масштабе, тому помешало присутствие союзников. Освобожденные подневольные рабочие не могли руководить порабощением своих бывших хозяев. Выжившие в концентрационных лагерях люди не несли ответственность за немецких пленных. Но были другие страны, где такие условия реально возникли как на уровне отдельного человека, так и общества.

Особенно в Польше и Чехословакии, но также и в Венгрии, Румынии, Югославии, странах Прибалтики и даже России давно существовали большие группы германоговорящего населения – эмигрантов из Германии, известных как Volksdeutsch. Эти люди получали всевозможные привилегии во время войны, но теперь оказались мишенью для народного гнева. Их заставляли бросать свои дома, им отказывали в продовольствии, унижали, подражая нацистам во время войны. Сотни тысяч таких людей были мобилизованы в качестве подневольных рабочих на заводы, угольные шахты и фермы по всей стране точно так же, как их бывших соседей угоняли нацисты. Оставшихся либо отправляли в тюрьмы, либо сгоняли в транзитные лагеря, где они ожидали высылки в Германию.

Эта глава посвящена миллионам германоговорящих гражданских лиц, которые заново заполнили тюремные, транзитные и концентрационные лагеря Европы, как только те освободились от узников военного времени. Некоторые лагеря сравнивали с самыми печально известными лагерями нацистов. С самого начала важно прояснить, что зверства, которые здесь происходили, не шли ни в какое сравнение с масштабом военных преступлений нацистов. Однако важно признать, что они тем не менее имели место и были довольно варварскими.

Крайний садизм всегда трудно вынести независимо от того, кто его жертвы, но тот факт, что жертвами в этом случае были немцы, добавляет нам душевных волнений. В каждой европейской стране, да и во всем мире немцы никогда не ассоциировались с жертвами, считаясь людьми, совершающими зверства. Людям нравится думать о некой малой толике мести после войны, правда, по их мнению, она несоразмерно меньше, чем заслуживал немецкий народ. Более того, нам нравится верить, что месть, отмеренная немцам, в любом случае довольно мягкая, особенно с учетом обстоятельств. Знаний того, что немцам – не только реальным нацистам, но и обычным мужчинам, женщинам и детям – тоже достались ужасные мучения и деградация, равно как и понимание того, что наши соотечественники также способны на подобные преступления, общепринятая культура стран-союзников всегда инстинктивно старалась избегать.

Такие истории следует рассматривать, если мы вообще хотим узнать правду о прошлом или получить правильное понимание о мире, в котором живем сейчас. За последние десятилетия экстремисты и теоретики заговора процветали из-за того, что к этой теме остальные относятся как к какой-то тайне, заслуживающей порицания. Начали укореняться новые мифы и преувеличения; некоторые из них очень опасны. Поэтому, как бы нам ни было неудобно, важно пролить свет и на неприятную правду, и на мифы, которые на ней выросли.

НЕМЦЫ В ЧЕХОСЛОВАКИИ

Враждебность по отношению к немецким гражданским лицам достигла наиболее высокого уровня в тех частях Европы, где немцы жили бок о бок с представителями других национальностей. Столица Чехии Прага – из их числа. На протяжении столетий Прага была домом как для немцев, так и для чехов, и обиды, возникшие между двумя общинами, относятся к временам Австро-Венгерской империи. Не считая Вены, Прага стала первой иностранной столицей, взятой нацистами, и последней освобожденной от них. Поэтому ее чешское население страдало от оккупации дольше, чем другие в Европе. Многие чехи считали своих соседей-немцев предателями, которые подготовили почву для немецкого вторжения в 1938 г.

Поэтому неудивительно, что, когда население Праги восстало против нацистов в последнюю неделю войны, эти давно копившиеся обиды в конце концов породили насилие. Пленных немецких солдат избивали, обливали бензином и сжигали. Десятки были повешены на городских фонарных столбах с вырезанной на теле свастикой. Партизаны врывались в подвалы, в которых прятались немецкие мужчины, женщины и дети, избивали, насиловали и иногда убивали их. Тысячи немцев были уведены из своих домов и помещены в здания школ, кинотеатров и казарм, где многие из них подверглись жестоким допросам с целью выявления их политической принадлежности.

Атмосфера в городе в течение этих нескольких дней была пронизана страхом. Некоторые жители Праги говорили потом о «заразительной» панике, чувстве, которое они испытывали в немецких окопах во время Первой мировой войны. Один немецкий гражданский служащий описал Прагу того времени как «непрерывный ряд баррикад и испуганных людей». Пытаясь пробраться домой, он неоднократно натыкался на группы разгневанных мужчин, посылающие проклятия толпы людей, вопящих женщин; немецкие солдаты сдавались в плен, и среди всего этого какой-то парень продавал брелки и значки цветов чешского флага. «Из каждого дома раздавались звуки выстрелов», – написал он потом.

«Чешские подростки – часто с револьверами в руках – требовали предъявить удостоверение личности. Я спрятался под крыльцом дома. Оттуда услышал донесшиеся сверху крики, от которых волосы встали дыбом, потом раздался выстрел, и наступила тишина. Молодой человек с лицом хищной птицы спустился по лестнице, быстро пряча что-то в левом кармане брюк. Какая-то пожилая женщина, очевидно комендантша дома, крикнула: «Что, получила она свое, эта немецкая шлюха? Правильно, вот так они все должны умереть!»

Немцы в городе прятались в подвалах или домах чешских друзей и знакомых, чтобы избежать гнева толпы.

В начале восстания 5 мая 1945 г. в Праге проживало около 200 тысяч немцев, в основном гражданских лиц. По отчетам чехов, чуть меньше тысячи из них были убиты во время восстания, включая десятки женщин и по крайней мере восемь детей. Цифра эта, безусловно, заниженная, особенно принимая в расчет масштаб и характер насилия, которое развернулось в городе и его окрестностях, и она не учитывает официальные попытки преуменьшить его размах в отношении гражданских лиц. Например, на кладбище в пригороде Бржевнова позднее было обнаружено массовое захоронение 300 немцев, «убитых во время боев на западе». Большинство жертв носили гражданскую одежду, и все же в чешском отчете высказано предположение, что три четверти из них – солдаты, их внесли в список военных, а не гражданских потерь. Учитывая такие ненадежные данные и неизвестное число немцев, смерть которых не зарегистрирована, невозможно определить истинное число немецких граждан, убитых в Праге во время восстания.

После окончания войны еще тысячи немцев в Праге были интернированы сначала во временных центрах задержания, а затем на больших сборных пунктах, вроде спортивного стадиона в Штрабове, и, наконец, в лагерях для интернированных лиц на окраинах города. По свидетельству очевидцев, заключенных немцев в этих центрах регулярно избивали и периодически казнили без суда. Например, гражданский инженер Курт Шмидт оказался интернированным в Штрабове после пешего перехода из Брно в Прагу в конце мая. «Голод и смерть правили в лагере», – позднее утверждал он.

«Нам даже еще более убедительно напоминали о смерти казнями, которые происходили прилюдно на территории лагеря. Любого эсэсовца, обнаруженного в лагере, убивали у всех на глазах. Однажды шестерых молодых людей избили до состояния, когда они не могли пошевелиться, облили их водой (которую приказали принести немкам), и после этого избиение продолжалось до тех пор, пока они не перестали подавать признаки жизни. Страшно обезображенные тела были специально выставлены напоказ в течение нескольких дней рядом с отхожим местом. Четырнадцатилетний мальчик был расстрелян вместе со своими родителями, потому что он якобы пытался ударить ножницами революционера-караульного. Это лишь немногие примеры казней, которые происходили почти ежедневно, в основном путем расстрелов».

По словам Шмидта, снабжение продовольствием было нерегулярным и всегда недостаточным. Недавно проведенное чехами исследование, безусловно, подтверждает это впечатление. Условия гигиены были в лучшем случае примитивными, а ведра, в которых приносили пищу, использовались ночью «по другому назначению». В лагере бушевала эпидемия дизентерии, Шмидт потерял своего пятнадцатимесячного сына из-за голода и по этой причине. Отсутствие санитарии и достаточного питания – темы, возникающие вновь и вновь в рассказах всех интернированных после войны.

Женщинам в Штрабове приходилось особенно тяжело, они постоянно подвергались домогательствам со стороны чешской охраны и русских солдат. Шмидт объяснил, что он и другие мужчины были бессильны защитить их: «Если какой-либо мужчина пытался защитить свою жену, он рисковал тем, что его убьют. Русские, да и чехи часто даже не удосуживались увести женщину – на виду у детей и всех заключенных лагеря они вели себя как животные. По ночам можно было услышать стоны и плач этих несчастных женщин. Выстрелы слышались из каждого угла, и пули пролетали над нашими головами. Присутствие такого большого количества людей создавало нескончаемый шум. Тьму освещали прожектора, и русские постоянно запускали сигнальные ракеты. И днем и ночью нашим нервам не было покоя; похоже, мы попали в ад».

Пытаясь избежать таких условий, многие немцы вызывались трудиться за пределами лагеря, особенно на ремонтных работах, столь необходимых городу, включая разбор баррикад, возведенных мятежниками во время восстания. Они ошибались, думая, что с ними будут обращаться лучше за пределами тюрьмы. Шмидт описывает, как его избивали, плевали в него и швыряли камнями толпы людей, собиравшиеся вокруг таких рабочих команд. Его рассказ подтверждает женщина из другого лагеря для военнопленных, которая во время войны служила в Праге в составе женских войск связи:

«Толпа на улицах вела себя даже хуже [чем охрана]. Особенно отличались пожилые женщины, которые вооружались с этой целью железными прутами, дубинками, собачьими поводками и т. д. Некоторых из нас избивали так сильно, что мы падали на землю и не могли подняться. Остальным, включая меня, приходилось разбирать баррикады у моста. Чешская полиция ставила оцепление вокруг того места, где мы работали, но толпа прорывалась, и мы снова подвергались избиениям, не имея никакой защиты. Некоторые из моих товарищей по несчастью в отчаянии прыгали в Молдау (немецкое название реки Влтавы. – Пер.), и там их немедленно расстреливали… У одного чеха были большие ножницы, и мы одна за другой лишились своих волос. Другой чех вылил красную краску нам на головы. Лично мне выбили четыре зуба. Кольца силой срывали с наших распухших пальцев. Другие заинтересовались нашей обувью и одеждой, все закончилось тем, что мы остались почти голыми – даже предметы белья срывали с наших тел. Парни и мужчины пинали нас ногами в живот. В полном отчаянии я тоже попыталась прыгнуть в реку, но меня оттащили, и я получила еще одну взбучку».

Неудивительно, что некоторые немцы предпочитали совершить самоубийство, чем терпеть такое обращение. Например, в пражской тюрьме Панкрац две молодые немецкие матери задушили своих детей, а затем попытались убить себя. Когда их реанимировали, они объяснили свое поведение тем, что охранники угрожали «выбить их детям глаза, пытать и убить их так же, как немцы делали с чешскими детьми». Нет надежных статистических данных относительно числа самоубийств сразу же после войны, но чешские отчеты 1946 г. содержат список из 5558 человек – этнических немцев в Богемии и Моравии. И опять же реальная цифра, вероятно, была еще выше.

Положение немцев в Праге показательно для остальной части страны, хотя во многих районах самые тяжелые эксцессы произошли в то лето позднее. Наверное, самое известное массовое убийство случилось в Усти-над-Лабем (ранее известный немцам как Аусзиг), где в конце июля были убиты более ста немцев, хотя потрясенные очевидцы позже преувеличили цифру в десять или даже двадцать раз. Более массовой, но менее известной была бойня в Северной Богемии (город Постолопрти), где рьяно взявшееся за дело подразделение чешской армии выполнило приказ «очистить» регион от немцев. Согласно немецким источникам, были хладнокровно убиты 800 человек. Чешские источники соглашаются: два года спустя после этих событий чешские власти обнаружили 763 тела, захороненные в общих могилах вокруг города. В Таусе (известном чехам как Домажлице) за вокзалом были расстреляны и захоронены в общих могилах 120 человек. В Горни-Моштенице неподалеку от моравского города Пржерова чешский офицер по имени Карол Пацур остановил поезд со словацкими немцами, чтобы якобы найти в нем бывших нацистов. В ту ночь его солдаты расстреляли 71 мужчину, 120 женщин и 74 ребенка, самым младшим из которых был восьмимесячный младенец. И снова всех похоронили в общих могилах. Позже Пацур оправдывал убийство детей, сказав: «А что я должен был с ними делать после того, как мы расстреляли их родителей?»

Такое поведение никоим образом не было санкционировано новыми чешскими властями, более того, они часто осуждали произвол. Однако это совсем не освобождает их от ответственности. По возвращении в Чехословакию президент Эдвард Бенеш издал ряд указов, которые определяли немцам наказание, включая присвоение их земель, конфискацию имущества, лишение чешского гражданства наравне с роспуском всех немецких высших учебных заведений. Речи Бенеша и других членов нового правительства страны едва ли имели своей целью умиротворение. Например, в своей первой речи в Праге после возвращения из ссылки Бенеш обвинил в нравственных преступлениях во время войны не только нацистов, а весь немецкий народ, который заслужил «безграничное презрение всего человечества». Будущий министр юстиции Прокоп Дртина пошел еще дальше, заявив: «Нет хороших немцев, есть только плохие и еще хуже». Они были «иностранной язвой на нашем теле», и «весь немецкий народ несет ответственность за Гитлера, Гиммлера, Генлейна (немецкий нацистский политический деятель в Судетской области. – Пер.) и Франка (Ганс Франк – рейхсляйтер НСДАП по правовым вопросам, имперский министр юстиции. – Пер.), и весь народ должен понести наказание за совершенные преступления». В июле 1945 г. Антонин Запотоцкий, будущий президент Чехословакии, написал статью в Ргасе, утверждая, что власти не должны волноваться о соблюдении закона, наказывая людей, подозреваемых в коллаборационизме, на том основании, что «когда лес рубят, щепки летят». Подобным образом высказывались премьер-министр Зденек Неедлы, заместитель премьер-министра Джозеф Давид, министр юстиции Ярослав Странский и многие другие.

Представители власти были готовы осыпать бранью всех немцев, и так же быстро простить своему собственному народу месть, которую тот выплеснул. В первую годовщину окончания войны был выработан закон, оправдывавший все «справедливые ответные действия» в адрес нацистских властей или их «приспешников», даже если такие действия в обычных обстоятельствах считались бы преступлением. Важно, что эта амнистия распространялась не только на «ответные действия», совершенные во время войны, но и на совершенные между 9 мая и 28 октября 1945 г.

Трудно сказать, сколько немцев погибло в Чехословакии в результате неуправляемых событий после войны, но это число, безусловно, охватывает десятки тысяч человек. Эта тема по-прежнему спорная и вызывает столь сильные эмоции с обеих сторон, что все статистические данные оспариваются. Немецкие источники называют цифру 18 889 человек, погибших до и во время принудительной репатриации из Чехословакии, причем 5596 человек умерли насильственной смертью. Но эти цифры не учитывают тех, чья смерть не была зарегистрирована. Судетские немцы часто утверждают, что истинная цифра превышает 250 тысяч человек, но это почти наверняка дикое преувеличение. Некоторые чешские историки, напротив, утверждают, что любое насилие после войны – просто выдумка немцев, которые все еще хотят потребовать компенсацию. Самые достоверные и объективные оценки были даны чешским историком Томашем Станеком, который осторожно предполагает, что приблизительно 24–40 тысяч немцев погибли непосредственно в результате репрессий в период послевоенного хаоса в Чехословакии. И даже эта цифра не учитывает тех, кто погиб преждевременно в последующие годы в силу слабого здоровья, подорванного испытаниями, которые им пришлось пройти.

Станек указывает на количество немцев, плененных после войны. Еще до начала массового интернирования в преддверии официальной репатриации в чешских документах значатся 96 356 немецких пленных, хотя Станек доказывает, что реальная цифра по крайней мере на 20 тысяч человек больше. На самом деле в середине августа 1945 г. более 90 % всехпленных, содержавшихся в Богемии и Моравии, немцы по национальности. Они предположительно представляли собой угрозу, но тем не менее, наверное, 10 тысяч из них были детьми моложе 14 лет.

Нет сомнений в том, что некоторые пленные были виновны в преступлениях, за которые несли коллективную ответственность. Но главная причина их столь долгого пребывания в лагерях в том, что они служили источником бесплатной рабочей силы. Особенно это касалось важных сельскохозяйственной и горнодобывающей отраслей. Не стоит забывать, что многие были освобождены не ранее 1948 г.

В сущности, использование немецкой рабочей силы ничем заметно не отличалось от того, что происходило на остальной территории Европы, включая Великобританию, где 110 тысяч немецких военнопленных по-прежнему работали в начале 1948 г. На самом деле использование принудительного труда немцев было одобрено международными соглашениями, заключенными между лидерами «Большой тройки» в Ялте и Потсдаме. Однако в то время как в Великобритании в качестве подневольной рабочей силы использовались только военнопленные, большинство немцев, мобилизованных на принудительные работы в Чехословакии, относились к гражданскому населению. Также существенно разнилось обращение с такими людьми. Согласно данным Международного комитета Красного Креста, в Великобритании немецких рабочих кормили точно так же, как и английских, и на них распространялись те же правила безопасности. На территории Чехословакии, куда представителям Красного Креста часто не было доступа, многие пленные получали менее 1000 калорий в день – меньше половины того, что необходимо для поддержания здоровья, – и были вынуждены выполнять все виды опасных работ, включая расчистку минных полей.

Подневольные рабочие в Чехословакии постоянно подвергались унижениям, подобным тем, которым нацисты подвергали евреев. Их заставляли носить свастику, белые повязки на руке или заплаты с нарисованной на них буквой N (что означало Nemec – немец). Когда их выводили за пределы лагеря на работу, заключенным часто запрещалось пользоваться общественным транспортом, заходить в магазины, общественные парки или даже идти по тротуару. Призрак нацизма часто возникал во время избиений и других «наказаний», особенно в тех случаях, когда лагерные охранники сами были жертвами жестокости нацистов. Например, один немец – гражданский служащий вспоминает, как его мучитель кричал: «Я добрался до вас наконец, вы, сукины дети! Четыре долгих года вы мучили меня в концлагере, теперь ваша очередь!»

По словам Ганса Гюнтера Адлера, еврея, который был заключенным в лагере в Терезиенштадте, было мало разницы между тем, как обращались с ним, и тем, как обращались с немцами, когда те попали в тот же самый лагерь после войны.

«Многие из них были, безусловно, виновны в преступлениях, совершенных за годы войны, но в большинстве своем это были дети и подростки, посаженные под замок просто потому, что они немцы. Просто потому, что они были немцам?.. Эта фраза звучит пугающе знакомо, только слово «евреи» заменено на «немцы». Лохмотья, которые носили эти немцы, были испещрены изображениями свастики. Людей ужасно кормили и обращались не лучше, чем с узниками немецких концлагерей. Единственная разница состояла в том, что жестокая месть, которая «работала» здесь, не основывалась на широкомасштабной системе истребления, применявшейся эсэсовцами».

Нравственный аргумент Адлера неопровержим: жестокое обращение с безвинными немцами во всех отношениях несправедливо, как и преследование безвинных евреев. Однако он ошибается, преуменьшая разницу в масштабе обоих событий. Он также замалчивает тот факт, что немцы страдали от рук отдельных людей, и мучения, которым они подвергались, не были частью официальной государственной политики: чешские власти хотели просто репатриировать немцев, не истребляя их. Это, безусловно, огромная разница.

Однако есть люди, которые утверждают, что массовое уничтожение немцев, возможно, и не стояло на повестке дня в Терезиенштадте, но в других местах, безусловно, все обстояло именно так. Когда миллионы избитых, беспомощных беженцев начали прибывать в Германию осенью 1945 г., они привозили с собой тревожные рассказы о тех местах, которые называли «лагерями ада», «лагерями смерти» и «лагерями уничтожения». Там, по их словам, немцев запросто доводили работой до смерти, морили голодом и подвергали массовым казням. Садистские методы, которые использовала охрана лагеря, во всех отношениях так же страшны, если не хуже, как и методы СС в Освенциме. Люди говорили, что в некоторых лагерях выживали «только около пяти процентов узников».

«Президиум местного национального комитета Праги-12 постановил решить вопросы немцев, венгров и предателей следующим образом:

1. Слово «немец» с этого момента должно писаться только со строчной буквы во всех своих формах, как и слово «венгр».

2. К немцам, венграм и предателям в будущем следует применять следующие положения:

а) Все лица начиная с 14-летнего возраста, подпадающие под категории «немец», «венгр», «предатель» или «коллаборационист», должны носить с левой стороны одежды хорошо заметную на белом квадрате размером 10 на 10 см свастику, а также номер, под которым зарегистрировано данное лицо. Ни одно лицо, носящее свастику, не будет получать обычные продуктовые карточки. То же самое относится к лицам, которые вписали букву D (Deutsch – немец) в пункт 6 – национальность своего регистрационного удостоверения.

б) Лицам, помеченным свастикой, не разрешается пользоваться трамваями, за исключением случаев, когда они едут непосредственно на работу; при этом они должны ехать в прицепном вагоне. Сидеть этим лицам не разрешается.

в) Лицам, помеченным свастикой, не разрешается ходить по тротуару, они могут передвигаться только по проезжей части.

г) Лицам, помеченным свастикой, не разрешается покупать, подписываться или читать ежедневные или другие газеты; это относится также к субарендаторам данных лиц, если таковые имеются.

д) Лицам, помеченным свастикой, не разрешается находиться или ходить через общественные сады, парки или леса, заходить в парикмахерские, рестораны, места развлечений любого рода, особенно театры, кинотеатры, лектории и др.; также им не разрешается пользоваться прачечными, химчистками и гладильными. Делать покупки этим лицам разрешено исключительно с 11 до 13 и с 15 до 16 часов. В случае несоблюдения указанных временных рамок и покупатель, и продавец понесут одинаковое наказание. Для обращений к властям таким лицам установлено время между 7.30 и 8.30 во всех конторах.

е) Лицам, помеченным свастикой, не разрешается находиться вне дома после 20.00.

ж) Все лица старше 14 лет с пометкой D в своих регистрационных удостоверениях должны немедленно – самое позднее в течение двух дней – явиться в контрольный комитет Праги-12, чтобы получить нагрудные знаки и регистрацию. Те, кто не явится в установленные сроки и будет обнаружен без предписанного нагрудного знака, получат суровое наказание, как это делали нацистские власти в подобных случаях. Такое же наказание ожидает и тех, кто будет оказывать любое содействие этим лицам или общаться с ними с любой целью.

з) Все лица с пометкой D в своих регистрационных удостоверениях должны безотлагательно явиться в комитет по расследованиям независимо от того, получили они или нет временное удостоверение о свободе передвижения и т. д. Одновременно они должны составить список с указанием всего своего имущества и подать его вместе со всеми своими ценностями куратору государственного имущества округа Прага-12 наряду со сберегательными книжками и банковскими или иными депозитами, если таковые имеются. Они должны сообщить о наличии, и если есть, то в какой форме, капиталовложений, предоставив должное подтверждение. Далее они должны сдать все радиоприемники вместе с разрешениями на них. Любые финансовые сделки запрещены и не имеют юридической силы. Немцы не имеют права на запасы табака, и им не разрешено курить в общественных местах или во время работы.

Граждане, рабочие, трудящиеся! В соответствии с законами нашего правительства мы будем проводить должные чистки и установим порядок по крайней мере в нашем районе. Поэтому помогайте нам сделать Винограды своим районом как можно скорее.

Эти меры временные и будут действовать до депортации всех этих людей.

Составлено в Праге 15 июня 1945 г.

местным национальным комитетом района Прага-12,

председатель Олдрих Глас».

Такие заявления немецкое правительство воспринимало абсолютно серьезно и было осаждаемо большими группами населения, которые предпочитали видеть себя жертвами, а не исполнителями зверств. Эти убеждения имели политические последствия еще долго в XX в. и потом.

Так как лагеря для перемещенных лиц, пользовавшиеся самой дурной славой, находились не только в Чехословакии, но и в Польше, именно на эту страну мы и должны обратить теперь наше внимание.

НОВЫЕ «ЛАГЕРЯ УНИЧТОЖЕНИЯ»

В феврале 1945 г., после того как Красная армия углубилась в территорию Германии, был обнаружен заброшенный трудовой лагерь в Згоде под Светочловице, небольшом провинциальном городе на юго-западе современной Польши. Желая осуществления возмездия, польская полувоенная служба общественной безопасности (UBP) приняла решение открыть его заново как «карательный лагерь». Тысячи местных немцев были арестованы и отправлены туда на исполнение трудовой повинности. Местному населению объявили, что в Згоде находится лагерь только для нацистов и немецких активистов. Однако на деле там мог оказаться почти любой. Более того, наряду с бывшими нацистскими узниками там находились люди, арестованные за членство в немецких спортивных клубах, отсутствие при себе документов, а иногда вовсе беспричинно.

Такие пленные, попадая в лагерь, скорее всего, могли догадаться, что их ожидает. Лагерь был окружен забором, находящимся под высоковольтным напряжением, на котором висели зловещие знаки, изображающие череп со скрещенными костями, со словами «опасно для жизни». По словам очевидцев, эти сообщения подкрепляли мертвые тела, висящие на проводах. Пленников встречал у ворот начальник лагеря Саломон Морель и обещал показать «что такое Освенцим», или, издеваясь, говорил: «Мои родители, братья и сестры были отравлены немцами газом в Освенциме, и я не успокоюсь, пока все немцы не получат справедливое наказание». Во время войны Згода был лагерем-спутником Освенцима: чтобы усилить эту связь, кто-то нацарапал надпись Arbeit macht frei [1]над его воротами.

Мучения начинались немедленно, особенно для всякого, заподозренного в принадлежности к нацистской организации. Членам гитлерюгенда приказывали лечь на землю, а охранники топтали их либо заставляли петь нацистский партийный гимн Horst Wessel Song [2], подняв руки, а в это время охранники били их резиновыми дубинками. Иногда Морель швырял пленных одного на другого до тех пор, пока их тела не образовывали огромную пирамиду; он бил их табуреткой или приказывал узникам избивать друг друга на потеху охранникам. Время от времени пленных отправляли в камеру наказаний – подземный бункер, где их заставляли часами стоять по грудь в ледяной воде. Особые события отмечались дополнительными избиениями. В день рождения Гитлера, например, охранники вошли в блок № 7 – барак для тех, кого подозревали в принадлежности к нацистской партии, – и начали избивать ножками от стульев. В День Победы Морель взял группу узников из блока № 11 для еще одного избиения в честь праздника.

Условия, в которых были вынуждены жить узники, были умышленно нечеловеческие. Лагерь вмещал всего лишь 1400 человек, но к июлю в нем содержались уже более чем в три с половиной раза больше узников. В момент наибольшего наплыва заключенных в лагере были интернированы 5048 человек. Всех их – немцев либо «фольксдойче» – за исключением 66 человек, плотно набили в семь деревянных бараков, в которых кишели вши. Они не получали пищи в достаточном количестве, не имели возможности помыться. Пищевой рацион обычно урезала жадная лагерная охрана, которая конфисковывала и продуктовые посылки, присылаемые озабоченными родственниками с воли. Две трети этих людей ежедневно отправлялись в местные угольные шахты, где иногда работали буквально до смерти. Подозреваемые в принадлежности к нацистам из блока № 7 не ходили на работу, но находились под неусыпным надзором со стороны охранников из UBP внутри лагеря. Когда разразилась эпидемия тифа, больных узников не изолировали, а оставили в переполненных бараках. В результате уровень смертности быстро подскочил вверх, по словам одного узника, работой которого было хоронить мертвых, «ежедневно умирали до двадцати человек».

Каждого, кто пытался спастись из этого ада, немедленно отбирали для особого «разговора». Герхард Грушка, 14-летний немецкий мальчик, попавший в этот лагерь, стал свидетелем наказания, назначенного одному из беглецов, который имел несчастье быть пойманным. Звали беглеца Эрик ван Калстерен. Когда его привели назад в барак, группа охранников избила его кулаками и прикладами, в то время как остальные заключенные должны были смотреть. По словам Грушки, это было одно из самых жестоких избиений, которые он когда-либо видел: «Эрик… вдруг вырвался от охранников и взобрался на нары. Четверо кинулись за ним сзади и стащили его в центр помещения. Было видно, что они чрезвычайно раздражены такой попыткой сопротивления. Один из них принес из угла железный лом; в том углу у нас стоял бак, в котором мы приносили себе еду. Пропущенный через обе ручки бака лом облегчал переноску, когда тот был полный. Теперь же он стал орудием пытки. Охранники брали его по очереди и били Эрика по ногам с несдерживаемой яростью. Как только он упал на землю, они стали пинать его ногами, поставили снова на ноги и вновь принялись бить железным ломом. В отчаянии Эрик умолял своих мучителей: «Пристрелите меня, пристрелите меня!» Но они били его еще сильнее. Это была одна из самых страшных ночей в Згоде. Каждый из нас думал, что нашего товарища по несчастью убьют».

Каким-то чудесным образом ван Калстерен выжил после этого избиения. Как и Грушке, ему было всего четырнадцать лет. Он был гражданином Голландии и никоим образом не должен был оказаться в лагерном заключении в Польше.

Такие вещи происходили в Згоде каждый день. Неудивительно, что между этим лагерем и нацистскими концентрационными лагерями часто проводят параллель, особенно потому, что начальник лагеря сознательно старался возродить в нем атмосферу Освенцима. Такие параллели в то время проводили и сторонние наблюдатели. Местный священник передал информацию об этом лагере английским официальным лицам в Берлине, которые, в свою очередь, направили ее в министерство иностранных дел в Лондоне. «Концентрационные лагеря не уничтожены, а унаследованы новыми владельцами, – гласит английский доклад. – В Швинтохловице узников, которые не умирают от голода, которых не забивают до смерти, заставляют ночами стоять в холодной воде по шею». Немецкие пленные, которые были освобождены из Згоды, тоже сравнивали свой лагерь с нацистскими лагерями. Один из них, по имени Гюнтер Волльни, имел несчастье побывать и в Освенциме, и в Згоде. «Лучше провести десять лет в немецком лагере, чем один день в лагере польском», – позже заявил он.

Несмотря на все мучения узников в Згоде, именно голод и тиф унесли самое большое число жертв. Однако для тех, кто остался жив, эпидемия оказалась спасением. Подробности вспышки болезни просочились в польские газеты и в конце концов дошли до департамента польского правительства, отвечавшего за тюрьмы и лагеря. Морель получил официальный выговор за ухудшение условий жизни в лагере и применение оружия против заключенных. Один из руководителей лагерной администрации Карол Закс был уволен за урезание порций заключенных. Затем власти приступили к освобождению заключенных или переводу их в другие лагеря. К ноябрю 1945 г. большая часть узников была отпущена на свободу на том условии, что они никогда не расскажут о том, что пережили, после чего лагерь был закрыт.

Согласно официальным данным, из 6 тысяч немцев, прошедших через лагерь в Згоде, умерли 1855 человек – почти треть. Некоторые польские и немецкие историки пришли к выводу, что, несмотря на свое официальное название «трудовой лагерь», он стал местом, где немецких заключенных намеренно лишали пищи и медицинской помощи, чтобы довести до смерти.

Было бы заманчиво отмахнуться от Згоды как примера мести отдельного человека – жестокого начальника лагеря, если бы не факт преобладания подобных условий во многих других польских лагерях и тюрьмах. В тюрьме польской милиционной армии в Тржебице (немецкий Требниц), например, немецкие узники регулярно подвергались избиениям ради развлечения, часто охрана натравливала на них собак. Один заключенный утверждал, что его заставляли на корточках скакать по камере, в то время как надзиратель бил его палкой с железным наконечником. Тюрьмой в Гливице (или Гляйвиц) руководили евреи, пережившие холокост, которые использовали ручки от метел, приклады и подпружиненные дубинки, чтобы с их помощью выбивать признания из немецких военнопленных. Выжившие в тюрьме в Клодзко (или Глатц) рассказывают о заключенных, которым «выбивали глаза резиновыми палками», и прочих всевозможных видах насилия, включая убийства.

Женщины страдали точно так же, как и мужчины. В трудовом лагере в Потулице женщин регулярно насиловали, избивали и подвергали сексуальному садизму служащие лагеря. Что еще хуже, их детей разлучили с ними и разрешали видеться по воскресеньям в течение часа-двух. Одна свидетельница даже утверждает, что это было частью широко применявшейся политики отъема детей с целью их ополячивания, что напоминало попытки нацистов онемечивать польских детей во время войны, – хотя, вероятно, это эмоциональный ответ на боль, причиненную разлукой со своим ребенком на полтора года. Другие заключенные Потулице рассказывают, что, когда они находились на работе, их заставляли раздеваться и загоняли в жидкий навоз; они даже стали свидетелями того, как один охранник поймал жабу и заталкивал ее в рот немецкого пленного до тех пор, пока тот не задохнулся.

Однако, наверное, самый печально известный польский лагерь находился в Ламбиновице, или Ламсдорфе, – под этим названием он был известен своим обитателям-немцам. Бывший лагерь для военнопленных заново открыли в июле 1945 г. как трудовой лагерь для немецких гражданских лиц, ожидающих репатриации с территории новой Польши. Во главе лагеря стоял двадцатилетний Чеслав Гжеборски – «развратного вида поляк, который разговаривал только пинками».

По словам одного из первых узников, зверства начались почти сразу же. Вечером в день приезда этот человек и сорок других узников были разбужены и выгнаны из бараков на лагерный двор, где их заставили лежать на земле, а в это время охранники прыгали по их спинам. Потом пришлось бегать по двору, подвергаясь ударам плетей и прикладов. Всякий, кто падал на землю, немедленно подвергался нападению охранников. «На следующее утро мы похоронили пятнадцать человек, – заявляет свидетель. – Несколько дней после мне было очень больно передвигаться, я мочился с кровью, и сердце плохо работало. А пятнадцать человек лежали в земле».

Когда пару дней спустя пришел первый большой транспорт с заключенными, зверства продолжились. В избиениях участвовали не только польские охранники, но и их немецкие ставленники, особенно «старший по лагерю» садист фольксдойче – пленный из Люблинеца по имени Йоханн Фурман. «На моих глазах он ударом убил младенца, когда мать попросила для него супа, который в Ламсдорфе давали самым маленьким детям. Затем он стал гоняться по двору за матерью, которая все еще прижимала к себе крошечное окровавленное тело, нанося ей удары плетью… потом ушел в свое помещение со своими «помощниками» доедать суп, предназначенный для детей».

По словам того же свидетеля, лагерные охранники постепенно становились все более и более изобретательными в своем садизме. Для развлечения комендант лагеря заставлял одного из мужчин залезать на дерево, стоявшее во дворе, и кричать оттуда: «Я большая серая обезьяна»; при этом он и охранники смеялись и стреляли в него наугад до тех пор, пока он в конце концов не падал на землю. Наверное, самым отвратительным является описание этим свидетелем того, что произошло с женщинами из близлежащей деревни Грюбен (теперь Грабин в Польше). Их послали раскапывать братскую могилу, обнаруженную возле лагеря, в которой нацистами были захоронены тела сотен советских солдат, умерших в этом лагере для военнопленных. Женщинам не дали перчаток или какой-то другой защитной одежды. Было лето, и тела, находившиеся в сильной стадии разложения, издавали невыносимое зловоние.

«Когда трупы уже лежали под открытым небом, женщин и девушек заставили лечь лицом вниз на эти скользкие, мерзкие трупы. Прикладами ружей польские боевики заталкивали лица своих жертв глубоко в ужасающий гной. Человеческие останки забивались им в рот и нос. Шестьдесят четыре женщины и девушки умерли в результате этого «подвига» поляков».

Достоверность подобных рассказов невозможно проверить, и, вполне возможно, они могут быть сильным преувеличением. Однако существуют фотографии эксгумации, более того, польские историки признают, что женщин заставили делать это без перчаток или защитной одежды. Многие подробности подтверждают другие выжившие в этом лагере. Одна заключенная рассказала, что ее сына Гуго тоже заставили выкапывать мертвые тела голыми руками, а степень разложения трупов была такая, что слизь промочила насквозь его ботинки.

В Ламбиновице, бесспорно, царил повседневный садизм. Несколько свидетелей подтверждают, как людей избивали до смерти или расстреливали за попытки побега. Наказания полагались за самые пустячные проступки, вроде желания сбежать в американскую зону Германии (за что один подросток был якобы избит до смерти) или разговора с представителем противоположного пола. Одна женщина утверждает, что закричала от радости, когда обнаружила своего мужа живым в лагере, и в результате в наказание их обоих связали и заставили три дня стоять лицом к солнцу.

Наряду с атмосферой насилия узники были вынуждены выносить самые ужасные условия жизни. Как и в других лагерях, им давали очень мало еды – обычно пару вареных картофелин два раза в день и пустую похлебку на обед. Условий для соблюдения гигиены не было, и даже простыни, в которые заворачивали мертвых, использовались неоднократно, как и соломенные матрасы в больнице. По словам одного из лагерных могильщиков, вши на трупах, которые он хоронил, иногда были «длиной до 2 см». Неудивительно, что, как и в других лагерях, больше всего людей уносили в могилу два зла – болезни и плохое питание. Согласно польским источникам, 60 % смертей в этом лагере были вызваны тифом, еще больше – сыпным тифом, дизентерией, чесоткой и другими болезнями.

В памяти тех, кто выжил в этом лагере, он остался как картинка из ада. К тому времени, когда людей освободили и отправили в Германию, они уже потеряли свои дома, имущество, здоровье и иногда до половины своего веса, но именно психологический груз – осознание тяжелой утраты – давил на них больше всего. Как объяснила одна женщина спустя пару лет после тяжких испытаний: «В лагере я потеряла свою десятилетнюю дочь, мать, сестру, брата, невестку, золовку и деверя. Будучи сама при смерти, я сумела попасть на транспорт, шедший в Западную Германию, со своей другой дочерью и сыном. Мы провели в лагере четырнадцать недель. Больше половины населения моей деревни погибло… Мы очень ждали прибытия моего мужа. В июле 1946 г. до нас дошла страшная весть: он стал жертвой того лагерного ада, как и многие другие после нашего отъезда…»

Такие рассказы стали частью коллективной памяти жителей Германии. Были написаны целые библиотеки книг, основой для которых послужили эти рассказы, – в результате наше мнение о польских трудовых лагерях осталось субъективным. Я надеюсь показать далее, что, несмотря на все усилия правительства Германии собрать статистические данные, достоверные факты об интернированных в этих лагерях – выживших и умерших – получить чрезвычайно трудно.

ПОЛИТИКА ЦИФР

Самый, пожалуй, известный инцидент, имевший место в Ламсдорфе, – пожар в одном из бараков в октябре 1945 г. Никто точно не знает, как он начался, но хаотические события, последовавшие вслед за этим, довольно подробно отражены в документах. По словам свидетелей-немцев, лагерная охрана использовала такой случай как повод для бойни. Они открыли огонь, без разбора убивая тех, кто просто пытался потушить пожар, а потом стали швырять заключенных в пламя. После пожара узникам пришлось копать братские могилы. Тела пациентов из барака для выздоравливающих захоронили там же. Некоторых застрелили, многих просто избили до потери сознания и похоронили заживо.

Когда коммунистическому правительству Польши в 1965 г. были предъявлены эти рассказы очевидцев, поляки категорически все отрицали. По их версии событий, после начала пожара заключенные воспользовались случаем начать бунт, который польские охранники были вынуждены подавлять силой. Правительство твердо поддержало коменданта лагеря Чеслава Гжеборски, заявив, что он не виновен в преступлениях, которые ему инкриминируют. Более того, поляки утверждали, что подобные истории – всего лишь пропаганда немецкого политического лобби, единственная цель которого – дискредитировать Польшу и заставить ее вернуть земли, отошедшие к ней по Потсдамскому соглашению в 1945 г.

Спор о количестве погибших во время и после пожара шел яростный. Наименьшую цифру – 9 человек – озвучил мужчина, который хоронил их тела, что признано даже послевоенными польскими коммунистическими властями. Однако некоторые свидетели-немцы утверждают, что это невероятная недооценка. Лагерный врач, немец Хайнц Эссер, заявил, что Гжеборски намеренно велел ему перенести тела в три различных места, чтобы осложнить подсчеты. А женщин и детей он заставил копать могилы в стороне от официального места захоронения. Эссер тайком составил список жертв пожара по категориям: погибших в самом пожаре, расстрелянных вокруг него, похороненных заживо после пожара и умерших от ран в последующие дни. Он предоставил окончательное число погибших – 581 человек. К сожалению, эта цифра противоречит тем данным, которые Эссер дал несколькими годами ранее, когда заявил, что погибли только 132 человека. Учитывая ненадежность рассказов очевидцев, отсутствие должных документов и сильно накаленную политическую атмосферу, преобладавшую после войны, невозможно сказать, сколько все же человек погибло в Ламсдорфе в тот день. Разница между цифрами 9 и 581 огромна. (В 2001 г. на суде над комендантом лагеря Чеславом Гжеборски было озвучено число погибших вокруг этого пожара – 48 человек.)

Подобный спор возник и по вопросу общегочисла умерших за тот год, что работал лагерь. Согласно цифрам Хайнца Эссера, с 1945 по 1946 г. в нем умерли 6488 человек. Коммунистические власти Польши снова отмахнулись от этой цифры, заявив, что в Ламсдорфе интернированы лишь 4 тысячи человек, потому цифры Эссера просто невозможны. Согласно самым последним польским исследованиям, вероятнее всего, в лагере было 6 тысяч узников, и около полутора тысяч из них умерли. Имена 1462 человек известны.

Эти споры вокруг цифр – не просто отвлеченные разногласия, здесь замешаны сильные эмоции, как на личностном, так и на национальном уровне. 9 погибших в пожаре – это несчастный случай, но десятки, возможно, сотни намеренно сожженных и похороненных заживо людей – это зверство. Несколько сотен смертей от тифа – это трагедия, которой, вероятно, было невозможно избежать, но умышленное доведение до смерти от голода и лишение медицинской помощи тысяч людей – это преступление против человечности. Цифры крайне важны, поскольку свидетельствуют сами за себя.

Глядя на этот вопрос в национальном масштабе, можно отследить огромное несоответствие между цифрами немцев и поляков. В исследовании, проведенном министерством по делам высланных, беженцев и жертв войны, которое было передано на рассмотрение парламенту Германии в 1974 г., утверждалось, что после войны в польских трудовых лагерях были заключены 200 тысяч человек, включая лагеря Ламсдорф, Згода, Мысловице и тюрьму НКВД в Тошеке. Общий уровень смертности в них составил, по оценкам исследования, от 20 до 50 %. Это означало, что в них умерли от 40 до 100 тысяч человек, хотя в докладе утверждалось «безусловно, в них умерли более 60 тысяч человек». В польском же докладе министерству общественной безопасности говорилось лишь о 6140 немцах, умерших в трудовых лагерях. Составители этого отчета наверняка знали даже в то время, что эта цифра сильно занижена. Статистика немецкого исследования почти в десять раз превышает данные, приведенные в польском докладе.

И опять цифры для обеих сторон приобретают огромное значение. Для поляков это вопрос сохранения нравственного превосходства. Вторая мировая война явилась кульминацией более чем векового напряжения между Германией и Польшей: после опустошения и разделения на части страны поляки испытывали вполне понятное негодование по поводу того, что от них ожидали ответственности за любую вину в тот краткий период послевоенного хаоса. Естественно, они были заинтересованы в занижении цифр. Известны несколько вопиющих примеров подтасовок в официальных документах того времени, в которых уровень смертности неправдоподобно низкий.

У Германии, наоборот, имелся законный интерес преувеличивать цифры. Свидетельства о преступлениях поляков не только подбросили дров в костер предрассудков, которые бытовали среди немцев во время войны, но и способствовали отчасти смягчению чувства национальной вины: такие истории демонстрировали немцев не только исполнителями, но и жертвами зверств. Чем больше несчастья, которые перенесла сама Германия, тем дальше она могла дистанцироваться от своей собственной вины – в каком-то смысле зло, причиненное восточным немцам, частично «уравновешивало» зло, причиненное ими евреям и славянам. В то время подобная точка зрения никогда не главенствовала в Германии, однако в настоящее время появились политические группировки, отказывающиеся признавать холокост на том основании, что немцы в Восточной Европе пережили «точно то же самое». Это чрезвычайно опасная точка зрения. Достоверен тот факт, что в польских трудовых лагерях имели место отвратительные случаи крайнего садизма по отношению к немцам, однако нет абсолютно никаких свидетельств, что это стало частью официальной политики истребления. На самом деле польские власти отдавали жесткие распоряжения начальникам лагерей, делая акцент на то, что избиения или жестокое обращение с пленными иного рода незаконны, и всякий виновный будет подвергнут наказанию. Те, кого признали виновными в жестоком обращении с пленными, получили взыскания (хотя и легкие) и лишились своих постов. Сравнивать зверства, творимые в Ламсдорфе или Згоде, с холокостом абсурдно с точки зрения их характера и масштаба.

Одна из главных причин, по которым эту нему нельзя похоронить и забыть, – то, что немногие люди, ответственные за совершение преступлений в послевоенных лагерях для пленных, были вообще привлечены к суду. Комендант лагеря в Ламсдорфе Чеслав Гжеборски предстал перед судом коммунистических властей в 1956 г., но был признан невиновным. После падения коммунистического режима в 1989 г. расследование событий в Ламсдорфе возобновилось, и Гжеборски должны были судить в 2001 г. в Ополе. Однако суд неоднократно откладывался ввиду плохого состояния здоровья и обвиняемого, и свидетелей против него. В конце концов в 2005 г. суд отменили. Год спустя Гжеборски умер.

Комендант лагеря в Згоде/Свентохловице Саломон Морель также избежал суда. После падения коммунистического режима он переехал в Израиль, где и живет с тех пор. Польское министерство юстиции обратилось с просьбой об экстрадиции, но Израиль отказал, мотивируя это законом о сроках давности.

Этих двух людей нужно было преследовать в судебном порядке в 1940-х гг. наряду с сотнями других, им подобных, но так не случилось, но власти занимало другое. Поляки, как и любой другой народ, перенесший нацистскую оккупацию, больше озадачивались восстановлением своей собственной власти, нежели соблюдением прав немецких гражданских лиц. Это может вызывать негодование, но не должно удивлять. Справедливость после войны была в любом случае весьма субъективным и редким явлением в условиях, именуемых в настоящее время обычными юридическими рамками.

Подобные события не были единственными в своем роде в Польше или Восточной Европе. Все это актуально и для всего континента в целом, с той только разницей, что в других местах наказаниям подвергались не немцы, а те, кто сотрудничал с ними.

Глава 13

ВРАГ ВНУТРИ

На пике войны Германия прямо или косвенно контролировала более дюжины европейских стран и на полдюжины оказывала огромное влияние. Несмотря на всю свою военную мощь, нацисты не смогли бы достичь этого без помощи десятков, а возможно, и сотентысяч коллаборационистов в этих странах. Как бы сильно народы Европы ни ненавидели немцев после войны, предателей они ненавидели сильнее. У немцев, по крайней мере, было оправдание: они были частью иностранной культуры, чужеродной силой, коллаборационисты же – предатели своих собственных стран, и в пронзительно патриотической атмосфере, которая царила в Европе в конце войны, это было непростительным грехом.

Современным поколениям трудно понять дегуманизацию коллаборационистов после войны. В европейской прессе их окрестили паразитами, бешеными собаками, неполноценными элементами, от которых следует очистить общество. В Дании и Норвегии народное творчество рисовало их крысами, а в Бельгии чувство всеобщей вражды по отношению к ним, по словам английских наблюдателей, было сродни «религиозному пылу». В такой атмосфере едва ли удивительно то, что некоторые люди проявляли по отношению к ним жестокость. Петер Воут, врач, работавший в голландском Сопротивлении, заметил после войны: «Глубокая ненависть к предателям и желание отомстить были распространены так широко, что какого-то наказания им было не избежать. И хотя это было на уме у всех, никто на самом деле не знал, какую форму примет возмездие. Ходили слухи о «дне топоров», когда толпа возьмет свершение правосудия в свои руки».

Этот «день топоров», или, как назвали бы французы, l’epuration sauvage (стихийная чистка), повторялся в какой-то степени в каждой стране. Список тех, кто превратился в мишень, кажется бесконечным. Здесь не только руководители и политики военного времени, но местные мэры и управленцы, члены крайне правых вооруженных формирований и обычные полицейские и жандармы, проводившие в жизнь репрессивные законы, видные промышленники, которые делали деньги на контрактах с нацистами, владельцы кафе и магазинов, которые зарабатывали на обслуживании немецких военных. Журналистов, дикторов и кинематографистов обливали грязью за распространение нацистской пропаганды. Актеры и певцы подвергались нападкам за то, что развлекали немецкие войска. Доставалось священникам, которые помогали или одобряли действия фашистов, проституткам, проводившим время с немецкими солдатами. Даже обычным женщинам и девушкам, которые чуть более охотно улыбались немцам.

Все виды мести, доставшиеся немцам в Чехословакии и Польше, обрушились на предателей и фашистов по всей Европе. Во время хаоса освобождения голландских и бельгийских коллаборационистов без долгих рассуждений казнили, а их дома сожгли, «на что полиция смотрела равнодушно и даже с одобрением». В Италии тела фашистов выставлялись на улицах, и прохожие могли их пнуть или плюнуть в них – так поступили даже с трупом Муссолини, прежде чем повесить его под крышей бензозаправочной станции на Пьяццале Лорето – главной городской площади Милана. В Венгрии членов крайне правой партии «Стрела и крест» заставили раскапывать на жаре массовые захоронения евреев; при этом местные жители бросали в них палки и камни. Во Франции появились тайные тюрьмы, в которых подозреваемых в предательстве подвергали садистским пыткам, включая причинение увечий, изнасилования, принудительную проституцию и всевозможные мучения.

Недавно избранные власти, равно как и союзники, с ужасом наблюдали за происходящим. Даже сами бойцы Сопротивления находили такие рассказы прискорбными. «Весь ужас в том, – писала газета La Terre Vivaroise 29 октября 1944 г., – что мы повторяем все самое отвратительное, чем занималось гестапо; может показаться, нацизм одурманил некоторых людей до такой степени, что они поверили в законность насилия и вседозволенности в отношении тех, кого они считают своими врагами, и каждый имеет право отнимать жизнь у другого человека. Какой был смысл одерживать победу над варварами? Чтобы подражать и уподобляться им?»

Было ясно, что так дальше продолжаться не может. Союзники не могли позволить никакого намека на анархию в тылу своих войск, особенно тогда, когда война еще продолжалась. Недавно избранные правительства также не могли позволить местному населению вершить самосуд, это бросало вызов их собственной власти. «Общественный порядок – это вопрос жизни и смерти», – заявил Шарль де Голль после своего возвращения в Париж в августе 1944 г. В радиообращении к народу он утверждал, что Временное правительство теперь взяло власть в свои руки, и «абсолютно все импровизированные власти должны прекратить свою деятельность».

Новые правительства Западной Европы взялись за эту проблему одновременно с разных сторон. Во-первых, признав, что отчасти проблема коренится в недостаточном доверии людей к полиции, они сделали все возможное для укрепления ее положения как самой важной опоры закона и порядка. В некоторых регионах, особенно в Италии и Греции, они просто положились на силы союзников в оказании им поддержки. Однако в других регионах пытались решить эту задачу лобовой атакой: очистили подразделения полиции от служащих, на которых падало подозрение. За год в освобожденной Франции, например, работу потеряли каждый восьмой полицейский и каждый пятый сотрудник сыскной полиции. Другие страны последовали этому примеру: чистка полицейских рядов в Норвегии и Дании тоже впечатляла, хотя, возможно, и не настолько, как в остальной Западной Европе. Важно было восстановить законность полиции, чтобы полицейские могли противостоять членам «комитета бдительности», контролировавшим многие города и области.

Во-вторых, новые власти приступили к разоружению групп бывших членов Сопротивления, которые в основном и совершали насильственные действия. Правда, зачастую легче сказать, чем сделать. В Париже, например, Национальный фронт продолжал проводить вооруженное патрулирование, открыто не считаясь с властями. Он располагал огромным тайным складом оружия в Валансьене, включая гранаты, зенитные орудия и противотанковые ружья. В Брюсселе, где членам «Тайной армии» предоставили две недели на самороспуск, демонстрация протеста переросла в небольшой бунт: полиция открыла огонь, ранив 45 человек. В Италии и Греции тысячи партизан, не доверяя властям, среди которых по-прежнему было не счесть людей, запятнанных связями со старым режимом, отказались сдать оружие.

Пытаясь уговорить бывших партизан вернуться к гражданской жизни, многие страны объявили амнистии за преступления, совершенные ради освобождения. Например, в Бельгии власти согласились закрыть глаза почти на любые действия Сопротивления, которые происходили в течение 41 дня после изгнания немцев. В Италии амнистия на убийства из мести действовала первые двенадцать недель после конца войны, а в Чехословакии, что удивительно, продолжалась пять с половиной месяцев. Но если к преступлениям с целью мести, совершенным в пылу освобождения, относились снисходительно, то совершенные позднее, когда власть уже возвращалась государству, карались чрезвычайно сурово. Во Франции, например, ряд арестов бывших maquisards (партизан-подпольщик во Франции в период оккупации 1940–1944 гг. – Пер.) зимой 1944/45 г. был истолкован как предупреждение членам Сопротивления, чтобы они прекратили самосуд.

Однако такие меры – что слону дробинка. Настоящая проблема и главная причина широкого распространения самосуда состояла в том, что многие люди видели в мести единственный настоящий путь к справедливости. По словам посла Великобритании в Париже Даффа Купера, который написал несколько депеш о случаях самосуда во Франции, «пока люди считают, что виновный будет наказан, они готовы предоставить их закону, но когда они начинают сомневаться в этом, они берут закон в свои руки». После войны сомневались все. Единственный реальный способ остановить мстительные действия – убедить людей в способности государства осуществлять то, что бельгийские газеты назвали justice severe et expeditive (суровое и быстрое правосудие – фр.).

Таким образом, каждое вновь избранное правительство в Европе напоказ реформировало закон и его институты. Были учреждены новые суды, назначены новые судьи, открыты новые тюрьмы и лагеря для интернированных, чтобы справиться с внезапным наплывом арестованных. Введены новые законы об измене взамен устаревших и неадекватных. Ввиду масштаба коллаборационизма необходимо было разработать новые концепции правосудия и применять их ретроспективно. В Западной Европе за незначительные преступления ввели новое наказание за «национальную деградацию», которое лишало коллаборационистов ряда гражданских прав, включая право голосовать. За более серьезные преступления вновь была введена смертная казнь, которая давно уже канула в историю в Дании и Норвегии.

В некоторых частях Европы такое демонстративное реформирование убеждало людей быстрее, чем в других. В Бельгии, Голландии, Дании и Норвегии члены Сопротивления в целом были рады передать предателей соответствующим властям и покончить с этим. Однако в некоторых регионах Франции, как и больших областях Италии, Греции и большей части Восточной Европы партизаны – да и население вообще – в гораздо большей степени стремились взять правосудие в свои руки. Для этого имелся целый ряд причин, многие из них – политические, как будет ясно далее. Самая главная из них – отсутствие доверия властям. После нескольких лет власти фашистов жители Европы неодобрительно относились к официальному «правосудию».

Самым, пожалуй, ярким примером недоверия была Италия. Эта страна, безусловно, случай исключительный: в то время как остальная Европа добивалась возмездия за сравнительно короткий период коллаборационизма, многие итальянцы копили возмущение фашистами более двадцати лет. Процесс освобождения здесь был более продолжительным, чем где-либо еще, и длился почти два года. А север страны оказался вовлеченным в жестокую гражданскую войну на протяжении всего этого времени. Многие события в других уголках Европы имели место и здесь, но в преувеличенном виде. В результате в Италии остро возникли многие вопросы, которые вызывали народное недовольство по всему континенту.

ИТАЛЬЯНСКАЯ EPURAZZIONE

В 1945 г. Италия стала разделенной нацией. На протяжении большей части последних двух лет войны это разделение было физическим: юг оккупирован англичанами и американцами, в то время как север – немцами. Политическое разделение, особенно на севере. С одной стороны – фашисты, зверства которых против собственного народа только набирали обороты после вторжения немцев; с другой – группы оппозиции, многие из которых были коммунистами, а другие – нет, объединенные только своей общей ненавистью к Муссолини и его приспешникам.

Когда фашисты потерпели окончательное поражение в апреле 1945 г., партизаны принялись неистово мстить. Целью становился каждый, кто имел хоть какое-то отношение к фашистам, – не только боевики черных бригад, или Decima Mas, но и сотрудницы женской вспомогательной службы, и даже обычные секретарши и администраторы из фашистской Республиканской партии. Согласно итальянским источникам, в районах Пьемонта, Эмилии-Романьи и Венето насилие было самым ожесточенным: в каждом районе происходили тысячи расстрелов. По утверждению английских источников, в Милане в преддверии Дня Победы казнили около 500 человек, в Турине – тысячу. Хотя, по сообщениям офицеров связи английскому послу в Риме, «среди расстрелянных не было никого, кто этого не заслуживал». Как бы то ни было, эти цифры преуменьшены.

Союзники, очевидно, считали себя неправомочными вмешиваться в кровавую баню, по крайней мере в самом начале. В Турине глава миссии союзников полковник Джон Стивенс якобы сказал председателю местного Комитета освобождения Франко Антоничелли: «Послушай, председатель, разберись со всем этим за два-три дня, но чтобы на третий день я уже не видел мертвых на улицах». Многие простые партизаны тоже рассказывали, что союзники разрешали им осуществлять свое правосудие. «Американцы разрешали нам делать это, – сказал один бывший партизан после войны. – Они видели нас, позволяли нам помучить их немного, а потом забирали их у нас».

В результате насилие, имевшее место после войны в Северной Италии, было гораздо страшнее, чем в других уголках Западной Европы. Статистические данные свидетельствуют об этом. Число коллаборационистов, убитых во время освобождения Бельгии, составило 265 человек, а в Голландии всего около 100. Во Франции, которая испытала более длительное и ожесточенное освобождение, были убиты около 9 тысяч сторонников режима Виши в течение нескольких месяцев. В Италии общее число погибших колеблется между 12 и 20 тысячами человек в зависимости от того, чьим цифрам верить.

Иными словами, на каждые 100 тысяч населения в каждой стране в Голландии из мести был убит только 1 человек, подозревавшийся в коллаборационизме, в Бельгии – более 3, во Франции – более 22, а в Италии – между 26 и 44.

Одним из поразительных моментов, связанных с мщением в Северной Италии, является не столько размах убийств, сколько сроки, в которые они осуществлялись. По данным министерства внутренних дел Италии, в 1946 г. только в апреле и мае были убиты около 9 тысяч фашистов или сочувствовавших им. Некоторые историки изобразили это как разгул насилия, более или менее бесконтрольный по своему характеру. Преступления по страсти, безусловно, совершались в больших количествах, тем не менее присутствовал и весьма сильный организационный фактор, более объективный и систематичный в своем подходе. Конкретных людей разыскивали и казнили военизированные расстрельные команды, в некоторых случаях партизаны даже проводили краткие импровизированные суды перед казнью.

Вместо того чтобы ожидать прихода союзников и передать своих пленников традиционной системе правосудия, как это сделали большинство бойцов Сопротивления в других западноевропейских странах, эти партизаны приняли сознательное решение взять закон в свои руки. Причина в том, что немногие из них верили, что фашисты получат приговоры, которые заслуживают, если будут переданы в итальянские суды. По словам Роберто Баттальи, бывшего командира партизанской дивизии, «мы должны провести чистку сейчас, потому что после освобождения это будет невозможно: на войне ты стреляешь, а когда война закончена, ты уже не можешь стрелять».

Широко распространенный скептицизм в отношении качества итальянского правосудия имел под собой основания. Партизаны в Северной Италии уже становились свидетелями чистки такого рода, наблюдая за тем, что произошло на юге страны за предыдущие восемнадцать месяцев. Здесь под руководством запятнавшего себя Пьетро Бадольо на всех уровнях общества продолжали властвовать бывшие фашисты. В некоторых районах союзники настояли на том, чтобы фашисты были уволены со своих постов, но многие из них были вновь восстановлены, как только контроль над освобожденными районами возвратили итальянским властям. Полицейские продолжали преследовать коммунистов и людей с откровенно левыми симпатиями, а распевание фашистских гимнов в общественных местах оставалось довольно обычным явлением. В 1944 г. произошло нечто вроде возрождения фашизма в некоторых частях Калабрии, и даже краткий всплеск фашистского террора и диверсий. Больше года спустя после своего освобождения во главе многих общин в Южной Италии по-прежнему находились прежние мэры, работали прежние начальники полиции и жили прежние землевладельцы, которые применяли те же насильственные и репрессивные меры для угнетения населения, что и в годы власти фашистов.

К тому времени, когда север страны был освобожден, стало ясно, что чистка на юге потерпела провал. Проблема состояла в том, что быть фашистом само по себе никогда не считалось преступлением – это и не могло быть иначе, так как фашистское правительство в Италии признали по всему миру законным еще задолго до войны. Однако на севере страны все обстояло несколько иначе. Здесь фашисты, обосновавшись в Сало, навязали свою власть населению, несмотря на то что в 1943 г. были отстранены от власти. Кроме того, они поддерживали и помогали немецкой оккупации своей страны. В результате всякий, кто занимал ту или иную руководящую должность в Республике Сало, мог потенциально подвергнуться преследованию и как фашист, и как предатель.

На первый взгляд, перспективы для надлежащей чистки на севере Италии выглядели гораздо более многообещающими, чем произошедшее на юге страны. Однако на практике политическое желание осуществить такие перемены отсутствовало с самого начала. Когда пришли союзники, многие официальные лица и гражданские служащие успешно оспорили обвинения в свой адрес и остались на своих постах: в хаосе освобождения их опыт понадобился бы в случае, если ситуация была бы взята под контроль. Точно так же остались многие полицейские и карабинеры, потому что союзники по вполне понятным причинам испытывали беспокойство в отношении передачи полицейских полномочий партизанам. Бизнесу, который сотрудничал с фашистами, позволили продолжать вести дела, чтобы не лишать рабочих их мест, а владельцы бизнеса и управляющие остались на своих местах из страха причинить еще больший ущерб экономике. На самом деле за исключением тех районов, где партизаны навязалиперемены, существующие структуры оставались на своих местах по умолчанию.

Чистка, когда она началась, была поручена судам – но никакой реальной попытки сначала реформировать систему правосудия и законодательство сделано не было. Несмотря на призывы принять новые законы, назначить новые суды, судей и юристов, общая атмосфера в системе правосудия была скорее атмосферой преемственности, нежели перемен. Были приняты несколько новых законов, но фашистский уголовный кодекс от 1930 г. не был отменен – на самом деле он действует и в наши дни. Учредили новые суды для слушания дел о коллаборационизме – Чрезвычайные суды ассизов, но их обычно укомплектовывали теми же самыми судьями и адвокатами, которые служили при Муссолини. Так что многие коллаборационисты, попавшие под суд в Италии, оказались в абсурдной ситуации, когда их судили люди, виновные по крайней мере в равной степени с ними. Их приговоры, если и не оправдательные, казались вопиюще мягкими – судьи просто не могли применять меры наказания к другим гражданским лицам, не рассматривая вопрос о собственной роли.

Несмотря на все свои недостатки, Чрезвычайные суды ассизов, по крайней мере, осуждали насильственные преступления, вроде убийств и пыток гражданских лиц печально известными черными бригадами. Но даже эти приговоры могли отменить, апеллируя к высшему суду в Италии – Кассационному суду в Риме. Судьи, которые там служили, были бессовестными пособниками фашизма и явно стремились защитить действия предыдущего режима. Постоянно отменяя приговоры, пришедшие из судов ассизов, прощая, игнорируя и покрывая некоторые самые жестокие зверства, совершенные бойцами черных бригад, Кассационный суд систематически сводил на нет все попытки передать в руки правосудия фашистских преступников.

В течение года после конца войны официальная чистка превратилась в фарс. Из 394 тысяч государственных служащих, оказавшихся под следствием до февраля 1946 г., были уволены только 1580 человек, да и то большинство из них вскоре получили назад свои должности. Из 50 тысяч фашистов, заключенных в тюрьму в Италии, лишь меньшинство провело большую часть времени в тюрьме: летом 1946 г. все приговоры к тюремному заключению менее пяти лет были отменены, а заключенные – освобождены. Несмотря на то что в судах Италии слушались дела о самых жестоких зверствах в Западной Европе, судьи выносили в процентном отношении меньше смертных приговоров, чем любая другая западноевропейская страна, – не более 92 на все послевоенное население страны, составлявшее более 45 миллионов человек. В двадцать раз меньше на душу населения, чем во Франции. В отличие от своих немецких партнеров ни один итальянец не предстал перед судом за военные преступления, совершенные за пределами Италии.

Перед лицом такого впечатляющего провала правосудия стоит ли удивляться, что разочарование населения начало вырываться наружу. Как только люди поняли, что никакая чистка невозможна, если ее осуществление предоставить властям, остался лишь небольшой шаг к тому, чтобы принять решение взять закон в свои руки. В послевоенные месяцы по районам страны пронеслась вторая волна народного насилия – так люди выражали свое недоверие официальной чистке, врываясь в тюрьмы и прямо там линчуя заключенных. Это происходило в городах провинций Эмилия-Романья и Венето и в северных районах страны. Самый известный прецедент – город Скио в провинции Виченца, где бывшие партизаны ворвались в местную тюрьму и вырезали 55 узников. По свидетельству некоторых очевидцев, люди остро переживали провал чистки в тот период времени. «Если бы они только провели два-три суда, – заявил один из них, – если бы они только попытались сделать что-то, возможно, этого было бы достаточно, чтобы ослабить напряжение, которым были охвачены люди». «Я всегда защищал эти действия, – сказал другой участник, отвечая на вопросы более чем пятьдесят лет спустя, – потому что для меня их убийство стало актом справедливости… У меня нет сострадания к тем людям даже после их смерти».

ПРОВАЛ ЧИСТКИ ВО ВСЕЙ ЕВРОПЕ

Опыт Италии был исключительным примером того, что происходило по всей Западной Европе. Послевоенные чистки, по крайней мере частично, не удались везде. Во Франции, например, которую союзники хвалили за «скрупулезность» и «компетентность», широко распространилось разочарование деятельностью судов. Более чем 311 тысяч дел расследовались, но лишь около 95 тысяч завершились каким-то наказанием подсудимых – всего 30 % от общего числа. Менее половины из них – всего 45 тысяч человек – получили срок или более суровый приговор. Самым распространенным наказанием было лишение гражданских прав – права голоса или права занимать любую общественную должность. Однако большую часть этих наказаний отменили после амнистии 1947 г., и большинство заключенных оказалось на свободе. После следующей амнистии в 1951 г. в тюрьмах остались лишь полторы тысячи самых отпетых военных преступников. Из 11 тысяч гражданских служащих, уволенных с работы в первые дни чистки, большинство вернулось на свои должности в последующие шесть лет.

Половина тех, кто получил наказание в Голландии, лишились только права голоса, у большей части получивших тюремные сроки они были, как правило, короткими. В Бельгии наказывали несколько суровее. Там вынесли 48 тысяч приговоров к тюремному заключению, из них 2340 – пожизненно. Правда, это составляло всего около 12 % от всего числа расследованных дел. Бельгийские судьи также вынесли 2940 смертных приговоров, но приведены в исполнение только 242.

Многие люди по всему континенту считали подобные приговоры безнадежно мягкими. Безусловно, они заявляли о своем разочаровании. В мае 1945 г. по Бельгии прокатилась волна демонстраций, в которых вершился самосуд над коллаборационистами, их семьи подверглись унижениям, а дома – разграблению. В Дании, где случаи серьезного предательства были почти неизвестны, около 10 тысяч человек вышли на улицы Аалборга, чтобы потребовать более сурового обращения с коллаборационистами, и была созвана всеобщая забастовка. Демонстрации менее масштабные произошли и в других районах страны. Во Франции, как и в Италии, имели место множество попыток толпы прорваться в тюрьмы и линчевать узников.

Наверное, единственным местом в Северо-Западной Европе, где люди продемонстрировали какое-то удовлетворение от проведенной чистки, стала Норвегия с ее быстрыми и эффективными судами и суровыми наказаниями. Более половины из 90 тысяч расследованных дел завершились тем или иным наказанием. Иными словами, более 1,6 % всего населения так или иначе понесли наказание после войны, причем в эту цифру не входят неофициальные наказания, которым подверглись женщины и дети. Но это – тема следующей главы.

Дело в том, что правосудие в разных странах сильно отличалось. Страной, где у человека существовала наибольшая вероятность попасть в поле зрения следственных органов, была, разумеется, Германия, в которой процесс очищения общества от нацизма неизбежно делал козлом отпущения весь народ. Однако еще более удивительно, что страной, в которой человек с большей вероятностью мог попасть в тюрьму, была Бельгия, а следом за ней Норвегия. В Болгарии, что также удивительно, приведены в исполнение полторы тысячи смертных приговоров. (Впрочем, как и на остальной территории Восточной Европы, многие эти казни больше связаны с захватом власти коммунистами, нежели с наказанием за какие-то реальные преступления.)

Различное обращение с предателями и отношение к ним в разных странах, наверное, лучше всего проиллюстрировано событиями в Центральной Европе. Хотя Австрия и Чехословакия были соседями, результаты чисток в них разнились очень сильно. В Австрии коллаборационизм в большинстве случаев рассматривался как незначительное преступление, за которое следовало наказание в виде штрафа или потери гражданских прав. Такое наказание получили более полумиллиона человек. Однако эти санкции действовали не долго. В апреле 1948 г. амнистия вернула гражданские права 487 тысячам бывших нацистов, остальные вернулись в общество в 1956 г. Около 70 тысяч гражданских служащих были уволены с работы, но, как и в других странах, позднее вернулись на свои должности.

На территории Чехии, наоборот, к коллаборационизму отнеслись гораздо более серьезно. Чешские суды вынесли 723 смертных приговора за преступления, совершенные во время войны. Таким образом, в Чехии процент приговоров, приведенных в исполнение, был значительно выше, чем во всей Европе. В то время как абсолютное число свершившихся казней не больше, чем, скажем, во Франции, следует помнить, что на территории Чехии население в процентном соотношении составляет лишь четверть населения Франции, в силу чего процент казней в четыре раза выше, чем во Франции. Чех-коллаборационист имел шансов быть казненным вдвое больше, чем бельгиец, в шесть раз больше, чем норвежец, и в восемь раз больше, чем его словацкий собрат в восточной части страны. Но сравнение с Австрией самое впечатляющее. Из 43 смертных приговоров, вынесенных в Австрии, только 30 были приведены в исполнение, сделав Австрию одной из самых безопасных для коллаборационистов стран в Европе. Чех в шестнадцать раз больше рисковал жизнью за «военные преступления», чем его австрийский сосед.

Разумеется, существуют культурные, политические и этнические причины различий между этими двумя странами. Чехи хотели отомстить за расчленение своей страны и снижение социального статуса немецким меньшинством, проживавшим среди них, – меньшинством, к процессу репатриации которого они приступили наряду с продолжением судебных процессов. Австрийцы, напротив, в основном приветствовали Anschluss (насильственное присоединение Австрии к Германии 11–12 марта 1938 г. – Пер.) и чувствовали естественное родство с немецкоговорящими соотечественниками, выставляя на посмешище свой официальный статус «первой жертвы» Гитлера. Именно по причине того, что коллаборационизм австрийцев приобрел всеобщий размах, власти чувствовали себя неспособными наказать его должным образом.

Сколь велико различие в отношении к коллаборационистам в обеих странах, справедливоили нет – это совершенно другой вопрос. С международной точки зрения невозможно одновременно оправдывать суровость приговоров в одной стране и их мягкость в другой.

Т а б л и ц а 2

Сравнение юридического наказания коллаборационистов в Западной Европе

П р и м е ч а н и е. * Цифры на 100 000 человек. Несмотря на точность некоторых вышеприведенных цифр, их следует рассматривать лишь как оценки, ибо многие абсолютные цифры весьма спорны. Однако для сравнения показателей по странам они дают определенно точную картину.

Отношение к предателям в разных странах – всего лишь одна из многих непоследовательностей в Европе после войны. Суды повсеместно имели склонность проявлять большую суровость к бедным и молодым с меньшими связями, не так ясно излагавшим свои мысли и менее способным нанять себе дорогих адвокатов. (Так было и в Восточной Европе, пока коммунисты ради своих политических целей не взяли чистку в свои руки.) Они также были суровее с теми, кто предстал перед ними в самом начале чистки, когда переполняли эмоции: за многие преступления, которые в 1944 г. карались смертью, после окончания войны люди получали лишь несколько лет тюрьмы. К разным категориям предательства отношение также разнилось. Например, военные и политические коллаборационисты, равно как и информаторы, получали суровое наказание везде. Сотрудники СМИ наказывались подчас строже всех даже при относительной незначительности их преступлений, так как имелись документальные доказательств их вины, и было легко наказывать их в назидание другим. Коллаборационисты в экономике, напротив, вообще почти не подвергались наказанию, по крайней мере в Западной Европе. Во-первых, причастность большинства бизнесменов было трудно доказать, во-вторых, они с большей вероятностью могли позволить себе нанять адвокатов, а те, в свою очередь, затягивали судебные процессы до тех пор, пока не появлялась вероятность оправдательного приговора. Кроме того, не было политической воли судить предпринимателей: ужасающее состояние послевоенной Европы означало, что они нужны независимо от того, насколько они непопулярны.

В подобном положении дел повинны не только суды. Оставив в стороне эмоциональные потребности людей, судам приходилось разрешать поистине неразрешимые дилеммы. Например, невозможно было точно трактовать определение понятия «коллаборационизм». Можно ли считать человека предателем, если, например, он искренне верил, что действует в интересах своей страны? Многие политики и руководители утверждали, что перешли на сторону нацистов, потому что это было лучше, чем массовые репрессии, которые последовали бы в случае коллективного отказа. Точно так же коллаборационисты в экономической области часто заявляли, что, если бы остановили производство на своих заводах, люди умерли бы с голоду, а рабочих мобилизовали бы на принудительные работы и вывезли в Германию. Сотрудничая с немцами, они, возможно, уберегли свои страны от гораздо худших бедствий.

Иные предупреждали о том, что новые законы о коллаборационизме имеют обратную силу. Иначе говоря, если их действия не шли вразрез с любым законом того времени, считаются ли они преступными? Можно ли «предателя по принуждению» считать ответственным за свои действия? И как могут послевоенные власти провозглашать членство в крайне правых политических партиях незаконным – что опять-таки имеет обратную силу, – одновременно поддерживая всеобщее право на свободу союзов?

Во Франции, Словакии, Венгрии, Румынии и Хорватии прокуроры пытались разрешить дополнительную проблему, состоявшую в сотрудничестве с Германией самого государства. В то время как глав этих государств, безусловно, можно было обвинить в работе на немцев, большинство рядовых бюрократов и управленцев не имели ничего общего ни с Германией, ни с нацистами. Мог ли человек быть предателем, если он просто следовал указаниям своего, несомненно, законного правительства?

Тонкости таких законных аргументов население в своей массе не замечало; народ меньше волновало хладнокровное правосудие, а больше своя собственная эмоциональная потребность видеть, что люди понесли наказание. Неизбежно многие суды увязли в деталях. Правосудие оказалось далеким от того, чтобы быть «суровым и быстрым», и часто осуществлялось равнодушно и ужасающе медленно. В Бельгии, например, через шесть месяцев после освобождения были заведены 180 тысяч дел, но лишь 8500 из них доведены до суда. Один обозреватель союзников с усмешкой заметил: «Если суды и дальше будут так медленно работать, понадобится десять лет, чтобы последнее дело было заслушано в суде».

Единственный способ ускорить процесс состоял в избрании кратчайшего пути: сбрасывать со счетов дела до того, как они появятся в суде. В конце концов, именно так и произошло в Бельгии. Из 110 тысяч обвинений в экономическом коллаборационизме только 2 % дошли до суда. В остальных странах Европы огромное большинство дел также прекратили до суда.

СОЗДАНИЕ УДОБНЫХ МИФОВ

Главная причина столь быстрого завершения чистки в Европе заключалась в отсутствии политической воли к более решительным действиям. Ни одна страна не была заинтересована в суровом и неумолимом возмездии. Например, покинувшее родину правительство де Голля большую часть войны занималось тем, что создавало образ народа, объединенного в борьбе против немцев, в противовес крошечной элите в Виши. Когда де Голль пришел к власти после освобождения, не имело смысла отказываться от мифа о единстве, особенно потому, что французы были, по всей видимости, объединены за ним.И кроме того, Франции сплоченность была необходима для возрождения. Коллаборационистам и бойцам Сопротивления после войны по-прежнему приходилось существовать вместе в одних и тех же сообществах. Поощрение вражды между ними лишь накопило бы проблем в будущем.

Другие правительства и отряды Сопротивления по всей Европе играли в ту же самую игру. Эмигрировавшие правительства Норвегии, Голландии, Бельгии и Чехии тоже хотели ослабить напряжение в своих странах, изображая свои народы такими же сплоченными против нацистов. Бойцы отрядов Сопротивления были счастливы оттого, что их военные подвиги повторяют как заклинание после войны, даже если складывалось впечатление, что их поведение, а не мелкое повседневное сотрудничество с нацистами было нормой. Коммунисты особенно делали вид, что за ними стоял объединенный народ, это сообщало большую законность захвату ими власти в Восточной Европе. Иллюзия единства была гораздо важнее для всех послевоенных правительств, чем чистка. Поэтому в целом чистка проводилась лишь с целью убрать тех, кто угрожал этому единству, таким образом оправдывая высылку враждебных этнических групп населения, например, или отстраняя от власти откровенных политических противников в Восточной Европе.

Настойчивые заявления о единстве послужили источником одного из самых убедительных мифов послевоенного периода – идеи о том, что ответственность за все зло, причиненное во время войны, несут исключительнонемцы. Следовательно, если «они» совершали зверства в отношении «нас», значит, остальная Европа освобождается от всякой ответственности за зло, причиненное самой себе. И тогда основная часть Европы может разделить «победу» над Германией. Ненависть, которую все европейцы выражали по отношению к Германии и немцам после войны, поэтому была лишь отчастиреакцией на реальные деяния Германии и также служила средством, с помощью которого каждая страна залечивала свои раны.

Как государству, потерпевшему поражение в войне, Германии не оставалось иного выбора, кроме как не падать духом. В конце концов, именно Германия развязала войну. Она поработила миллионы людей по всей Европе, заставив их принудительно работать на себя, и устроила холокост. Однако даже в Германии можно было увильнуть от ответственности за эти преступления. Стереотипный образ немца, который непрерывно извиняется за войну, возник в 1960-х гг. До этого немцы, как и другие народы, скорее отрицали и личную, и коллективную ответственность за события 1939–1945 гг. Большинство считало себя жертвами, не преступниками – жертвами нацизма, неспособности своих вождей выиграть войну, жертвами бомбардировок, мести союзников, послевоенных лишений и т. д. Вина легко перекладывалась на чужие плечи.

Вообще суды над нацистскими военными преступниками дали те же результаты, что и чистки со всей их непоследовательностью. В некоторых зонах Германии нацистов преследовали более решительно, чем в других; с какими-то категориями военнопленных обращались жестче, чем с другими; многие видные нацисты вышли сухими из воды, тогда как их «попутчиков» наказали.

Единственный суд, который затмил все остальные, – суд над нацистскими вождями в Нюрнберге в 1946 г. Яркий свет гласности требовался для того, чтобы воспитать нацию на ужасах нацизма, при этом он создавал впечатление, что вину нации несут толькоэти люди. По завершении процесса создалось впечатление свершившегося правосудия.

Искоренение нацистов, продолжавшееся и в последующие годы, особенно в американской зоне, вызывает всеобщее негодование. Оно завершилось не раньше 1949 г., когда в Западной Германии образовалась новая федеративная республика. Одновременно, как и повсюду в Европе, официально закончилась и чистка; многие наказания, скупо розданные бывшим нацистам, официально отменили. 20 сентября того же года новый канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр в своем первом официальном обращении к парламенту объявил, что настало время «оставить прошлое позади». Кошмар войны нужно было забыть ради новой мечты о будущем.

Есть искушение считать послевоенное мифотворчество безвредным. Если миф о единении привел к реальномуединству того или иного рода, какой же от него вред? А если предание забвению военной вины и коллаборационизма позволило Европе двигаться дальше и добиться лучшего будущего, так, возможно, оно тоже к лучшему? Однако, к сожалению, у этого лекарства наметились некоторые существенные побочные эффекты. Попытки реабилитировать правых в Западной Европе имели своим результатом не только оправдание. В некоторых случаях – прямо до смешного – оно позволило правым экстремистам выставить себя пострадавшей стороной.

Ввиду распространения мифа об ответственности исключительноГермании жестокое обращение с коллаборационистами стали расценивать не как суровость правосудия, а как избиение невинных. Во Франции к 1950-м гг. в широкой прессе стали появляться сотни зловещих рассказов, живописующих пытки и жестокое обращение, которым партизаны подвергали гражданских лиц. Во всех этих рассказах невиновность жертв либо предполагалась, либо открыто подчеркивалась. Многие истории были связаны с жестоким обращением с женщинами, которых раздевали догола, брили налысо, оскорбляли, избивали ломами, сексуально калечили и насиловали. Такие случаи действительно происходили после войны, но рассказы, появлявшиеся в прессе, часто основывались скорее на слухах, нежели фактах и, соответственно, преувеличивались.

Наряду с рассказами появилась поддельная статистика. Многие авторы в 1950-х гг. утверждали, что в первые месяцы после освобождения бойцами французского Сопротивления были казнены около 105 тысяч коллаборационистов. Эта цифра основывалась на случайной реплике, брошенной предположительно в ноябре 1944 г. Адриеном Тиксье, в то время министром внутренних дел. Но сам Тиксье умер в 1946 г., и никто никогда не видел никаких документальных подтверждений этих цифр. Реальная цифра, неоднократно подтверждаемая правительственными организациями и независимыми исследованиями, составляла менее одной десятой от вышеуказанной.

В Италии правые тоже не теряли времени, пытаясь изобразить себя жертвами. Начиная с 1950-х гг. они живописали непосредственно послевоенный период как кровавую бойню, в которой были убиты до 300 тысяч человек. Эти откровенно нелепые утверждения – если их достаточно часто повторять – начинают казаться достоверными. Что еще более важно, они преуменьшают число партизан, убитых фашистами во время войны, – всего лишь 45 тысяч человек, – создавая впечатление, что бойцы Сопротивления были большими злодеями. На самом деле число людей, убитых партизанами после войны, никак не могло соответствовать 300 тысячам: по крайней мере в двадцать раз меньше.

Миф о невиновности правых так же живуч в Италии, как и во Франции. Более того, с недавних пор он начал набирать силу. Одна из самых спорных книг, опубликованных в Италии в начале XXI в. – «Кровь побежденных» Джампаоло Пансы, он подвергает нападкам героическую идею итальянского движения Сопротивления, подробно описав убийства, совершенные его бойцами во время и после освобождения. Книга Пансы в большой степени фокусировалась на невиновности многих убитых, часто ссылаясь на судебный вердикт «не виновен» как на доказательство этой невиновности. Она вызвала возмущение левых, поскольку явно грешила нехваткой скрупулезности, в отличие от других исследований, которые в гораздо большей степени учитывали обстоятельства этих убийств – народный гнев по отношению к фашистам в то время и часто вполне понятное отсутствие доверия к решениям суда. Левых не на шутку рассердила растущая популярность книги: за первый год продажи составили свыше 350 тысяч экземпляров. Панса словно прочитал мысли вновь приобретших уверенность правых в Италии, которые с радостью увидели в его хорошо аргументированных доводах – равно как и произведениях более сомнительных историков – путь к реабилитации их прошлого.

После краха коммунизма в начале 1990-х гг. и последующего возникновения повсюду правых партий аналогичный процесс пошел по всей Европе. Личности, которые когда-то подвергались всеобщему поношению, появились снова, но теперь уже в качестве образцов для подражания просто потому, что они противостояли «большему злу» – коммунизму и Советскому Союзу. В воображении людей преступления военных диктаторов, вроде Муссолини или румына Иона Антонеску, оправдываются или даже игнорируются благодаря их предполагаемым достоинствам. Ультранационалисты в Венгрии, Хорватии, Украине или Прибалтике – те, что без разбора убивали евреев, коммунистов и либералов, как во время, так и после войны, – теперь превратились в национальных героев. Это не просто безвредные мифы – это опасное искажение правды, которое необходимо разоблачать.

Если широко распространенное сотрудничество с деспотическими режимами во время войны еще как-то можно понять, это не означает, что с ним должно мириться. Когда поведение предателей преступает черту нравственности, это непростительно, потому что широкие политические взгляды этих людей, возможно, созвучны с нашим собственным мировоззрением. Точно так же мы не имеем права освобождать от ответственности партизан за жестокую месть в послевоенный период, хотя и осуждать их действия по современным меркам не имеем права. Преступления имели место. Невинные люди были убиты. Но желать, чтобы европейские народы, огрубевшие за годы репрессий и зверств, были способны избегать таких эксцессов, – безусловно, просить слишком многого.

Глава 14

МЕСТЬ ЖЕНЩИНАМ И ДЕТЯМ

На большей части Западной Европы месть коллаборационистам имела тенденцию происходить в небольших масштабах. Обычно ее осуществляли отдельные люди или небольшие группы партизан, которым нужно было поквитаться за конкретное причиненное им зло. Массовое мщение, то есть месть, осуществляемая совместноцелыми городами или деревнями, была довольно редкой и обычно ограничивалась теми районами, где процесс освобождения проходил особенно ожесточенно. В целом, как я уже показал, население Западной Европы более или менее охотно передавало своих предателей властям. В тех районах, где люди этого не делали и пытались брать закон в свои руки, полиция или армии союзников довольно быстро вмешивались и восстанавливали порядок.

Исключение составляло обращение с женщинами, которые спали с немецкими солдатами. Такие женщины повсеместно признавались предательницами – «горизонтальными коллаборационистами», если использовать французский термин, – но они не обязательно совершали какое-то преступление, за которое можно было привлечь к суду. Когда местное население обрушило на них свой гнев после войны, очень немногие выражали желание их защитить. Полицейские или солдаты союзнических армий, которые находились поблизости, стояли в стороне и позволяли толпе поступать по-своему, в некоторых городах власти поощрялижестокое обращение с такими женщинами, считая это полезным клапаном для выхода народного гнева.

Из всех актов мести, которые обрушились на предателей в Западной Европе, самыми публичными и самыми широко распространенными стали именно эти. Существует много причин, по которым отбирались женщины, и не все они имеют отношение к реальному, якобы совершенному предательству. Их наказание и последующее отношение к их детям стоит рассмотреть, ибо это говорит очень многое о том, как европейское общество стало оценивать себя после войны.

ОБРЕЗАНИЕ ЖЕНЩИНАМ ВОЛОС НА ГОЛОВЕ

Осенью 1944 г. девушка из городка Сен-Клеман, расположенного во французском департаменте Ионн, была арестована за то, что имела «интимные отношения» с немецким офицером. Когда ее допрашивали в полиции, она открыто призналась в своей любовной связи. «Я стала его любовницей, – сказала она. – Он иногда приходил к нам в дом и помогал моему отцу, когда тот болел. Перед отъездом он оставил мне номер своей полевой почты. Я писала ему, и другие немцы передавали мои письма, потому что я не могла послать их по почте во Франции. Я писала ему в течение двух или трех месяцев, но у меня больше нет его адреса».

Многие женщины по всей Европе вступали в отношения с немцами во время войны. Они оправдывали свои действия «отношениями, основанными на любви», не «преступлением», «дела сердечные не имеют никакого отношения к политике» или «любовь слепа». Но в глазах окружающих это не служило оправданием. Секс, если это был секс с немцем, имел политическую окраску. Он символизировал покорение континента в целом: женщина – Франция, Дания или Голландия – подвергается насилию со стороны мужчины – Германии. Не менее важно – об этом я уже упоминал в главе 4 – это стало символом кастрации европейских мужчин. Они уже продемонстрировали свое бессилие против военной мощи Германии, а теперь оказались в роли рогоносцев по вине своих же соотечественниц.

Один из лидеров режима Виши Франсуа Дарлан бросает ключ от «своей» комнаты немцу

Число сексуальных связей между европейскими женщинами и немцами во время войны совершенно ошеломляющее. В Норвегии до 10 % женщин в возрасте от 15 до 30 лет имели во время войны немцев-сожителей. Статистических данных о числе детей, рожденных от немецких солдат, нет, но это не является чем-то необычным: количество женщин, которые сожительствовали с немцами в Западной Европе, легко исчисляется сотнями тысяч.

Движение Сопротивления в оккупированных странах по-разному оправдывало поведение своих соотечественниц. Например, их считали невежественными, бедными, даже умственно неполноценными, утверждали, что женщины были изнасилованы или спали с немцами ввиду экономической необходимости. Это, без сомнения, и служило оправданием для некоторых, однако недавние исследования показывают, что женщины, которые спали с немецкими солдатами, происходили из всех классов общества и занимали различное общественное положение.

В целом европейские женщины спали с немцами не потому, что их к этому принуждали, по причине отлучки собственных мужчин, материальной нужды или отсутствия продуктов питания. Они увидели в немецких солдатах образ сильного «рыцаря» и сочли его чрезвычайно привлекательным, особенно по сравнению с тем более слабым впечатлением, которое производили их соотечественники. В Дании, например, люди, проводившие во время войны опросы общественного мнения, были шокированы, обнаружив, что 51 % датских женщин открыто признали, что считают немецких мужчин более привлекательными, чем мужчины-соотечественники.

Такое положение нигде не ощущалась так остро, как во Франции. Для страны, где огромное – почти полностью мужское – присутствие немцев было противопоставлено отсутствию мужчин-французов, два миллиона которых находились в плену или работали в Германии, неудивительно то, что сама оккупация часто рассматривалась как сексуальный акт. Франция стала «шлюхой», отдавшейся Германии, а правительство Виши выступало в роли ее сутенера. Жан-Поль Сартр после войны заметил: «Даже коллаборационистская пресса была склонна изображать взаимоотношения Франции и Германии как союз, в котором Франция всегда играла роль женщины».

Даже те, кто еще испытывал патриотические чувства, были вынуждены ощутить чувство сексуального унижения. В 1942 г. Антуан де Сент-Экзюпери написал, что все французы заражены неизбежным ощущением того, что война наставила им рога, но они не должны позволять этому позору разрушить присущее им чувство патриотизма: «Разве муж ходит из дома в дом, плачась своим соседям, что его жена – проститутка? Разве так он может сохранить свою честь? Нет, потому что его жена – одно целое с его домом. Нет, потому что он не может противопоставлять свое достоинство ее достоинству. Пусть он вернется домой, к ней, и там выплеснет свой гнев. Так, я не буду отделять себя от поражения, которое, безусловно, часто будет унижать меня. Я часть Франции, а Франция – часть меня».

Такие чувства испытывали не только французские мужчины, но и их собратья во всех оккупированных странах. Будучи летчиком, сражавшимся от имени свободной Франции, Сент-Экзюпери, по крайней мере, делал что-то, чтобы помочь освободить свою страну. Для тех, кто сидел дома, не имея реального способа нанести ответный удар, перенести крах оказалось труднее.

Освобождение предоставило шанс кое-что исправить. Снова взяв в руки оружие и приняв участие во вторжении в свою собственную страну, французы получили возможность реабилитировать себя как в глазах женского населения, так и всего мира. Вероятно, это та самая причина, по которой Шарль де Голль стал таким значимым символом для французов во время войны. По контрасту со слабым режимом Виши де Голль никогда не предавал свой воинственный дух и упорно отказывался склониться перед чьей-либо волей, в том числе волей своих союзников. Речи, с которыми он выступал на Би-би-си, изобиловали энергичными ссылками на «сражающуюся Францию», «гордый, храбрый и великий французский народ», «военную силу Франции» и «военные способности нашего народа». В своей речи на совещании в Алжире, в преддверии высадки союзных войск в Нормандии (6 июня 1944 г. – Пер.), де Голль хвалился: «…действия наших великолепных войск… энтузиазм наших подразделений, готовящихся к великому сражению; дух экипажей наших кораблей; героизм наших доблестных воздушных эскадрилий; героев-мальчиков, которые сражаются в подполье без военной формы и почти без оружия, воодушевленные чистой воинской славой…»

Такие слова часто произносят полководцы, когда хотят воззвать к воинскому духу своих солдат. Но в данном случае они оправданны, поскольку резко контрастируют с пораженческим, «расслабленным» настроем, с которым режим Виши изображал военные надежды французов.

Реабилитация мужественности французов серьезно началась после высадки союзников в Нормандии в июне 1944 г., когда де Голль и его «свободные французские» войска наконец вернулись во Францию. В последующие месяцы они добились ряда военных побед. Первая – освобождение Парижа, осуществленная исключительно французскими войсками под командованием генерала Филиппа Леклерка (несмотря на попытки американцев сдерживать Леклерка, пока они организовывали более согласованное наступление американских дивизий). Вторым достижением было появление 15 августа французских войск в Провансе, которые с боями пробились к Эльзасу и в конечном счете вступили на территорию Германии, чтобы захватить Штутгарт. По пути они освободили Лион – второй по величине город Франции – опять-таки без помощи американцев. Медленно, но верно они реабилитировали себя за военную нерешительность в 1940 г.

Однако, наверное, самой большой поддержкой для французской гордости послужило образование того, чего не было у англичан и американцев – самостоятельной армии внутри самой Франции, которая поднялась на сражение с немцами изнутри. Французские силы взаимодействия (Forces Française de l’Interieur – FFI), или les fifis (птички), как их с любовью и пренебрежением называли, стали результатом объединения всех самых значительных групп французского Сопротивления под формальным командованием генерала Пьера Кенига. Летом 1944 г. они брали под свой контроль город за городом, часто сражаясь бок о бок с регулярными английскими и американскими войсками. Они освободили почти всю Юго-Западную Францию без посторонней помощи и точно так же очистили район к востоку от Лиона для войск союзников, наступающих к северу от Марселя.

Подвиги FFI дали сильный психологический толчок нравственным устоям французов, и особенно молодых людей, которые толпами вступали в FFI. Между июнем и октябрем 1944 г. ряды FFI увеличились со 100 до 400 тысяч человек. В то время как закаленные бойцы Сопротивления по привычке были склонны занимать сдержанную позицию, новые рекруты стремились выставлять напоказ свою только что обретенную мужественность. Солдаты союзнических армий часто докладывали о том, что видели, как они ходят «увешанные пулеметными лентами» или с «гранатами, висящими на поясе и плече» и «палят в воздух автоматными очередями». По словам Юлиуса Нива, майора британского королевского бронетанкового корпуса, эти молодые люди доставляли больше хлопот, чем того стоили: «Они с ревом проносятся в гражданских автомобилях, сбивая друг друга и вступая в драки со всеми, включая своих, нас и бошей (собирательное название немецких солдат у французов. – Пер.)». Даже некоторые французские крестьяне называли их «молодыми людьми… разгуливающими со знаками отличия FFI и выдающими себя за героев». Но если они и стремились чуть больше самоутвердиться, то только потому, что, в отличие от английских и американских мужчин, на протяжении нескольких лет были лишены возможности взять в руки оружие и выступить против Германии. Теперь впервые им представился шанс сражаться должным образом, открыто – как мужчинам.

К сожалению, демонстрация мужественности имела и свою темную сторону. Внезапный прилив молодых людей в ряды Сопротивления вытеснил из них гораздо более опытных женщин-бойцов. Например, Жанна Боэк, уважаемый специалист по взрывчатым веществам в Сен-Марселен, внезапно оказалась оттесненной на второй план. «Мне было вежливо сказано забыть об этом. Женщина не должна сражаться, когда для этого есть так много мужчин. И все же я наверняка лучше знала, как обращаться с автоматом, чем масса добровольцев FFI, которые только что получили оружие». В последнюю зиму оккупации женщин постепенно вытеснили из рядов активных участников Сопротивления, а коммунистическая организация «Французские вольные стрелки и партизаны» (FTP) также издала приказ о выведении из своих рядов женщин. Это происходило по контрасту с такими странами, как Италия и Греция, где значительное число женщин продолжало сражаться с партизанами на фронте до конца войны.

Таким образом, «хорошие» женщины были отодвинуты в сторону внезапным порывом французских мужчин заново утвердить свою мужественность. С «плохими» женщинами, которые «наставляли рога» нации, поступили гораздо жестче. Непосредственно после освобождения бойцы FFI массово обрушились на этих «горизонтальных коллаборационисток». В большинстве случаев наказанием им было бритье головы, которое часто проводилось публично, чтобы максимально увеличить унижение этих женщин. После освобождения процедуры обривания головы проводились в каждом департаменте Франции.

Один офицер британской артиллерии, делясь своими впечатлениями о пребывании на севере Франции после войны, описал подобную типичную процедуру: «В Сент-Андре-д’Эшоффёр, где одни осыпали нас цветами, когда мы проходили мимо, а другие предлагали нам бутылки, на рыночной площади разыгрывалась жестокая сцена – наказание предательницы, которая, по словам людей, была «дурной женщиной». Сидя на стуле, в то время как цирюльник брил ее голову до самой макушки, она привлекала к себе внимание целой толпы зрителей, среди которых, как я узнал позже, были несколько партизан и французский офицер. Мать женщины тоже присутствовала при этом, и, когда цирюльник стриг ее дочь, она топала ногами, бушевала и гневно жестикулировала за кругом наблюдателей. Женщина была с характером, потому что, когда ее голова была уже полностью обрита, она вскочила на ноги и воскликнула: «Да здравствуют немцы!» – после чего кто-то поднял кирпич и сбил ее с ног».

Ричард Холборо, лейтенант королевских инженерных войск, стал свидетелем похожей сцены, которую организовала толпа в небольшом городке под Дьепом; причем «многие из этих людей уже явно праздновали свое освобождение целый день, не расставаясь с бутылкой». Около восемнадцати женщин и девушек были приведены к импровизированной сцене, где каждую из них заставили сесть перед местным цирюльником.

«Вынув из кармана опасную бритву, он открыл ее, оттянул вверх волосы женщины, несколькими ловкими движениями отрезал их и бросил в толпу. Она кричала, когда цирюльник продолжил скрести ее скальп до тех пор, пока она не стала совершенно лысой. Потом ее подняли со стула и продемонстрировали воющей и глумящейся толпе».

Но конец тяжелым испытаниям женщин еще не настал. Пару дней спустя, когда его подразделение выходило из этого города, Холборо увидел вторую часть их наказания, когда задержался на главной улице из-за другой скандирующей толпы.

«С нескрываемой радостью люди смотрели на группу обритых налысо женщин с плакатами на шеях, которые голыми руками собирали в ведра конский навоз. Когда ведро наполнялось, его ударом ноги опрокидывали, и процесс начинался сначала. Было очевидно, что женщины города все еще мстят девушкам, которые «путались» с немецкими солдатами».

В десятках городов женщин заставляли пройти свое испытание либо частично, либо полностью голыми. Согласно статье, опубликованной в газете «Марсельеза» в сентябре 1944 г., группа молодых людей в Андуме заставила женщину «бежать по улицам совершенно голой на виду у невинных детей, играющих у своих домов». Точно так же в Труайе бойцы FFI собрали женщин, раздели их и выставили напоказ толпе, пока им брили головы. Как было написано в листовке местного комитета Освобождения: «Практически без одежды, заклейменные знаком свастики и измазанные особенно липкой смолой, под градом язвительных насмешек они пошли туда, где им обрили головы, и они тогда стали выглядеть, как многие иностранные осужденные. Начатая накануне вечером, эта безжалостная охота продолжалась целый день, к огромному удовольствию местного населения, которое выстраивалось рядами на улицах, чтобы увидеть, как эти женщины идут мимо в фуражках вермахта».

По словам Фабриса Виржили, вероятно самого главного эксперта в этой области, женщин раздевали по крайней мере в пятидесяти больших и малых городах Франции.

Такие сцены были присущи не только Франции. Подобные события происходили по всей Европе. В Дании и Голландии сочетание уязвленной национальной гордости и сексуальной ревности из-за поведения местных женщин привело к тому, что тысячи женщин подверглись процедуре обривания головы. На Шанельских островах – единственном небольшом уголке Британских островов, в который удалось вторгнуться Германии, – было несколько случаев, когда женщинам обривали головы, потому что они спали с немецкими солдатами. В Северной Италии были даже песни про бритье женщин, спавших с фашистами, вроде этой, которую пели партизаны в Венето:

И всем вам, красоткам,

Которые с немцами спали,

Ваши прекрасные кудри

Теперь не сбреют едва ли.

Огромная популярность таких наказаний, равно как и ритуалов, их сопровождавших, видимо, указывает на глубокую потребность освобожденных людей выразить свое отвращение к коллаборационизму. Историк Петер Новик, который провел первое объективное исследование этого периода во Франции, подчеркивает, что обрезание волос у женщин давало местному населению выход эмоций, который помог предотвратить широкое кровопролитие более серьезных коллаборационистов, словно эти женщины явились «жертвоприношением». Часто первые недели после освобождения зрелище обритых женщин на рыночной площади приводило к заметному спаду напряжения в данной местности и уменьшению кровопролития в отношении других предателей. В то время как некоторые историки ставили под вопрос эту точку зрения, такое обращение с женщинами, несомненно, объединило местное население как относительно безопасная и временная форма насилия; это был единичный акт мести, в котором все могли принять участие. Сейчас такую практику можно рассматривать как позорный эпизод в истории Европы, но в то время это все делалось с гордостью. Газеты Сопротивления в 1944 г. описывают праздничную атмосферу, царившую на процедурах ритуального обрезания волос, при которых толпы народа спонтанно распевали патриотические песни. По крайней мере в одном районе Франции местные жители подарили людям, проводившим эту экзекуцию, ножи и опасные бритвы в качестве сувениров на память об их работе.

Если бросить ретроспективный взгляд, становится очевидно, что патриотическое мщение было лишь одной стороной этой истории. Обрезание волос у женщин – не новшество, а освященное веками наказание для прелюбодеек. Однако никогда еще в европейской истории это наказание не использовалось так широко. Важно отметить, что большинство француженок, наказанные за любовную связь с немцами, были незамужними: они «изменили» не своим мужчинам, а стране. Таким вот совершенно неуловимым образом с Франции был снят ярлык слабой и покорной страны, и она стала мужественной и мстительной.

Сексуальный характер самих ритуалов также имеет значение. В Дании женщин часто раздевали догола во время процедур бритья головы, а на груди и ягодицах рисовали нацистские символы. Во многих районах Франции женщин били по оголенным ягодицам, а на груди малевали свастику. Тот факт, что эти ритуалы проходили на рыночных площадях или на ступенях ратуши, служил неким посылом всей местной общине: бойцы FFI используют тела этих женщин как общественную собственность. Они также использовали их как мужскую собственность – сотни фотографий, сделанных во время этих наказаний, показывают, что их исполняли почти исключительно мужчины.

Некоторые француженки слишком хорошо понимали, что их используют в символическом смысле. Их возмущало осуждение за личные действия, которые, по их мнению, не имели никакого отношения к войне. Когда в 1945 г. французская актриса Арлетти попала в тюрьму за связь во время войны с германским офицером, она оправдывала себя на суде так: «Мое сердце принадлежит Франции, однако влагалище – мне». Ничего удивительного в том, что подобные возражения не были услышаны. Согласно недавно проведенным исследованиям, около 20 тысячам женщин обрили головы в качестве наказания за коллаборационизм, причем большей их части – за интимную связь с немецкими солдатами.

Трудно судить по прошествии семидесяти лет, заслуживали ли эти женщины такого или иного наказания и заслуживали ли вообще. Солдаты союзнических армий и чиновники, безусловно, не считали себя вправе судить. Говоря словами Энтони Идена, тогдашнего министра иностранных дел Великобритании, тот, кто не прошел «ужасы оккупации», не имеет «права высказываться о действиях страны». Однако нельзя отрицать тот факт, что эти женщины стали козлами отпущения: бритье голов – символический способ отторгнуть от себя не только их собственные грехи, но и грехи всего общества. Вся Западная Европа, по словам французского журналиста Робера Бразийяка, «спала с Германией», совершая каждый день действия, которые сделали возможной немецкую оккупацию. Но во многих местах наказание понесли только женщины, которые спали с реальными немцами.

Единственным утешением для женщин, которых все это коснулось, стала мысль о том, что могло обернуться гораздо хуже. Мы уже видели, как в Восточной Европе утверждение заново национального осознания мужской силы отчасти осуществлялось путем массовых изнасилований. В Западной Европе обрезание волос у женщин представляло собой не столь ужасную форму сексуального насилия с целью достижения той же политической цели.

СОЦИАЛЬНЫЙ БОЙКОТ ДЕТЕЙ

Доказательство широко распространенного по всей Европе «горизонтального коллаборационизма» выразилось в детях, родившихся в его результате. В Дании родились 5579 детей с зарегистрированным отцом-немцем и, несомненно, еще больше тех, чей немецкий отец был утаен. В Голландии число детей, родившихся от немецких отцов, как полагают, составляло от 16 до 50 тысяч. В Норвегии, в которой количество населения составляет одну треть от населения Голландии, таких детей родилось от 8 до 12 тысяч. А во Франции, по подсчетам, около 85 тысяч или даже больше. Общее число детей, отцами которых стали немецкие солдаты в оккупированной Европе, неизвестно, но оценки варьируют от 1 до 2 миллионов.

Мягко говоря, этим детям не были очень рады в населенных пунктах, в которых они родились. На неосмотрительную связь можно было бы не обращать внимания, скрыть или забыть, но ребенок являлся постоянным напоминанием о позоре женщины и – в широком смысле – позоре всего населения города или деревни. Обритые наголо женщины могли утешиться тем, что волосы вскоре отрастут. Ребенка же никуда не денешь.

В некоторых случаях местные дети солдат вермахта считались такой помехой, от которой, считалось, лучше всего попытаться избавиться прямо сразу. В Голландии, например, некоторые свидетели утверждают, что знают много случаев, когда детей убивали вскоре после рождения – обычно это делали родители тех девушек, которые стали заблудшими овцами. К таким действиям прибегали, очевидно, для того, чтобы восстановить «честь» семьи, но иногда это были откровенно политические акции, которые совершали посторонние люди для восстановления чести общества. По рассказу Петры Рюигрок, например, один ребенок в Северной Голландии был похищен из колыбели членом Сопротивления, который швырнул его об пол.

Такие происшествия были, по счастью, редки, но они отражали настроение европейского общества: местные дети, рожденные от отцов-немцев во время войны, – это публичное оскорбление нации, в которой они родились. Итог сильным чувствам подвела передовая статья в Lufotposten – ежедневной норвежской газете 19 мая 1945 г.: «Все эти немецкие дети должны расти и превратиться в повсеместно существующее меньшинство незаконнорожденных людей среди норвежского народа. По своему происхождению они заранее обречены на то, чтобы занимать агрессивную позицию. У них нет своего народа, нет отцов, а есть только ненависть – и это их единственное наследство. Они не способны стать норвежцами. Их отцами были немцы, их матери были немками в мыслях и действиях. Позволить им оставаться в этой стране равносильно узакониванию выращивания пятой колонны. Они всегда будут представлять собой элемент раздражения и беспокойства среди чисто норвежского населения. Как для Норвегии, так и для самих этих детей будет лучше всего, если они будут продолжать жить под небесами той страны, к которой принадлежат по рождению».

Изучение отношения норвежцев к «военным детям» от немецких солдат – особенно обширное поле деятельности, потому что, в отличие от других стран, это отношение очень хорошо задокументировано. После войны норвежские власти учредили Комитет по делам детей военного времени, который должен был решить, что делать с ними. Поэтому в течение короткого времени проблема здесь открыто обсуждалась так, как нигде в Европе. Эта тема также стала объектом глубокого изучения не так давно. В 2001 г. под политическим давлением со стороны групп людей, рожденных во время войны, норвежское правительство профинансировало программу исследований с целью выявить, как именно обращались с этими людьми после войны, какое воздействие имело это на их жизнь и что можно сделать, чтобы исправить любую возможную несправедливость. Выводы программы представляют собой самое полное на сегодняшний день исследование проблемы детей военного времени.

Непосредственно после войны норвежцы чрезвычайно сурово отнеслись к поведению некоторых своих соотечественниц – женщин и девушек. В начале лета 1945 г. тысячи женщин, обвиненных в сексуальных связях с немцами, были собраны и посажены в тюрьмы и тюремные лагеря – около тысячи человек в одном только Осло. Как мы уже видели, во время освобождения многие из них подверглись процедуре обривания головы, некоторые – публичному унижению толпой. Однако, наверное, тревожнее всего звучали призывы людей, находящихся у власти, лишить их норвежского гражданства и депортировать в Германию. Такие действия было бы чрезвычайно трудно оправдать, так как сексуальная связь с немецкими солдатами не запрещалась законом. Во всяком случае, государственные органы, уполномоченные судить военных преступников и предателей, выступали против лишения людей гражданства в качестве наказания. В результате призывы депортировать женщин, которые спали с немцами во время войны, постепенно прекратились.

Женщины, которые вышли замуж за немцев, были более доступной мишенью и не избежали наказания так легко. В августе 1945 г. норвежское правительство возродило закон двадцатилетней давности, согласно которому женщины, вышедшие замуж за иностранцев, автоматически принимали гражданство своих мужей. Чтобы ограничить этот закон, приняли поправку: это положение касается только тех женщин, которые вышли замуж за граждан враждебного государства – немцев. Вопреки всем принципам норвежской юстиции этот закон должен был возыметь обратную силу. Поэтому почти мгновенно сотни – возможно, даже тысячи – женщин, которые полагали, что действовали в рамках закона, потеряли свое норвежское гражданство, стали «немками» и, как таковые, оказались перед лицом возможной депортации в Германию вместе со своими детьми.

Позицию в отношении детей, рожденных от немецких солдат, установить было даже еще легче. Согласно тому же самому закону, национальность детей, рожденных в военное время, определялась по отцу. Даже без этого закона у детей было мало – если они вообще были – защитников, и во всей стране сложилось единодушное мнение, что их определенно следует считать немцами. В результате перед ними тоже открылась перспектива немедленной депортации. Многие люди, включая властные структуры, полагали, что депортация должна быть проведена независимо от того, разрешено матерям таких детей остаться в стране или нет.

Естественно, предложение выявило всевозможные нравственные и политические проблемы. В то время мало кто стал бы протестовать против депортации «немецких» сирот, и изгнание детей, у которых имелись матери с норвежским гражданством, осуществить было гораздо труднее. Когда в июле 1945 г. учредили Комитет по делам детей военного времени, от него требовалось изучить изменения в законе, которые необходимо внести, чтобы выслать из страны и детей, и их матерей. Если это было невозможно, то следовало решить, какие другие меры следует принять, чтобы защитить и детей от возмущенного общества, и общество от потенциально опасной группы детей.

Комитет по делам детей военного времени рассматривал эти вопросы пять месяцев в конце 1945 г. Его выводы были и остаются чрезвычайно спорными. С одной стороны, члены комитета предложили, чтобы правительство организовало общественную кампанию с целью заставить местные общины принять этих детей, а с другой, если на то будет желание местного населения, забрать детей у матерей и отправить их в другие регионы Норвегии или даже за границу. Комитет также рекомендовал не депортировать ни детей, ни их матерей насильно; при этом его председатель Инге Дебес, по сообщениям, предложила всех 9 тысяч детей иммиграционной делегации Австралии, очевидно не принимая во внимание то, что подумают о таком переезде их матери. (Это предложение было в конечном счете отвергнуто по материально-техническим соображениям, кроме того, австралийцы решили, что тоже не хотят «немецких» детей.)

Так как было маловероятно, что правительство сможет депортировать этих детей, комитет приступил к рассмотрению возможных последствий того, что дети останутся в Норвегии. Один из пунктов, который волновал норвежцев больше всего, – возможность того, что эти дети окажутся с умственными отклонениями. В Норвегии, как и в других странах, было широко распространено мнение, что любая женщина, которая позволила немецкому солдату соблазнить себя, вероятно, слабоумная. Равно как любой немец, который выбрал себе умственно неполноценную партнершу, дефективный. Следуя этой логике, неизбежно напрашивался вывод: дети почти наверняка унаследуют такие же отклонения. Чтобы оценить эту проблему, комитет назначил выдающегося психиатра Эрнульфа Эдегарда дать заключение по поводу умственного развития детей, рожденных в военный период. Основываясь на данных нескольких десятков пациентов, Эдегард предположил, что 4 из 9 тысяч таких детей могут быть умственно отсталыми или как-то иначе наследственно неполноценными. В то время как комитет не принял полностью этого заключения, оно не помешало одному из его членов написать в газете о вероятности того, что и матери, и дети могут быть умственно неполноценными.

В результате ко многим детям приклеился ярлык «умственно отсталый» совершенно без всяких оснований, некоторые из них, особенно из старых сиротских приютов, управляемых немцами, были обречены провести остаток своих дней в таких заведениях. По словам одного врача, который наблюдал одну такую группу в течение 1980-х гг., если бы с ними обращались точно так же, как с другими, «не немецкими» сиротами, они, вероятно, прожили совершенно нормальную жизнь. Комитет по делам детей военного времени тем не менее рекомендовал дать психологическую оценку каждому ребенку указанной категории, чтобы определить состояние умственного здоровья, но этого так и не произошло, потому что сочли слишком дорогим удовольствием.

Навешивание на детей ярлыков «слабоумный» со стороны всего народа, местных сообществ и даже иногда их школьных учителей просто добавило еще один возможный способ гонения людей, которые и так были уязвимы. Некоторые позднее рассказывали истории о том, как их каждый день дразнили одноклассники в школе, не включали в число участников празднования годовщины конца войны, не разрешали играть с «чистокровными» норвежскими детьми, на их учебниках и ранцах рисовали свастику. Многих из них отвергали родственники, считая их источником семейного позора. Когда их матери позднее выходили замуж, многие страдали от словесных, психологических и физических оскорблений со стороны отчимов, которые не принимали их, потому что они были «детьми врага».

Некоторые страдали оттого, что их отвергали даже собственные матери, которые видели в них источник своих собственных страданий. Шестилетняя Тове Лайла, например, была увезена во время войны от своей матери нацистами с целью воспитать из нее немецкую девочку. В 1947 г. она была возвращена своей семье в Норвегии и знала только немецкий язык. Мать и отчим сумели выбить из нее немецкий язык всего за три месяца и все время после этого плохо обращались с ней, унижали и запугивали. В отсутствие соответствующей социальной службы, которая существует в порядке вещей в настоящее время в Норвегии, эта несчастная девочка провела остаток своего детства с прозвищем «чертова немецкая свинья», которым называла ее собственная мать.

То общее, что объединяло детей военного времени, – позорное молчание об их отцах. Это молчание имело место как на общегосударственном, так и индивидуальном уровнях. Проявив первоначальный интерес к судьбе детей военного времени, особенно в части изыскания возможности избавиться от них, норвежское правительство последовало политике стирания всех следов немецкого происхождения этих детей. Власти не добивались того, чтобы отцы-немцы содержали своих детей, и активно препятствовали контактам с ними. Если у ребенка было по-немецки звучащее имя, правительство заявляло о праве изменить его более традиционно норвежским.

На индивидуальном уровне такое молчание могло принести еще больший вред. Матери этих детей часто отказывались рассказывать об их отцах и запрещали детям говорить об этом. Некоторые дети не знали о национальности своих отцов до тех пор, пока не начинали ходить в школу, становясь объектами дразнилок на площадках для игр. По-видимому, замалчивание этой темы редко мешало детям подвергаться словесным оскорблениям за пределами семьи.

Разрушительное воздействие, вызванное всеобщим отторжением этих детей, только недавно вышло на свет божий. Согласно исследованию, спонсированному норвежским правительством в 2001 г., среди детей военного времени выше уровень смертности, разводов, хуже здоровье, чем у остального населения страны. Они менее образованны и зарабатывают меньше, чем другие норвежцы. Они в значительной степени более подвержены суициду, чем их сверстники. Самый высокий уровень смертности среди людей, рожденных в 1941 и 1942 гг., – тенденция, которую люди, проводившие исследование, приписывают отчасти тому факту, что эти дети в конце войны были достаточно большими, чтобы понимать все происходящее с ними. Ближайшие послевоенные годы стали временем, когда жесткое отношение к ним достигло своего пика.

Дети военного времени в Норвегии останутся изгоями и в грядущие годы. Решающим было то, что к ним относились даже более сурово, чем к их матерям. В 1950 г. новый Акт о гражданстве вернул женщинам, которые вышли замуж за немцев, право на норвежское гражданство. Детям военного времени в таком праве до достижения восемнадцатилетнего возраста было отказано. Ежегодно до начала 1960-х гг. детям и их опекунам приходилось проходить унизительную процедуру, подавая в местное отделение полиции ходатайство о разрешении остаться в стране.

Вообще говоря, опыт норвежских детей военного времени довольно типичен для всей Западной Европы. Детям, отцы которых были немцами, угрожали, их дразнили и избегали везде, где бы они ни родились. Иногда их оскорбляли физически, но чаще оскорбления были словесными – уничижительные прозвища, вроде bebes bosches, tyskerunger или moeffenkinder. Дети военного времени из любой страны рассказывают о том, что их запугивали другие дети, учителя, соседи и иногда члены их собственной семьи. Их часто не замечали в классах и отвергали местные жители.

Как и в Норвегии, практика позорного умолчания следовала за этими детьми, куда бы они ни поехали, как в их личной жизни, так и отношениях с бюрократическим аппаратом. В Дании, например, дети позднее заявляли, что «родились в атмосфере боли, позора и лжи». Те датчане, которые искали информацию о своих отцах-немцах, часто сталкивались с активными препятствиями на этом пути. Правительства всех стран Европы последовательно занижали сведения о «немецких» детях среди своего населения. В Польше вообще официально не существует детей такой категории: реальные оценки этого явления не вяжутся с недавно возникшими в стране мифами о «всеобщем сопротивлении» оккупации.

Конечно, это не единственная история – многие дети почти или совсем не страдали от дискриминации из-за своих отцов. В исследовании, проведенном университетом в Бергене, почти половина опрошенных детей военного времени заявила, что у них не было проблем из-за их происхождения. Однако более чем у половины из них проблемы были.

В огромном большинстве случаев не нашлось никого, кто заступился бы за этих детей, кроме их матерей, которые зачастую сами становились объектами презрения. Можно только аплодировать смелости французской матери, которая оказала противодействие школьной учительнице, назвавшей ее дочь «немецкой полукровкой», сказав: «Мадам, это не моя дочь переспала с немцем, а я. Когда вы захотите оскорбить кого-то, приберегите это для меня, а не выплескивайте на невинного ребенка».

Глава 15

ЦЕЛЬ МЕСТИ

Месть – это сильно осуждаемый, но плохо понятый аспект непосредственно послевоенного периода. Как бы сильно мы ни критиковали сейчас месть во всех ее проявлениях, важно признать, что она служила осуществлению нескольких целей, не обязательно абсолютно негативных. Для победителей она означала поражение Германии и ее приспешников и рассеивала всяческие сомнения в том, кто теперь держит бразды правления в своих руках. Жертвам Гитлера она возвращала чувство нравственного равновесия, даже за счет отказа от некоторых нравственных устоев. Наконец, для европейского сообщества в целом она явилась выражением фрустрации, которая накопилась за годы нацистских репрессий.

Акты мести, безусловно, давали отдельным людям, равно как и группам населения, ощущение того, что они больше не пассивные наблюдатели событий. Справедливо или нет, но толпы людей, которые вершили самосуд над немецкими солдатами на улицах Праги или бойцами черной бригады на улицах Милана, получали коллективное удовлетворение от своих действий: они не только нанесли удар по фашизму, но и забрали власть назад в свои руки. Аналогично миллионы иностранных подневольных рабочих, освобожденных из плена в Германии, обычно с радостью воровали еду и ценности из домов немцев и время от времени тоже жестоко обращались с немецкими семьями, членов которых они обнаруживали в этих домах. Они видели в этом свое право после нескольких лет существования впроголодь и побоев.

В некоторых регионах Европы, где люди потеряли веру в органы юстиции и порядка своей страны, осуществление мести, по крайней мере, давало им чувство, что какое-то правосудие возможно. В других местах иногда считалось, что менее насильственные формы мести оказывают положительное воздействие на общество. Самая распространенная форма мести в Западной Европе – обривание женщинам голов – в то время считалась способом снизить уровень насилия и вселить в оккупированные города и деревни чувство гордости. И хотя в настоящее время мы находим такие события достойными порицания, нельзя не сказать о том, что они сплотили население и дали ему наконец почувствовать некое могущество. Признание таких фактов не означает, что мы должны простить месть, но не признать их невозможно.

Вопрос о мести после Второй мировой войны всегда считался чрезвычайно спорным и по-прежнему используется в политической игре в настоящее время. Наиболее наглядно это подтверждается неоднократным использованием фиктивной статистики. Были сделаны преувеличенные и эмоциональные заявления людьми, действительно пострадавшими после войны, и определенными группами лиц, желающими извлечь выгоды из этих страданий. Например, авторы в области французского политического права десятилетиями утверждали, что во время и после освобождения члены Сопротивления убили более 100 тысяч людей, подозревавшихся в коллаборационизме, – цифра, равная числу бойцов Сопротивления, убитых во время войны. Истинное число убитых коллаборационистов, вероятно, составляло десятую часть от нее, и только 1–2 тысячи человек можно реально отнести к жертвам актов возмездия. Французские правые энергично пытались отвлечь внимание от своей собственной роли во время войны и, быть может, даже добиться ее оправдания путем подтасовки цифр.

Аналогично немцы, изгнанные из мест своего проживания в конце войны, часто делают преувеличенные заявления о самых известных зверствах, которые имели место в Восточной Европе. Они говорят, что в Ауссиге были убиты 2 тысячи гражданских лиц, а в тюремном лагере в Ламсдорфе – 6500 человек (тогда как на самом деле цифры с большей вероятностью составляют 100 и 1500 человек соответственно). Определения вроде «геноцид» и «холокост» намеренно используются в попытке возвратить Германии ореол жертвы. А чтобы крепко вбить это в головы, самые страшные рассказы повторяются снова и снова, несмотря на то что некоторые из них не более достоверны, чем слухи. Такие преувеличения не нужны и приводят к обратным результатам: настоящие цифры и поддающиеся проверке рассказы и так ужасны, чтобы их еще приукрашивать вымыслом.

Не в пользу общества тот факт, что историки иногда не подвергали сомнению эти утверждения то ли из-за недостатка материала из авторитетных источников, то ли в некоторых случаях из-за того, что преувеличения, как оказалось, соответствуют нашим собственным политическим взглядам. Это проблема является камнем преткновения послевоенной истории, равно как и истории самой Второй мировой войны. Другой пример: в настоящее время регулярно печатают книги и статьи, в которых утверждается, что во время бомбардировки Дрездена в 1945 г. погибли 100 тысяч человек. Однако большинство самых уважаемых за последние 10–15 лет источников, включая официальную правительственную комиссию Германии в 2009 г., указывают около 20 тысяч человек. Вопрос о таких преувеличениях будет снова и снова возникать в следующих главах.

Однако если некоторые люди преувеличивают размах послевоенного мщения, то иногда верно и обратное. Многие евреи энергично уверяют, что случаи мщения на самом деле были исключительными событиями после войны. «Мы не могли мстить, иначе мы опустились бы до их уровня, – заявляет Берек Обуховски, освобожденный в Терезиенштадте. – Сомневаюсь, что среди людей, доживших до конца войны, найдется процентов пять, которые мстили немцам». Даже в то время евреи делали подобные заявления. «Мы не хотим мстить, – сказал Залман Гринберг в речи, обращенной к своим соплеменникам-евреям в Дахау в конце мая 1945 г. – Если бы мы начали мстить, это стало бы означать, что мы упали до уровня этики и морали немецкой нации за эти прошедшие десять лет. Мы не способны убивать женщин и детей! Мы не способны сжечь миллионы людей! Мы не способны уморить голодной смертью сотни тысяч!»

Большинство историков соглашались с такими утверждениями: месть была дорогой меньшинства. Солдаты, партизаны и бывшие узники во многих уголках Европы демонстрировали поразительную выдержку, и власть закона была более или менее не затронута. В Норвегии и Дании, например, после войны было очень мало насилия. Но даже в тех странах, которые, в отличие от других регионов к югу и востоку от них, не пережили физическое и нравственное уничтожение, случаи мести все же были, особенно это касалось женщин, которые спали с немецкими солдатами. Тот факт, что эта месть проявлялась в относительно мягкой форме, не отменяет ее.

Также верно и то, что евреи, вероятно, гораздо менее виновны в мщении, чем любая другая группа людей в послевоенной Европе. Но те, кто все же выбрал для себя путь мести, воспользовался ею от души; доходило до того, что люди были готовы рисковать и своей собственной жизнью, и жизнями невинных людей. Доктор Гринберг столь убедительно говорил об этом в своей речи в Дахау, отмечая, что желание отомстить очень даже бытовало среди евреев. И, насколько нам известно, это желание осуществлялось в Дахау как узниками лагеря, так и американскими войсками.

Вопрос о мщении евреев по-прежнему чрезвычайно болезненная тема. В те времена большинство евреев не поддались этому искушению по причинам, высказанным в речи доктора Гринберга: не хотели нравственно опуститься до уровня нацистов. Однако в настоящее время евреи умаляют существование мщения немного по другим причинам: они обеспокоены тем, как мировое сообщество могло воспринятьих действия. Люди, исповедующие другую религию, не могут понять тревогу, которую испытывают евреи в отношении того, как они выглядят. Веками страдая от антисемитских инсинуаций и теорий заговоров, апогеем которых стала нацистская кампания ненависти 1933–1945 гг., евреи по вполне понятным причинам полны решимости избегать любых ненужных разногласий. Исследования показывают, что всякий раз, когда возникают разногласия, вроде вопроса об Израиле, немедленно по всей Европе разгорается традиционный антисемитизм, свидетельством чему шквал нападок, обрушившийся на евреев после израильской войны в Южном Ливане в 2006 г.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда в 1990-х гг. журналист Джон Сэк опубликовал книгу о мести евреев, она вызвала возмущение в еврейском сообществе, особенно в Америке. Сэк взял интервью у нескольких евреев, которые стали видными фигурами в системе тюремных лагерей Польши после войны и которые признались в том, что немецкие пленные подвергались пыткам. Его книга, сенсационная по стилю, подтверждается документально, а все интервью записаны на пленку и находились в широком доступе. Тем не менее его агент отказался представлять книгу, и американские издатели, заплатившие ему аванс, запоздало решили все отменить. Точно так же журнал, который купил авторское право на публикацию книги, снял свою статью за два дня до публикации. Несмотря на то что он сам еврей, Сэк и в печати, и по телевидению был обвинен в антисемитизме и отрицании холокоста. Подобные дебаты разгорелись вокруг его книги и в Европе, где польский издатель Сэка отменил ее публикацию из страха перед дурной славой, равно как и немецкий издатель, уничтоживший шесть тысяч уже напечатанных экземпляров книги. Несмотря на это, основная информация, содержавшаяся в книге, неоднократно подтверждена другими, всемирно признанными историками.

Признание послевоенного мщения – чрезвычайно неприятный вопрос для любого историка, даже когда он не затуманен национальными или религиозными чувствами. Вероятно, его невозможно обсуждать, не наступив кому-нибудь на больную мозоль. Во-первых, существует обеспокоенность тем, что, характеризуя действие как карательное, историк отчасти узаконивает его. Так, например, когда изнасилование немецких женщин советскими солдатами расценивается местью, оно тем самым становится более понятным и, возможно, в какой-то степени более приемлемым. Немецкие женщины, если следовать аргументам, являлись составной частью нацистского режима наравне с мужчинами, поэтому изнасилование было тем, что они сами навлекли на себя. Такой довод в то время выдвигали многие русские.

И наоборот, акт мщения столь ужасен, что затеняет изначальное преступление: так, массовые изнасилования в Германии могут счесть отвратительными, а современные читатели забудут, что многие женщины, подвергшиеся изнасилованию, были частью злодейского режима. В нашем понимании зверства, совершенные от имени нацизма, – даже такие масштабные преступления, как холокост, – можно, по крайней мере, отчасти «уравновесить» страданиями, которые перенес немецкий народ по окончании войны. Это, безусловно, беспокоит многих ученых в Германии. Когда, например, в 1992 г. показали сенсационный документальный фильм о массовых изнасилованиях, он произвел фурор в немецкой прессе: разгневанные комментаторы доказывали, что этот фильм не нужно было транслировать по телевидению, потому что, если немцы начнут видеть себя жертвами зверств, они забудут о факте собственных преступлений.

Чтобы избежать возникновения связи между этими двумя крайностями, многие историки лукавят. Большинство свидетельств Второй мировой войны, например, умалчивают о мщении, которое началось после ее окончания. А большинство книг, описывающих изнасилования и убийства немцев после войны, лишь мельком упоминают зверства нацистов в Восточной Европе во время войны, которые и породили это, по-видимому, неутолимое желание мщения. Проблема отделения мщения от его более широкого контекста состоит в невозможности понять, почемулюди поступали так, как поступали после войны. С современной политической точки зрения это также создает причины для соперничества за образ жертвы.

Рано или поздно эти аргументы начинают трещать по национальным или политическим швам. Вполне понятно, что поляки и чехи обижаются, когда историки начинают говорить о страданиях этнических немцев, в то время как сами были вынуждены терпеть годы жестокой оккупации все тех же немцев. Французские коммунисты приходят в негодование, когда правые указывают им на произвол, поскольку именно французские правые попустительствовали пленению, пыткам и казням десятков тысяч бойцов коммунистического Сопротивления. Русские отмахиваются от гневной реакции на то, как после войны они обращались с румынским и венгерским гражданским населением, утверждая, что Румыния и Венгрия, в первую очередь, не должны были вступать в войну против Советского Союза. И так далее.

Правда в том, что нравственная трясина, порожденная войной, не пощадила никого. Все народы и все политические убеждения – разумеется, в очень разной степени – жертвы и преступники одновременно. Если историки все еще стараются увидеть эти вопросы в разных оттенках серого, чтобы оценить их должным образом, наверное, неизбежно то, что большинство людей с еще не зажившими в те времена ранами, нанесенными войной, обычно видели события исключительно в черном и белом цветах. Политическая и национальная поляризация, которую мы время от времени наблюдаем в настоящее время, в 1945 г. была напряженной и повсеместной. Споры о послевоенном насилии часто вязнут в вопросах национальности или политики, это не случайно. Они указывают на некоторые более глубокие темы, которые кроются как за самой войной, так и ее непосредственными последствиями. Независимо от того, насколько большое место занимала месть в мыслях и мотивациях народов Европы, сама по себе она не является достаточным объяснением насилия, происходившего после войны. Существовали иные, идеологические силы, которые вступили в игру. Иногда насилие было не реакциейна стремительные изменения, вызванные войной, а их продолжением. Мщение, само по себе, – не следствие, а орудие достижения более радикальных целей.

Преследование этих целей и глубокие расовые предрассудки, которые зачастую за ними скрывались, являются темой следующей части книги.

Часть третья

ЭТНИЧЕСКИЕ ЧИСТКИ

Вы должны создать такие условия… чтобы они сами захотели сбежать.

Иосиф Сталин

Глава 16

ВЫБОР ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

Вторая мировая война никогда не рассматривалась обычным конфликтом из-за территории. Это была еще и война расовой и этнической принадлежности. Некоторые определяющие ее события не имели ничего общего с завоеванием и удерживанием реальной территории, скорее с наложением своей собственной этнической печати на уже имеющейся территории. Холокост, этническая чистка Западной Украины, попытка геноцида хорватских сербов совершались так же энергично, как боевые действия на фронтах. Огромное число людей – наверное, 10 миллионов или больше – было умышленно уничтожено лишь по той причине, что они принадлежали к определенной этнической или расовой группе.

Те, кто вел эту расовую войну, порой затруднялись в определении национальной принадлежности человека, особенно в Западной Европе, где сложно перемешались различные группы населения. Евреи, у которых случайно оказались светлые волосы и голубые глаза, могли ускользнуть из сети, потому что не подходили под предвзятый расовый стереотип нацистов. Цыгане могли замаскироваться – и делали это – под представителей других этнических групп, просто сменив одежду и модель поведения, как делали словаки в Венгрии, боснийцы в Сербии, румыны на Украине и т. д. Самый распространенный способ определения этнических друзей или врагов – язык, на котором они говорили, – не всегда работал. Люди, выросшие в смешанных людских сообществах, говорили на нескольких языках и могли переходить с одного на другой в зависимости от того, с кем общались; это умение спасет много жизней в самые тяжелые дни войны и после нее.

Предприняв попытку классифицировать население Европы, нацисты настаивали на выдаче каждому человеку удостоверения личности того цвета, который соответствует его национальной принадлежности. Они создали огромный бюрократический аппарат для классификации всего населения по национальностям. В Польше, например, была введена национальная иерархия, в которой немцы рейха находились на самом верху, далее шли этнические немцы, за ними – привилегированные меньшинства, вроде украинцев, следом поляки, цыгане и евреи. Классификация здесь не заканчивалась. Этнические немцы, например, подразделялись на категории: настолько чистокровные, что могли быть приняты в нацистскую партию; чистокровные в достаточной степени для того, чтобы быть гражданами рейха; имеющие примесь польской крови и, наконец, поляки, которых можно было причислить к этническим немцам по их внешнему виду или образу жизни.

Тем, кто не попал никуда, приходилось самим принимать решение. Это порой вызывало определенные сложности. Многие люди находились перед выбором: либо их родители или прародители смешанного этнического происхождения, либо они не видели противоречия в том, чтобы быть одновременно, скажем, поляком по рождению, литовцем по национальности и немцем по этнической принадлежности. Зачастую они определялись в лучшем случае наобум, возможно побуждаемые одним из родителей, супругом (супругой) или даже другом. Более расчетливые исходили из соображений выгоды, которую можно было бы извлечь. Заявив об этнической принадлежности к немцам например, можно было получить освобождение от трудовой повинности, право на особые пайки и налоговые льготы. С другой стороны, на человека могла распространяться воинская повинность: иногда решение сводилось к выбору – русский фронт или трудовой концлагерь.

Последствия этого простирались далеко к концу войны. В то время как военные действия в Европе официально закончились в мае 1945 г., различные конфликты на расовой и национальной почве продолжались месяцами, а порой и годами после их окончания. Иногда это были исключительно локальные, даже личные стычки – люди в небольших городах и деревнях знали этническую принадлежность своих соседей и действовали соответствующим образом. Однако все больше и больше такие конфликты разворачивались на региональном или государственном уровнях. После войны целые группы населения изгонялись из мест, где они проживали веками, просто на основании того, что было написано в их удостоверениях личности во время войны.

Одержимость фашистов идеей расовой чистоты не только в регионах, оккупированных Германией, но и повсеместно имела огромное влияние на позицию европейцев. Она заставила людей относиться к расовой принадлежности так, как никогда раньше, обязала принимать ту или иную сторону, хотели они того или нет. А в сообществах, которые веками жили бок о бок более или менее мирно, породила проблему, которую надо было как-то решать.

Война открыла людям то, что некоторые решения бывают радикальными и окончательными.

Глава 17

БЕГСТВО ЕВРЕЕВ

В начале мая 1945 г. русскими был освобожден восемнадцатилетний польский еврей по имени Роман Хальтер. Он и двое других евреев прятались вместе у приютившей их немецкой супружеской пары неподалеку от Дрездена, когда они бежали с «марша смерти». Выжив в нескольких трудовых лагерях, включая Освенцим, Роман Хальтер был ослаблен и истощен, но жив и знал, что ему чрезвычайно повезло.

На следующий день после освобождения Хальтер попрощался с супружеской парой, давшей ему приют. Он отчаянно хотел выяснить, выжил ли еще кто-нибудь из членов его семьи в холокосте. Раздобыв велосипед, привязал к рулю несколько стеклянных банок консервированного мяса, которые нашел на заброшенной ферме, и отправился по дороге в Польшу.

Далеко он не уехал, повстречав одного русского освободителя на мотоцикле. Хальтер был очень благодарен русским за свое спасение. Он считал их друзьями евреев, освободителями, «хорошими людьми», более того, даже немного говорил по-русски, который помнил с детства. К сожалению, его братские чувства не были взаимными.

«Я был рад его видеть… Я еще помнил русские слова, которые узнал от своих родителей. «Русский, я тебя люблю! – сказал я и добавил: – Здравствуйте, товарищ!» Он странно посмотрел на меня и стал быстро говорить по-русски. Я улыбнулся и сказал по-польски, что не понимаю его. Он оглядел меня с ног до головы, затем посмотрел на мой велосипед и сказал: «Давай часы». Я это понял. Он закатал рукава своей рубашки и показал мне свои предплечья, унизанные часами, и снова повторил два слова: «Давай часы».

Я посмотрел ему в глаза. Они были суровы и холодны. Я начал говорить с ним по-польски. Сказал, что у меня нет часов, и показал ему обе свои худых руки. Он указал на одеяло, привязанное к раме велосипеда, и что-то сказал по-русски. Я подошел и достал одну банку консервов и отдал ее ему. «Мясо, – сказал я. – Товарищ, мясо». Мясо было видно через стекло. Он посмотрел на него, а потом на меня. «Товарищ, возьми, пожалуйста, на здоровье».

Он поднял стеклянную банку, подержал ее над головой пару секунд и разбил о землю. Стекло и мясо разлетелись во все стороны. Я посмотрел на русского солдата, и страх закрался в мое сердце. Что я мог сказать, чтобы он оставил меня в покое? Я моментально почувствовал себя беспомощным. «Спусти штаны», – сказал он на своем языке. Я стоял там, потрясенный, и не совсем понял, что он имел в виду. Он повторил свою команду и жестами показал мне, чего он хочет от меня.

…Я аккуратно положил велосипед на землю, чтобы не разбить стеклянные банки в сумке, и начал спускать брюки. «Зачем он заставляет меня делать это?» – думал я. Быть может, он думает, что на мне надет пояс с часами? Я должен сказать ему, что я не немец, который просто говорит по-польски. Так что пока я спускал брюки и показывал ему, что на мне нет ремня, а на поясе часов, я медленно говорил ему по-польски, что я еврей. Я знал слово «еврей». «Я еврей, – повторял я, – я еврей, я товарищ».

Теперь я стоял перед ним, голый снизу, хотя инстинкт подсказал мне не снимать мои хорошие зашнурованные ботинки, чтобы он не взял их и не оставил меня босиком. Я не смог бы дойти до города Чодеца босиком. Потому я спустил брюки и трусы так, что они лежали на моих носках и ботинках. Я снова посмотрел ему в глаза. В них было видно презрение, когда он осматривал мое оголенное тело. Я увидел пустой взгляд убийцы.

Он достал из кобуры свой револьвер, прицелился мне в голову и спустил курок. Послышался громкий щелчок. Не сказав ни единого слова, он резким движением ноги завел свой мотоцикл и уехал. Какое-то время я стоял на дороге со спущенными трусами и брюками и смотрел, как он исчезает вдали».

Память о той встрече будет преследовать Хальтера всю оставшуюся жизнь. Ее значение зловеще. Несмотря на то, что они оба были жертвами немцев, и на спонтанное проявление Хальтером дружбы безымянный русский поступил с ним так, как мог бы поступить офицер-эсэсовец: сначала удостоверился, что он еврей, проверив на предмет обрезания, затем приставил к его голове оружие. Спасла ли Хальтеру жизнь осечка или просто отсутствие пули в стволе, он так и не узнал.

В последующие месяцы такие сцены повторялись по всей Европе. Евреи всех государств обнаруживали, что конец власти немцев не означает конец преследованиям. Отнюдь. Несмотря на то что евреи выстрадали, во многих регионах антисемитизм после войны усилился. Насилие, направленное против них, вспыхивало повсюду – даже там, где не было оккупации, например в Великобритании. В некоторых частях Европы это насилие стало окончательным и бесповоротным: задачу очищения своих общин от евреев, которую не смогли выполнить даже нацисты, осуществили местные жители.

ВЫБОР: ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ

После войны европейские евреи начали задумываться над уроками, которые можно было извлечь из недавно пережитого. Некоторые мыслители полагали, что холокост стал возможен только потому, что евреи слишком бросались в глаза перед войной и во время нее. Они доказывали, что единственный способ избежать возможности повторения подобной катастрофы в будущем – сделаться невидимыми, полностью ассимилировавшись в разных странах, в которых они живут.

Однако сионисты утверждали, что это чепуха: даже хорошо ассимилировавшихся евреев гитлеровские приспешники находили и убивали вместе со всеми остальными. Они доказывали, что единственный путь к обеспечению безопасности – покинуть Европу и основать свое собственное государство.

Третьи полагали, что оба этих подхода – в сущности, признание поражения, а их долг – возвратиться в родные места и попытаться заново организовать там свои общины.

Большинство уцелевших евреев в Европе изначально склонны были согласиться с последней точкой зрения – не следуя какой-то особенной идеологии, а просто потому, что в годы ссылки и лагерного заключения мечтали о возвращении домой. Многие понимали – умом, если не сердцем, – что сообщества людей, которое они оставили, больше не существуют. Однако большинство евреев вернулось отчасти из-за эмоциональной привязанности к своим родным городам и деревням, а отчасти из желания восстановить единственный вариант нормальной жизни, который они знали. Продолжали ли они питать надежды после своего возвращения – это во многом зависело от того, какой прием им оказывали.

С точки зрения евреев жизнь в Европе после войны сбивала с толку. После поражения Германии многое изменилось, но многое осталось неизменным. С одной стороны, организации, занимавшиеся преследованием евреев, были заменены на организации, призванные помогать им. Американский еврейский объединенный распределительный комитет завозил в Европу продовольствие, лекарства и одежду на миллионы долларов и помогал восстанавливать синагоги и еврейские культурные центры. Нееврейские гуманитарные организации, вроде UNRRA и Красного Креста, тоже предоставляли целевую помощь – организовывали лагеря исключительно для перемещенных лиц еврейской национальности и находили друзей и членов семей. Даже новые правительства стран начали менять свою позицию в отношении евреев, например отменяя антиеврейские законы.

С другой стороны, годы нацистской пропаганды нельзя было отринуть за недели или месяцы, а открытый антисемитизм все еще существовал. Иногда он выражался совершенно шокирующим образом. Например, евреев, которые в 1945 г. вернулись в греческий город Фессалоники, иногда приветствовали фразами «А, так вы выжили?» или даже «Как жаль, что из вас не получилось мыло». В Эйндховене (город на юге Голландии. – Пер.) еврейские репатрианты предстали перед чиновником, который регистрировал их со словами: «Еще один еврей! Они, должно быть, забыли вас отправить в газовую камеру». В немецких городах Еармише и Меммингене киножурнал в кинотеатре, упомянувший о гибели 6 миллионов евреев, спровоцировал крики «Это их еще мало убили!», за которыми последовали оглушительные аплодисменты.

Больше всего возвращавшиеся на родину евреи боялись того, что, несмотря на все меры, принимаемые правительствами и гуманитарными организациями, глубоко укоренившийся антисемитизм никогда не исчезнет. Жизненный опыт научил их, что ни демократия, ни видимое равенство прав, ни даже их собственный патриотизм не является гарантией от преследований. Их самая главная задача – не относиться к каждому небольшому инциденту как к «признаку будущего взрыва» или доказательству того, что «готовятся новые массовые убийства». Если они должны были справиться с этим, то тогда им была нужна помощь людских сообществ, в которые они заново вливались.

Поэтому по возвращении домой евреям больше всего требовалась уверенность. Получить возможность начать жизнь сначала означало большее, чем просто пищу, крышу над головой и медицинскую помощь – то, что обычно предоставлялось всем возвращавшимся людям. Им нужно было, чтобы им оказали радушный прием.

Некоторые евреи, как Примо Леви, действительно вернулись к «друзьям, радующимся жизни, теплу спокойных застолий, основательности ежедневной работы, освобождающей радости рассказывать свою историю». Есть много рассказов о евреях, вновь соединившихся, словно благодаря чуду, с родными и близкими; о сострадании со стороны посторонних людей, которые давали им пищу или кров или выслушивали их истории. Но, к сожалению, такие рассказы не настолько часты, как должно бы быть, а опыт большинства был совсем другим.

ВОЗВРАЩЕНИЕ: ГОЛЛАНДИЯ

Из 110 тысяч голландских евреев, вывезенных в концентрационные лагеря во время войны, на родину возвратились лишь около 5 тысяч. Они были среди 71 564 перемещенных голландцев, которые вернулись в Голландию в 1945 г., в основном в Амстердам. По прибытии на главный вокзал города они проходили собеседование, регистрацию и получали продуктовые талоны и купоны на одежду. Иногда им давали советы, где остановиться или где можно получить помощь, но иногда в отделениях различных гуманитарных организаций не было служащих. Официальный прием был подготовленным, но холодным: ни флагов, ни цветов, ни духовых оркестров, просто ряд конторских столов и вопросы, за которыми следовала быстрая отправка на улицы городского центра.

С самого начала существовали тонкие различия между возвращавшимися людьми. Однако дискриминации подвергались не евреи, а те возвращенцы, которых считали коллаборационистами. Люди, работавшие в Германии на добровольных началах (vriwilligers), получали свои карточки репатриантов со штампом в виде буквы V. В таком случае они не получали продуктовый набор для вновь прибывших и талоны на питание. Кроме того, от них шарахались в каждой организации, с представителями которой они вступали в контакт.

Из числа других (onvriwillig) с фанфарами встречали разве что тех, кого считали участниками Сопротивления, с немедленным предоставлением им преимуществ. Часто их отправляли в специальные реабилитационные центры, расположенные в роскошных местах, включая крыло дворца королевы Вильгельмины. Их превозносили в прессе, в правительстве, на улицах. «Если ты участвовал в Сопротивлении, все становилось возможным! – утверждал бывший боец Сопротивления Карел де Врис. – Ты мог попросить денег у любого и получить их. Все строительные материалы, например, были в дефиците, но если ты говорил: «Это для участников Сопротивления, возвращающихся из концлагерей», – то получал все немедленно!» Позже, в знак признания деятельности Сопротивления, им даже назначили специальную пенсию.

Возвращавшимся евреям быстро стало ясно, что голландцев интересовал единственный вопрос, в чем разница между коллаборационистами и участниками Сопротивления. Все остальные категории, включая евреев, просто свалили в одну кучу. Это было характерно не только для Голландии. Когда депортированные итальянцы вернулись в Италию, их тоже смешали в одну кучу как «политзаключенных», независимо от того, были ли они евреями, подневольными рабочими или военнопленными. Французских возвращенцев рассматривали примерно так же – единой группой. Исходя из самых популярных историй о том времени, они и по сей день фактически считаются таковыми. Это не дискриминация евреев, но близко к этому – попытка игнорировать их в целом. Как выразился один голландец, выживший в лагере: «Там, где по идее должны были выразить сочувствие, я сталкивался с равнодушной, неприступной, отталкивающей аморфной массой, известной как бюрократический аппарат».

Существовало много причин, по которым голландские власти не оказывали возвращавшимся евреям особой помощи, в которой те нуждались и заслуживали. Во-первых, они действовали по примеру союзников, особенно англичан, официальная политика которых заключалась в том, чтобы не относиться к евреям как людям отдельной категории. Евреи составляли лишь небольшую долю возвращавшихся, и поэтому не получили никаких преимуществ. К тому же властям пришлось готовиться к возвращению людей в спешке, поскольку Голландия одной из последних в Европе получила освобождение.

Если бы ко всей этой ситуации подошли более взвешенно, стало бы очевидно, что евреи больше любой другой группы людей заслуживают особого отношения, с точки зрения и нравственности, и гуманизма. Они, безусловно, перенесли несравнимо больше страданий, чем любая другая группа населения голландского общества: из 210 тысяч голландцев, погибших во Второй мировой войне, половина – евреи, и это без учета того, что евреи составляли всего чуть более 1,5 % от довоенного населения страны. В большинстве ее районов население полностью исчезло, даже в Амстердаме выжила лишь незначительная его часть. В то время как другие возвращенцы встречали теплый прием со стороны местных сообществ, готовых оказать им помощь, у многих евреев не было никого – даже семьи.

И не только «бюрократия» игнорировала эти факты. Простые люди тоже были склонны проявлять удивительное равнодушие. Историк Дьенк Хондиус собрал множество примеров, демонстрирующих отношение простых голландцев к возвращавшимся евреям. Например, Риту Купман бывший знакомый приветствовал словами: «Тебе повезло, что тебя здесь не было. Здесь был такой голод!» Когда Эб Каранза вернулся на свою прежнюю работу, работодатель отказал ему в выдаче аванса на том основании, что в Освенциме «у тебя была крыша над головой и еда все время!». Большинство евреев не пытались рассказывать об ужасах, через которые им пришлось пройти, а, подобно Герхарду Дурлахеру, просто «покупали одобрение», выслушивая истории других людей и «благоразумно помалкивая» о своем собственном положении. «Люди не понимали, – объясняет другой голландский еврей, – или не верили вам».

Многие подобные замечания возникали из чистого неведения. В отличие от Восточной Европы, где холокост происходил под носом у людей, на Западе многие были совершенно не в курсе происходящего с евреями после их депортации. До того как вышли фильмы о концентрационных лагерях, рассказы о массовых убийствах, поставленных на поток, часто отметались как преувеличения. Но даже после демонстрации фильмов в кинотеатрах зрители по-прежнему до конца не осознавали, какое на самом деле это имело значение для людей, которые выжили.

Упитанные супруги-французы встречают возвращающегося на родину бывшего узника концлагеря: «Знаете, молодой человек, мы тоже ужасно страдали от ограничений» (июнь 1945 г.)

Важнее человеческого неведения разве что ощущение дискомфорта, которое неизбежно вызывали подобные рассказы. По словам Френка Кайзера, люди в Голландии реагировали на его рассказ о заключении в Терезиенштадте словами: «Не хочу знать. Это все закончилось. Радуйся, что выжил». На евреев, вернувшихся в другие страны, реакция была аналогичной. Во Франции, по словам бывшего заключенного Освенцима Александра Кона, «царило всеобщее равнодушие», и евреям советовали подвести черту под пережитым. В Венгрии возвратившихся евреев избивали, если они осмеливались предположить, что пострадали больше, чем их соседи-христиане. Даже в Америке иммигрировавшие туда евреи, пережившие войну, часто сталкивались с раздражением: «Война закончилась. Хватит уже!»

Следует помнить, что простые европейцы тоже ужасно пострадали во время войны, особенно в последний год, но они, по крайней мере, находили какое-то утешение, думая о том, что пережили все это вместе. После освобождения весь континент погрузился в создание мифов о единстве в несчастье. Они прекрасно устраивали всех, от бывших коллаборационистов, желавших вернуться «к своим», до измученного народа, мечтающего забыть о войне, и политиков, которые хотели возродить чувство национальной гордости.

Даже на международном уровне мысль о том, что все народы Европы страдали при нацизме вместе, была очень удобна для возрождения чувства всеобщего братства между пострадавшими народами. Но присутствие евреев превращало в издевку подобные мифы. Они пережили гораздо больше, чем кто-либо другой, и ни одна группа населения не пришла к ним на помощь: удобное представление о том, что европейцы «все вместе», едины, – явно ложное.

Здесь, наверное, кроется ключ к тому, почему положению возвращавшихся евреев повсеместно не придавалось значения после войны – не только в Голландии, но и по всей Западной Европе. В то время как рассказы о Сопротивлении давали людям возможность думать о себе хорошо и убеждать в том, что они также предоставили изрядную долю героев, рассказы евреев имели противоположное действие, становясь напоминанием о былых неудачах на всех уровнях общества. Самого их присутствия бывало достаточно для возникновения дискомфорта, словно они могли в любой момент раскрыть неприятный секрет. Поэтому гораздо проще просто притвориться, что на долю евреев на самом деле выпало то же самое, что и остальным. Их не только не встречали радушно – их игнорировали, оттесняли на второй план, заставляли молчать.

БОРЬБА ЗА ИМУЩЕСТВО ЕВРЕЕВ

Иногда существовали более прозаичные причины, по которым евреев не ждал дома радушный прием. После войны по Венгрии ходил анекдот: еврей, выживший в лагерях, возвратился в Будапешт, где случайно встретился с другом-христианином. «Как поживаешь?» – поинтересовался друг. «Даже не спрашивай, – ответил еврей. – Я вернулся из лагеря, и теперь у меня нет ничего, кроме одежды, в которую ты одет».

Подобный анекдот бытовал практически в любом городе Восточной Европы и во многих городах на Западе. Разграбление имущества евреев во время войны происходило в каждой стране и на всех уровнях общества. Его масштабы иногда поражали. Например, в старом еврейском квартале Амстердама из домов вынесли все вплоть до деревянных оконных рам и дверных коробок. В Венгрии, Словакии и Румынии землю и имущество евреев часто делили между бедными. Иногда люди даже не дожидались отъезда евреев. В Польше во время войны бывали случаи, когда к евреям подходили знакомые и говорили: «Раз уж вы все равно умрете, почему кому-то должны достаться ваши башмаки? Почему бы вам не отдать их мне в память о вас?»

Когда горстки евреев начали возвращаться домой после войны, их имущество иногда возвращали им без всякой суеты, однако это скорее исключение, чем правило. В историографии того периода в жизни Европы существует масса историй о том, как евреи безуспешно пытались получить назад то, что принадлежало им по праву. Соседи и друзья, обещавшие хранить ценности во время их отсутствия, часто отказывались возвращать их: за прошедшие годы настолько привыкали считать их своими. Крестьяне, которые обрабатывали землю евреев во время войны, не понимали, почему евреи должны пользоваться плодами их трудов. Христиане, которым военные власти раздавали опустевшие квартиры евреев, считали их квартиры своими по праву, имея на руках бумаги, подтверждающие это. Люди были склонны относиться к евреям с различной долей возмущения и проклинали свое злосчастье: надо же, чтобы из всех, «исчезнувших» во время войны, именно ихевреи возвратились.

В этом смысле показателен пример с имуществом евреев, «разошедшимся» во время войны, и ужасающими последствиями, случившийся в небольшом венгерском городке Кунмадарасе. В начале войны здесь проживали 250 евреев из всего населения 8 тысяч человек. Их вывезли в апреле 1944 г. – кого-то в Освенцим, кого-то в Австрию, и только 73 из этих несчастных выжили. За время отсутствия их имущество было «конфисковано» местными чиновниками с целью, во-первых, обогащения, а во-вторых – для раздачи остатков добра бедным. Некоторые дома и предприятия были целиком разграблены соседями с молчаливого благословения властей. Иные достались солдатам разных армий, которые проходили через этот населенный пункт, предметы мебели и другие вещи разошлись среди местных жителей. Пришедшая Красная армия, в свою очередь, разграбила дома представителей высших слоев общества и среднего класса, где, собственно, и закончили свое существование многие наиболее ценные вещи. Некоторые предметы, доставшиеся им, обменивались на продукты или просто оставлялись, и, таким образом, окольными путями вещи перекочевывали в собственность местных крестьян. В довершение этого запутанного маршрута пришедшие коммунисты тоже реквизировали собственность для себя или блага партии, и этой собственностью тоже время от времени приторговывали в местном масштабе.

Таким образом, путем конфискации, грабежа, краж и перепродажи имущество евреев разошлось по всему городу. В крупных городах, вроде Будапешта, неразбериха часто делала невозможным для возвращавшихся евреев найти свои вещи. Но в столь небольшом городке, как Кунмадарас, разыскать свое имущество было нетрудно – гораздо труднее заставить тех, у кого оно оказалось, вернуть его хозяевам. Некоторые люди прямо отказывались возвращать что-либо и после этого рассматривали присутствие евреев как упрек или потенциальную угрозу. Другим вернуть вещи приказали в полиции, но даже те, кто подчинился добровольно, делали это неохотно и с возмущением. Бедные люди особенно сильно огорчались, тем более если были вынуждены возвращать вещи евреям, которые ранее были более богатыми, чем они. «Когда евреи возвращались, у них не было ничего, – сказала одна жительница репортеру местной газеты, – теперь же они едят белый хлеб, а я, несмотря на то, что пашу землю носом, по-прежнему ничего не имею».

Зимой и весной 1946 г. в Кунмадарасе начала сгущаться напряженная антисемитская атмосфера. Кульминация наступила ближе к концу мая, когда группа женщин напала на еврея по имени Ференц Кути, продававшего яйца на рынке города, и разбила все яйца на его прилавке. Женщиной, возглавившей это нападение, была Эстер Тот Кабаи, которая в оправдание своих действий сослалась на клеветнический древний миф, будто евреи приносили в жертву детей христиан во время своих религиозных обрядов. До этого по окрестностям ходили абсурдные слухи о том, что евреи похищают и убивают детей, а потом продают «колбасу из человеческого мяса». Нанося удары Кути своим деревянным башмаком, Кабаи кричала: «Евреи похитили ребенка моей сестры!» Некоторые продавцы нееврейской национальности пришли на помощь Кути, но, когда и они подверглись избиениям, Кути бросил свой прилавок и убежал домой.

Дом Кути быстро окружила толпа, но в течение какого-то времени не входила в дом, опасаясь, что он может быть вооружен. Вошли полицейские, прибывшие на место, не обнаружили оружия и объявили об этом толпе. Это была трагическая ошибка, поскольку весь сброд ринулся внутрь. Кути, очевидно, просил пощады, но был убит человеком по имени Балаш Кальман, забившим его до смерти железным ломом со словами: «Ты у меня получишь сосиски из мяса венгерских детей!»

Нападение на Ференца Кути ознаменовало начало погромов, в котором был убит по крайней мере еще один еврей, а пятнадцать человек получили серьезные ранения. Люди врывались в дома евреев и грабили их, то же самое происходило и с их магазинами. В это время особенно муссировались слухи о похищениях детей и кровавых жертвоприношениях. Было слышно, как погромщики выкрикивали лозунги типа: «Надо бить евреев, потому что они похитят наших детей!» Однако истинный мотив этих погромов крылся в явном желании ограбить евреев. Когда толпа ворвалась в магазин одежды, то потребовала, чтобы были возвращены трое детей, якобы запертых в нем. Правда, вместо того, чтобы искать пропавших детей, люди немедленно начали хватать одежду. На еврейку, некую мадам Розенберг, напала женщина по имени Сара Керепеши, у которой был свой зуб на нее, потому что после войны судом ей было предписано возвратить мадам Розенберг вещи, той принадлежавшие. Мадам Розенберг вспоминала, что нападавшая на нее женщина кричала, нанося ей удары: «Это тебе за одеяло на гагачьем пуху!»

То, что произошло в Кунмадарасе, – особенно жестокий случай явления, распространившегося после войны по всей Европе. И дело не только в том, что евреи, возвращавшиеся на родину, сталкивались с проблемами возвращения и сохранения своего имущества, но и в том, что антисемитизм, существовавший на континенте, сделал их гораздо более уязвимыми, чем любая другая группа населения. В других районах Венгрии, например, суды принимали решения оставлять лошадей и другой домашний скот, украденный с ферм евреев, у тех, кто «спас» их. В Италии власти не только колебались при принятии решения, возвращать ли предприятия евреев их законным владельцам, но и пытались взимать «вознаграждение за управление» предприятиями, за которыми «присматривали» во время войны. В Полыпе любое «брошенное» имущество, ранее находившееся в собственности евреев, переходило под контроль местных властей – иными словами, у местных властей существовал законный интерес в том, чтобы евреи, вернувшиеся после войны, снова были изгнаны. Такие примеры можно найти почти в каждой европейской стране.

Евреи стали законной добычей во время войны, а их собственность рассматривалась как ресурс, которым мог пользоваться каждый. Совершенно ясно, что многие люди и некоторые правительства по-прежнему придерживались на их счет такого же мнения и после окончания войны.

ЕВРЕИ-КАПИТАЛИСТЫ И ЕВРЕИ-КОММУНИСТЫ

Погром в Кунмадарасе – один из множества подобных инцидентов, которые происходили в Венгрии непосредственно в послевоенные годы. Насилие, направленное против евреев, включало ограбление домов и магазинов (например, в шахтерском городке Озд), самосуды, убийства (как в Мишкольце) и поджоги синагог (как в Мако). Наряду с насилием евреям приходилось терпеть все обычные виды ненасильственного антисемитизма: дискриминацию, запугивание, словесные оскорбления и т. д. Уровень национальной ненависти был высоким и всеобщим, его явно нельзя объяснить просто спорами из-за собственности. Происходили некие более глубокие процессы.

Начнем с того, что люди, замешанные в таких крайностях, часто сами страдали от невыносимых трудностей. Экономика всего региона в 1946 г. приближалась к краху, особенно плохо обстояло в Венгрии, где уровень инфляции, по сообщениям, подскочил до наивысшей отметки 158,486 % в день! В своих воспоминаниях писатель Дьёрдь Фалуди определяет значение происходящего для простых людей: когда его издатель напечатал новое издание одной из его книг в 1946 г., Фалуди получил 300 миллиардов пенго – сумму, сравнимую в 1938 г. по эквиваленту примерно с 60 миллиардами американских долларов. Тем не менее, забрав эти немалые деньги, он был вынужден бегом бежать на рынок, зная, что они обесценятся по крайней мере на 90 % к тому времени, когда он туда доберется. Всю сумму он потратил на одну курицу, два литра оливкового масла и горсть овощей. Подобная инфляция имела разрушительный эффект на жизнь простых людей, вынужденных обменивать свои пожитки на продовольствие. Рабочие часто рассчитывали на обеды, которые получали в заводских столовых, потому что их зарплата обесценивалась. В конце концов некоторые работодатели совсем отказались от денег и начали платить своим рабочим продуктами питания.

Вину за такое положение вещей приписывали прежде всего Советам – за разрушения, которые они причинили, и широко распространенное мародерство и штрафы, которые они требовали в качестве компенсации за войну. По ассоциации были виноваты коммунисты, а в представлениях людей коммунисты почти повсеместно отождествлялись с евреями. Это характерно не только для Венгрии: коммунистическая партия считалась «партией евреев» во всей Восточной Европе, и не без оснований. Коммунистов ненавидели везде, это отрицательно сказывалось на евреях. Например, руководитель коммунистической партии еврей Матиас Ракоши выступал с речью об экономической ситуации в Мишкольце, а на стенах завода появились граффити, обзывающие его «царем евреев» и человеком, который «продал страну русским».

Во-вторых, в число обвиняемых в отчаянном экономическом положении Венгрии попали торговцы черного рынка и спекулянты, которые запасали и тайно хранили продовольствие в надежде на подъем цен. В глазах народа этилюди тоже были евреями. Когда женщины в Кунмадарасе избивали еврея, торговавшего яйцами на рыночной площади, в числе обвинений, которые ему бросали, была и слишком высокая цена на яйца. Евреев повсюду обвиняли в том, что они запрашивают слишком дорого с покупателей, эксплуатируя экономический кризис, и делают запасы продовольствия и золота. Такие утверждения взывали к вековому стереотипу: еврей – скопидом.

Коммунисты, которые стремились стряхнуть с себя образ «партии евреев», увидели в данном стереотипе возможность завоевать некоторую долю столь нужной им популярности. Летом 1946 г. они выступили против черного рынка, в завуалированной форме осуждая евреев как «спекулянтов». В напечатанных ими плакатах на эту тему «спекулянты» изображены с преувеличенными семитскими чертами. Вообще говоря, эти плакаты мало отличались от изображений «паразитов-евреев» времен нацизма. Нашлись даже бесспорные доказательства того, что коммунисты спланировали самосуд над евреями в Мишкольце – это был эксперимент по управлению народным гневом.

В политической и экономической сумятице 1946 г. евреям в Венгрии почти некуда было деваться. Мор Рейнхардт, еврей из Яношхальмы, подвел итог их бедственному положению в письме к президенту Венгерского еврейского бюро, написанном в августе того же года: «К сожалению, после размышлений над событиями в Мишкольце и другими похожими случаями, очевидно, что евреев ненавидят в равной степени и коммунистическая партия, и партия мелких земельных собственников. Лозунг и плакаты одной гласят «Смерть коммунистам и евреям!», а другой «Смерть мелким земельным собственникам и евреям!». Евреев ненавидят повсюду, и все политические партии готовы уничтожить каждого, невинного или виноватого… На мой взгляд, нет другой возможности, кроме как искать защиты у оккупационных властей. Нам нужно искать у них помощи. Здесь, в Венгрии, еврею жить невозможно. Нам нужно уезжать. Нам нужно эмигрировать. Нам нужно просить у советских военных властей разрешения покинуть страну… и пока происходит эмиграция… Красная армия должна продолжать оккупировать страну, чтобы оказывать нам защиту».

Это письмо – настоящее выражение тех чувств, которые испытывали сотни тысяч евреев по всей Европе, полагая, что этот континент перестал и уже больше никогда не станет безопасной для них средой обитания.

ПОГРОМ В КЕЛЬЦЕ

Антисемитизм в Венгрии развернулся в полную силу после войны, однако хуже всего обстояло в Польше. Летом 1945 г. выживший в нескольких нацистских лагерях принудительного труда шестнадцатилетний Бен Хельфготт и его двоюродный брат ехали назад в Польшу из Терезиенштадта. Но когда они делали пересадку с одного поезда на другой в Ченстохове, их остановили двое вооруженных поляков в форме и попросили показать документы. Изучив документы, они велели мальчикам идти с ними в полицейский участок для обычной проверки. Подростки не заподозрили неладное и пошли за поляками в город. Сначала Хельфготт пытался завязать разговор с незнакомцами, но один из них обернулся к нему и со злостью сказал: «Закрой свой вонючий рот, ты, долбаный еврей». Ребята сразу же поняли, что попали в неприятную историю.

Мужчины привели их не в полицейский участок, а в темную квартиру, где заставили открыть чемоданы. Забрав все более или менее ценное, вывели их на улицу ночью, снова заявив, что пойдут в полицейский участок. Мальчики уже больше не верили им, конечно, но, так как эти двое были вооружены, особого выбора, кроме как подчиниться, у них не было. Их привели в заброшенный и безлюдный район города, где мужчины достали револьверы и велели им подойти к ближайшей стене. Бен Хельфготт начал умолять их, апеллируя к патриотизму, крича, что они все соотечественники-поляки, которые вместе страдали во время войны и должны помогать друг другу теперь, когда она закончилась. В конце концов один из мужчин сжалился над ними и сказал своему товарищу: «Давай оставим их. Они всего лишь мальчишки». Убрав револьверы, они, смеясь, ушли, предоставив двоюродным братьям самостоятельно искать дорогу до вокзала.

Польша, без сомнения, после войны представляла собой самую опасную для евреев страну. По крайней мере 500 евреев были убиты поляками в период между капитуляцией Германии и летом 1946 г., большинство историков вообще называют цифру около 1500 человек. Невозможно знать наверняка, потому что об отдельных случаях, вроде того, о котором рассказал Бен Хельфготт, редко сообщалось, еще реже они регистрировались – даже когда они заканчивались убийством. Евреев сбрасывали с поездов. У них отнимали вещи и уводили в лес, чтобы там расстрелять. Местные националистические группы присылали им письма с требованиями убираться, или их убьют. В карманах убитых евреев оставляли записки с текстом типа: «Так будет со всеми выжившими евреями».

Равно как в Венгрии, в Польше бытовало древнее клеветническое измышление о кровавых жертвоприношениях. В Ржешове ходили слухи о том, что «евреи, которым нужна была кровь после возвращения из лагерей», совершали ритуальные убийства. Среди убитых таким образом якобы оказалась девятилетняя девочка по имени Бронислава Мендон, «кровь которой высосали с ритуальными целями» в июне 1945 г. Во время бунта, который последовал за этими слухами, несколько евреев были избиты, их имущество разграблено, а один или два еврея, возможно, и убиты. В Кракове разразился полномасштабный погром после распространения слуха о том, что в синагоге убит ребенок-христианин. Польские полицейские и солдаты милиционной армии находились среди толпы, которая обрушилась на синагогу и преследовала евреев по всему городу. Вследствие этого насилия десятки евреев получили ранения и, возможно, пять человек были убиты. Евреи, попавшие в больницу, снова подверглись избиениям, медсестры смотрели на происходящее и называли их «еврейской мразью», которую «нужно расстреливать».

Самый известный послевоенный и, без сомнения, самый жестокий погром произошел в городке Кельце в южной части Центральной Польши. Он начался утром 4 июля 1946 г. после того, как восьмилетний мальчик по имени Генрик Блажчик ложно обвинил местного еврея в своем похищении и содержании в подвале здания Еврейского комитета по адресу улица Планты, 7. Еврей, против которого мальчик выдвинул это обвинение, был немедленно арестован и избит. Собралась жаждущая самосуда толпа, чтобы ворваться в здание и спасти других детей, которых якобы держали в нем для совершения ритуального жертвоприношения. Слухи о похищениях детей и «убийстве ребенка-христианина» быстро распространились по всему городу. Попытки главы Еврейского комитета успокоить разгоряченные головы были безуспешными.

Когда час спустя прибыли полицейские и провели обыск в здании, они не обнаружили не только детей-христиан, но даже подвала. Они отругали мальчика за вранье и отправили домой, но вредные слухи уже распространились. К этому моменту у здания собралась большая толпа, которая забросала окна камнями. Вскоре после этого приехали более сотни солдат предположительно для установления порядка, но после ружейного выстрела (неясно, кто стрелял) они присоединились к полицейским, штурмующим здание, начали хватать мужчин и женщин, которых находили в нем, и отдавали в руки толпы, бесновавшейся снаружи.

Барух Дорфман находился на третьем этаже здания, где он и еще двадцать человек забаррикадировались в комнате.

«Но они начали стрелять в нас через дверь и ранили одного человека, который позднее умер от ран. Они ворвались внутрь. Это были солдаты в форме и несколько гражданских лиц. Тогда я был ранен. Они приказали нам выйти на улицу. Они образовали коридор. На лестнице уже находились гражданские, среди них женщины. Солдаты били нас прикладами. Гражданские лица, мужчины и женщины, тоже нас били. На мне была рубашка, похожая на военную, возможно, поэтому меня не били. Мы спустились на площадь. Тех, кого вывели вместе со мной, кололи штыками и расстреливали. Забрасывали камнями. Даже тогда со мной ничего не случилось. Я двигался через площадь к выходу, но у меня, вероятно, было такое выражение лица, что они узнали во мне еврея, которого вывели из здания, потому что один штатский закричал: «Еврей!» И только тогда они напали на меня. В меня летели камни, меня били прикладами, я упал и потерял сознание. Периодически оно ко мне возвращалось, и тогда меня снова били камнями и прикладами. Кто-то хотел пристрелить меня, когда я лежал на земле, но я услышал, как другой человек сказал: «Не стреляй, он все равно загнется». Я снова провалился в обморок. Когда пришел в чувство, кто-то тянул меня за ноги и швырнул в грузовик. Это был какой-то другой военный, потому что я очнулся в госпитале в Кельце».

Некоторые свидетели помнят, как евреев выбрасывали из окон на улицу. Руководителя Еврейского комитета убили выстрелом в спину, когда он по телефону просил о помощи. Позже, вскоре после полудня, когда из литейного цеха Лудвикова подоспели 600 рабочих, около 15 или 20 евреев были забиты до смерти железными прутьями. Других забили камнями или расстреляли полицейские и солдаты. В списке убитых значились трое солдат-евреев, завоевавших высочайшие боевые награды в боях за Польшу, и двое простых поляков, которых, очевидно по ошибке, приняли за евреев. В тот же день были также убиты беременная женщина и женщина с новорожденным младенцем. Общее количество жертв в Кельце составило сорок два еврея убитыми и восемьдесят человек ранеными. Еще около тридцати человек были убиты во время связанных с погромом нападений на местной железной дороге.

Поразительно, но в этих массовых убийствах принимало участие все население города – мужчины и женщины. Помимо гражданских лиц – полицейские и солдаты, те, от кого зависит поддержание закона и порядка. Снова вспомнили расистский миф о кровавых жертвоприношениях, но католическая церковь не сделала ничего для опровержения его или осуждения погромов. В действительности кардинал-примас Польши Август Хлонд заявил, что массовые убийства не имели расовой подоплеки, а если в обществе и были проявления антисемитизма, в этом виноваты главным образом «евреи, которые в настоящее время занимают ведущие посты в правительстве Польши».

Коммунистические лидеры на местном и государственном уровнях отреагировали несколько более энергично: под суд попали некоторые зачинщики погромов, в целях защиты предоставлен специальный поезд для транспортировки раненых в Лодзь. Правда, непосредственно в день погрома они промолчали. Секретарь местной партийной организации объяснил причину: дескать, «он не хотел, чтобы люди говорили, будто [партия] защищает евреев». Министр внутренних дел Якуб Берман, еврей по национальности, получил сообщение о погроме, когда тот еще продолжался, но также отверг предложения принять радикальные меры, чтобы остановить толпу. Таким образом, даже высшая власть в стране оказалась не способна или не склонна оказать помощь. Так же как в Венгрии, польские коммунисты – даже евреи – стремились дистанцироваться от любой возможной связи с евреями.

БЕГСТВО

Насилие над евреями вызвало резкую реакцию в Восточной Европе. Многие из переживших войну и вернувшихся в Польшу после ее окончания евреев теперь уезжали в Германию на том основании, что в стране, которая изначально преследовала их, теперь жить безопаснее, чем на родине. Их рассказы разубеждали других ехать домой. «Не возвращайся в Польшу, – советовали Михаэлю Эткинду. – Поляки убивают всех евреев, вернувшихся из лагерей». Гарри Бэлзаму было сказано то же самое: «Они сказали, что мы, должно быть, сошли с ума, если хотим вернуться, ведь в Польше по-прежнему убивают евреев. Поляки умудрились превзойти немцев». В октябре 1945 г. Джозеф Левин из Объединенного распределительного комитета написал в Нью-Йорк: «Все сообщают об убийствах и грабежах, совершаемых поляками, все евреи хотят выехать из Польши».

К счастью для многих польских евреев, да и евреев из некоторых других стран Восточной Европы, им организовали путь к спасению. После войны наиболее решительные евреи основали организацию под названием «Бриха» («Побег»), она предоставляла дома для безопасного проживания, обеспечивала транспортировку и организовывала неофициальные пункты для пересечения границы в Польше, Чехословакии, Венгрии и Румынии. Сначала это была нелегальная организация, переправлявшая грузовики с евреями через границы путем подкупа пограничников деньгами и алкоголем, но к 1946 г. ее руководители добились полуофициального признания правительствами стран Восточной Европы. В мае того же года премьер-министр Польши Эдвард Особка-Моравски открыто заявил, что его правительство не будет препятствовать евреям, желающим эмигрировать в Палестину, – это он подтвердил и после погрома в Кельце. Тогда же начались переговоры об официальном пункте пересечения границы между одним из руководителей восстания в Варшавском гетто Ицхаком Цукерманом (Антеком) и министром обороны Польши Марианом Спихальски. Другие известные люди, связанные с «Брихой», договорились о подобных пунктах пересечения границы с венгерскими, румынскими и американскими властями в Германии, а чехи согласились предоставить специальные поезда для перевозки евреев-беженцев через страну.

Число евреев, бежавших на запад, было значительным. В мае 1946 г. «Бриха» организовала выезд 3502 человек из Польши. Эта цифра выросла до 8 тысяч в июне. Но в июле, после погрома, более чем удвоилась и достигла 19 тысяч человек, потом еще раз почти удвоилась до 35 346 человек в августе, а в сентябре упала до 12 379. Статистика не учитывает 10–20 тысяч человек, покинувших Польшу иными путями, прибегая к услугам дельцов и контрабандистов. К тому же Объединенный распределительный комитет в Братиславе сообщил о том, что после событий в Кельце за три месяца около 14 тысяч венгерских евреев бежали через Чехословакию. Считается, что из Восточной Европы в июле, августе и сентябре 1946 г. бежали 90–95 тысяч евреев.

Общее число евреев, бежавших на Запад за два года после окончания войны, вероятно, из Полыни составляет 200 тысяч человек, из Венгрии – 18 тысяч, из Румынии – 19 тысяч, и, скорее всего, еще 18 тысяч – из Чехословакии. Хотя большинство евреев из этой последней группы были вынуждены выехать не в силу своей национальности, а потому, что чехи считали их немцами. А если учесть еще около 40 тысяч евреев, покинувших эти страны в 1948–1950 гг., в итоге получится почти 300 тысяч человек. Это, пожалуй, несколько скромная оценка.

Куда они уезжали? В ближайшей перспективе планировали попасть в лагеря для перемещенных лиц в Германии, Австрии и Италии. По иронии судьбы, именно страны бывшей оси должны были обеспечить им спасение. В перспективе – выезд из Европы навсегда. Многие хотели уехать в Великобританию или страны Британской империи, еще больше – в США, однако подавляющее большинство – в Палестину. Они знали, что сионисты предпринимают решительные меры для основания там еврейского государства, и считали его единственным местом, где они были бы в настоящей безопасности от нападок антисемитов.

В этом им помогали почти все государства, кроме Великобритании. Советы радовались, что их евреи бегут из Европы, не чинили препятствий и открыли для них – только для евреев! – свои границы для выезда. Поляки и венгры, как мы уже видели, сделали их жизнь невыносимой, таким образом побуждая к отъезду любыми способами. Румыны, болгары, югославы, итальянцы и французы предоставили порты, в которых евреи могли сесть на корабли, отправляющиеся к Святой земле, и редко чинили препятствия. Но больше всего помогали американцы тем, что содействовали путешествию к берегам Палестины, находившейся под контролем Великобритании. Они оказывали значительное дипломатическое воздействие на англичан, чтобы заставить их принять в Палестине 100 тысяч евреев, хотя сами официально разрешили приехать в Америку лишь 12 849 человекам по особому распоряжению президента Трумэна относительно перемещенных лиц.

Англичане единственные пытались остановить поток евреев с Востока. По их мнению, большинство являлись не бывшими узниками гитлеровских концлагерей, а евреями, которые провели войну в Казахстане и других районах Советского Союза, а посему им «безопасно» возвращаться в свои родные города. Англичане полагали, что Советский Союз и другие страны Восточной Европы тоже должны внести свой вклад. Англичане, безусловно, не отказывались предоставить кров жертвам гитлеровского режима в Германии, однако положили конец практике оказания радушного приема новой волны еврейских беженцев, практически никоим образом не имеющих отношения к войне. В отличие от американцев они не принимали вновь прибывших евреев в лагеря для перемещенных лиц, находившиеся в их ведении.

Англичане считали – ошибочно, как оказалось, – что новая волна еврейских беженцев инспирирована не страхом перед антисемитизмом, а сионистами, которые приезжали из Израиля в Восточную Европу для обеспечения притока свежих сил в их дело. Честно говоря, движение «Бриха» действительно включало в основном палестинских сионистов. Историки, подобные Ехуде Бауэр, указывали на то, что стремление уехать исходило исключительно от самих беженцев, сионисты лишь предоставили им место, куда они могли направиться.

Англичане горячо доказывали, что с точки зрения морали неправильно, особенно после холокоста, разрешать европейским евреям уезжать в Палестину. По выражению министерства иностранных дел Великобритании Эрнста Бевина, «безусловно, отчаянный план действий… фактически ставший подтверждением идей нацистов, считавших, что в Европе евреям нет места». Сам Бевин был твердо уверен в том, что «не имело смысла сражаться во Второй мировой войне, если евреи не могут оставаться в Европе, где им отведена важная роль в восстановлении континента».

Несмотря на воззвания к морали, англичане не желали принимать евреев в Палестине по политическим мотивам – не хотели создавать потенциально взрывоопасную ситуацию между арабами и евреями на Ближнем Востоке. Однако их попытки не увенчались успехом, и корабли в Средиземном море с десятками тысяч евреев-иммигрантов приняли на борт представителей Королевского флота и были перенаправлены в специальные лагеря для перемещенных лиц на Кипре.

Англичане, подобно царю Кануту, который пытался удержать морскую волну, мало что могли сделать, чтобы остановить ход событий. Летом 1946 г. сионисты начали кампанию террора против англичан в Палестине (которая стала главной причиной подъема антисемитизма в послевоенной Великобритании). На следующий год англичане начали постепенно сокращать свое военное присутствие в Иерусалиме. В конце ноября 1947 г. в ходе интенсивного лоббирования сионистами ООН проголосовала за то, чтобы присудить часть Палестины евреям для образования собственного государства. В 1948 г. после почти равной по силам гражданской войны между евреями и палестинскими арабами возникло Государство Израиль. Евреи наконец были вольны сделать один небольшой уголок мира своим домом.

Здесь не место для дискуссий о жестоком конфликте, который существует между израильтянами и арабами с тех времен, заполняя собой страницы газет. Достаточно сказать, что евреям предоставили возможность слишком хорошую, чтобы ее упустить. Учитывая недавнюю ситуацию, едва ли кто-то может обвинить их в том, что они хотели создать свое собственное государство, даже если, говоря словами одного палестинского историка, арабы «не поняли, почему должны платить за холокост». К худу это было или к добру, но огромные массы европейских евреев наконец оказались в стране, где стали хозяевами и не подвергались преследованиям, а жили по собственной программе. Израиль предстал не только обетованной, но и многообещающей землей.

Однако те регионы Европы, где когда-то жили евреи, необратимо изменились и в культурном, и в этническом аспекте. Особенно это коснулось Польши, в меньшей степени то же самое справедливо и в отношении всей Восточной Европы.

К 1948 г. большая часть территории континента стала – даже еще больше, чем во времена Гитлера, – Judenfrei [3].

Глава 18

ЭТНИЧЕСКИЕ ЧИСТКИ НА УКРАИНЕ И В ПОЛЬШЕ

Евреи не единственный народ, подвергшийся гонениям в родных краях, пострадавший от толп, полицейских и вооруженных солдат милиционной армии. Безусловно, с евреями обращались жестоко, но после освобождения жертвами националистического насилия стали и другие меньшинства.

Достаточно сравнить события в Кельце с теми, что происходили в других частях Польши в том же году. В конце января 1946 г. солдаты польского 34-го пехотного полка под командованием полковника Станислава Плуто окружили деревню под названием Завадка-Мороховска (или Завадка-Морохивска на украинском языке) под городом Санок на юго-востоке Польши. В этой деревне жили исключительно украинцы, чья этническая принадлежность и послужила единственной причиной бесчинств, которые там творились. По словам очевидцев, появление армейской части породило массовую бойню, не менее кровавую, чем во время войны.

«Они подошли к деревне на рассвете. Все мужчины побежали в лес, а те, кто остались, попытались спрятаться на чердаках и в погребах, но все напрасно. Польские солдаты искали везде, не оставляя ни одного уголка без внимания. Всякий раз, когда они хватали какого-нибудь мужчину, они тут же убивали его. В отсутствие мужчин они избивали женщин и детей. Мой отец спрятался на чердаке, и поляки приказали моей матери лезть наверх по лестнице и искать его. Приказ сопровождали сильные удары прикладами ружей. Когда мать полезла наверх, лестница внезапно подломилась, и она упала, сломав локоть. Пятеро поляков начали снова избивать ее прикладами, а когда она не смогла встать самостоятельно, пинали ее своими тяжелыми ботинками. Я побежала к ней со своей четырехлетней дочкой и хотела заслонить ее собой, но солдаты начали избивать меня и моего ребенка. Вскоре я упала без сознания, а когда очнулась, обнаружила свою мать и ребенка убитыми, а деревню охваченной огнем!»

Прятавшиеся в лесу украинские мужчины пришли сюда на следующий день, их глазам предстала картина тотального опустошения: «Ничего, кроме дымящихся развалин и нескольких передвигающихся теней, больше похожих на привидения, нежели людей». Помимо того что польские солдаты полностью разграбили деревню и увели большую часть скота, они убили десятки жителей, в основном женщин и детей. Страшнее факта самого их убийства были способы его совершения. Многих забили до смерти, выпотрошили или сожгли. У некоторых женщин были отрезаны груди, носы и языки, у иных – выколоты глаза. По словам одного польского солдата, который участвовал в резне, «среди нас были такие, кто получал удовольствие от этой бойни».

Большая часть источников информации на стороне украинцев, поскольку те преследовали интерес живописать жестокости поляков, но, даже допуская некоторую долю преувеличения, это было, безусловно, ужасающее происшествие, имевшее продолжение. Два месяца спустя солдаты вернулись в Завадка-Мороховску и велели всем оставшимся в живых жителям деревни собрать свои пожитки и идти через границу в Советскую Украину. Расстреляв, в качестве предостережения, группу из одиннадцати мужчин, они подожгли все оставшиеся в деревне здания, кроме школы и церкви. В конце концов в апреле после убийства еще нескольких жителей деревни уничтожили и их, а все население насильно выдворили из страны. В ходе этих операций были убиты пятьдесят шесть человек, многие получили ужасные раны. Деревня была стерта с лица земли.

Разница между массовыми убийствами в Завадка-Мороховске и погромом в Кельце состоит в том, что первые осуществляла неуправляемая толпа, а не армия. Травля и убийства евреев в Польше приобрели массовый характер, инспирированные широко распространившимся антисемитизмом. Однако это не следствие каких-либо действий правительства, а скорее его бездействие: антисемиты чувствовали, что могут нападать на евреев, уверенные в собственной безнаказанности. Правда, несколько человек, участвовавших в погроме в Кельце, предстали перед судом и даже были казнены за свои преступления. Резня же украинцев в Завадка-Мороховске, напротив, явилась следствием официальной политики правительства. Армейское подразделение было специально отправлено на юго-восток Польши, чтобы избавиться от проживавшего там украинского населения. В отличие от евреев, которых просто «побуждали» уехать, украинцев изгоняли целенаправленно, а в случае отказа их убивали или высылали насильно. В случае с Завадка-Мороховской армия проявила куда как больше рвения в своих действиях, вообще говоря несанкционированных. С правительственной точки зрения важным оказалась их успешность.

Случай с Завадка-Мороховской всего лишь эпизод – один из тысяч. Преследование и изгнание этнических меньшинств происходило по всей Европе, особенно в центральной и восточной ее частях. Но события в Польше особенно важны отчасти потому, что там прошла наиболее масштабная этническая чистка, кроме того, польско-украинская проблема имела колоссальные последствия для остальной Европы. Распоясавшийся национализм натолкнул Советы на мысль о внедрении его для своих целей и в Польше, и во всем восточном блоке. Таким образом, взаимное изгнание поляков и украинцев явилось печальным примером для подражания на всем континенте.

Однако для правильного понимания событий, произошедших в деревнях, вроде Завадка-Мороховски, необходимо вернуться к самому началу. Этническая чистка в Польше, по словам историков, происходила не обособленно, а после величайшей войны всех времен. Поляки не изгоняли украинцев просто ради изгнания: именно страшные события войны толкнули их на столь радикальные шаги.

ИСТОКИ ПОЛЬСКО-УКРАИНСКОГО ЭТНИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ

Пограничные территории Восточной Польши неоднократно подвергались вторжению. Различные этнические общины, жившие в регионе разнообразных культур, реагировали на каждое вторжение по-разному. Большая часть польского населения оказывала равнозначное сопротивление и нацистам, и Советам в надежде на то, что Польша, возможно, как-то сможет вернуть себе довоенный статус-кво. Украинское население, напротив, было более разобщено. Почти все украинцы боялись и ненавидели русских, им было известно о той жестокости, с которой те управляли Советской Украиной в 1930-х гг., более того, многие радушно встречали немцев, по крайней мере, поначалу – как освободителей. Тем временем евреи не знали, кому доверять. Многие надеялись, что советская армия спасет их от польского и украинского антисемитизма; позже некоторые, по-видимому, понадеялись на немцев, которые спасут их от преследований со стороны Советов. К тому времени, когда этот регион подвергся третьему вторжению в конце 1943 г., горстка выживших евреев потеряла веру во всех, не принадлежащих к их кругу, независимо от национальности.

И Советы, и нацисты натравливали различные этнические группы друг на друга. Нацисты особенно стремились извлечь выгоду из национальных чувств украинцев, чтобы подавить остальную часть населения. Еще перед вторжением они вступили в контакт с украинскими крайне правыми политическими группировками, особенно с Организацией украинских националистов (ОУН) – нелегальным националистическим движением, сродни усташам в Хорватии или «Железной гвардии» в Румынии. ОУН, в свою очередь, преследовала свои цели. Нацисты соблазнили их обещанием независимости Украины в обмен на сотрудничество. В то время как самые сильные группировки этой сомнительной организации никогда не доверяли намерениям немцев, другие с воодушевлением позволяли себя эксплуатировать – отчасти разделяя некоторые намерения нацистов.

Самая позорная страница сотрудничества ОУН с нацистами – совместное уничтожение евреев. ОУН уже несколько лет говорила об этнической чистоте, об «Украине для украинцев» и о пользе революционного террора. Исполнение «окончательного решения», особенно в районе Волыни, наглядно продемонстрировало серьезность намерений ОУН. Массовые убийства, которые происходили на глазах у широких слоев населения, явились прообразом будущих этнических чисток в этом регионе. То, что когда-то считалось немыслимым, теперь стало реально возможным.

В течение 1941 и 1942 гг. 12 тысяч украинских полицейских близко познакомились с тактикой, которую применяли нацисты для убийства свыше 200 тысяч волынских евреев. Как коллаборационисты они участвовали в планировании операций: успокаивали местное население, внушая ему ложное чувство безопасности. Их же, в свою очередь, использовали для внезапного окружения еврейских деревень и поселений; они даже участвовали в некоторых расстрелах. Убийства евреев явились прекрасной школой для того, что последовало дальше.

В конце 1942 г., когда впервые стало очевидно, что власть немцев ослабевает, те же украинские полицаи стали массово дезертировать. С оружием в руках они присоединялись к новой вооруженной партизанской группе ОУН – Украинской повстанческой армии (УПА). Умение, приобретенное при нацистах, они теперь использовали для продолжения кампании против своих этнических врагов – не только немногих оставшихся в регионе евреев, но и его большого польского населения.

Массовые убийства поляков начались в тех же самых регионах, где украинские полицаи уничтожали евреев, – на Волыни. Существовало много причин, по которым здесь начались этнические чистки. Эта местность изобилует обширными лесами и болотами и очень подходит для партизанской деятельности. Отдельные польские общины были гораздо хуже защищены, чем в других местах; но предыдущие акции против евреев, безусловно, сыграли свою роль. Запреты уже были сняты, а молодые украинцы научились убивать, натренировавшись в массовых убийствах. В конце 1942 г. они приступили к зачистке региона, относительно свободные и от внешних, и от личных сдерживающих факторов.

В ходе жестоких массовых убийств за последующие несколько лет польские общины были вырезаны полностью – от стариков до новорожденных младенцев. Деревню Олексейту, например, сожгли в 1943 г. на Пасху во время операции, специально нацеленной на насаждение террора среди польского населения. В селе Высоко-Выжне дети оказались запертыми в католической церкви, которую подожгли. В селе Воля-Островека все польское население было собрано на школьном дворе. Пока мужчин по пять человек уводили в близлежащий сарай, чтобы зарубить, женщин и детей согнали в школу, которую затем взорвали с помощью ручных гранат, после чего подожгли.

В деревне Подкамень ночные налеты на отдаленные фермы и хутора заставили селян покинуть свои дома. Сначала они спали в поле, во избежание неожиданных нападений, но в конце концов нашли прибежище в местном монастыре. Однако 12 марта 1944 г. монастырь осадили войска УПА. Кроме нескольких человек, которым удалось спастись, выпрыгнув из окон, все, включая монахов, были перебиты. Их тела развесили вокруг монастыря ногами вверх как предупреждение остальным полякам о том, что их ждет, если они останутся в этом регионе.

Это всего лишь несколько примеров, иллюстрирующих насилие на национальной почве в польских деревнях в 1943–1944 гг. По сообщениям не только польских, но и немецких и советских источников, украинские партизаны обезглавливали, распинали, расчленяли, потрошили свои жертвы и часто выставляли тела напоказ, сознательно стремясь вселить ужас в оставшихся поляков. Они сжигали дома и церкви, разрушали до основания деревни и разграбляли все, что попадалось под руку. Это происходило на всей территории Восточной Польши и Западной Украины. Украинцев, которые пытались укрыть своих соседей-поляков, тоже убивали.

Даже сообщения самой УПА подтверждают намерение истребить поляков так же, как ранее евреев. Во многих районах им это удалось. Один из командиров УПА Дмитро Клячкивский советовал своим подчиненным «ликвидировать все мужское польское население от 16 до 60 лет» и распорядился «деревни, расположенные в лесах и около лесов, уничтожить до основания». Командир соединения УПА «Завыхост» Юрий Стельмащук признал, что ему отдали приказ на «тотальное физическое уничтожение польского населения во всех западных районах Украины. Выполняя его, бойцы нескольких объединенных банд УПА убили более 15 тысяч поляков в августе 1943 г.».

В ответ на такие события некоторые местные поляки начали организовывать собственные вооруженные отряды с целью самообороны. Польское подполье, оказывавшее сопротивление оккупантам, выделяло средства на защиту польского населения от У ПА. Некоторые волынские поляки шли к немцам в полицаи, чтобы иметь возможность отомстить. Естественно, немцы были только рады завербовать их. Вот так, по иронии судьбы, пошла новая волна коллаборационизма во имя контроля над бывшимипредателями, которые теперь скрежетали зубами от бешенства. Когда в 1944 г. пришли Советы, многие поляки вступили в Красную армию или НКВД – опять-таки с целью отомстить за все свои страдания. Украинские деревни сжигались, тысячи украинских крестьян истреблялись в официальных и неофициальных карательных акциях за действия УПА.

Украинские партизаны использовали эти акции как средство для оправдания впоследствии своих нападений на поляков и польские деревни. Таким образом, ситуация вступила в порочный круг. За последний год войны и вскоре после нее весь этот регион был охвачен настоящей гражданской войной. Начавшись на Волыни, она распространилась в Еалицию и Центральную Польшу. Поляки и украинцы массово убивали и жгли деревни друг друга с куда большим воодушевлением, чем во времена оккупации. Вальдемар Лотник – польский партизан – описал этот конфликт сурово:

«В предыдущие ночи они убили семь человек; в ту ночь мы убили их шестнадцать человек… Через неделю украинцы ответили тем, что уничтожили целое польское поселение: поджигали дома, убивали тех жителей, которые не смогли убежать, и насиловали женщин, которые попадали к ним в руки. Мы отплатили тем, что напали на еще более крупное украинское село, и на этот раз двое или трое из нашего подразделения убивали женщин и детей… Украинцы, в свою очередь, отомстили тем, что уничтожили село, в котором жили пятьсот поляков; пытали и убивали всех, кто попадал к ним в руки. Мы в ответ ликвидировали две их большие деревни… Так размах боевых действий нарастал. Каждый раз убивали все больше людей, сжигали все больше домов, насиловали все больше женщин. У мужчин очень быстро снижается чувствительность, и они убивают, словно больше ничего не умеют».

Именно исходя из этого контекста следует рассматривать массовое убийство жителей деревни Завадка-Мороховска. Иначе легко можно прийти к ошибочным выводам о том, что в Завадка-Мороховске произошло хладнокровное, чисто польское во имя этнической чистки, преступление. Однако обнаруживается, что подразделения, осуществлявшие эту резню, накануне понесли потери во время нападения бойцов УПА. Таким образом, преступление уже не кажется столь хладнокровным. А если двинуться еще дальше и увидеть, что некоторые из участников бойни были ветеранами гражданской войны между поляками и украинцами на Волыни, месть вообще приобретает веский мотив. Эти обстоятельства никоим образом не оправдывают то, что произошло в Завадка-Мороховске в 1946 г., или нападения на любую другую из украинских деревень, расположенных на юго-востоке Польши, но они отчасти объясняют их.

Даже по самым скромным подсчетам, около 50 тысяч польских гражданских лиц были убиты украинскими партизанами на Волыни и от 20 до 30 тысяч – в Галиции. В общем же итоге во время гражданского конфликта в приграничных районах были убиты до 90 тысяч поляков. Число погибших украинцев тоже исчисляется тысячами, но, поскольку поляки не включали этот конфликт в разработанный план геноцида, украинцы понесли гораздо меньшие потери, чем уничтожили сами, – возможно, всего 20 тысяч. Как и во многих других регионах, эти цифры сомнительны и являются предметом неутихающих споров между польскими и украинскими историками на тему того, кто имеет право считать себя жертвой. В каком-то смысле абсолютные цифры, фактически, не имеют значения – достаточно зафиксировать, что происходила яростная гражданская война, и с обеих сторон погибли тысячи людей. Но в другом смысле они чрезвычайно важны, особенно в обстановке, когда национализм снова поднимает голову в Европе. Украинцы, естественно, не хотят признавать роль ОУН и УПА как организаций, начавших цикл насилия. Пытаясь минимизировать число погибших поляков, они периодически искажают цифры. Некоторые поляки, с другой стороны, размахивают статистическими данными, как оружием, в историографическом пересмотре самой гражданской войны. В такой напряженной атмосфере маловероятно достижение какого-либо соглашения.

РЕШЕНИЕ СОВЕТОВ

Когда Советы снова вторглись в Украину и Польшу в 1944 г. и осознали, сколь далеко зашел разгоревшийся там этнический конфликт, они встревожились. Безусловно, допустить подобный хаос значило подорвать пути их снабжения, в то время как война еще продолжалась, а поскольку УПА начала также нападать на формирования Советов, назрела необходимость принятия веских мер для стабилизации ситуации.

Они пришли к выводу: если разные национальности не могут жить вместе мирно на одной территории, их нужно разделить. Разделение должно быть проведено в масштабе государства: поляки – в Польшу, украинцы – в Украинскую Советскую Социалистическую Республику.

Демаркационной линией между двумя народами должна была стать старая польская граница 1930-х гг. Ее отодвинули в сторону запада, чтобы большая часть территории, которую украинцы называли Западной Украиной, объединилась с Восточной. Это не только увеличивало территорию Советского государства, но и отнимало лавры у ОУН/УПА, предоставив украинцам то, за что они боролись. Поляки, жившие не на своей территории относительно этой границы, высылались в Польшу, равно как «репатриировались» украинцы по ту сторону границы.

Сказать, что это было сомнительное решение для того времени, значит сильно преуменьшить. Для польского правительства, находившегося в изгнании в Лондоне, идея перенесения украинско-польской границы так далеко на запад была немыслимой. Граница, которую предложили Советы, так называемая линия Керзона, отсекала от Восточной Польши территорию, по площади равную площади трех Прибалтийских государств – Эстонии, Латвии и Литвы, вместе взятых. Польский город Львов присоединялся к Украине, Брест-Литовск – к Белоруссии, а Вильно (современный Вильнюс) передавался Литве. Согласиться на такую границу значило бы одобрить советское вторжение в Польшу в 1939 г.

На первый взгляд западные союзники также выступали против подобного решения. И Черчилль, и Рузвельт ранее выражали свое возмущение предложением разрешить Советам завладеть этой территорией. Однако оба политика отдавали себе отчет в том, что противостоять планам Советов теперь, когда они уже заняли весь этот регион, невозможно. Никто из них и не подумал возразить Сталину. «Вы хотите, чтобы я начал воевать с Россией?» – резко спросил Рузвельт, когда его посол в Польше предложил США занять твердую позицию по этому вопросу.

Еще в ноябре 1943 г., когда Черчилль и Рузвельт впервые встретились со Сталиным в Тегеране, они оба дали ему понять, что не будут возражать против его планов включить восточные пограничные земли Польши в состав Советского Союза. Черчилль не делал из этого секрета и вскоре попытался убедить премьер-министра Польши Станислава Миколайчика принять свершившийся факт. Миколайчик решительно оказался. Рузвельт был более расчетлив и не комментировал свою позицию до тех пор, пока на следующий год не был снова избран президентом США, поскольку полагался на поддержку миллионов польско-американских избирателей. Окончательный удар по надеждам поляков нанесла следующая встреча «Большой тройки» в Ялте в феврале 1945 г., когда они совместно и официально объявили о переносе восточной границы Польши по линии Керзона.

Трагизм ситуации в том, что все произошло без учета пожеланий самих поляков. Не были даже проведены консультации с их избранными представителями до тех пор, пока эта сделку не ратифицировали в Тегеране. Поляки расценили это как предательство со стороны Англии и США. Когда Черчилль и Рузвельт в 1941 г. подписали Атлантическую хартию, они обещали не одобрять никаких территориальных изменений, «не согласующихся со свободно выраженными пожеланиями народов, которых те касаются». Согласившись на требования Советов в Тегеране и Ялте, они недвусмысленно нарушили обещание. В английских и американских правящих кругах многие разделяли эти чувства. Посол США в Польше Артур Блисс Лейн открыто назвал это «капитуляцией» перед Сталиным, политикой «потакания», сходной с попустительством Гитлеру перед войной, и «предательством» союзников Америки в Польше. В Великобритании член парламента от лейбористов Джон Рис Дэвис с горечью констатировал в палате общин: «Мы начали эту войну, руководствуясь вескими причинами и высокими идеалами. Мы опубликовали Атлантическую хартию, а затем наплевали на нее, растоптали и сожгли ее на костре – и теперь от нее ничего не осталось».

ВЫНУЖДЕННАЯ «РЕПАТРИАЦИЯ»

На конференции в Ялте очень мало задумывались о том, как скажется перенос границ на населении региона. Это сочли личным делом Сталина, на что западные союзники не могут оказать реального влияния. На самом деле со стороны Советов уже прокатилась волна арестов и депортаций. Они использовали свои привычные методы, едва появившись в этих краях. Сталин осторожничал, и полномасштабная депортация поляков серьезно не начиналась, пока не подписали Ялтинское соглашение.

Это было что-то совершенно новое для Советов, прекрасно знакомых с процессом депортации населения из одного региона в другой по национальным признакам. На протяжении 1920-х и 1930-х гг. целые народы в Советском Союзе перемещались, как фигуры на шахматной доске. Самым недавним перемещением явилась депортация татар из Крыма (который в то время еще не был частью Украины) в мае 1944 г. Однако до сих пор депортации проводились скорее по политическим или военным, нежели этническим причинам. Более того, Советы никогда еще не изгоняликакое-либо этническое меньшинство со своей территории в другую страну. Поэтому обмен населением между Украиной и Польшей отражал заметное изменение в советской политике.

Между 1944 и 1946 гг. из Советской Украины в Польшу были переселены 782 582 поляка. Еще 231 152 поляка выдворены из Белоруссии и 169 244 – из Литвы, что в общем итоге составило 1,2 миллиона человек. Многие из этих людей подвергались преследованиям со стороны властей и были вынуждены уехать. Правда, многие уезжали по своей собственной воле, спасаясь от продолжающегося этнического насилия, бушевавшего на протяжении всего 1945 г. и даже в 1946 г. Похоже, Советы и УПА для достижения общей цели работали в своеобразном тандеме. Например, Мария Йозефовска с семьей была выселена из своей родной деревни Червоноград, которую бойцы УПА впоследствии сожгли в июле 1945 г. Сразу же после этого нападения Советы предоставили специальный поезд для вывоза их с территории Украины в город Ярослав, расположенный в польской Галиции.

С благословения Советов поляки ответили тем же, «репатриировав» более 482 тысяч украинцев, главным образом из Галиции. Массовые убийства в Завадка-Мороховске тоже стали частью этого процесса, демонстрируя его жестокие методы. И снова официальные действия польского правительства сопровождались неофициальными акциями националистических группировок и членов подпольной Армии крайовой (Отечественной армии). Зверским расправам подвергались невинные граждане и даже люди, которые не считали себя украинцами. Например, лемки – этническая группа, проживавшая в горах под названием Бескиды, относящихся к Карпатам, – не испытывали никакого исторического интереса к Украине и хотели только сохранить за собой свои земли. Тем не менее они стали мишенью, их депортировали вместе с другим украиноговорящим населением. Попытки местных руководителей объяснить разницу между украинцами и лемками оказались безуспешными.

Неудивительно, что некоторые украинцы и лемки обратились к УПА за защитой от депортации. УПА в польской Галиции не так сильно зверствовала, как через границу на Украине, но все же не чуралась убийств, пыток и расчленения своих врагов. Один бывший польский солдат по имени Генрик Ян Мелькарек пылко пишет о своих сослуживцах, забитых насмерть боевиками УПА. Те вырезали им глаза и языки или привязывали к деревьям и оставляли умирать. Но, учитывая то, что больше никто не испытывал желания помогать им, многие украинцы не видели иной альтернативы вступлению в такие партизанские отряды или, по крайней мере, оказанию им поддержки. Нарастающая популярность УПА в Галиции только накалила ситуацию, еще больше оправдывая политику изгнания со своей территории этих общин.

Польская кампания «репатриации» 1945–1946 гг., какой бы жестокой она ни была, увенчалась успехом. Однако она столкнулась с главной проблемой: к концу 1945 г. некоторые украинцы, уже покинувшие Польшу, начали добровольно возвращаться назад. Многие обнаружили, что жизнь на Украине гораздо хуже, чем в тех местах, из которых они уехали, даже с учетом преследований со стороны поляков. Украина была гораздо хуже развита, чем Юго-Восточная Польша. К разрухе привел неоднократный переход из рук в руки во время войны. Кроме того, Советы не разрешали многим польским украинцам селиться в той местности, куда они должны были «возвратиться». Чтобы не допустить нарастания проблем с ОУН/УПА, более 75 % польских украинцев расселили в других регионах СССР. В результате тысячи украинцев в 1945 и 1946 гг. вернулись в Польшу, чтобы отговорить своих соседей-селян от отъезда. Это отчасти объясняет то, почему так много украинцев противилось депортации даже перед лицом нарастающих атак националистов.

В конце 1946 г. у властей Польши, которые хотели полностью изгнать со своей территории население, говорящее на украинском языке, наконец кончилось время, для этого отведенное. Чтобы положить конец репатриации, Советы закрыли границу между Украиной и Польшей. Это совершенно не устраивало польские власти, так как, по их оценкам, в стране оставалось еще около 74 тысяч украинцев, которые избежали репатриации. На самом деле цифры гораздо выше – всего около 200 тысяч человек. Польское правительство обратилось к Советам с просьбой разрешить продолжить этот процесс еще на какое-то время, но напрасно.

Возможно, если бы террористическая деятельность УПА прекратилась, правительство Польши почувствовало себя достаточно уверенно, чтобы наконец оставить украинцев и лемков в покое. Планы по продолжению их перемещения внутри страны, которые существовали уже в начале 1947 г., могли бы быть забыты, и вековой украинской культуре в Галиции позволили сохраниться. Возможно.

Такие предположения, однако, спорны, потому что напряженность между поляками и меньшинствами, говорящими на украинском языке, не ослабла и даже усилилась. Переломный момент настал 28 марта 1947 г., когда боевиками УПА был убит заместитель министра обороны Польши генерал Кароль Сверчевски. Это убийство стало катастрофой для польских украинцев и послужило оправданием репрессивных мер по отношению к ним. На следующий день польские офицеры начали открыто говорить о «полном истреблении остатков украинского населения в приграничном юго-восточном регионе Польши». Польские власти немедленно провели еще одну зачистку региона, чтобы искоренить все оставшееся украиноговорящее население.

Акция под названием «Операция «Висла» ставила своей целью не только уничтожить в Польше боевиков УПА, но и осуществить то, что ее разработчики хладнокровно назвали «окончательным решением» украинской проблемы.

ВЫНУЖДЕННАЯ АССИМИЛЯЦИЯ

Операция «Висла» началась в конце апреля 1947 г. и продолжалась до конца лета. В ее задачи входило не только «уничтожить банды УПА», но и провести совместную работу с государственным бюро по репатриации с целью проведения «эвакуации всех лиц украинской национальности из этого региона на северо-западные территории и расселения их там максимально разреженно». Историки, которые утверждают, что единственной целью операции было лишить УПА поддержки, игнорируют четкие директивы, выпущенные Управлением государственной безопасности, открыто объявившим этническую чистку страны особой задачей.

Эта операция должна была искоренить всех оставшихся украиноговорящих граждан – мужчин, женщин и детей, – затронув даже смешанные польско-украинские семьи. Людям давали несколько часов на сборы, а затем увозили в транзитные центры для регистрации. Оттуда их должны были переправлять в различные населенные пункты на западе и севере страны, бывших когда-то немецкими территориями, а теперь ставших частью Польши. Теоретически члены семьи должны были ехать вместе, но на практике каждому депортируемому был присвоен номер, и их увозили вместе с теми, кто зарегистрировался в одно и то же время. Таким образом, членов одной семьи, зарегистрировавшихся отдельно, часто отправляли в города и деревни, находившиеся на большом расстоянии друг от друга, если только им не удавалось уговорить (или подкупить) чиновников и остаться вместе. Подразумевалось, что семьям разрешается брать с собой одежду и ценные вещи и даже какое-то количество домашних животных, чтобы обеспечивать себя на новом месте. В реальности им редко давали достаточно времени, чтобы как следует собраться, и часто принуждали оставлять хорошие вещи, а потом их растаскивали соседи-поляки. Многие также отмечали, что во время путешествия их грабили бессовестные охранники или банды местных жителей.

Война сделала практику переселения обыденной, к 1947 г. перемещение украинцев шло уже более двух лет. И это было не такое значительное событие по сравнению с полномасштабным изгнанием с континента немцев. Но об этом в следующей главе. Польские власти хотели не просто выселить эту этническую группу, но и заставить ее отказаться от всех притязаний на отдельную национальность, вынудить поменять речь, манеру одеваться, способы отправления религиозных обрядов и получения образования. Власти уже не собирались позволять им оставаться украинцами или лемками. «Потому что они хотели, чтобы мы все стали поляками».

Из современных интервью с говорящими на украинском языке поляками становится ясно, сколь мучительным был этот процесс. Для Анны Климаш и Розалии Найдух – лемок, депортированных из деревни Беднарки в Галиции, – самой тягостной оказалась сама ссылка и особенно поведение соседей-поляков. Не собираясь ни поддерживать, ни помогать им, местные поляки, казалось, радовались, избавляясь от них, и с воодушевлением грабили их дома даже еще до того, как они их покинули. Селяне, которые отказывались впускать мародеров в свои дома, подвергались избиениям; другим приходилось стоять рядом и наблюдать, как на их глазах обчищают дома. У некоторых ссыльных воровали даже вещи из телег, пока те их нагружали, со словами: «Да не бери ты и то, и это. Тебе это больше не понадобится…»

Для других самым тяжелым временем был период неизвестности, наступивший после отъезда, когда они ожидали в убогих пересыльных лагерях распределения на новое место жительства. Этот период мог длиться от нескольких дней до нескольких недель. Ольга Жданович, украинка из Грязева в Галиции, в течение трех недель спала под открытым небом в пересыльном лагере в Тростянице. Селяне из Беднарки провели в лагере в Загоржани две недели – тоже без крыши над головой и только с тем небольшим запасом еды, который они взяли с собой. Розалия Найдух дошла до того, что воровала корм для скота у местных крестьян, чтобы кормить свою скотину. Анна Шевчук и Миколай Сокач вспоминают, как спали под своими телегами рядом со скотиной – единственное место, спасавшее от непогоды. На протяжении этого времени всех депортированных допрашивали польские чиновники, давая понять, что сама их этническая принадлежность делает их потенциальными террористами УПА.

Именно в пересыльных лагерях арестовывали тех, кого больше всего подозревали в участии в партизанском движении. Для этих людей стресс от переезда теперь становился кошмаром. Их отправляли в тюрьмы и лагеря для интернированных лиц, из которых самой дурной славой пользовался лагерь в Яворзно – бывший нацистский лагерь, доставшийся в наследство польским властям. Здесь их избивали, грабили и принуждали жить в режиме недоедания, отсутствия санитарии и медицинской помощи. Одним из комендантов лагеря был печально известный Соломон Морель, переведенный сюда после руководства лагерем для немцев в Згоде (см. главу 12). Как и в Згоде, заключенных здесь пытали садисты-охранники, подвешивая их к трубам, пронзая булавками, насильно вливая в них различные жидкости и избивая металлическими прутьями, электрическими проводами, прикладами винтовок и разными другими предметами. В украинском лагере Яворзно 161 узник умер непосредственно от плохого питания, пятеро – от тифа и две женщины совершили самоубийство.

Тем временем для большинства украинцев следующим этапом стала поездка к новому месту жительства. Друзей и знакомых разделяли и грузили в поезда вместе со скотом – по четыре семьи с домашними животными в каждом товарном вагоне – и перевозили в бывшие провинции Германии – Восточную Пруссию, Померанию и Силезию на другом конце Польши. Но это путешествие ничто по сравнению с ужасами и испытаниями тех, кто оказался в Яворзно. Эта поездка могла занимать до двух недель, в течение которых депортированные зарастали грязью и вшами.

Несмотря на неизвестность и дискомфорт путешествия, оно иногда было не таким неприятным, как появление в незнакомой местности. Каждая семья получала место назначения и по приезде должна была явиться в местное государственное бюро репатриации. Ей должны были выделить дом для жилья. Иногда, правда, она выигрывала его в лотерею. Брошенные бывшими хозяевами-немцами, дома стояли обставленные мебелью – идея состояла в том, что мебель, которую перемещенные украинцы и лемки оставляли на прежнем месте, должна была заменить мебель в их новых домах. Однако в реальности все, что представляло собой хоть какую-то ценность или полезность, давно уже было разграблено или конфисковано коррумпированными чиновниками. К 1947 г. все самые лучшие дома уже заняли переселенные поляки, оставались лишь бесхозные здания, опустошенные квартиры или разрушенные фермы с безнадежно бедной почвой. Семьи, которые приехали сюда, часто бросали эти места и бродили по окрестностям в поисках чего-то лучшего.

Обычно прием, им оказанный, был далек от теплого. Так как цель изъятия людей из их общин состояла в том, чтобы рассеять их, семьи из одной и той же деревни не могли оказаться в одном районе. И действительно, часто только некоторым семьям разрешалось остаться вместе, разросшиеся же семьи разделяли так же, как и всю общину. Поэтому в большинстве случаев семьи оказывались в полной изоляции, не имея поддержки со стороны своей общины. Хуже того, их окружали враждебно настроенные люди, активно презиравшие их. Многих поляков, депортированных из Волыни и других районов Советской Украины, тоже переселили в эти края. Пережив жестокую гражданскую войну на родине, поляки не желали видеть своими соседями украинцев. Некоторые украинцы, депортированные во время операции «Висла», рассказывают о том, как в городах, куда они переехали, их избивали поляки, иных поляки просто избегали. Словом, практически все столкнулись с трудностями при поисках работы или завязывании дружеских отношений.

Антиукраинские предрассудки бытовали везде. Миколай Сокач вспоминает, как его арестовали и избили солдаты милиционной армии, убежденные в том, что он боец УПА. У него не было иного выбора, кроме как смириться с таким положением дел, по его словам, «лемки часто подвергались избиениям». Те, кто побывал в Яворзно, вспоминают, как местные жители швыряли в них камни и плевались, потому что они якобы несли ответственность за убийство генерала Сверчевски. Теодор Шевчук вспоминает, как поляк-землевладелец, на которого он работал, говорил: «Я не буду платить этим проклятым украинцам! Они могут работать за еду». И таких примеров множество.

Там, где украинцы и лемки все же случайно встречали своих соплеменников, возможности для взаимопомощи или общения были редки. Официальная паранойя в отношении УПА породила правила, запрещающие людям, говорящим на украинском языке, собираться группами более нескольких человек. Всякого, кто говорил на украинском языке с кем-то еще, автоматически начинали подозревать в заговоре. Православная и униатская церкви были также запрещены, что вынуждало украинцев молиться на иностранном языке в католических церквах или не молиться совсем.

Так как цель операции «Висла» состояла в том, чтобы ассимилировать украинцев в польском национальном государстве, дети становились центром внимания властей. Их вынуждали говорить по-польски в школе, запретили изучение украинской литературы. Мальчиков и девочек, застигнутых за беседой на украинском языке, сурово отчитывали, порой и наказывали. Им навязывали обязательные уроки католической веры, равно как и обычное сталинско-коммунистическое воспитание, как часть образования каждого ребенка. Малейшая индивидуальность, противоречащая официальной польской индивидуальности, была под запретом.

Ассимиляция не представлялась возможной, поскольку одноклассники зачастую напоминали о том, что они не поляки. Дети смеялись над их произношением, дразнили, иногда угрожали физической расправой. «Украинских» детей не приглашали в дома польских детей. Их отличие от одноклассников и изоляция от всех других детей ставили их в положение детей немцев в Скандинавии. Пока еще не появились исследования жизненных перспектив этих детей в сравнении с другими детьми, как это было в Норвегии, разумно предположить, что они, вероятно, испытывали столь же сильную тревогу, стресс и депрессию в последующие годы жизни. В настоящее время многие украинцы снова открыто говорят о себе как об отдельной группе в польском обществе, что было бы совершенно немыслимо в начале 1950-х гг.

Единственным желанием, объединившим этих людей и миллионы других людей, переселенных из своих родных мест после Второй мировой войны, – было желание вернуться «домой». Однако в этом единственном им было отказано. Те, кто пытался вернуться в свои деревни в Галиции, сталкивались с солдатами милиционной армии и оказывались под угрозой насилия или тюремного заключения. Иные не видели в этом смысла. В отсутствие общин, в которых они выросли, их деревни уже не являли собой прежнюю идиллию. Когда Ольга Жданович спустя много лет посетила Грязево, она там ничего не нашла. «Деревня была сожжена – ее больше не существовало».

Этническую чистку в Польше в 1947 г. нельзя рассматривать изолированно. Это результат гражданской войны и более чем семилетнего насилия по расовому признаку, начавшегося в 1939 г. Она зародилась во время холокоста польских евреев, особенно массовых убийств на Волыни и сотрудничества украинских националистов с нацистами при осуществлении этих и последующих зверств. После войны изгнание этнических меньшинств в Польше проводилось с явной помощью Советского Союза, но последующее переселение и ассимиляция украинцев и лемков проводились поляками по собственной инициативе. Операция «Висла», в сущности, последняя акция в войне национальностей, начатой Гитлером, продолженной Сталиным и завершенной польскими властями. К концу 1947 г. в Польше практически не осталось этнических меньшинств. По иронии судьбы и с учетом ответственности украинцев за первоначальный импульс Польша стала гораздо более этнически однородной, чем ее соседка. Лозунг «Украина для украинцев», выдвинутый ОУН, так и не воплотился в жизнь – особенно в восточных районах республики, где сохранилось польское и еврейское меньшинство даже в то время, когда Западная Украина обменивалась населением с Польшей. Лозунг «Польша для поляков», наоборот, к концу 1940-х гг. стал не просто стремлением, а свершившимся фактом.

Процесс, всего за несколько лет уничтоживший веками существовавшее культурное разнообразие, проходил в пять этапов. Первый этап – истребление евреев, которое осуществлялось нацистами, при пособничестве польского антисемитизма. Второй – травля возвращавшихся в Польшу евреев, которая, как явствует из предыдущей главы, заставила их бежать не только из Польши, но и из Европы вообще. Третий и четвертый этапы – изгнание украинцев и лемков в 1944–1946 гг. и их ассимиляция в ходе операции «Висла», проведенной в 1947 г.

Финальный акт этнической «зачистки» Польши – изгнание немцев, о чем речь пойдет в следующей главе.

Глава 19

ИЗГНАНИЕ НЕМЦЕВ

Однако не только восточная граница Польши передвинулась в 1945 г. Во время встречи в Тегеране «Большой тройки» ее лидеры также обсудили планы на западную границу Польши. Черчилль и Рузвельт стремились компенсировать полякам то, что передадут Сталину, подарив им вместо этого часть Германии и Восточной Пруссии. Черчилль высказал это предложение на вечерней встрече в первый день конференции. «Польша могла бы передвинуться на запад, – сказал он, – как солдаты, делающие два шага к сближению. Если Польша наступит на несколько пальцев на ноге Германии – ничего не поделаешь». Поясняя свою мысль, Черчилль положил в ряд на стол три спички и каждую подвинул влево. Иными словами, то, что Сталин забирал на востоке Польши, международное сообщество возвращало ей на западе.

Сталину понравилась эта идея не только потому, что она узаконивала захват им восточных приграничных территорий Польши, но и потому, что отодвигала демаркационную линию между Москвой и западными союзниками еще дальше на запад. Единственное государство, которое теряло значительные территории, – Германия, для которой это считалось подходящим наказанием.

Опять-таки никто не поинтересовался «свободно выраженными пожеланиями заинтересованных народов», согласно Атлантической хартии. Опрос населения Восточной Германии, естественно, не проводился, пока шла война, однако ни одна из сверхдержав не сочла необходимым подождать окончания войны, прежде чем двигаться вперед. Министр иностранных дел Великобритании в оправдание этих планов заявил в парламенте: «В Атлантической хартии прописаны соответствующие разделы, которые определенно ссылаются в равной степени на победителя и побежденного… Но мы не можем допустить, чтобы Германия могла утверждать… что любой раздел хартии применим к ней». Споры о границах между Польшей и Германией продолжились в Ялте в начале 1945 г. и завершились – насколько они могли завершиться – в Потсдаме следующим летом.

В результате этих споров вся территория к востоку от Одера и Нейсе должна была стать польской, включая старинные немецкие земли – Померанию, Восточный Бранденбург, Нижнюю и Верхнюю Силезию, большую часть Восточной Пруссии (кроме части, которую Россия оставила себе) и порт Данциг. Эти районы на протяжении столетий считались исконной территорией Германии, населенной почти исключительно немцами – более 11 миллионов, согласно официальным цифрам.

Последствия этого имели большое значение для людей. С учетом истории немецких меньшинств в других странах и того, как Гитлер использовал их в качестве повода для разжигания войны, невозможно было себе представить, что 11 миллионам немцев будет разрешено продолжать жить на территории новой Польши. Черчилль при обсуждении этой темы в Ялте заметил: «Жаль плотно начинять польского гуся немецкой пищей, зная, что у него случится несварение желудка». Все участники конференции поняли, что этих немцев придется переселить.

Когда в Ялте встал вопрос о практических аспектах и гуманизме изгнания такого большого количества людей с земли их предков, Сталин мягко заметил, что большинство немцев в этих районах «уже убежали от Красной армии». Вообще говоря, он был прав – основная масса населения этих регионов ужебежала из страха перед местью Советов. Однако к концу войны там по-прежнему проживали 4,4 миллиона немцев, а сразу же после войны возвратились еще 1,25 миллиона – главным образом в Силезию и Восточную Пруссию – с верой в то, что смогут вернуться к прежней жизни. Согласно планам Советов, всеэти люди подлежали либо мобилизации на принудительные работы, чтобы выплатить военные репарации Германии, либо переселению.

Строго говоря, Советы и поляки не имели права начинать высылку немцев с этих территорий до окончательного согласования границ. Даже по временным границам не было достигнуто соглашения до Потсдамской конференции, которая состоялась летом 1945 г. Ожидалось, что окончательные границы будут проведены, как только все союзники подпишут мирное урегулирование с Германией. Но из-за разрыва отношений между Советским Союзом и Западом во время холодной войны и последующего расчленения Германии мирный договор не ратифицировали в течение еще сорока пяти лет.

А тем временем поляки и Советы приступили к осуществлению своей программы высылки, невзирая на международные соглашения. Это стало очевидно американскому послу Артуру Блисс Лейну, когда он посетил Вроцлав в начале осени 1945 г. Вроцлав, который за несколько месяцев до этого был немецким городом Бреслау, находился уже на продвинутой стадии ополячивания:

«Ежедневно немцев насильно депортируют на территорию Германии. Очевидно, поляки не считают свое пребывание во Вроцлаве временным, пока это решение еще не одобрено мирной конференцией. Все немецкие вывески сняты и заменены вывесками на польском языке. Во Вроцлав привозят поляков из других районов Польши, чтобы они заменили здесь репатриируемых немцев».

В действительности к этому времени высылки в регионе уже шли в течение не одного месяца. Почти сразу по окончании войны поляки начали выселять немцев из их домов и заявляли свои права на их собственность. Не только Красная армия безудержно насиловала и грабила немцев, поляки тоже не отставали. В таких городах, как Щецин (Штеттин), Гданьск (Данциг) и Вроцлав, немцев сгоняли в гетто – отчасти для того, чтобы поляки могли без суеты забрать себе их имущество, но также и для их собственной безопасности. Во многих районах немцев собирали и отправляли в лагеря либо для использования в качестве бесплатной рабочей силы, либо для передержки в ожидании официальной депортации. Некоторые поляки испытывали слишком сильное нетерпение, и, не дожидаясь официального разрешения, начали выгонять целые немецкие общины за границу. По официальным польским данным, только за последние две недели июня 1945 г. 274 206 немцев были незаконно депортированы через Одер в Германию.

Такие действия были характерны не только для Польши. Весной и летом 1945 г. чехи занимались тем, что выдворяли сотни тысяч судетских немцев за пределы своей страны бешеными темпами. Внезапность, с которой осуществлялись такие «молниеносные» высылки, демонстрирует их массовый характер, особенно в Чехословакии: это были не акции, организованные местными властями, а спонтанные депортации, вызванные ненавистью местного населения. Срочность, им свойственная, подразумевает, что и поляки, и чехи в равной степени горели нетерпением избавиться от своих немецких меньшинств, прежде чем вмешается какая-нибудь посторонняя организация и помешает им.

Именно по этой причине «Большая тройка» чувствовала себя обязанной сделать официальное заявление о том, каким образом должно осуществляться перемещение. В июле и августе 1945 г. они потребовали остановить высылку немцев из Польши, Чехословакии и Венгрии до того момента, когда это станет возможно осуществлять «упорядоченно и гуманными способами». Проблема крылась не только в жестоком способе высылки этих людей, но и в неспособности союзников внутри Германии справиться с огромным притоком беженцев. Им требовалось время, чтобы организовать систему интеграции вновь прибывших немцев и справедливо распределить их по различным зонам оккупации Германии.

И хотя это заявление замедлило перемещение немцев, затормозить процесс не удалось. Особенно отказывались прекратить высылку немцев из Силезии и Щецина поляки. К тому же в своем признании о том, что высылки «придется осуществлять», Потсдамская декларация дала всем заинтересованным странам официальное добро на их действия – если не немедленно, то, по крайней мере, в самом ближайшем будущем. В результате высылка немцев по всей Европе стала не спонтанным, но скоротечным явлением, которое могло бы со временем сойти на нет. Теперь она приобрела официальный статус постоянной и тотальной высылки немецких мужчин, женщин и детей изо всех уголков Европы. По этой причине корреспондент «Нью-Йорк тайме» Энн О’Хара Мак-Кормик назвала ее «самым бесчеловечным решением, которое когда-либо принимали правительства, обязанные защищать права человека».

ДЕПОРТАЦИЯ ГЛАЗАМИ ЛЮДЕЙ

В воскресенье 1 июля 1945 г. приблизительно в половине шестого вечера подразделения польской армии подошли к деревне Махусвердер в Померании, населению приказали в течение тридцати минут собрать вещи и уехать. Почти все жители деревни были немцами, и в основном женщины, дети и старики, поскольку большинство мужчин уже давно пропали на войне. Сбитые с толку и испуганные селяне начали складывать свои пожитки, семейные фотографии, одежду, обувь и другие необходимые вещи, которые могли поместиться в сумки и ручные тележки. Они собрались у своих домов и на дороге, которая проходила через деревню. Затем под надзором поляков отправились пешком в направлении новой польско-немецкой границы, расположенной в шестидесяти километрах.

Среди них была жена фермера и мать троих детей по имени Анна Кинтопф. Позже, в своих показаниях под присягой, сделанных для правительства Германии, она описала тяжелые испытания, выпавшие ей и другим жителям деревни. Путешествие, по ее словам, длилось шесть дней, дорога проходила по разрушенной местности, покрытой обломками и следами таких же пеших переходов к границе других беженцев. На первое мертвое тело они наткнулись за пределами Ландсберга, то была женщина с синим лицом, распухшая от процесса разложения. Потом трупы стали привычным зрелищем. В лесу, через который они проходили, попадались тела и животных, и людей, головы и ноги которых торчали из земли их слишком мелких могил. Иногда люди из ее окружения погибали от изнеможения. Некоторые, включая ее собственную дочь Аннелору, заболели, потому что пили нечистую воду из канав и колодцев, расположенных вдоль своего пути, иные погибали от голода.

«Большинство переселенцев в пути питались исключительно тем, что находили в полях, или незрелыми фруктами, которые росли на обочине дороги. У нас было очень мало хлеба. В результате многие заболели. Маленькие дети до года почти все умерли в дороге. Не было молока, и, даже если матери варили для них густой суп, путешествие для них слишком растянулось. А еще губительны перемены погоды – то палящее солнце, то холодные ливни. Каждый день мы продвигались чуть дальше, иногда проходили девять километров, иногда только три, потом двадцать или больше… Я часто видела людей, лежащих на обочине дороги, с синими лицами, которые задыхались; людей, упавших от усталости и так и не сумевших подняться».

Ночи они проводили в разрушенных домах или сараях, но часто в них было так грязно, что Анна сама предпочитала оставаться на открытом воздухе. Она спала в стороне от всех, и это также спасло ее от ограбления поляками, которые, пользуясь покровом ночи, грабили беженцев. Ночью она часто слышала выстрелы: так нападавшие расправлялись с теми, кто пытался защитить свои пожитки.

Опасность своего положения она осознала, когда однажды ее группу беженцев остановили вооруженные люди.

«…и перед нашими глазами разыгралась ужасная сцена, которая глубоко потрясла нас. Четыре польских солдата попытались увести юную девушку от ее родителей, которые в отчаянии цеплялись за нее. Поляки били родителей прикладами винтовок, особенно мужчину. Он закачался, и они столкнули его на насыпь. Он упал, и один поляк достал автомат и пустил несколько очередей. На мгновение воцарилась мертвая тишина, а затем воздух пронзили вопли двух женщин. Они бросились к умирающему, а четверо поляков исчезли в лесу».

Анна Кинтопф заподозрила, что мужчины намеревались изнасиловать девушку, хотя, возможно, просто хотели использовать ее на каких-нибудь принудительных работах. Конечно, это не значит, что ее не изнасиловали бы в любом случае, как это случалось с сотнями, возможно, тысячами других девушек. Многие из тех, кто рассказал свои истории в министерстве по делам ссыльных, беженцев и жертв войны Германии в конце 1940-х – начале 1950-х гг., подтверждают, что подвергались сексуальным нападениям в похожих обстоятельствах, зачастую неоднократно. Во время пешего марша к границе их, в сущности, похищали, чтобы заставить работать на фермах или местных фабриках, а как только с ними уже не было членов семей, они становились легкой добычей для солдат или бригадиров, которые за них отвечали.

Вероятно, одну такую облаву для принудительных работ Анна Кинтопф видела своими глазами, когда прибыла в Тамзель, хотя в то время понятия не имела об этом.

«Мы шли через строй польских солдат, и людей выводили из колонны. Вместе со своими тележками и всем, что при них лежало, они должны были идти на фермы. Никто не знал, что это значит, но все ожидали чего-то плохого. Люди отказывались подчиниться. Их, зачастую одиноких людей и особенно молодых девушек, пытались задерживать. Матери цеплялись за своих дочерей и рыдали. Тогда солдаты пытались оттащить их силой, а когда это не помогало, они били несчастных запуганных людей прикладами винтовок и хлыстами для верховой езды. Крики разносились далеко. Я в жизни этого не забуду.

Польские солдаты с раскрасневшимися лицами и хлыстами в руках подошли и к нам. Они приказали выйти из колонны и идти на фермы. Эльза и Хильда Миттаг заплакали. Я сказала: «Сопротивляться бесполезно. Они забьют нас до смерти. Мы попробуем сбежать потом». Там стояли русские и цинично смотрели на нас. В отчаянии мы стали умолять их о помощи. Они пожимали плечами и показывали нам, что хозяева здесь поляки. Когда все уже казалось безнадежным, я увидела старшего польского офицера. Я указала на своих троих детей и спросила, что мне делать, если у меня столько детей. Не помню, что говорила от отчаяния. Но он ответил: «Идите к шоссе». Мы взяли свою тележку и пошли так быстро, как только могли…»

Анна и ее дети в конце концов пришли в Ктострин (сейчас он называется Костшин-на-Одре) 6 июля. Они попытались переправиться через Одер, но пограничники отказались пустить их на мост и отправили восвояси. В отчаянии они направились на юг в направлении Франкфурта-на-Одере. В ту ночь разразилась страшная гроза. Они провели ночь у реки, не имея никакого укрытия, без еды, питья и гарантии того, что после долгого пути им вообще разрешат попасть в Германию.

В конце концов Анне Кинтопф повезло. Несмотря на то что их неоднократно грабили (в последний раз это были русские пограничники на мосту, по которому им все-таки разрешили перейти на другой берег), они добрались до границы сравнительно быстро и относительно невредимыми. Многим из тех, кого выдворили из их деревни, перейти границу мешали более активно: встревоженные массовым скоплением людей в своей зоне оккупации Германии, русские пограничники действовали согласно инструкции и больше не разрешали беженцам переправляться на другой берег реки. Один свидетель говорит, что его выдворили с места жительства 25 июня и под охраной поляков доставили к границе. Позже этих поляков разоружили советские войска и велели им вернуть беженцев в их деревни. На следующей неделе ему пришлось пройти через то же самое еще раз. Тысячи штатских немцев ходили пешком туда-сюда по приграничным районам, их «гнали как скотину», потому что никто не был готов или не имел возможности предоставить им убежище.

Свидетели тех событий в огромном большинстве подчеркивают абсолютное беззаконие, с которым они столкнулись в пути. «Каждый день ко мне приходили немцы в слезах и рассказывали, что поляки отняли у них все их пожитки». «Поляки вели себя как вандалы… мародерствовали, обыскивали, насиловали». «Поляки отнимали у нас все, что находили, ругали нас, плевали нам в лицо, хлестали и били нас». «К нам постоянно приставал и грабил всякий сброд». Криминал сочетался с официальной политикой конфискации всего ценного, что немцы пытались унести с собой. Согласно правилам, составленным польским правительством, немцам не разрешалось вывозить из страны более 500 рейхсмарок и иную валюту. Никаких уступок не делалось даже тем, кто занимал активную пропольскую позицию или боролся с нацистами во время войны. С антифашистами и немецкими евреями обращались точно не лучше, чем с любыми другими немцами, – их определяла «немецкость», а не деятельность во время войны или политические взгляды.

Сначала изгнание немцев носило чрезвычайно неорганизованный, спонтанный характер; часто деревни просто очищались от населения, чтобы их было легче грабить. Все население заставляли форсированным маршем идти к границе, транспорта не было. Лишь в конце 1945 – начале 1946 г. в этот процесс был внесен элемент должной государственной организации, и наконец беженцам стали предоставлять поезда.

Справедливости ради надо сказать, что польские власти не только были в курсе всего происходящего, но и глубоко озабочены этим – по крайней мере, в некоторых местах. Пытаясь сделать перемещение немцев более «упорядоченным и гуманным», правительство в начале 1946 г. составило свод правил. Например, утверждалось, что детей без сопровождения, пожилых и больных людей следует депортировать в летние месяцы на поездах с медицинской помощью. Беременным женщинам на поздних сроках не разрешалось отправляться в путь до благополучного разрешения от бремени. Говорящему по-немецки медицинскому персоналу вменили сопровождать каждый транспорт; людям должны были предоставляться достаточное питание и вода. В качестве основной, пусть и недостаточной, меры безопасности приставлялась польская охрана поезда в количестве десяти человек.

В последующем соглашении между польскими властями и британской армией появилось временное расписание, и вновь оговорено, что в дорогу будут отправляться только здоровые люди, способные перенести тяжелое путешествие. Это был ответ на десятки сообщений в мировой прессе, появившихся предыдущим летом, о том, что детские дома и больницы в Восточной Пруссии опустели, так как всех подопечных посадили в поезда без соответствующих продовольственных запасов или медицинского обслуживания. Однако, хотя такие вопиющие случаи старались не допускать, оказалось невозможным полностью обеспечить исполнение новых правил. Немцы, стремившиеся покинуть страну, прилагали максимум усилий, чтобы скрыть свою болезнь, немощь и беременность, чтобы попасть на транспорт. Тем временем некоторые польские чиновники службы репатриации не спешили их отпускать. Не только они безнадежно тянули с оформлением документов, но и польские правящие круги в целом были заинтересованы в удерживании молодых и годных для работы людей в Польше: пожилые и больные депортировались в первых рядах, ввиду своей «бесполезности». В результате Государственный комитет по репатриации часто жаловался местным чиновникам, что правила репатриации не выполняются.

С точки зрения немцев, условия в поездах были ужасающими. Немецкий священник, свидетель прибытия изгнанников на границу, описал увиденное: «Люди – мужчины, женщины и дети – все вперемешку плотно набиты в железнодорожные вагоны для перевозки скота и заперты снаружи. Целыми днями люди ехали в таких условиях, в Гёрлице вагоны открыли в первый раз. Я своими глазами видел, как из одного вагона достали и бросили в стоявшие наготове гробы десять трупов. Далее я заметил, что несколько человек тронулись умом… Они были испачканы экскрементами и, скорее всего, так плотно стиснуты в вагоне, что у них не было никакой возможности облегчиться в предназначенном для этого месте».

Депортированным было велено взять с собой запас еды на четыре дня, но иногда поезда задерживали на запасных путях на несколько дней и даже недель, в то время как они ожидали разрешения проехать в советскую зону Германии. Один беженец из Нейсе, депортированный в середине зимы 1946 г., утверждал, что его поезд задержали у границы на три недели. После того как у него закончилась еда, он дошел до того, что стал обменивать на съестное свои вещи у местных сельских жителей. Каждый день солдаты польской милиционной армии входили в вагоны и отбирали ценные вещи. Иногда забирали только деньги и наручные часы, иногда ботинки и сапоги или даже еду.

«Но набеги со стороны поляков были ничто по сравнению со страданиями от голода и холода. В течение трех недель мы жили в товарных вагонах, сквозь щели которых проникали ледяной ветер, дождь и снег. Ночи были ужасными и казались бесконечными. В вагоне нам едва хватало места, чтобы стоять, не говоря уж о том, чтобы сесть или лечь… Каждое утро на заре поляки-охранники отпирали двери вагонов и выносили мертвых, которые не пережили ночь. Их число тревожно росло день ото дня. Иногда достигало десяти человек».

Из-за ужасающей погоды и отсутствия помещений для беженцев по ту сторону границы Советы всеми силами старались не впускать поезда, везущие немцев, но поляки, заинтересованные в «репатриации», продолжали их депортировать. Другой беженец рассказывает, как его группу заставили сойти с поезда у границы и пройти остальную часть пути в русскую зону оккупации пешком. По пути у них украли чемоданы и башмаки. «Когда мы прибыли в Форет в три часа дня… русские отказались разрешить нам войти в город и попытались заставить повернуть назад. И только в восемь часов вечера они наконец разрешили нам поискать убежище от холода».

Жестокий отказ беженцам-немцам в возможности перейти границу и предоставлении убежища, наверное, будет легче понять, если принять в расчет тот факт, что советская зона оккупации вдоль этого участка границы была уже переполнена беженцами. Владелец завода в Силезии, который провел лето 1945 г., путешествуя туда и обратно через реку Нейсе, пытаясь спасти какую-то часть своей собственности, наткнулся на объявления, прикрепленные к телеграфным столбам за пределами Гёрлица и предупреждающие о местной блокаде. Власти запретили въезд беженцам, чтобы ситуация не вышла из-под их контроля. «В Гёрлице голод, – гласило объявление. – Все местные попытки решить проблему беженцев потерпели неудачу. Поэтому всем возвращающимся в свои дома и всем беженцам рекомендуется следовать туда, где проблема продовольствия не стоит столь остро. Если вы проигнорируете это предупреждение, вероятно, умрете от голода».

Согласно записям этого человека, которые он делал в то время, подобная ситуация складывалась во всех населенных пунктах на территории вдоль реки. Беженцы переходили границу в надежде, что их страдания закончатся.

«Но теперь, когда они наконец добрались до Нейсе, их надежды разбились вдребезги. Нет никого, кто может им помочь. Никто не может им сказать, где искать убежища, или дать им временный кров. Они предоставлены своей судьбе, их безжалостно гонят с места на место, как прокаженных».

Некоторым беженцам удалось пробраться в глубь Германии, но, куда бы они ни пришли, их встречали одинаково ужасные условия. Летом 1945 г. подполковник Вильям Байфорд-Джонс стал свидетелем приезда с востока поезда беженцев. «Поезд состоял из вагонов для перевозки скота и товарных вагонов, настолько переполненных людьми, что они лежали на крышах, цеплялись за стенки вагонов или висели на буферах. Дети были привязаны веревками к вентиляционным кранам, трубам системы отопления и железной арматуре». Их никто не встречал. Платформы были уже переполнены беженцами, прибывшими ранее, им тоже некуда было идти. По словам Байфорда-Джонса, толпа людей была такая плотная, что прошла целая минута, прежде чем кто-то сумел сойти с поезда.

«Люди, которые приехали несколькими днями раньше, отодвинулись назад, чтобы дать место вновь прибывшим, и молча смотрели на них. Вскоре платформа наполнилась возгласами разочарования, когда новички поняли, как их обманули или они обманулись. Они стояли группами, стиснув в руках свои пожитки, или сидели на них. Их волосы были спутаны, сами они грязны от глубоко въевшейся сажи. У детей гноящиеся раны, и они постоянно чесались с видимым удовольствием. Небритые старики с покрасневшими глазами похожи на наркоманов, которые ничего не чувствуют, не слышат и не видят. Несомненно, если бы половину из этих людей спросили, зачем они приехали, пополнив ряды людей, выселенных из Берлина, они не смогли бы ответить».

Увидев своими глазами десятки похожих сцен на станциях по всей Германии, английские и американские наблюдатели начали убеждать свои правительства что-то с этим делать. Американский политический советник в Германии Роберт Мерфи написал в Госдепартамент, что Америке «следует четко обозначить свою позицию, выраженную в Потсдамском соглашении», и донести ее до правительств Польши и Чехословакии. «На память приходят другие недавние массовые депортации, которые ужаснули мир, – написал он. – Те массовые депортации, проводимые нацистами, стали нравственной основой, на которой мы начали войну и которая придала сил нашему делу… Чрезвычайно прискорбно, если мы будем причастны к методам, осуждаемым нами же».

Государственный департамент проинструктировал своих дипломатических работников выразить полякам недовольство, но американский и английский послы в Варшаве воспротивились таким призывам, не хотели выглядеть «прогермански настроенными». В то время они находились под нажимом со стороны коммунистов, которые получали немалую выгоду, клеймя западные правительства «фашистами». Каким бы жестоким это ни казалось, английские и американские дипломаты не хотели усиливать этот образ, выступая в защиту немецких беженцев, – они полагали, что любые жалобы вряд ли будут приняты во внимание.

Более эффективным шагом стала отправка в Штеттин в начале 1946 г. групп английских медиков, которые должны были контролировать подготовку поездов, и в первую очередь не допускать в них больных людей и детей без сопровождения. Когда к концу года температура упала ниже нуля, западные военные власти сумели убедить чешское и польское правительства отменить часть поездов. Тем самым они не допустили повторения некоторых худших сценариев, имевших место прошлой зимой. Международный комитет Красного Креста тоже добился некоторого успеха в отсрочке депортаций, когда температура воздуха упала ниже приемлемого уровня в январе 1947 г. Но ситуация в целом по-настоящему улучшилась, потому что со временем по обеим сторонам границы были разработаны более действенные схемы. Были построены приличные транзитные лагеря и лагеря для беженцев, отремонтированы железнодорожные пути, а в вагонах установлено отопление. Поляки стали лучше организовывать перевозку большого количества людей за более короткие сроки, а русские, американцы и англичане наладили прием и расселение беженцев сразу же по прибытии на их сторону.

Все, чего «Большая тройка» попросила в Потсдаме, – временное прекращение депортаций, необходимое властям обеих сторон для принятия действенных организационных мер. Большинство трагедий произошло именно ввиду отсутствия договоренностей. Горя нетерпением избавиться от своих меньшинств – немцев, поляки и чехи, проводившие депортации, были просто не заинтересованы в последствиях своих действий. В результате неизвестное число немецких беженцев – безусловно, многие тысячи – погибли в самых убогих условиях, какие только можно себе представить.

«ДОМОЙ» В РЕЙХ

Статистические данные, связанные с выдворением немцев в 1945–1949 гг., не поддаются воображению. Гораздо большее их количество прибыло с территорий, расположенных к востоку от Одера и Нейсе, которые теперь относились к новой Польше, – почти 7 миллионов, если верить цифрам правительства Германии. Почти еще 3 миллиона были вывезены из Чехословакии, и более 1,8 миллиона из других стран, что в общем итоге составило 11 миллионов 730 тысяч беженцев.

Каждая из зон Германии справлялась с массовым наплывом людей по-своему. Вероятно, хуже всего обстояло в советской зоне, поскольку на ее территории города были почти полностью разрушены во время войны, все ценное, в качестве военных репараций Советам, вывозилось. Поток беженцев после войны шел главным образом из новой Польши, но также и из Чехословакии. К концу ноября 1945 г. их численность составляла уже миллион человек, которые пытались как-то жить, дезориентированные и практически брошенные. В течение четырех лет после окончания войны в этой зоне поселились по крайней мере 3,2 миллиона беженцев, а возможно, даже 4,3 миллиона. Еще около 3 миллионов остановились там временно, прежде чем отправиться в другие части Германии.

Власти английской зоны оккупации, которая не граничила ни с одной из стран, депортировавших немцев, располагали немного большим количеством времени на подготовку. Осенью и зимой 1945 г. англичане организовали операцию по приему нескольких миллионов беженцев под кодовым названием «Ласточка». В период между февралем 1946 г. и октябрем 1947 г. восемь поездов курсировали между Щецином и Любеком, каждый состоял из крытых товарных вагонов общей вместимостью 2 тысячи человек. Другие поезда везли беженцев из Калавски в Мариенталь, Альверсдорф и Фридланд, с апреля 1946 г. беженцев перевозили в Любек еще и по морю. Таким способом в английскую зону почти каждый день в течение полутора лет перевозили около 6 тысяч «восточных» немцев. К концу десятилетия здесь поселились более 4,25 миллиона приезжих.

Южнее американцы продолжали принимать беженцев из Чехословакии, Венгрии, Румынии и Югославии – более 3,5 миллиона человек в общей сложности. Тамошние власти пытались справляться, однако в начале 1950-х гг. сотни тысяч человек все еще томились в лагерях для беженцев.

По данным генерала Люциуса Д. Клея, американского военного коменданта в Западной Германии, приток беженцев увеличил население английской и американской зон Западной Германии более чем на 23 %.

В Восточной Германии, по данным ее первого президента Вильгельма Пика, прирост населения составил 25 %. Для Германии (за исключением французской зоны, которая приняла сравнительно немного беженцев) это было на грани катастрофы. Большинство городов стояли в руинах из-за бомбардировок союзников во время войны, и разрушенная инфраструктура страны не могла справиться с потоком беженцев. Тысячи беженцев умерли вскоре после приезда, потому что не смогли найти кров, медицинскую помощь или пищу, чтобы поддержать свои силы после всех скитаний.

Те, кто испытывал затруднения в трудоустройстве или интеграции в немецком обществе – главным образом больные, пожилые или овдовевшие женщины с детьми, – могли рассчитывать лишь на несколько лет проживания в лагерях для беженцев. Условия жизни там были иногда немногим лучше, чем убежище в разрушенных зданиях. Например, в отчете о посещении лагеря в Дингольфинге представителями баварского Красного Креста зафиксировано большое количество инвалидов и людей, больных туберкулезом, живущих в условиях большой скученности. У них не было приличной обуви, одежды или постельных принадлежностей. В другом лагере в Шперлхаммере стены бараков приходилось обклеивать картоном, чтобы защититься от просачивающейся воды.

Существовали, кроме того, местные и психологические проблемы, с которыми сталкивались беженцы. На людей с востока или из Судетской области другие немцы иногда смотрели как на иностранцев, и между ними часто возникали конфликты. Генерал Клей в 1950 г. написал: «Отделенный от Германии многими поколениями, изгнанник даже говорил на другом языке. У него уже не было общих обычаев и традиций с немцами, и он не думал о Германии как о родине. Он не мог убедить себя в том, что изгнан навсегда; его глаза, мысли и надежды постоянно обращались в сторону дома».

По словам одного мужчины, депортированного из Венгрии, его товарищи по изгнанию испытывали трудности, устраиваясь в новой жизни, «не только потому, что оставили свои родные места и практически все свое материальное имущество, но и потому, что утратили понимание того, кто они такие». Социал-демократ Герман Брилль писал, что беженцы, которых он видел, переживали глубочайший шок. «Они полностью потеряли почву под ногами. То, что считается у нас само собой разумеющимся, – чувство безопасности, вытекающее из жизненного опыта, определенное личное ощущение свободы и человеческого достоинства – все это ушло». В июле 1946 г. в советском докладе о политических событиях в Лейпциге говорилось, что беженцы пребывают в «глубоко подавленном состоянии» и «в высшей степени безразличны к событиям в жизни любой группы населения Лейпцига». Неспособные привыкнуть к новой среде, они не делали ничего, только мечтали о возвращении на родину своих предков по ту сторону границы.

ТОТАЛЬНАЯ ВЫСЫЛКА

Право на возвращение – вот в чем этим немцам будет отказано. Их высылка с самого начала задумывалась постоянной, с мыслью об этом установили еще более строгий пограничный контроль: немцам будет разрешено уехать, но не разрешено вернуться.

К тому же их депортация явилась всего лишь первой ступенью гораздо более масштабной операции – стирание всех следов их существования, к чему, собственно, предпринимались попытки. Еще до того, как немцев стали изгонять из Польши и Чехословакии, началось переименование городов, деревень и улиц. В случаях, когда деревни прежде не имели польских или чешских названий, для них придумывали новые. Немецкие памятники сносили и на их месте возводили новые чешские или польские. Свастику разрушали повсеместно, хотя ее тень по-прежнему проступала на многих стенах в последующие годы. Говорить на немецком языке запрещалось, а тем немногим немцам, которым было позволено остаться (благодаря их отказу от немецкой национальности), порекомендовали говорить на польском или чешском языках даже дома.

В школах запретили преподавать немецкую историю таких регионов, как Судетская область или Силезия. Вместо этого немцев изображали как захватчиков земель, которые исторически всегда принадлежали полякам или чехам. Новые районы Польши стали называть «возвращенными территориями», и польских детей учили таким националистическим лозунгам, как «Здесь мы были, здесь мы есть, и здесь мы останемся» и «Эти территории – наша возвращенная собственность». Учащимся в пограничных районах не разрешалось изучать немецкий язык даже в качестве иностранного – в отличие от других частей Польши, где это допускалось.

Новая националистическая мифология насаждалась не только в школах: взрослое население тоже кормили пропагандой в чудовищном количестве. Во Вроцлаве, например, была проведена «Выставка возвращенных территорий», которую посетили около полутора миллионов человек. Среди всех обязательных политических экспонатов, подчеркивающих польско-советское братство, была представлена огромная историческая часть, почти полностью посвященная отношениям между Польшей и Германией. Она акцентировала внимание на тысячелетнем конфликте между этими двумя странами, возвращении Польши на «путь Пьяста» (ссылка на средневековую польскую династию, которая выразила неповиновение королям Германии и создала независимую Польшу в районе Силезии) и экспонате под названием «Наше древнее право на возвращенные территории».

Это было не просто заявление о правах или даже требование территории, а фактически переписывание истории. В новой националистической Польше любой след местной немецкой культуры должен был быть истреблен. Польша только для поляков. Официальная политика того времени считала требование о возвращении территории вполне естественным: «Мы поставили перед собой гораздо более трудную цель – уничтожение вековых следов всего немецкого в этих землях. Это нечто большее, чем просто ликвидация вывесок или памятников – это очищение душ людей, всех сторон жизни от немецких жизненных соков». То же самое относилось и к Чехословакии, где президент Бенеш призывал к «окончательному очищению» не только от немцев, но и от «немецкого влияния нашей страны».

Таким образом, возвращение судетских, силезских, померанских или прусских немцев на родину стало не только затруднительным, но и в конечном счете совершенно бессмысленным. Места, откуда они уехали, более не существовали. Уничтожены население, культура, история, язык и иногда даже – с учетом разрушений, причиненных войной, – сама их структура. Альтернатива представляла нечто совершенно чуждое – новое общество, состоящее почти целиком из представителей другой этнической группы.

Легко осуждать поляков или чехов за их расистскую позицию по отношению к немецким меньшинствам в 1945 г. Однако следует помнить, что это отношение возникло не на ровном месте. В значительной степени это явилось реакцией на жестокое обращение, от которого они пострадали при проведении Германией во время войны расистской политики. Безусловно, методы поляков и чехов были жестокими, однако идеология, скрывающаяся за ними, гораздо мягче по сравнению с идеологией нацистов. Ни одна страна не проводила политику геноцида по отношению к немецкому народу, что бы ни утверждала некоторая литература крайнего толка в отношении депортаций. Цель состояла всего лишь в высылке немецких меньшинств, а не в их уничтожении. И не только месть была причиной этой высылки: изначально она понималась как практическая мера по предотвращению будущего конфликта, который может возникнуть между народами. Хотя в настоящее время нам отвратительна мысль об истреблении миллионов людей ради шаткой националистической идеологии, после войны, когда депортация стала делом привычным, а вся Европа была полна перемещенных лиц, эта идея являлась более приемлемой, чем раньше или в любой период времени с тех пор.

Причем Польша и Чехословакия – не исключение. Подобный процесс затронул и другие страны, особенно Венгрию и Румынию, откуда в Германию и Австрию изгнали дунайских швабов, говоривших по-немецки. Правда, в Румынии энтузиазм был невелик – здесь не чувствовали реальной неприязни к немцам. Но чувства людей не относились к делу, поскольку депортация немцев стала частью официальной политики. В послевоенные годы единственным местом, где немцев ждал радушный прием, стала сама Германия.

ОЧИЩЕННЫЙ ЛАНДШАФТ

Не только немецкие меньшинства пострадали от такого обращения в странах, где их не хотели видеть. Типичный пример происходившего по всей Европе – отношение к венгерскому меньшинству в Словакии, чьих представителей ненавидели так же сильно, как немцев. Словаки не могли простить того, что в преддверии войны Венгрия захватила некоторые их территории. Поэтому, как только эти земли были возвращены Словакии, оттуда изгнали 31 780 венгров, которые переехали в этот регион с 1938 г. Но для большинства словаков этого оказалось недостаточно. Правительственные чиновники призывали к «тотальной высылке» венгров – все 600 тысяч человек, говоря об «окончательном решении» венгерской проблемы и прямо заявляя: «Мы не признаем национальные меньшинства». Популярная пресса соглашалась: «Словакия и ее южные приграничные территории могут быть только словацкими, и ничьими больше».

В 1946 г. правительственные войска выслали из словацких приграничных районов около 44 тысяч венгров в ходе операции, схожей с польской программой насильственной ассимиляции, и расселили их вокруг остальной территории Чехословакии. Вскоре около 70 тысяч венгров выслали в Венгрию в рамках программы обмена населением, в ходе которой в Чехословакию «репатриировали» аналогичное количество словаков. Еще 6 тысяч венгров бежали из страны от различного рода преследований. На Парижской мирной конференции чехословацкая делегация попыталась завершить этот процесс и попросила предоставить ей право депортировать еще 200 тысяч венгров. В этом случае, вероятно вспомнив урок, извлеченный из депортации немцев, Великобритания и Америка отказались дать свое разрешение. В результате Чехословакии не позволили стать государством одной нации, каковой она хотела стать. Единственное, что они еще предприняли, – политику «ресловакизации», иначе говоря, программу, по которой венграм возвращались их гражданские права, но только при условии их отказа от своей национальной идентичности с официальным заявлением о том, что они словаки. Нечего и говорить, что эта программа не внесла ничего полезного в интеграцию венгров в чехословацкое общество, напротив, способствовала еще большему их отдалению. Понятно, они начали считать себя козлами отпущения, которых словаки использовали для отвлечения внимания от своего собственного коллаборационистского поведения во время войны.

Такие события происходили по всей Европе. Венгров также изгнали из Румынии и наоборот. Албанских чамов выслали из Греции, румынов – с Украины, итальянцев – из Югославии. Четверть миллиона финнов были вынуждены уехать из Западной Карелии, когда этот регион в конце войны передали Советскому Союзу. Болгария лишь в 1950 г. начала депортацию 140 тысяч турок и цыган через свою границу с Турцией. И список на этом не заканчивается.

В сущности, все это было прямо противоположно тому, что попытались сделать после Первой мировой войны: вместо передвижения границ ради людей, живших в данном регионе, правительства европейских государств перемещали людей ради границ.

В результате вынужденного переселения Восточная Европа утратила часть мультикультуры. Всего лишь за один-два года доля национальных меньшинств уменьшилась более чем наполовину. Канули в небытие прежние «плавильные тигли» империй, в которых евреи, немцы, мадьяры, славяне и десятки других народов и национальностей по возможности вступали в смешанные браки, ссорились и уживались друг с другом. На их месте возникла совокупность монокультурных национальных государств, с более или менее однородным населением. Восточная Европа провела на своей территории масштабную чистку.

Глава 20

ЕВРОПА В МИНИАТЮРЕ: ЮГОСЛАВИЯ

Однако перемещение и обмен этническими группами в Восточной Европе, несмотря на жестокость методов, как оказалось, не самое худшее, что вообще могло случиться. Причина, по которой это одобрялось столь многими правительствами, включая правительства западных союзников, состояла в том, что они сочли его наименьшим злом. В начале войны немцы использовали свои меньшинства в других странах как предлог для вторжения: перемещение этих меньшинств сочли единственно действенным способом предотвращения конфликтов в будущем. В регионах, где война носила особенно расистский характер, перемещение населения считалось – не всегда по циничным мотивам – наилучшим способом вывести уязвимые группы населения из-под удара. Даже те, кто вынужденно покидал родину, часто видели в бегстве единственную возможность выжить. Их существование сделалось невыносимым, потому они считали свой успешный переезд в другую страну счастливым избавлением.

Однако перемещения населения после войны ни в коем случае не ответ на каждый этнический вопрос. Некоторые группы населения, несмотря на их непопулярность, выдворить было невозможно, ввиду отсутствия у них своей «собственной» страны. Например, цыгане везде были нежеланны, как и евреи. Некоторые страны были вынуждены объединить отдельные группы населения, пытаясь скрыть внутренние расколы, обнаружившиеся во время войны, – чехов и словаков, например, или – в меньшей степени – фламандцев и валлонцев в Бельгии. В самых крайних случаях правительства, по политическим мотивам, делали вид, что этнических проблем у них не существует. Так было в случае с СССР и Югославией, где власти старались убедить население в том, что насилие во время войны скорее результат классовых различий, нежели этнических.

Югославия требует особого упоминания, поскольку охватывает все эти проблемы и много других. Большинство групп населения, на которых лежит ответственность за насилие во время войны, не «посторонние», их нельзя было изгнать из страны, однако, когда некоторые из них попытались покинуть страну, им не дали этого сделать. Более того, их нельзя было отделить друг от друга внутри страны. Хотя предложения сделать это выдвигались: «Некоторые спрашивают, почему у сербов не должно быть собственной федеральной Славонии, почему бы хорватам не переехать в Хорватию, а сербам в Сербию». Но цель восстановления Югославской федерации состояла в том, чтобы удерживать эти отдельные народы под одним флагом. Впоследствии маршал Тито скажет о «братстве и единстве», одновременно ссылая каждый народ в свой угол. Как он мог позволить расцвести националистическим тенденциям, в то время как он продолжал проповедовать интернационализм согласно учению Коммунистической партии? Тем не менее различные этнические группы были вынуждены продолжать жить бок о бок, несмотря на то что каждая относилась к другим с нескрываемой ненавистью.

Югославия – единственное место в Европе, где насилие, как во время, так и после войны, проявлялось особенно жестоко. Группы югославского Сопротивления в войне за национальное освобождение сражались не только с иностранными агрессорами, но и с войсками собственного правительства в войне революционной, с другими группами Сопротивления – в войне идеологий, с бандитскими группировками – за установление порядка и законности. Эти нити так переплелись между собой, что зачастую их было невозможно отличить одну от другой. Связующей нитью на общем фоне насилия стал вопрос этнической ненависти. Во время войны ненависть стала присуща всем сторонам независимо от политической программы. Почти за полвека до гражданской войны, которая даст миру термин «этническая чистка», Югославия оказалась втянутой в один из самых страшных этнических конфликтов XX в. на его завершающем этапе.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОДОПЛЕКА

Вторая мировая война в Югославии и ее последствия – одна из самых сложных тем в истории XX в. со всеми ее нравственными и историческими ловушками. Рассказы жителей бывшей Югославии склонны к предвзятости, и каждая этническая группа соревнуется с другой за право называться жертвой. Оригиналы многих документов подверглись подтасовке в угоду национальным или идеологическим взглядам тех, в чьи руки они попадали. Даже без таких подвохов остаются серьезные разногласия, распутать которые не могут даже самые беспристрастные историки, изучающие данный период.

Во-первых, концепция «Югославии», весьма сомнительная в те времена, остается таковой и по сей день. Эта страна появилась на развалинах Первой мировой войны лишь в 1918 г. Она раскинулась между остатками трех великих держав XIX в. – России, Австро-Венгрии и Османской империи, объединив в себе три великие религии – христианское православие, католицизм и ислам (даже четырех, учитывая небольшое еврейское меньшинство, почти уничтоженное войной), и стала родиной для более полудюжины больших национальностей и этнических меньшинств. Все они поколениями соперничали друг с другом, одолеваемые мелочной завистью. В период между войнами две самые сильные политические группы – сербские монархисты и Хорватская крестьянская партия – бесконечно спорили о том, должна ли Югославия оставаться единым королевством, если да, сколько автономии должен иметь каждый регион.

Во время Второй мировой войны деление по национальному, этническому, политическому и религиозному принципам обострилось до предела, «югославы», подобно иноземным оккупантам, были готовы перебить друг друга. Хорваты именем католической церкви массово убивали сербов, сербы поджигали мусульманские деревни в Боснии и венгерские деревни в Воеводине, монархисты-четники вступали в ожесточенные схватки с партизанами-коммунистами. Будто этого мало, бойцы военизированных формирований часто старались свалить вину за зверства друг на друга. Боевики-мусульмане надевали униформу сербских четников, хорватские усташи переодевались мусульманами, а четники притворялись сербскими партизанами. Поэтому не всегда можно было сразу определить, кто именно бесчинствует. И над всем этим – немецкие, итальянские и прочие захватчики, которые и сами совершали военные преступления и подстрекали к внутренней борьбе различные группировки.

Из этого месива яростного соперничества появились два главных противника. Во-первых, усташи – крайне правая политическая группировка, возведенная во власть итальянцами в качестве марионеточного правительства в новом независимом государстве Хорватия во время войны. Режим усташей стал одним из самых страшных на всем континенте. Во время войны усташи занимались этническими и религиозными чистками с размахом, который превзошли разве что нацисты. На них лежит ответственность за систематические убийства сотен тысяч этнических сербов и насильственное обращение других сотен тысяч в католичество. В самом печально известном тюремном лагере в Ясеноваке они истребили около ста тысяч человек, более половины из которых – сербы. Однако усташи не единственные в Югославии коллаборационисты, существовали несколько сербских, словенских и черногорских крайне правых группировок и боевых групп, правда, усташи, несомненно, самые влиятельные.

Им противостояла вторая основная сила в Югославии, та, которая в конечном счете вышла победительницей, – партизаны-коммунисты. Партизаны постепенно превзошли по численности все другие движения Сопротивления, включая роялистов-четников Дражи Михайловича, и превратились в огромную боевую армию, пользовавшуюся поддержкой союзников. В нее входили мужчины и женщины всех этнических меньшинств, большинство сербы, спасавшиеся от преследований. Позже в ходе войны большое количество четников – тоже сербов – переметнулись к партизанам. Отчасти из циничного желания оказаться на стороне победителя, отчасти в стремлении уничтожить хорватов-усташей, которое перевешивало любые политические различия со своими соплеменниками-сербами. Так, в конце войны в Югославии сложился особенный этнический климат. Руководство партизан, возможно, было заинтересовано в возвращении государства Хорватии в состав Югославии, а перед многими рядовыми стояла первоочередная цель – месть хорватам вообще и режиму усташей в частности.

«БЛЯЙБУРГСКАЯ ТРАГЕДИЯ»

В течение последних шести месяцев войны вооруженные силы Германии провели грандиозный вывод войск со всей территории Балканского полуострова. Когда они отступали через Югославию в апреле 1945 г., к ним присоединились различные местные группы коллаборационистов, солдат и боевиков. Цель этих групп состояла в том, чтобы с боями пробиться к территории, захваченной англичанами в Австрии и Северо-Восточной Италии. Они рассудили, что после жестокой войны англичане с большей вероятностью, нежели войска Тито, проявят к ним милосердие, когда они сдадутся.

Когда усташи в конце концов покинули Загреб 6 мая, среди гражданского населения началась истерия. Есть предположения о том, что усташи намеренно распространили панику с целью спровоцировать более массовый уход населения. Во всяком случае, большое количество беженцев присоединилось к уходящим войскам, и некоторым из них, очевидно, было выдано оружие – факт, который в будущем весьма затруднит процесс отделения агнцев от козлищ. Огромная толпа людей – сотни тысяч – потянулась на север через Словению к австрийской границе. Они были полны решимости добраться до Австрии, прежде чем сдадутся, вследствие чего еще долго после окончания войны во всей Европе продолжали сражаться. Бои шли до 15 мая 1945 г., когда первые хорватские подразделения наконец ступили на австрийскую землю в Бляйбурге. Здесь они немедленно предприняли попытку сдаться английской армии. Но англичане отказались принять их капитуляцию на том основании, что политика союзников предусматривала, чтобы все вооруженные силы стран оси сдавались тем армиям, против которых они воевали. Несмотря на отчаянные бои, усташи и их последователи должны были сдаться партизанам.

События, произошедшие в Бляйбурге, уже давно являются темой для сочинения мифов и ведения споров. В послевоенные годы хорватские эмигранты утверждали, что на австрийскую землю пришла вся хорватская армия, англичане разоружили ее бойцов и передали партизанам на уничтожение. Многие настаивали, что «предательство» англичан являлось военным преступлением, а их отказ защитить хорватов – нарушение Женевской конвенции 1929 г. Однако на самом деле лишь небольшая часть хорватских войск и беженцев дошла до территории Австрии – возможно, тысяч двадцать пять. Еще около 175 тысяч человек тянулись следом в колоннах длиной от 45 до 65 километров. У англичан не было выбора, кроме как приказать им сдаться партизанам, ввиду отсутствия у них средств и продовольствия для размещения и обеспечения такого огромного количества беженцев в этом отдаленном уголке Австрии. Кроме того, они хотели, чтобы этот район был чист на тот случай, если им самим понадобилось бы вести военные действия против партизан Тито, которые уже вторгались в районы Австрии и Северо-Восточной Италии и угрожали присоединить их к Югославии.

Обвинения в предательстве также основывались на том, как англичане обращались с теми, кому все-таки удалось им сдаться. За несколько дней до прибытия хорватов в Австрию прибыла армия (численностью от 10 до 12 тысяч человек) коллаборационистов – Словенская национальная гвардия, недавно переименованная в Словенскую национальную армию. Англичане разоружили их и отправили в лагерь неподалеку от Виктринга (Ветринже) – небольшого городка в нескольких километрах к юго-западу от Клагенфурта, но без намерения держать их там. Вместо этого они планировали возвратить их в Югославию при первой же возможности. Понимая, что словенцы будут сопротивляться любой попытке отправить их назад, англичане сделали вид, что перевозят их в лагеря, расположенные в Италии. Подобная уловка применялась и к казакам, взятым в плен в этом регионе; их офицерам объявили, что их везут на переговоры, тогда как на самом деле должны были передать в руки Советов. Такой явный обман не способствует возникновению хорошего отношения к англичанам у тех, кто спасся или пережил массовые убийства, вскоре последовавшие. Скорее всего, англичане точно знали, что ждет этих пленных.

Тем, кого отправили назад к австрийской границе или захватили в плен партизаны Тито в самых северных районах Словении, предстояли огромные и подчас трагические испытания. Большая часть пленных была отправлена пешим маршем вдоль реки Дравы в направлении Марибора, где партизаны построили транзитные лагеря. Сначала эти передвижения проводились довольно организованно и профессионально, но, по словам наблюдателей, пленные становились тем опаснее, чем дальше уходили от безопасных рубежей союзных войск. Партизаны, охранявшие их, не давали пленным ни еды, ни воды и зачастую отнимали у них разные ценные вещи вроде авторучек, часов, обручальных колец, сапог или ботинок. Когда в колонне неизбежно появлялись промежутки, задним рядам отдавался приказ бежать, чтобы догнать ушедших вперед. Чтобы подстегнуть пленных двигаться живее, отстававших часто пристреливали без предупреждения.

В 1960-х гг. хорватский эмигрант Джон Прсела собрал воедино десятки свидетельских показаний от тех, кто пережил пешие переходы в Югославию под дулами автоматов. Большинство из них сходятся в деталях. Свидетельские показания немецких солдат, собранные правительственной комиссией Германии в 1960-х гг., являются дополнительным подтверждением. Условия «маршей смерти» были крайне жестокими. По мере того как пленные с трудом продвигались к Марибору, хорватских солдат и гражданских лиц расстреливали по любому надуманному поводу, даже выход из колонны с целью облегчиться мог оказаться роковым. В деревнях, расположенных вдоль пути следования колонн, местные жители оставляли для них еду и воду, но всякий, кто пытался взять их, мог тоже получить пулю. Если у человека кончались силы, это его не спасало. Один пленный, переживший такой переход, по фамилии Станкович, рассказывает о пятидесятилетнем священнике, которого убили всего лишь за то, что слишком устал и не мог идти дальше.

Иногда людей отбирали наобум.

«Какой-нибудь офицер-коммунист – обычно серб, но иногда словенец – вдруг выкрикивал: «Убейте того, чья голова торчит над всеми остальными бандитами!» Потом кто-нибудь другой кричал: «Убейте вон того коротышку!» Иной приказывал покончить с теми, кто носит бороду или на ком нет рубашки».

По словам другого свидетеля, «красные начали расстреливать всех, кого им хотелось расстрелять. Сначала выводили из строя отдельных людей и убивали в близлежащем лесу. Потом стали стрелять прямо по колонне военнопленных без разбора».

Партизаны, безусловно, совершали беспорядочные убийства, однако зачастую в этом прослеживалась определенная системность, на первый взгляд ускользавшая из виду. Одна из причин обысков пленных – помимо очевидного мотива украсть их ценности – стремление выяснить, кто из них офицер или член руководства усташей. Некоторые пленные были настолько недальновидны, что хранили при себе документы или фотографии. У некоторых были ценные вещи, и это указывало на явно более высокое положение; и если многие офицеры выбрасывали перед сдачей в плен свою военную форму, они порой не могли заставить себя расстаться с наградами или знаками отличия. Невеста лейтенанта усташей Марка Стожича привязала их к своей ноге, чтобы защитить его. К несчастью, узел ослаб, и они упали на дорогу. Это заметил один из конвоиров и спросил женщину, кому принадлежат эти награды. Когда она отказалась отвечать, один из конвоиров проломил ей череп на виду у всей колонны.

Многие уцелевшие рассказывают о том, что конвоиры уводили из колонны в лес небольшие группы людей и там расстреливали. Так как почти все свидетельские показания исходят от самих жертв, невозможно с уверенностью говорить о том, по какому принципу командиры партизан выбирали тех, кого включали в группы, но во многих случаях некая элементарная форма отбора присутствовала. В одном из немногих рассказов того времени партизанский командир повествует о том, как его товарищи выбрали из колонны пленных пятьдесят четыре офицера, чтобы отвести в лес и убить. «Во всяком случае, я подошел и увидел пятьдесят четыре тела, которые солдаты собирались хоронить. Я видел лужи крови и один труп, заколотый ножом. Полагаю, остальные тоже были убиты ножами, я слышал лишь два или три револьверных выстрела, а мертвых было пятьдесят четыре».

Пленный по имени Франжо Кракай рассказывает, как солдат усташей тоже выбирали для особой обработки. Его самого ошибочно приняли за командира усташей и тут же повели в лес с группой других на расстрел. Он спасся, когда один из группы кинулся на конвоиров, чтобы отвлечь их.

Рассказ Кракая интересен, потому что он выскальзывал из рук партизан не один, а целых четыре раза. И каждый раз из-за голода ему приходилось вновь сдаваться. В первом случае он отнес свою встречу со смертью на счет невезения, попав в руки особенно жестокой группы конвоиров. И только когда его чуть не казнили во второй раз, он осознал, что массовые убийства – часть политики партизан. В этом случае руки у него были связаны за спиной, а самого его посадили в грузовик вместе с другими товарищами по плену.

«Мы ехали минут двадцать, и потом нас сгрузили, как мешки с пшеницей, на острове Марибор, который расположен от города выше по течению. Когда мы приближались к этому месту, время от времени слышали отрывистые автоматные очереди и отдельные винтовочные выстрелы. Так что теперь у нас не было сомнений относительно нашей судьбы.

Когда меня вышвырнули из грузовика, я приземлился на ноги и смог хорошенько разглядеть ужасную сцену, которая могла бы вдохновить какого-нибудь Данте XX века… Мое внимание привлекли несколько больших могил, почти заполненных телами, я не смог определить, насколько они глубоки. Полагаю, в каждой из них, вероятно, трупов по триста. Наверху этой массы тел я уловил движение; кто-то из жертв был еще жив! Из этих страшных ям доносились крики: «Брат, убей меня! Выстрели еще раз!» Помню, крик повторился несколько раз. Кроме того, в могилах лежали даже не раненые, а задохнувшиеся от трупного запаха люди. Они тоже пытались быть услышанными. Некоторые несостоявшиеся жертвы пытались скрыться в лесу, и партизаны в них стреляли.

Подъехали грузовики и привезли еще пленных. Когда конвоиры начали выгружать их, ружейные выстрелы и автоматные очереди участились, поскольку пленные кинулись бежать, как только их ноги коснулись земли. Я тоже пустился наутек, хотя руки у меня все еще были связаны за спиной. Пули ударялись о деревья и срезали кустарник вокруг меня. Я споткнулся о корягу и упал головой вперед. Вероятно, это и спасло меня, потому что конвоиры, очевидно, подумали, что я готов, и переключили внимание на другие цели».

Подобные рассказы свидетельствуют о том, что убийствами хорватских пленных занимались целые подразделения, довольно хорошо организованные. Пленных казнили и по одному, и небольшими группами, и в массовом порядке. Без централизованной организации процесса высшим руководством партизанского движения это было бы невозможно.

Местный штаб партизанских властей, по-видимому, находился в близлежащем городе Мариборе. Здесь и в других городах Словении войска партизан следовали стандартной процедуре перед ликвидацией пленных. Сначала проводился первичный отбор, отделение гражданских лиц от солдат, затем усташей от domobrans – солдат регулярной армии и, наконец, офицеров – от рядовых. «Наименее виновных» грузили в поезда и отправляли в Целе и Загреб. Десятки тысяч людей были отправлены в тюремные лагеря по всей стране пешим ходом, такой марш мог длиться несколько дней или даже недель. Какие-то группы пленных держали на местах для выполнения тяжелых принудительных работ. Для остальных это был конец.

Рядом с городом тянулись линии противотанковых траншей, вырытых немецкими войсками в качестве последнего рубежа обороны от партизан. Пленных привозили сюда, выстраивали вдоль края траншей и расстреливали. Они изначально знали, что их ждет, увидев на дне траншеи трупы тех, кого сюда привезли до них. С многих пленных снимали всю одежду, им связывали руки за спиной, чтобы они не пытались убежать или наброситься на своих конвоиров.

Следующая история рассказана хорватским офицером, который, как и многие бежавшие из Югославии и оставившие там родственников, пожелал остаться анонимом: «Вечером партизаны нас раздели, связали руки за спиной проволокой, а затем и нас самих – по двое. Потом повезли на грузовиках на восток от Марибора. Мне удалось развязать руки, но я все еще был привязан к другому офицеру. Нас привезли к огромным рвам, где уже лежали груды мертвых тел. Партизаны начали стрелять нам в спины. Быстрый, как молния, я упал поверх трупов. На меня падали другие мертвые тела. Закончив расстрел нашей группы, партизаны уехали. Они не хоронили нас, потому что во рвах было еще много места для других. Собственно, они поехали в Марибор за другими жертвами. Я отвязал себя от мертвого напарника и выполз из этой братской могилы. Я был гол, измазан в крови других жертв и настолько напуган, что не смог далеко уйти. Забрался на дерево недалеко от места казни. Партизаны еще три раза приезжали с офицерами и священниками и всех их расстреляли. С восходом солнца я ушел».

Бойня в Мариборе длилась несколько дней, и, когда противотанковые рвы были заполнены, специальные похоронные команды засыпали их сверху землей и заровняли поверхность. Тела также хоронили в воронках от снарядов и бомб и специально вырытых братских могилах.

Один бывший партизан, позже бежавший из Югославии, представил наглядное описание того, чем занимались похоронные команды:

«Пока мы выполняли эту ужасную работу, другая группа раскапывала большую яму в том месте, где заканчивались рвы. К своему ужасу, я увидел, что она тоже заполнена телами. Их, вероятно, сбросили сюда несколькими днями раньше, так как мертвецы уже совсем окоченели или начали разлагаться…

В пять часов вечера мы все еще занимались захоронением тел, когда на расстрел привезли еще сотню пленных. Нам сказали, что они будут помогать хоронить мертвецов. Но потом их выстроили у края ямы, в которой лежали более давние трупы. У них отобрали все, что при себе было, и расстреляли из пулемета. Я наблюдал этот расстрел очень близко. Некоторые пленные падали плашмя на землю и спаслись от пуль, притворившись мертвыми, но партизаны ходили от трупа к трупу и протыкали штыками всякого, кто казался им живым. Вопли раздирали воздух, и те, кто увернулся от пулеметного огня, ненадолго избежал смерти. Всех новых жертв сбросили в яму поверх старых трупов. Партизаны выпустили еще несколько очередей по груде тел, чтобы никого не оставить в живых».

По данным демографа Владимира Цержавича, самого объективного и надежного специалиста по потерям Югославии в войне, от 50 до 60 тысяч коллаборационистов, в основном хорваты и мусульмане, были убиты в районе между Бляйбургом и Марибором непосредственно сразу после окончания Второй мировой войны. Это составляет около половины югославских войск, сдавшихся партизанам на австрийской границе в мае 1945 г.

Марибор далеко не единственное место, где происходили массовые убийства. Из 12 тысяч солдат Словенской национальной армии, бежавших в Австрию, а затем переданных англичанами партизанам, большинство было убито в лесах у местечка Кочевье. Их приводили к краю глубоких ущелий в горном массиве Кочевски-Рог и либо расстреливали, либо сбрасывали с обрыва живыми. Затем склоны ущелий взрывали, чтобы засыпать лежавшие внизу трупы камнями. По словам очевидцев, партизаны не делали различия между офицерами и простыми солдатами или между людьми с разными политическими убеждениями: «Пленных никто не опрашивал, никто из них не предстал перед судом, и среди них не проводился отбор. Все, кого привезли в Кочевье, были обречены на смерть». Так погибло по крайней мере от восьми до девяти тысяч словенских националистов, некоторое число хорватов, черногорских четников и бойцов трех сербских добровольческих полков. Жертвами стали женщины в небольшом количестве и около двухсот членов молодежного движения усташей в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет.

Похожие события происходили у пропасти в Подутике, в нескольких километрах от Любляны. Здесь масса разлагающихся тел начала заражать воду, поступающую в Любляну, поэтому в июне группу немецких военнопленных заставили эксгумировать и хоронить тела должным образом в свежевырытых братских могилах. В Ласко и Храстнике хорватов-коллаборационистов сбрасывали в шахты, а сверху бросали ручные гранаты. В Рифнике военнопленных загнали в бункер и взорвали. В лагере для военнопленных в Безиграде узников заперли в закрытом помещении, а затем затопили его, все находившиеся внутри утонули. В Истрии на границе между Югославией и Италией сотни итальянских пленных были сброшены в глубокие ямы и овраги, где и нашли свою смерть.

В Мариборе некоторым удалось уцелеть. Один из выживших в Камнике рассказал историю почти комичную, если бы не ужасающие обстоятельства. Ему и его товарищам по плену было велено встать в круг, после чего конвоиры открыли по ним огонь. Несмотря на ранение в лоб, этот человек каким-то образом выжил. Лежа среди своих мертвых и умирающих товарищей, он слышал, как партизаны спорили между собой.

«Они были очень расстроены, потому что когда эти идиоты построили нас в круг и начали стрелять, то тоже образовали круг. Так они стреляли не только в нас, но и друг в друга. Два партизана были убиты, а двое других тяжело ранены по собственной глупости».

Изобилие таких свидетельских показаний просто ошеломляет. Некоторым трудно поверить, например, утверждению Милана Зажеча о том, как он провел пять дней в общей могиле, прежде чем спастись. Но большинство не только похожи на правду, но и содержат многочисленные поддающиеся проверке подробности. Их подтверждают похожие рассказы пленных немцев, местных жителей населенных пунктов, где происходили массовые убийства, различные документы и свидетельские показания партизан. В качестве вещественных доказательств – десятки общих могил на всей территории этого региона. После краха коммунизма в Югославии некоторые могилы вскрыли. Ныне в Словении и Хорватии много мемориалов, посвященных жертвам маршала Тито.

Открытым остается основной вопрос: каковы причины массовых убийств? Просто ли месть бывшим военным противникам или торжество грубой справедливости в отношении власти, которая первая положила начало зверствам? Были ли эти убийства политически мотивированы или стали результатом этнической ненависти? Ответ прост – все мотивы одновременно, зачастую их невозможно разделить. Режим усташей в Хорватии был построен на идеологии ультранационализма и этнической ненависти, поэтому казнь солдат и чиновников режима одновременно и политическая, и этническая акция, справедливое наказание – пусть часто исполненное мести и направленное не на тех, кого надо, – за этническую чистку, которую сами усташи проводили в годы войны.

Однако убийцам и их жертвам было не до таких тонкостей. Все жертвы подчеркивают, что их выбирали, ибо они были хорватами, это неудивительно, учитывая яростно националистические взгляды самих жертв. Однако даже источники коммунистов признают, что этническая принадлежность стала решающим фактором в неофициальном разгуле насилия после войны. В июле 1945 г. югославская разведывательная служба в Хорватии сообщила, что «шовинистическая ненависть» так «разгорелась между сербскими и хорватскими деревнями, что они чуть ли не воюют друг с другом». После войны сообщения об убийствах и насилии по чисто этническим причинам стали обычным явлением, особенно со стороны сербских националистов, которые по возвращении в свои села начали вымещать свои предрассудки на соседях – хорватах и боснийцах. «Почему вы не убьете всех хорватов? Чего вы ждете?» – возможный вопрос вернувшихся с войны сербов в адрес своих земляков-селян в Бане после войны.

ЮГОСЛАВИЯ КАК СИМВОЛ НАСИЛИЯ ВО ВСЕЙ ЕВРОПЕ

Убийства разной степени масштабности создали общий образ Югославии, места, где царит исключительная жестокость. Это впечатление укрепила беспощадная гражданская война 1990-х гг. Термин «балканское насилие» используется по всей Европе для обозначения особенно свирепой кровожадности, в поддержку этой гипотезы регулярно ссылаются на различные эпизоды из истории.

Статистические данные, относящиеся к послевоенной Югославии, хуже, чем в любой другой стране. Около 70 тысяч солдат коллаборационистов и гражданских лиц были убиты партизанами после войны: по сравнению с населением в целом это более чем в десять раз больше, чем в Италии, и в двадцать раз больше, чем во Франции. На первый взгляд эпизоды послевоенного периода поддерживают стереотип о жестокости югославов. Душан Вукович, пришедший к партизанам в нежном одиннадцатилетнем возрасте, утверждает, что видел, как с одного из усташей заживо содрали кожу и повесили на дереве на его же коже. «Своими собственными глазами я видел, как партизаны отрезали носы и уши и выкалывали глаза. На теле пленников вырезали разные символы, особенно когда полагали, что к ним в руки попали сотрудники гестапо». Другие свидетели рассказывают о повседневном садизме: охранники медленно убивали своих жертв ножами, ездили на них верхом или связывали вместе мужчин и женщин и бросали их в реку, чтобы посмотреть, как те будут тонуть.

Цифры в сторону – насилие, происходившее в Югославии в конце войны, не более жестокое, чем в других странах. Напротив, темы, актуальные для этого региона, существовали во всей Европе. Нет никакой разницы между случаями, приведенными выше, и рассказами о сотрудниках французской милиции, которые в годы оккупации арестовывали бойцов Сопротивления, «выбивали им глаза, вставляли вместо них жуков и зашивали глазницы». Толпы чехов вырезали нацистские символы на теле эсэсовцев, попадавших к ним в руки, бельгийские подпольщики могли запросто сжечь коллаборационистов живьем. Поэтому, несмотря на стереотипы, жестокость, царившая в этой несчастной части Балкан, не единственная в своем роде, скорее символ дегуманизации на всем континенте.

Размах этнического насилия не ставит Югославию особняком. Такого этнического напряжения, возможно, не существовало на большей части Западной Европы, но оно стало неотъемлемой частью войны и ее последствий в Чехословакии, Польше и Украине. Возникали также многочисленные более мелкие региональные конфликты, затрагивавшие национальные меньшинства по всему континенту; некоторые, несмотря на местный масштаб, столь же ожесточенные.

Как и на остальной территории Европы, насилием в Югославии в основном двигало простое желание отомстить. Разлады, вызванные войной, намеренно скрывались за удобными мифами по окончании войны. Послевоенные нарушения закона и порядка в Югославии ничем не отличались от их нарушений в других сильно пострадавших от войны регионах континента. Недоверие к новым полицейским, которых люди боялись, «потому что это шайка разбойников», похожи на страхи, которые испытывали поляки, румыны, венгры, австрийцы и восточные немцы по отношению к своим собственным военизированным формированиям (или фактически к советским солдатам). Отсутствие доверия к судам такое же, как во Франции и Италии, и равно так же часто приводило к самосуду. Для коллаборационистов были устроены тайные, неофициальные тюрьмы, как во Франции и Чехословакии; для военнопленных – лагеря, как в Советском Союзе. Немцев и венгров изгоняли из Югославии, как и из других стран Европы.

События в Югославии указывают на новую тему – мысль о том, что во многом насилие в этой стране имело политическую подоплеку. Почти все описанные злодеяния совершались отдельными лицами или группами, неподконтрольными государству и в конечном счете взятыми под контроль армиями союзников и обычными политиками. В Югославии само государство творило насилие, союзники отсутствовали, а обычных политиков заменили революционеры. Поэтому, наверное, неудивительно, что эти бойцы избрали грубый подход к тому, чтобы вернуть в страну закон и порядок.

Правая рука Тито Милован Джилас кратко охарактеризовал их методы в интервью, опубликованном в одном английском журнале в 1979 г.: «Югославия находилась в состоянии хаоса и разрухи. Не было никакой гражданской администрации. Не было должным образом сформированных судов. Не было никакой возможности расследовать дела 20–30 тысяч человек. Таким образом, они нашли самый простой выход из создавшегося положения – расстрелять и покончить с этой проблемой». В то время как французы и итальянцы пытались избавиться от коллаборационистов через суды и горевали о недостаточно полно проведенной чистке все последующее время, Тито признал недостатки своей системы правосудия и обошелся совсем без нее. «Мы покончили с этим, – вспоминал он позднее, – раз и навсегда».

Несомненно, массовые убийства, происходившие в Югославии после войны, отчасти политически мотивированы. Так как коммунисты намеревались силой заставить Хорватию и Словению присоединиться к Югославской федерации, не имело смысла позволять десяткам тысяч стойких хорватских и словенских националистов ставить это объединение под угрозу. Также Тито не мог позволить, чтобы существование роялистов-четников Михайловича подвергало опасности его видение коммунистической Югославии. Поэтому с обеими группами нужно было, так или иначе, разделаться. Те, кого не расстреляли, просидели в тюрьмах годы, иногда десятилетия.

Политически направленное насилие со стороны государства не было характерно исключительно для Югославии. Коммунистические движения по всей Европе стремились к власти, используя, возможно, более хитрые методы, но в равной степени безжалостные, и также были готовы прибегнуть к насилию при необходимости. Поэтому для миллионов людей, проживавших на восточной половине континента, конец войны совсем не означал «освобождение», он возвещал наступление новой эры государственных репрессий. Закончился нацистский террор – вот-вот должен был начаться коммунистический.

Глава 21

ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКАЯ ТЕРПИМОСТЬ И ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКАЯ НЕТЕРПИМОСТЬ

Вторая мировая война и ее последствия создали новое и тревожное противостояние между восточной и западной половинами Европы. На Западе обстановка стала гораздо более космополитичной, чем могло себе представить довоенное население. Лондон превратился в дипломатический центр всех правительств в изгнании и место встреч вооруженных сил мира. Кафе Парижа и Берлина всегда привечали посетителей со всей Европы, а после войны их наводнили австралийцы, канадцы, американцы и африканцы с черными и белыми лицами. В сельских регионах Германии, где иностранцы появлялись редко, теперь встречали поляков и украинцев, прибалтов, греков и итальянцев. Австрийцам, не видевшим раньше черных лиц, приходилось теперь привыкать общаться с чернокожими американцами, марокканцами, алжирцами и сенегальцами. Несмотря на неизбежные случаи расизма и недовольные жалобы на «пьяных поляков» или «нарушающих законы украинцев», к космополитизму, как правило, относились терпимо.

На востоке Европы, напротив, многонациональность, которая существовала веками, отчасти – а во многих районах полностью – уничтожена. Во время войны было истреблено большинство евреев и цыган этого региона. Война натравливала друг на друга соседей в беспрецедентном масштабе – словаков против мадьяр, украинцев против поляков, сербов против хорватов и так далее на всей территории Восточной Европы. Вследствие этих событий после войны целые народы превратились в козлов отпущения или были объявлены предателями и фашистами просто в силу своей национальной или этнической принадлежности. Национальные меньшинства, которые ассимилировали в восточноевропейском обществе на протяжении веков, теперь искоренялись и изгонялись – иногда всего за нескольких дней.

Разница между двумя половинами Европы отчасти результат долго протекавших исторических процессов. Проблема этнических меньшинств всегда составляла предмет споров на востоке, особенно после краха Российской и Австро-Венгерской империй. Даже перед 1939 г. во многих уголках Восточной Европы случались тревожные вспышки националистического насилия. Эти проблемы с началом войны только обострились. Нацисты и их союзники не только привнесли новое убийственное качество расистскому отношению к людям, но и возбуждали ненависть между соперничающими этническими группами, чтобы разделять и властвовать. Так, группы вроде УПА на Украине или усташей в Хорватии не только обучались у немцев проводить крупномасштабные карательные операции, своими глазами наблюдая за тем, как осуществляется холокост, но и получали возможность самостоятельно проводить геноцид. Ничего подобного не происходило в Западной Европе. Жестокость нацистов на Западе была гораздо менее выражена, геноцид евреев проводился не на глазах у населения, а конфликты на национальной почве редко становились проблемой.

Послевоенные режимы в каждом регионе тоже сильно отличались друг от друга, и они должны нести свою долю ответственности за эти конфликты. На Западе союзники не только ввели такую систему, которая требовала, чтобы между различными этническими группами царила гармония, но и подавали пример такой гармонии в действии. В армиях союзников на Западе служили люди из десятков стран со всех шести континентов. Их военное руководство состояло из представителей четырех великих держав мира, и они должны были сообща ладить друг с другом. Существует предположение, что сама многонациональность властей на Западе рассеивала людские предрассудки. Валлоны в Бельгии, например, были слишком озабочены тем, что американские солдаты совратят их дочерей, потому волнения из-за отношений с соседями-фламандцами отходили на второй план.

Можно было ожидать от русских подобного отношения в восточной половине Европы: их доктрина интернационализма требовала от пролетариев всех стран объединения для достижения своих общих целей. Однако они поощряли преследование национальных меньшинств в самом Советском Союзе и в восточноевропейских странах, которые вскоре стали его сателлитами. Именно Советы поддерживали обмен населением между Полыпей и Украиной, способствовали изгнанию поляками немцев с «возвращенных территорий» и настаивали на депортации немцев из остальной части Восточной Европы. Когда англичане и американцы во время Парижской мирной конференции не разрешили Чехословакии высылать со своей территории венгерское меньшинство, советская делегация выступила в поддержку этого права, а также схожих этнических депортаций во всех странах, где Советский Союз стал играть главенствующую роль.

Вместо того чтобы бороться с расовой и этнической ненавистью в подконтрольных им регионах, Советы стремились использовать ее. Националистическая и расистская система, охватившая Восточную Европу после войны, устраивала их. Во-первых, перемещенных лиц гораздо легче контролировать, чем людей, защищенных проживанием на родной земле и традициями. Хаос, вызванный депортациями, также стал идеальной обстановкой для призывов к революции. Брошенные земли и предприятия можно было поделить и перераспределить между рабочими и бедными слоями населения, способствуя тем самым коммунистическим планам. Благодаря этому те, кто получил землю, становились лояльными, видя в Коммунистической партии своего благодетеля. Оказывая поддержку коммунистическим движениям по всей Европе, Советы также содействовали возникновению лояльности по отношению к Москве – родине международного коммунизма.

К сожалению, большинство националистов не так-то легко приобщить к делу коммунизма. В то время как они довольствовались тем, что сверхдержава содействует политике депортации, они не предоставляли Советам свободу действий, не были готовы без боя уступить власть местным коммунистам, которых справедливо считали советскими марионетками.

Западных союзников было так же трудно убедить. Увидев, как советская власть осуществляется в Восточной Европе, они заподозрили, что Советы охотно игнорируют не только «свободно выраженные желания» депортированных немцев.

Таким образом, послевоенный период стал свидетелем трагического роста этнического насилия, назревал новый, более крупный конфликт. На местном уровне он спровоцировал ряд силовых столкновений между националистами и коммунистами в отдельных странах, а в масштабе Европы привел к столкновению сверхдержав и возвестил новую эру гражданской войны на всем континенте.

Часть четвертая

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Мы, которые видели освобождение Европы, знаем, что страх коммунистов перед людьми, верными свободе, вполне обоснован. Возможно, эта истина является причиной агрессивного замысла коммунистов уничтожить все государственные структуры, основанные на свободе отдельного человека.

Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1948 г.

Глава 22

ВОЙНЫ ВНУТРИ ВОЙН

Осенью 1943 г. группа итальянских партизан скрывалась в альпийских лесах области Венето, когда произошло событие, которое подвергло суровому испытанию их верность. Этот отряд был частью коммунистической бригады и сражался не только с немцами, но и фашистами из правящих классов, которые официально находились у власти в Северной Италии. Бригада была недавно сформирована и еще не имела опыта ведения партизанских действий.

Однажды отряд наткнулся на трех немецких солдат, выздоравливающих после ранений и вышедших погулять в лес, совершенно не подозревая об опасности со стороны «бандитов». Партизаны взяли их в плен и были бы рады своему улову, если бы не оказались перед дилеммой. Что делать с пленными? В обычных обстоятельствах они отправили бы их в какой-нибудь тюремный лагерь, но реальность партизанской войны делала это невозможным. После долгих споров было решено расстрелять их.

Это решение немедленно ввергло отряд в смятение. Никто из партизан не хотел приводить в исполнение ужасный приговор, многие выразили свое серьезное беспокойство по этому поводу. Во время допроса трое немцев сообщили, что в мирное время они были простыми рабочими. Ведь это же неправильно – коммунистам убивать своих товарищей рабочих, даже если они немцы? К тому же эти трое – новобранцы, значит, такие же жертвы капиталистических сил, которые заставили их воевать против воли. После долгих споров и дополнительных допросов в отряде было проведено голосование, и немецких пленных отпустили.

Эта история, возможно, редкий и удивительный пример сочувствия врагам, если бы не то, что произошло дальше. Через три дня по информации, полученной от освобожденных немцев, в этот район нагрянули силы вермахта и начали прочесывать местность. Даровав пленным немцам жизнь, партизаны не способствовали делу международного коммунизма, а рисковали собственными жизнями. Больше они никогда не делали подобных ошибок: с того дня расстреливали всех пленных без сожаления.

Находясь в безопасности в XXI в., мы склонны представлять себе Вторую мировую войну как единый однозначный конфликт между союзниками, с одной стороны, и странами оси – с другой. В нашей коллективной памяти мотивы и приверженность каждой стороны прозрачны: нацисты и их приспешники воевали за власть в Европе, в то время как союзники сражались за «свободный мир». Война правых сил против неправых, проще говоря, борьба добра со злом.

Конечно, в жизни все гораздо сложнее. У итальянских партизан из этой истории были одновременно три причины воевать. Во-первых, изгнать немцев с полуострова. Во-вторых, разгромить фашистов, которые стояли у власти в стране с 1920-х гг. В-третьих, осуществить общественный переворот, который сметет правителей-капиталистов и их общественные институты и вернет власть простым итальянским рабочим и крестьянам. Поэтому, подобно партизанам Тито в соседней Югославии, итальянские партизаны вели параллельно три разных войны – национально-освободительную, гражданскую и классовую. Как показывает история, иногда партизанским отрядам было трудно решить, какая из этих трех войн важнее.

Схожие ситуации возникали по всей Европе и во время, и после Второй мировой войны. За основным конфликтом скрывались десятки других, более локальных войн, которые в каждых стране и регионе имели свои особенности и движущие силы. В некоторых случаях это были войны из-за классовых и других различий; в других – из-за расовой или национальной принадлежности. Этим альтернативным параллельным войнам в прошлом уделялось мало внимания, потому что они опрокидывают многие наши четкие представления о Второй мировой войне.

Я уже несколько раз упоминал, что наши воспоминания о войне зиждутся на мифах о национальном единстве. Здесь уместно объяснить, насколько хрупки эти мифы. Например, Франция ни в коей мере не объединилась ни во время, ни после войны. Физически расколотая на северные и юго-восточные провинции, освобожденные союзниками, центральные и юго-западные районы, которые освободили себя сами, и зоны на востоке и вдоль Атлантического побережья, временно находившиеся в немецкой оккупации, с политической точки зрения она была расколота на группировки, которые лишь хотели вернуть Франции ее довоенный статус, и группировки вроде коммунистов, желавшие совершить полноценную общественную революцию. Национальная армия Сопротивления – Forces Françaises de l’Interieur – была на скорую руку собрана из различных групп, которых объединяло взаимное желание изгнать Виши. Как только эта цель была достигнута, исчезла веская причина сохранять организацию, и разные составные части движения Сопротивления вскоре начали воевать между собой.

Главный внутренний конфликт во Франции был между левыми силами, особенно «Франтирёрами и партизанами» (ФТП), и правоцентристскими последователями де Голля. Но даже внутри этих группировок существовали враждующие фракции. Например, левые были расколоты на соперничающие группы – коммунисты против анархистов, сталинисты против троцкистов и т. д. – и часто обвиняли друг друга в шпионаже в пользу власти Виши. По сей день невозможно сказать, были ли некоторые люди, расстрелянные как информаторы, действительно агентами Виши либо являлись жертвами местной внутренней чистки, проведенной коммунистами. Испанские коммунисты, которые бежали во Францию в конце гражданской войны в Испании, по идее особенно жестоки в этом отношении. Согласно одному источнику, за последние три месяца 1944 г. были убиты около двухсот испанских беглецов от режима Франко – не по причинам, связанным с оккупацией, а потому, что сталинисты сочли освобождение удобным моментом избавиться от своих соперников-несталинистов.

Поэтому, несмотря на видимость единства в национальном масштабе, во Франции оно отсутствовало на всех уровнях. То же справедливо и в отношении Италии, где коалиция между партизанами-коммунистами и более умеренными антифашистами разрушилась, как только закончилась война. Равно как и в Греции, где различные группы Сопротивления яростно соперничали друг с другом с самого начала и даже заключали местные соглашения с немцами, чтобы сосредоточиться на своей внутренней войне. В Словакии восстание против вооруженных сил Германии в 1944 г. вызвало явно смешанный отклик у населения, которое не определилось в том, хочет ли оно идти вместе с Советами, нацистами или чехами или вообще против всех. Список можно продолжить.

Признание существования локальных войн внутри войны всегда вызывало споры, потому влекло за собой огромные последствия не только для историков, но и для мира в целом.

Во-первых, в наших рассказах и мифах о Второй мировой войне присутствует политический аспект. Если войну воспринимать упрощенно, как борьбу добра и зла, на то есть причина. Любое изменение во мнении также изменяет и наше восприятие самих себя, не только отнимая самые дорогие представления о том, кто прав, кто виноват, но и – к лучшему или к худшему – дает возможность бывшим «злодеям» реабилитировать себя. Неофашистские группы по всей Европе всегда оправдывали свои действия во время войны, утверждая, что они просто воевали с «более великим злом» – международным коммунизмом. После развала Советского Союза в начале 1990-х гг. их аргументы завоевывают все большую популярность и понимание.

Во-вторых, признание этих войн бросает вызов нашему пониманию Второй мировой войны. Если рассматривать международную войну с Германией всего лишь цепочкой общего конфликта, само собой разумеется, поражение Германии не обязательно означает прекращение боевых действий. Отнюдь – иногда отсутствие внешнего врага предоставляет местному населению возможность более эффективно сосредоточить свои усилия на истреблении друг друга. Мы увидели, насколько это справедливо в отношении регионов, где шли войны между разными этническими группами, и на более широком уровне всеевропейской войны между правыми и левыми.

В последующих главах я обрисую в общих чертах некоторые самые ожесточенные эпизоды послевоенной истории, на самом деле совсем не «послевоенные». Некоторые из них были просто продолжением политической борьбы, зародившейся во время Второй мировой войны и резко обострившейся. Прочие явились кульминацией внутренних конфликтов, которые медленно тлели десятилетиями, продолжая тлеть и после окончания войны.

В каждом случае, по крайней мере в какой-то степени, исход был предрешен. Как только Черчилль, Рузвельт и Сталин в Москве, Ялте и Потсдаме широкими мазками обозначили сферы своего влияния, ни одна из держав «Большой тройки» больше не собиралась терпеть серьезных отклонений от политического строя, который они сами представляли. Настала эра сверхдержав, и местные политические различия заняли второстепенное место после политики сверхдержав. Гражданские войны в отдельных странах явились выражением нового, охватившего континент противоборства сил коммунизма, поддерживаемых СССР, и сил капитализма, поддерживаемых США. Тех идеалистов, которые искренне надеялись, что «свободным народам» будет позволено «определять собственную судьбу по-своему», ожидало жестокое разочарование.

Глава 23

ПОЛИТИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ ВО ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ

В конце Второй мировой войны, когда пыль немного рассеялась, народы Европы взялись за поиски объяснения недавно пережитых событий. Вопросы, которые не задавали вслух на протяжении военных лет, были сформулированы открыто. Каким образом мир позволил втянуть себя во вторую опустошительную войну так быстро после первой? Почему Гитлера не остановили раньше? Почему политики не защитили их от оккупации, эксплуатации, разорения? На ком лежит ответственность и почему их не призывают к ответу?

Ничего удивительного в том, что многие люди теперь относились к старым правящим кругам с презрением. Предпринимались попытки провести чистку общественных институтов, но некоторые посчитали это недостаточным. Они утверждали, что вся политическая система неполноценна, и, если люди хотят в будущем избежать войн и несправедливости, необходимо искать новые, более инклюзивные пути управления. Ветер радикализма принес с собой некоторые самые жестокие и трагические эпизоды в послевоенное время.

Союзники почти сразу же, как только высадились на материк, получили подтверждение того, насколько сильно изменились отношения людей. В сентябре 1943 г., изгоняя немцев из Северной Италии, они с удивлением обнаружили, что во многих только что освобожденных деревнях начинаются восстания – не против союзников и даже не против немцев, а против самого итальянского государства. После более чем двадцатилетнего правления фашистов и эксплуатации со стороны поколений отсутствующих землевладельцев многие деревни уже достаточно побыли аутсайдерами. Превосходным примером стала деревня Калитри в Кампанье (административный район на юге Италии. – Пер.). После освобождения жители Калитри провели собрание, на котором единогласно объявили о своем намерении самостоятельно управлять своими делами в будущем. В подтверждение своей решимости они переименовали район вокруг деревни в Республику Баттоккио по имени своего лидера и провозгласили свою независимость от остальной Италии.

В масштабе всего происходившего это стало бы незначительным событием, будь оно единственным в своем роде, но эта деревня не единственная среди многих других в Южной Италии, на Сицилии и Сардинии. В каждом случае жители деревень едва ли не первым делом захватывали участки необработанных земель, принадлежавшим местным аристократам, государству или церкви. И для этого у них были веские причины. Селяне были голодны и считали невозделанную землю нерациональной тратой ресурсов, которые можно использовать для того, чтобы и прокормить себя, и заработать немного денег для сельской общины. Во многих районах крестьяне еще помнили захват общественной земли жадными аристократами во время Рисорджименто (эпоха воссоединения Италии, закончилась в 1870 г. присоединением к Итальянской республике Рима. – Пер.). По их мнению, они всего лишь исправляли исторические ошибки, возвращая себе то, что им принадлежало.

Нечего и говорить, что землевладельцы видели все в ином свете. Что более важно, новые власти (многие из которых, как мы уже видели, не были такими уж новыми) недвусмысленно выступали за сохранение прежних позиций. Через несколько дней войска союзников и карабинеры вошли в Калитри, упразднили республику и вернули землю – по-прежнему нераспаханную – ее бывшим владельцам. То же самое происходило и в других местах. В деревне Онифери на острове Сардиния начался бой, который длился два дня, в результате которого один селянин был убит и несколько ранены. Крестьянская республика Каулония в Калабрии подняла восстания в Стиньяно, Стило, Монастераче, Риаче, Плаканике, Бивонджи, Камини, Паццано и многих других местах и также была упразднена силой.

То, что подобные события стали возможны, показывает, насколько раздробленной стала Италия в результате войны. Отдельные деревни считали правомерным провозглашать себя независимыми республиками по причине физической и политической отдаленности от центральной власти. Во временном безвластии после войны они видели некоторую возможность взять ее в свои руки.

Но что еще более важно, эти события показывают, что некоторые деревни были готовы пойти на все, чтобы осуществить социальную реформу. В противоположность ожидаемому, очень немногие из этих восстаний организовали итальянские коммунисты, которые, по собственному признанию, не имели своих представителей на юге Италии до 1945 г. Это были спонтанные протесты, организованные людьми на местах, сытых по горло социальной несправедливостью.

Потребность в социальной реформе после войны – не только в Италии, но и по всей Европе – ощущалась колоссально. Это обстоятельство, собственно, привело к возникновению десятков новых политических партий по всему континенту, сотен новых газет, авторы которых проповедовали левые взгляды, спорили о том, как наилучшим образом осуществить социальные перемены. Оно же вдохновило на демонстрации в поддержку прав рабочих, экономической реформы и немедленных действий против социальной и юридической несправедливости. Послевоенный период пережил взрыв проявлений левых взглядов, который на самом деле был возрождением всего, что так жестоко подавлялось во время нацистской оккупации. Даже англичане, чья страна не подверглась оккупации, проголосовали после войны за социальную реформу: летом 1945 г. они выставили правоцентристскую администрацию Черчилля и избрали самое радикальное левое правительство в истории Великобритании.

Почти на всей территории Европы политическими организациями, которые наилучшим образом сумели использовать этот шаг влево, являлись различные коммунистические партии. Они не только идеально подходили для использования общеевропейского стремления к социальному переустройству, но и почитались как костяк вооруженного сопротивления власти нацистов. Принимая в расчет его связь с Советским Союзом, который многие считали настоящим победителем во Второй мировой войне, коммунизм показался неодолимой силой в европейской политике. Наши общие воспоминания о холодной войне довольно сильно затмили тот факт, что в глазах огромных групп населения Европы коммунисты выглядели героями, а не злодеями.

Более того, их популярность была очень высока не только в тех странах, которые в конечном счете образуют восточный блок, но и по западную сторону от железного занавеса. На послевоенных выборах, проведенных в Норвегии и Дании, коммунисты получили 12 % голосов, в Бельгии – 13 %, в Италии – 19 %, в Финляндии – 23,5 %, а во Франции на ноябрьских выборах 1946 г. – 28,8 % от общего числа голосов, что сделало их самой крупной политической силой в стране. Еще более важно, что по всей Европе у коммунистических партий был огромный резерв преданных активистов. Например, во Франции 900 тысяч членов коммунистической партии и два с четвертью миллиона в Италии – гораздо больше, чем в Польше или даже Югославии. Коммунизм в Западной Европе пользовался невероятной популярностью и представлял сильное демократическое движение.

Однако немало людей сочли эту популярность весьма тревожной. Черчилль сетовал на тоталитарные беды социализма «или его более жесткой формы – коммунизма» еще задолго до своей знаменитой речи, посвященной железному занавесу, в Фултоне, штат Миссури (5 марта 1946 г. – Пер.). Из множества группировок, которым не доверял Шарль де Голль, коммунисты занимали первое место. В Италии лидер христиан-демократов Альчиде де Гаспери в доверительной беседе с друзьями говорил, что «боится будущей республики, которая слишком склоняется влево. Единство, мужество, организация, средства коммунистов делают их объединением, которое обладает той же властью, что была у фашизма». Даже Госдеп США был обеспокоен «набирающими оборот попытками коммунистов в Европе оказывать влияние, непропорциональное их реальной численности, и устранять своих оппонентов либо путем их публичного чернения, либо – по возможности – чистки».

Страх и недоверие возникли, поскольку коммунизм с идеологической точки зрения препятствует тому, за что многие боролись во время войны, – национальному суверенитету. Конечной целью коммунизма было не освобождение Франции или Италии, а слияние рабочего класса всех государств в наднациональном братстве. Поэтому многих европейских политиков беспокоило то, что коммунисты поставят классовыеинтересы выше национальных.Де Голль, в частности, не мог не вспомнить об отказе французских коммунистов воевать с Германией в 1939 и 1940 гг., потому что в то время Германия все еще являлась союзником Советов. Иными словами, делая выбор между Францией и Советским Союзом, они выбрали Советский Союз.

На более прозаическом уровне коммунисты затронули слишком многие чувствительные точки большей части населения Европы и достигли своего высокого положения. Они не только были противниками того, что дорого среднему классу, – религии, семьи, святости частной собственности, но и пропагандировали насилие для достижения своих целей. Согласно своему манифесту, коммунисты стремились, ни много ни мало, к «насильственному свержению существующего социального строя».

После нескольких лет кровопролитного конфликта последнее, чего хотело большинство людей, – новой классовой войны. Однако, к сожалению, в некоторых регионах именно это они и получили.

В адрес коммунистических партий Франции и Италии были сделаны некоторые нелепые заявления. Здесь необходимо сразу же кое-что прояснить. Во-первых, отсутствуют факты, подтверждающие намерения руководителей коммунистических партий в этих странах захватить власть сразу же после войны. Они также не санкционировали политическое насилие – более того, сделали все возможное, чтобы помешать ему. Лидер Итальянской коммунистической партии (ИКП) Пальмиро Тольятти лично приезжал в самые беспокойные районы страны, чтобы дать указания региональным и провинциальным руководителям ИКП лучше контролировать своих подчиненных и обеспечить прекращение убийств. Он неоднократно заявлял и в частной беседе, и в общественных местах, что любое движение за социальные перемены должно осуществляться демократическими, ненасильственными методами. Он даже исключил из партии некоторых пропагандистов насилия. Подобно Тольятти, лидер Французской коммунистической партии (ФКП) Морис Торез четко заявил: «Национальное единство нам должно быть дороже всего того, что дорого нам самим». Иными словами, коммунисты должны жертвовать своим желанием радикальных социальных перемен ради восстановления страны. И он, и партийное руководство вообще неоднократно получали благодарности от правительства за усилия по восстановлению общественного порядка.

Однако желание партийного руководства сотрудничать со своими политическими соперниками не означало, что рядовые члены партии тоже были согласны на это. И в Италии, и во Франции возник раскол между «политиками» и «партизанами». Последние, сражавшиеся с оружием в руках, считали, что завоевали право диктовать свою политику первым. Говоря словами Вальтера Саккетти, одного из руководителей итальянских партизан, «Это мыосвободили вас». С самого начала освобождения многие рядовые коммунисты в обеих странах разочаровались в том направлении, в котором руководство партии их вело. Иные партизаны во Франции и Италии игнорировали его указания, захватывая закон в свои руки. Меньшая их часть дошла до того, что подстрекала к небольшим чисткам среди своих традиционных классовых врагов в собственных районах. Это не что иное, как революции в миниатюре.

Трудно понять, чего добивалось склонное к насилию меньшинство. При отсутствии поддержки со стороны их руководства маловероятно, что их действия привели бы к долговременному политическому выигрышу, – и тем не менее их мотивы часто были, безусловно, политическими. Наверное, наилучшим образом понять их намерения и цели можно, изучив их жертвы и показав их общие тенденции.

Первой мишенью коммунистов в этих мини-революциях часто выступала полиция. И это, наверное, неудивительно, учитывая роль полиции в оказании поддержки дискредитировавшим себя в период военного времени правительствам. Однако, похоже, многие из этих нападений никак не связаны с тем, сотрудничали полицейские с фашистами или нет, являясь, по сути, результатом старых обид. Во многих районах Франции, например, полицейские с самого начала войны устраивали облавы на коммунистов, потому что верность Сталину (который в тот момент был еще союзником Гитлера) делала их потенциальной угрозой национальной безопасности. После освобождения некоторые французские коммунисты намеренно выбирали своей мишенью полицейских, которые принимали участие в этих арестах, просто потому, что такую отличную возможность отомстить нельзя было упускать.

Одной такой жертвой стал Абель Бонне, начальник полиции в городе Коньяк. Бонне – преданный патриот, который имел ранения и награды во время войны и отважно принимал участие в различных операциях Сопротивления во время оккупации. Однако местные коммунисты помнили, что в 1939 г. он приказал арестовать нескольких их боевых товарищей. Когда Коньяк был освобожден бойцами ФТП в сентябре 1944 г., ему это припомнили. Бонне арестовали и отвезли в Ангулем, где в течение двух месяцев держали в угольном подвале. Его избивали по голове револьвером и чуть не задушили. Ко времени своего освобождения он уже не мог ходить без посторонней помощи и не слышал одним ухом из-за разорванной барабанной перепонки в результате неоднократных избиений. Его ни разу не допрашивали и даже не предъявили никакого обвинения. Однажды, когда его привели к местному руководителю ФТП «командиру Пьеру», он спросил, за что его арестовали, но получил загадочный ответ: «Я лишь получаю приказы от Сталина».

Историю Бонне подтверждает другой человек, которого держали в заключении в том же подвале в Ангулеме. Феликс Сангинетти, участник движения Сопротивления, был членом тайной армии де Голля, которая предположительно стала союзником ФТП, несмотря на идеологические расхождения. Когда Сангинетти предстал перед командиром Пьером, ему сказали примерно то же самое: «Де Голль, Кёниг и все остальные – пошли они к черту. У меня только один начальник, и это Сталин». После чего его тоже посадили в подвал, где он убедился в бесчеловечности своих тюремщиков.

Невозможно сказать, сколько полицейских во Франции и Италии попали в поле зрения местных коммунистов не за активное сотрудничество с оккупантами, а за свое антикоммунистическое прошлое. Однако множество случайных фактов наводит на мысль о том, что это было довольно обычным делом в обеих странах. Вполне вероятно, многие полицейские были награждены клеймом «фашистов» или «предателей», просто чтобы подорвать их авторитет: если нельзя доверять полицейским, люди будут больше полагаться на вооруженных партизан в деле поддержания закона и порядка. Безусловно, эту тактику коммунисты очень эффективно использовали в Восточной Европе.

Другим традиционно враждебным «классом» были хозяева – владельцы предприятий и управляющие, которые эксплуатировали рабочих ради прибыли. Многие промышленные города в Северной Италии, Центральной и Южной Франции пережили после войны временную перестановку власти, когда рабочие организовывали комитеты для расследования деятельности своих работодателей в военное время. В одном только Лионе в начале 1945 г. на городских предприятиях появились 160 «патриотических комитетов», взявших на себя аресты десятков директоров и служащих, несмотря на то что они не имели на это права без официального разрешения местного префекта. В Турине рабочие захватили завод «Фиат», и управляющий директор едва спасся от расстрела прямо на заводе. Инспектор Госдепартамента США в мае 1945 г. сообщил, что завод патрулируют вооруженные люди, а «на руководство никто не обращает внимания». За первые месяцы после освобождения были убиты несколько крупных итальянских бизнесменов, включая христианского демократа промышленника Джузеппе Вердери и Арнальдо Виши – вице-директора крупнейшего промышленного комплекса в Эмилии-Романье.

Еще более уязвимыми оказались представители аристократии, особенно если выявлялась хоть какая-то их связь с фашистами. В одной только Эмилии-Романье после войны были убиты 103 землевладельца. Самым известным стало убийство графов Манцони в их загородном доме неподалеку от Луго в провинции Равенна. Три брата Манцони – общепризнанные фашисты и главные местные землевладельцы, представители самой могущественной семьи в округе. Им удалось избежать народного суда непосредственно во время освобождения. Но после войны они отказались перезаключить договоры издольщины со своими арендаторами или компенсировать вред, причиненный их земле во время войны, и это их сгубило. 6 июля 1945 г., потеряв терпение, группа бывших партизан ворвалась в их дом и расстреляла не только братьев, но и их мать, служанку и собаку. После чего все население местной деревни набросилось на виллу и растащило одежду и имущество семьи. Этот эпизод походил на крестьянский бунт против феодальной системы, угнетавшей их в течение десятков лет.

Во Франции аристократы тоже оказались под прицелом независимо от того, сотрудничали они с оккупантами или нет. Например, герцога де Леви-Мирепуа, которому нечего было инкриминировать, кроме его титула, едва не приговорил к смерти «народный трибунал» в Памье, к счастью, новый префект Арьежа (департамент на юге Франции. – Пер.) прекратил деятельность этого трибунала. Пьеру де Кастельбажаку, графу из города Тарба, расположенного к северу от Тулузы, так не повезло. Видимо, доказательств его активного сотрудничества с оккупантами недоставало, но люди, пришедшие его арестовывать, нашли его членский билет в Croix-de-Feu (довоенная крайне правая политическая партия) и сочли его достаточным для предъявления обвинения. Графа избили, а вскоре после этого казнили.

Подобные события происходили по всей Франции, менее родовитых аристократов особенно жестоко преследовали в провинциях Шаранта, Дордонь, Лимузен и Прованс. Во Вьенне барон Анри Рей-Су был посажен на несколько недель в свинарник. Его неоднократно избивали и в конце концов казнили в октябре 1944 г. Не являясь коллаборационистом, барон во время войны работал на английскую разведку. В Каркассонне граф Кристиан де Лоржериль, имевший награды герой войны, был казнен, очевидно, просто в силу своего титула и монархических взглядов. В L’Aube – ежедневной газете Народно-республиканского движения – написали, как страшно его пытали перед смертью: промежутки между пальцами рук и ног были рассечены, кисти рук и ступни раздроблены; несколько раз его проткнули раскаленным штыком, а в конце положили в ванну с бензином и подожгли.

Другой излюбленной мишенью и традиционным врагом коммунистической партии было духовенство. В Тулузе по городу ходили слухи, что фашисты оборудовали огневые точки на башнях местных церквей. Этот слух в какой-то мере объясняет, почему церкви в городе подверглись варварскому разрушению и пулеметному обстрелу во время восстания в августе 1944 г. Множество примеров того, что на юго-западе Франции священнослужители подвергались избиениям, пыткам и казням бойцами Сопротивления – часто без каких-либо убедительных доказательств их сотрудничества с оккупантами. В Италии духовенство тоже иногда становилось жертвой мщения либо по подозрению в пособничестве фашистам, либо потому, что священники продолжали осуждать коммунистическую партию с церковной кафедры.

Наконец – и это самое главное – некоторые наиболее радикальные коммунистические группировки начали нападать на своих соперников-демократов. Непосредственно после освобождения Франции разные коммунистические лидеры предпринимали определенные попытки взять под свой контроль отдельные районы, особенно на юго-западе страны. Голлист – комиссар республики (супрефект) в Тулузе – вынужден был противостоять согласованной попытке коммунистов сместить его и захватить власть. В конце концов ему удалось сделать это, заручившись военной поддержкой одного из командиров Сопротивления. В Ниме префекту-голлисту неоднократно угрожали местные руководители коммунистов, а однажды чуть даже не арестовали. Его спасло своевременное появление комиссара республики Жака Бунена.

В Италии насилие в отношении политических соперников доходило до крайностей. Центром стал так называемый «Красный треугольник», или «Треугольник смерти», – регион в Эмилии-Романье между Болоньей, Реджио-Эмилией и Феррарой. Летом 1945 г. там произошел ряд убийств известных людей, после чего возникло серьезное напряжение в хрупком альянсе христиан-демократов и коммунистов. 2 июня в Нонантоле были убиты инженер Антонио Рицци и его сын Этторе. Оба убежденные антифашисты (Этторе даже был партизаном), но также и христианские демократы. Это не было убийство, совершенное в горячке, скорее политическое убийство того особого рода, которое итальянцы называют omicidi eccellenti (иными словами, «необходимое» убийство известных людей, которые являются помехой). Спустя шесть недель в том же городе был убит христианский демократ, член Комитета освобождения. Убийства христианских демократов имели место в Бомпорто (8 июня), Лама-Моконьо (10 июня) и Медолле (13 июня).

В следующем году, когда антикоммунистические настроения уже начали укрепляться, в том же регионе прокатилась вторая волна omicidi eccellenti. Она началась в июне 1946 г. с вышеупомянутого убийства христианского демократа промышленника Джузеппе Вердери и закончилась в августе убийствами юриста-либерала Фердинандо Фериоли, социалиста мэра Касальгранде Умберто Фарри и капитана карабинеров Фердинандо Миротти.

Следует подчеркнуть, что рассказанные выше истории – частные случаи и не сводятся к коммунистическому заговору с целью захвата власти во Франции или Италии на государственном уровне. В действительности, как я уже говорил, руководство коммунистической партии делало все возможное, чтобы сдерживать наиболее экстремистски настроенные группировки на периферии. Руководители, в отличие от рядовых членов коммунистической партии, понимали, что объективных условий для революции на тот момент не было ни в той ни в другой стране.

Однако им не хватало широты взглядов, потому они, по-видимому, сочли, что время для революции уже настало. Количество случаев насилия во Франции и Италии показывает, что значительное число членов коммунистической партии являлись сторонниками радикальных мер. Некоторыми, по-видимому, двигала месть или ощущение того, что справедливость восторжествует только в том случае, если они будут вершить ее сами. Иные – более расчетливые – выбирали в качестве цели классовых врагов независимо от той роли, которую их жертвы играли во время оккупации. Некоторые хотели запугать своих политических противников и заставить их замолчать. Кто-то стремился распространить террор среди населения, как они это делали во время войны. Притом что их действиям недоставало централизованности, общим знаменателем становилась вера в неизбежность революции, которая, по их мнению, уже началась.

В последующие годы многие члены Итальянской и Французской коммунистических партий стали обвинять свое руководство в том, что оно не сумело реализовать потенциал непосредственно насильственных действий. Они гордились своими успехами на местном уровне, где какое-то время стояли у власти в некоторых городах и одном-двух регионах Италии и Франции, и считали возможным перевести в успех на государственный уровень, если бы их партийные руководители подхватили инициативу. Но без должной координации из центра их разрозненные попытки совершить революцию были обречены на пробуксовку и в конечном итоге провал.

Однако это не означает, что политическое насилие непосредственно в послевоенный период не возымело никакого действия. Напротив, последствия были далеко идущими, но очень отличались от того, на что рассчитывали местные агитаторы.

РЕАКЦИЯ

Агрессивность бывших партизан и рядовых коммунистов не осталась незамеченной. Непосредственно после войны ее приписывали общей атмосфере стихийного беззакония, сопровождавшего освобождение, – точка зрения, которую разделяют многие историки и по сей день. Непрекращающееся насилие доказало, что это не просто мимолетное явление, тем самым спровоцировав нарастающий страх. Распространились слухи о том, что коммунисты действуют бесконтрольно или, хуже того, являются частью более продуманного заговора с целью захвата власти. В Париже рассказывали, что на юго-западе страны царит террор, Тулуза провозгласила себя республикой, а тамошний представитель де Голля Пьер Берто заключен коммунистами в тюрьму. Пришлось самому Берто приехать в Париж, чтобы рассеять эти мифы. В Италии широко распространились слухи о восстании в Милане и Турине, а также о неизбежности экономического краха и захвата коммунистами всей страны. Враги партии, безусловно, использовали эти слухи с наибольшей выгодой для себя и подогревали страхи людей. Сами итальянцы-антикоммунисты признавали, что паника безосновательна и специально насаждается правыми элементами, стремившимися раздуть антикоммунистические настроения».

На юге Италии землевладельцы, бизнесмены, полицейское начальство, магистраты и другие заметные личности из среднего класса напоминали о захватах земель в 1943 г. для противодействия воцарению в администрации представителей левых. Они боялись за свою собственность, состояние и влиятельное положение. Но именно доводы, что коммунисты стали причиной гражданских беспорядков, больше всего расшевелили военную администрацию союзников на недавно освобожденных территориях. В результате на посты в местные органы власти были назначены кандидаты от правых партий, даже бывшие фашисты – просто чтобы загнать коммунизм в угол.

На севере Италии, где насилие во время освобождения было гораздо более интенсивным, правые и правоцентристские партии сделали страх перед насилием со стороны левых краеугольным камнем своей кампании. С января – февраля 1947 г. в газетах «Ла Стампа» и «Коррьере делла сера» стали появляться ссылки на «Треугольник смерти» в Эмилии-Романье. В марте в «Юманите» появилась статья, где говорилось о «красных squadristi» [4], проводящих кампанию «идеологического и физического террора». Это была прозрачная попытка перехватить у левых моральное право изображать бывших партизанов героями, рисуя их жестокими головорезами.

Во французской прессе конца 1940-х гг. тоже распространились страшные истории о жестокостях партизан. В 1947 г. премьер-министр от социалистической партии Поль Рамадье указал на подъем забастовочного движения (который был порожден главным образом ростом инфляции, нехваткой продовольствия и падением уровня жизни) и заявил, что это является результатом коммунистической агитации. 5 мая он освободил коммунистов от обязанностей членов правительства, после чего вскрылось несколько коммунистических заговоров, вроде инфильтрации в министерство бывших фронтовиков. Распространялись даже слухи об «интернациональной бригаде», формирующейся на территории Франции.

Однако как бы ни осуждали французские и итальянские политики коммунистическую агитацию внутри своих стран, именно действия коммунистов на международной арене стали реальной причиной беспокойства. Политиков центристских и правых партий по-настоящему пугали не случаи насилия в их городах, а более массовые репрессии в Восточной Европе. Французские и итальянские газеты печатали все более пугающие истории о том, что происходит в Венгрии, Румынии и Болгарии с подтекстом «то же самое обрушится на Италию и Францию, если коммунистам позволить взять власть».

Это также беспокоило и западных союзников, особенно американцев. 19 февраля 1947 г. американский посол во Франции назвал Париж «настоящим центром активности агентов Коминтерна», а «советский троянский конь» «так хорошо замаскирован, что миллионы коммунистических активистов, сочувствующих и соглашателей поверили, что наилучший способ защитить Францию – отождествить национальные интересы французов с целями Советского Союза». Вскоре после этого Дин Ачесон, оценивая силу коммунистов в каждом классе общества, договорился до того, будто захват Советами Франции может произойти в любой момент. Тем временем итальянские дипломаты в Риме говорили о «психозе страха», нарастающем в стране, и предупреждали Государственный департамент США о том, что около 50 тысяч обученных и вооруженных коммунистов готовятся к возможному восстанию в Северной Италии. Это наглядно демонстрирует, какая паника царила в итальянском и французском обществе, отражаясь на союзниках. Действительно, временами казалось, что американцы боятся гражданских беспорядков в этих странах даже больше, чем сами французы и итальянцы. Они всеми силами поддерживали антикоммунистические политические партии и угрожали прекратить любую помощь этим странам, если коммунисты выиграют на выборах.

Ответ правительств обеих стран на подобные страхи был жестким, но эффективным. После еще одной вспышки забастовок и бунтов осенью 1947 г. и нескольких тревожных случаев диверсий вроде крушения экспресса Париж – Туркуэн министр внутренних дел Франции Жюль Мош объявил о полной мобилизации сил правопорядка, включая резервистов и новобранцев. Во время бурных дебатов в парламенте депутат-коммунист от департамента Эро был выдворен из зала заседаний, и правительство предприняло целый ряд неотложных мер, нацеленных на подавление беспорядков.

В Италии, где негодование коммунистов разгорелось из-за тяжелого поражения их партии на выборах 1948 г. и покушения на Пальмиро Тольятти в июле того же года, гражданские беспорядки были хуже, чем во Франции. Коммунисты ответили серией забастовок, бунтов, похищений людей и даже саботажем на железных дорогах страны, протянувшихся с севера на юг. В ответ на это итальянское правительство запустило циничную программу антикоммунистических мер, в ходе которой были произведены массовые аресты профсоюзных деятелей, бывших партизан и членов компартии. Это была явная попытка запугивания, о чем свидетельствуют результаты арестов. Из 90–95 тысяч коммунистов и бывших партизан, арестованных в период между осенью 1948 г. и 1951 г., только 19 тысячам человек было предъявлено обвинение и только 7 тысяч признаны виновными в том или ином преступлении. Остальные в течение разного времени содержались в «превентивном тюремном заключении». Речь шла о партийном ядре, особенно бывших партизанах, к ним применили самые жестокие меры. Из 1697 бывших партизан, арестованных в 1948–1954 гг., 884 человека были осуждены в общей сложности на 5806 лет тюремного заключения. Некоторых судили за преступления, совершенные во время освобождения, несмотря на предполагаемые амнистии, объявленные в 1946 г. Этот «суд над Сопротивлением» был гораздо более жестоким, чем какие-либо чистки общества от фашистов. Его смысл понятен: «герои» 1945 г., освободившие север Италии от власти фашистов, в конце концов стали новыми врагами.

МИФ ОБ УПУЩЕННОЙ ПОБЕДЕ КОММУНИСТОВ

Учитывая силу страха, который преобладал на всех уровнях общества во Франции и Италии в послевоенный период, неизбежно возникает вопрос: насколько вероятна была возможность того, что власть могли взять коммунисты? В то время эта угроза, очевидно, воспринималась очень серьезно, но, оглядываясь в прошлое, следует сказать, что подобный исход был невозможен ни при каких обстоятельствах. Коммунистам никогда не удавалось завоевать и трети голосов избирателей ни в одной стране, и даже при поддержке социалистов они лишь мимолетно получили абсолютное большинство голосов во Франции. Их единственная реальная надежда на завоевание власти состояла в том, чтобы убедить своих партнеров по коалиции отдать им не только должность премьер-министра, но и контроль над всеми ключевыми министерствами. Но, как заметили в июле 1945 г. наблюдатели из числа союзников в Италии, правые и центристские партии никогда не допустили бы этого, потому что были уверены в стремлении коммунистов создать однопартийное государство: «Позволить левым прийти к власти было бы равносильно подписанию их собственных смертных приговоров». В обеих странах коммунисты неоднократно оттеснялись от самых важных постов в правительстве.

Поэтому единственным способом, с помощью которого коммунисты могли завоевать абсолютную власть, стала бы полномасштабная революция. Даже если бы население Италии и Франции склонилось к такому исходу, его не допустили бы западные союзники. На протяжении месяцев после освобождения англичане и американцы держали огромные армии в обеих странах, вполне способные подавить коммунистический мятеж. Позднее, когда военное присутствие союзников уменьшилось, Америка стала утверждать свою власть посредством скорее экономической, нежели военной силы. Изгнание премьер-министром Италии Де Гаспери коммунистов из правительства стало возможным только благодаря массированной помощи стране. Точно так же французы, надеясь на возрождение своей подорванной экономики, знали, что им нужно полагаться на деньги Америки.

Поэтому мысль о том, что коммунисты могли завоевать или захватить власть, не что иное, как иллюзия. Обе страны зависели от союзников, и правительства не имели никакой реальной власти без поддержки Америки. Более прозорливые члены коммунистических партий обеих стран признавали это. Как написал в 1973 г. бывший член северного комитета КПИ Пьетро Секкья: «В настоящее время у молодых людей, которые читают определенные романтизированные истории о нашей войне за освобождение, складывается впечатление, что мы держали в руках властьи оказались не способны или, хуже того, не в состоянии удерживать ее (по какой-то неизвестной причине). Совершить если не пролетарскую революцию, что совершенно исключено, то, по крайней мере, ввести прогрессивный демократический режим. Дело в том, что ввиду обстоятельств, в которых в Италии и Европе проходила война за освобождение, мы(когда я говорю «мы», я имею в виду антифашистов – CLNAI – Комитет национального освобождения Италии) никогда не обладали властьюи были не способны захватить ее».

Тольятти и Торез многократно подвергались критике со стороны левых за решение вести свои партии после войны по демократическому пути. Многие их товарищи обвиняли их в неспособности перехватить инициативу и совершить социальную реформу, которую так ждали многие. Но оба лидера реально оценивали ситуацию, понимая, что во Франции и Италии невозможна насильственная социальная революция. Они твердо верили в демократический путь, единственно возможный для коммунизма во Франции и Италии, даже если он вряд ли принесет им когда-нибудь настоящую власть.

История подтвердила правильность их выводов. Яркий пример хаоса, который мог бы последовать, пойди они по пути революции, можно проследить, обратившись к событиям, которые происходили в это же время на другом берегу Адриатики. В Греции, где политики-коммунисты все же предпочли выйти на демократическую арену, начиналась кровопролитная гражданская война, еще более жестокая, чем оккупация нацистов. В следующей главе мы поговорим о том, как с помощью англичан и американцев эта гражданская война закончилась полным уничтожением коммунистической партии в Греции и жестоким подавлением левого уклона в политике на протяжении последующих тридцати лет.

Я начал эту главу с описания самовольного захвата земель крестьянами на юге Италии в 1943–1944 гг. Полагаю, ее стоит закончить объяснением того, как эти события повлияли на регион в последующие месяцы и годы. Не столь драматичные, как в Греции, захваты земель и реакция на них, наверное, показательны в плане того, что происходило на остальной территории Западной Европы. Они также демонстрируют, что в противоположность марксистскому учению многие самые важные сражения между социалистами и «реакционерами» происходили не в городах, а в сельской местности.

Крестьянские восстания выявили новую и неожиданную уверенность в себе со стороны крестьян Южной Италии, которую многие сочли весьма вдохновляющей. Пытаясь ухватить настроение момента между июлем 1944 и апрелем 1945 г., министр сельского хозяйства Италии Фаусто Гулло (коммунист) выдвинул программу сельскохозяйственной реформы. И сразу же самые эксплуататорские контракты издольщины были запрещены: крестьянин-издольщик ни при каких обстоятельствах не обязан был платить землевладельцам больше 50 % своего урожая. Посредники между крестьянином и землевладельцем, которые эксплуатировали и запугивали крестьян, также были запрещены. В дополнение к этому крестьяне стали получать премии за любые излишки своей продукции, проданные в правительственные зернохранилища (мера, которая не только обеспечила крестьянам прожиточный минимум, но и частично подорвала чрезвычайно вредный черный рынок продовольствия). Однако самый важный указ предусматривал, что крестьяне могли занимать и обрабатывать в течение ограниченного времени всю невозделанную или плохо возделанную землю при условии, что сначала они объединятся в кооперативы.

В Южной Италии крестьяне, которых игнорировали и эксплуатировали столь долгое время, очень оценили то, что государство наконец признало их, и немедленно образовали кооперативы. Земельные реформы Гулло стали широким пропагандистским успехом коммунистической партии. «Менее чем год назад крестьяне были для нас совершенно чужими людьми – и в огромной степени враждебными, – говорилось в докладе федерации КПИ Косенцы (Калабрия) летом 1945 г. – Но теперь они доверчиво приходят к нам толпами… Прежде всего благодаря проведенной нами в этой провинции широкой кампании за распределение невозделанных земель, а также по вопросу сельскохозяйственных контрактов». Всплеск популярности коммунистической партии отражает то, что происходило на территории Восточной Европы, когда земля, принадлежавшая аристократии, церкви, среднему классу или крестьянам-фольксдойче, перераспределялась заново.

К несчастью, для итальянских крестьян подобные законодательные меры, призванные облегчить их беспросветную бедность, потерпели полный провал. Местные чиновники, многие из которых оставались бессменно на своих должностях с фашистских времен, просто отказывались претворять в жизнь социальные реформы, согласно требованиям закона. Все просьбы, касающиеся обработки невозделанных земель, должны были слушаться на местной комиссии, где всегда главенствовали сами землевладельцы и местный магистрат. В результате на Сицилии, например, 90 % просьб были отклонены.

Разочарованные неспособностью местных властей действовать в соответствии с законом, крестьяне Меццоджорно начали в 1949 г. повторно захватывать землю, охватывая еще больше районов, чем раньше. По некоторым оценкам, в захвате приняли участие около 80 тысяч крестьян. Большинство было изгнано с захваченных земель еще более жестоко, чем в 1943 г. В Каулонии им угрожали местные фермеры, которые привели своих виджилантес (члены неофициально созданной организации по борьбе с преступностью несанкционированными методами. – Пер.), чтобы разогнать их. В Стронголи военные для разгона использовали слезоточивый газ. В Исоле был убит тесть секретаря местного крестьянского комитета, что послужило предупреждением крестьянам. Но самые драматические события развернулись около Мелиссы, где карабинеры открыли огонь по мирной толпе из 600 человек, убив неустановленное количество людей. По некоторым данным, большинство убитых и раненых получили выстрелы в спину при попытке спастись бегством.

В свете таких событий легко понять, почему так много итальянцев с левыми взглядами критиковали руководство коммунистической партии за его доверие к коррумпированным политическим правящим кругам. В последующие десятилетия, несмотря на постоянную популярность у избирателей, коммунисты всегда оттеснялись на второй план, а реформы, которые они отстаивали, попадали под сукно. Политическое запугивание продолжалось и в следующем десятилетии, и после него; не исчезла и бедность, особенно среди крестьян Южной Италии. Возможно, Тольятти и уберег страну от гражданской войны, но для многих итальянцев период после освобождения стал упущенной возможностью покончить с несправедливостью, длившейся поколениями.

Глава 24

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В ГРЕЦИИ

В истории существуют моменты – по счастью, редкие, – когда судьба миллионов зависит от решений одного человека. Один такой момент имел место вечером 9 октября 1944 г. во время встречи Черчилля и Сталина в Москве, не столь важной, чем любая конференция «Большой тройки» в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Американцы отсутствовали, и Рузвельт телеграфировал Черчиллю и Сталину, настоятельно требуя, чтобы любые соглашения «принимались нами тремя, и только тремя». Несмотря на это, Черчилль предъявил, по его выражению, «несколько неприличный документ» – пол-листка бумаги, на котором написал ряд цифр, иллюстрирующий соответствующие сферы влияния Великобритании и СССР в послевоенном мире. Румыния, например, должна была на 90 % оказаться под влиянием России, и только на 10 % – «других держав». Болгария должна была стать на 75 % «русской» и на 25 % – «других держав». Венгрия и Югославия – поделены 50 на 50. Единственная страна – Греция, – попадавшая в сферу влияния Великобритании на 90 % (вместе с США), становилась английской зоной влияния и только на 10 % – русской. Чтобы обозначить свое согласие с этими цифрами, Сталин протянул руку и пометил документ большой синей галочкой.

Послевоенная судьба этих пяти стран, несмотря на многие внешне случайные действия, была скреплена печатями, хотя на самом деле явилась кульминацией нескольких месяцев тайных переговоров между дипломатами обеих стран. Тем не менее это чрезвычайно важно. К тому, что произошло в Венгрии и Румынии, я вернусь в следующей главе. Главное то, что Сталин был готов ратифицировать британское присутствие в Греции – решение, которому суждено было оказывать сильное влияние на эту страну на протяжении последующих тридцати лет.

Англичане всегда имели в Греции свой интерес. Греция главенствовала в Восточном Средиземноморье и контролировала подходы к Ближнему Востоку и Суэцкому каналу, поэтому имела значимость для стратегических интересов Великобритании. Черчилль рискнул оказать помощь Греции в 1941 г. во время вторжения Германии и, несмотря на разгромное поражение, всегда был полон решимости вернуться. В октябре 1944 г., за несколько дней до начала Московской конференции, англичане снова высадились на Пелопоннесе. В этом смысле большая синяя галочка, поставленная Сталиным, просто признание реальности: английские войска уже двигались по направлению к Афинам.

Однако власть англичан в Греции не вполне свершившийся факт, как оказалось. Они не единственная сила, стремившаяся контролировать страну. Как в Италии и Франции, здесь также отмечалось значительное количество партизан – еще задолго до появления англичан эти andartes уже контролировали основную материковую часть Греции, заставляя немецких оккупантов сидеть в крупных городах. Самой крупной группой Сопротивления был Национальный фронт освобождения (ЕАМ) и его военное крыло – Народно-освободительная армия Греции (ELAS). В то время как обе эти группировки внешне представляли массовое движение andartes, в реальности обе они находились под контролем Коммунистической партии Греции, верной Сталину. Во время войны англичане пытались создать противовес силе левых, снабжая оружием и деньгами альтернативные движения Сопротивления, но никакая сумма не могла изменить тот факт, что руководимые коммунистами ЕАМ и ELAS гораздо более популярны, чем все остальные группы сопротивления, вместе взятые.

Поэтому, возможно, влияние России в этой стране было столь же значительным, как и Великобритании, и, безусловно, тянуло больше чем на 10 %, которые значились на листке бумаги Черчилля. Если бы Сталин дал указание греческим коммунистам захватить власть в стране, вполне возможно, они могли бы это сделать. Красная армия находилась уже недалеко от севера страны, на границе Болгарии, и партизаны-коммунисты Югославии тоже шли на соединение со своими товарищами в Северной Греции. Английское присутствие там в октябре 1944 г. ничтожно по сравнению с силами EAM/ELAS, и, когда англичане прибыли в Афины, они обнаружили, что andartes уже освободили город. Несмотря на это, коммунистическая партия не предприняла попытки захватить власть на государственном уровне. Отчасти это произошло потому, что движение Сопротивления было довольно дезорганизовано, а отчасти потому, что в структуре ЕАМ преобладали некоммунисты, угрожавшие лишить фронт своей поддержки, если он захватит власть для себя. Однако главным образом это произошло потому, что Сталин сдержал свое слово: накануне Московской конференции отправил в Грецию делегацию с целью дать указания греческим коммунистам сотрудничать с англичанами.

Подобно Франции и Италии, многие рядовые коммунисты Греции и даже руководство компартии не могли понять, почему они должны отступить и позволить другим взять власть. В своей горькой речи, обращенной к Центральному комитету партии, летом 1944 г. генеральный секретарь ЕАМ Танасис Хадзис объявил, что движение Сопротивление предали. EAM/ELAS несколько лет сражались с оккупантами и установили свою власть на большей части территории Греции. Почему же теперь они должны склониться перед англичанами? «Мы не можем идти двумя путями, – настаивал он. – Мы должны сделать выбор». Многие лидеры греческого сопротивления подозревали, что англичане хотят превратить Грецию в колонию, управляемую марионеточным правительством, как до них это сделали немцы.

За недели после освобождения напряжение между англичанами и членами EAM/ELAS усилилось. Английские военные не доверяли мотивам andartes, как во Франции, и считали их непостоянной по составу группой непрофессионалов, склонных стрелять ради самой стрельбы. Сам Черчилль заявил, что ожидал столкновения с ЕАМ, и отправил указания главнокомандующему силами союзников в Греции генералу Рональду Скоуби в любой момент ожидать государственного переворота. Если бы он осуществился, Скоуби, согласно инструкциям, должен был использовать все необходимые силы, чтобы сокрушить ELAS.

Члены EAM/ELAS, наоборот, не доверяли мотивам англичан. Они не могли не замечать, что англичане продолжают поддерживать идею возвращения короля Греции, казалось, они защищают некоторых бывших коллаборационистов вместо того, чтобы осудить их. Они также, по-видимому, поддерживали назначение некоторых ярых антикоммунистов на ключевые посты безопасности. Например, в октябре 1944 г. после освобождения страны так называемое «правительство национального единства» Георгия Папандреу назначило полковника Панагиотиса Спилиотопулоса военным комендантом Афинского региона, а англичане отказались вмешаться. Во время оккупации Спилиотопулос принимал активное участие в координации действий антикоммунистических отрядов правого толка и считался бойцами ELAS предателем. Не вмешались они и тогда, когда группа старших офицеров греческой армии в Италии открыто заговорила о свержении правительства Папандреу и замене его крайне правой администрацией. Такое отношение в сочетании с тенденцией некоторых английских чиновников, выражаясь словами американского посла, относиться «к этой фанатично любящей свободу стране… так, словно в ней живут туземцы под властью англичан», означало возможный драматический раскол – и это вопрос времени.

Раскол произошел в начале декабря, менее чем через два месяца после освобождения Афин, когда министры, которые представляли ЕАМ в кабинете Папандреу, все вместе ушли в отставку. Их недовольство было вызвано все теми же причинами, что и недовольство партий Сопротивления во Франции и Италии: они не желали разоружаться и передавать власть вновь сформированной Национальной гвардии, по крайней мере, до тех пор, пока бывшие коллаборационисты правого толка не будут полностью изгнаны из рядов полиции. В отличие от Франции здесь, однако, не было ни одного харизматического лидера, достаточно сильного и политически дальновидного, чтобы принять на службу коммунистов и взяться за чистку рядов полиции. В отличие от Италии коммунисты Греции не были объединены, чтобы пойти – хотя и с неохотой – на компромисс. Да и союзники не обладали в стране достаточно сильным влиянием, чтобы вынудить обе стороны прийти к соглашению: английский военный контингент в Греции состоял из небольшой части от огромных армий союзников, которые в то время размещались во Франции и Италии. Политический тупик породил напряжение, которое ощущалось на всех уровнях общества. Как написал в своем дневнике писатель Георгий Теотокас, «нужна только спичка, чтобы Афины вспыхнули, как цистерна с бензином».

3 декабря, на следующий день после выхода из правительства министров ЕАМ, на улицы Афин вышли демонстранты. Они сошлись на площади Синтагма, где, по неизвестным даже теперь причинам, полиция открыла по ним огонь, убив по крайней мере десятерых человек и ранив более пятидесяти. Присутствовавшие на месте английские военные утверждают, что афинские полицейские потеряли самообладание, но греческие левые настаивают на преднамеренной провокации. Какими бы ни были мотивы для стрельбы, она спровоцировала насилие, начавшееся несколькими неделями позже.

Памятуя о жестокости греческих сил безопасности во время оккупации, сторонники ЕАМ моментально блокировали и атаковали полицейские участки по всему городу. С целью поддержания закона и порядка английские вооруженные силы теперь должны были вступить в конфликт. Сначала они оказались запертыми в центре Афин снайперами ELAS, но постепенно прорвались на юг города и в «красные» предместья, где начали последовательные уличные бои с бывшими бойцами греческого Сопротивления. Единственный случай, когда во время войны или после нее войска союзников оказались лицом к лицу с группами Сопротивления, которые должны были освобождать. С истинным колониальным высокомерием Черчилль предоставил генералу Скоуби действовать так, словно он в завоеванном городе, в котором происходит бунт местного населения. В соответствии с этим указанием английские батареи открыли огонь по «коммунистическому» предместью Кайсариани, а истребители РАФ атаковали с бреющего полета позиции ELAS в хвойных лесах и жилые кварталы, выходящие на центр Афин. Для охваченных ужасом гражданских лиц, оказавшихся в центре перекрестного огня, это стало последней каплей: от беспорядочных обстрелов англичан получали ранения и гибли женщины и дети. Когда английские врачи посетили станции первой медицинской помощи в пригороде Кипсели, им пришлось представиться американцами, чтобы их не линчевали разгневанные афиняне. Некоторые из получивших ранения во время налета Королевских военно-воздушных сил и обстрела пулеметным огнем с бреющего полета заявили, что им «нравились англичане, но теперь они знают, что немцы были джентльменами».

В течение декабря 1944 г. и января 1945 г. бои начали приобретать характер классовой войны во всех ее худших проявлениях. С одной стороны, жестокие и фанатичные бойцы EAM/ELAS, которые к этому времени убедились в том, что англичане пытаются восстановить и монархию, и диктатуру правых. С другой стороны – дьявольская коалиция английских войск, греческих монархистов и антикоммунистов, многие из которых также были убеждены, что ЕАМ пытается осуществить революцию по сценарию Сталина. События обострились, когда англичане собрали около 15 тысяч человек, подозреваемых в сочувствии левым, и отправили более половины из них в лагеря на Ближнем Востоке. Партизаны ответили захватом тысячи заложников-буржуа в Афинах и Фессалониках и увели их пешком по снегу в горы. Сотни этих предполагаемых «реакционеров» – часто называемых так лишь из-за своего относительно обеспеченного положения – казнили и похоронили в братских могилах.

К концу января обе стороны были уже истощены сражениями. В феврале они подписали мирный договор в приморском городке Варкизе, согласно которому ELAS согласилась распустить свои формирования и сложить оружие, а временное правительство согласилось энергично продолжать чистку коллаборационистов. Для всех политических преступлений, совершенных между 3 декабря 1944 г. и 14 февраля 1945 г., объявили амнистию, за исключением «преступлений, подлежащих рассмотрению по нормам общего права, против жизни и собственности».

Если бы обе стороны придерживались этого договора, возможно, вопрос был исчерпан. Но, как вскоре стало очевидно, правительство и силы безопасности не обладали реальной властью над бандами правого толка, которые теперь возникали по всей стране. Вот-вот должна была вспыхнуть обратная реакция, направленная против ЕАМ/ELAS, в конце концов приведшая к гражданской войне.

ХАРАКТЕР СОПРОТИВЛЕНИЯ КОММУНИСТОВ

Легко сопереживать бойцам Сопротивления во Франции, Италии и Греции, которые, несмотря на то что храбро и успешно сражались за освобождение своих стран, не были отмечены какими-либо наградами послевоенными правительствами своих стран и, более того, активно подвергались гонениям. Участникам коммунистического Сопротивления не позволяли занимать никаких постов, дающих реальную власть. Бывших героев арестовывали за поступки, которые многие считали законными действиями в военное время, и жестоко преследовали в судебном порядке, чего явно не применялось по отношению к коллаборационистам. В добавление ко всему, от рассказов об их героических подвигах во время войны отмахивались в пользу более сомнительных мифов о «преступлениях» коммунистов во время различных чисток по всей Европе. Влиятельные люди правого толка приняли меры к тому, чтобы угроза коммунистического беспорядка и даже революции преувеличивалась при каждом удобном случае.

Однако важно не отвергать всеутверждения, сделанные правыми. Группы бойцов Сопротивления левого толка не всегда состояли из невинных идеалистов, борющихся с силами тирании. В них хватало жестоких реалистов, готовых воспользоваться тиранией в своих интересах, чтобы протолкнуть свои идеологические реформы. Невозможно обрисовать борьбу между правыми и левыми черно-белыми красками: методы, мотивы и обязательства верности обеих сторон слишком запутаны. Самый наглядный пример – Греция во время и после войны. Здесь более, чем в любой другой стране, к террору свободно прибегали всестороны конфликта, обрушивая его на охваченное страхом население, которому все труднее становилось избегать втягивания в войну идеологий.

Подъем во время войны ЕАМ – нечто совершенно новое в Греции с отсутствием в ее традиции массовых идеологических движений до оккупации, а политика была чем-то спускаемым населению сверху и мало соответствовала интересам рабочего класса, особенно в сельской местности. Однако во время войны жестокая оккупация немцев, итальянцев и болгар в совокупности с голодом и лишениями возымела глубоко революционизирующее действие на население Греции. Фермеры, рабочие и даже женщины, которым раньше было не до политики, теперь увидели в ней единственный путь внести разумность в разрушенный, сошедший с ума мир. Они сотнями и тысячами вступали в ЕАМ, ибо эта организация предлагала не только возможность сопротивления оккупации, но и обещала лучшую жизнь после окончания войны.

Успехи ЕАМ на местном уровне феноменальны, особенно потому, что достигались во время бесчеловечной войны, когда само их существование считалось незаконным оккупационными властями. В период голода ЕАМ провел земельную реформу и даже организовал распределение запасов продовольствия. Он ввел новую и чрезвычайно популярную форму «народного правосудия», которая использовалась больше в деревнях, нежели городах; слушания проводились местными присяжными, а не дорогими юристами и судьями, на простонародном, а не официальном литературном греческом языке, который большинство крестьян воспринимали сродни иностранному. Члены ЕАМ создали почти тысячу деревенских культурных групп по всей Греции, финансировали десятки передвижных театральных трупп и издавали газеты, популярные по всей стране. Они открыли бесчисленное количество школ и детских садов, которые обеспечивали образование тем, у кого до этого никогда не было возможности его получить, поощряли образование молодежных объединений и поддерживали эмансипацию женщин. Именно ЕАМ впервые предоставил в 1944 г. женщинам право голоса. Члены ЕАМ ремонтировали дороги и построили беспрецедентную сеть коммуникаций. Эти достижения особенно заметны в отдаленных уголках горных районов Греции, игнорируемых предвоенными политиками. Английский тайный агент Крис Вудхаус, работавший в Греции во время войны, сообщал: «EAM/ELAS задали темп в создании того, чем правительства Греции до этого пренебрегали, – организованного государства в горных районах». Только благодаря ЕАМ «блага цивилизации и культуры впервые просочились в горы». Популярность ЕАМ во многих областях Греции основывалась на его способности изменить жизнь людей к лучшему и готовности иметь дело не только с деревенской знатью, но и простыми людьми.

Но существовала и другая сторона ЕАМ, не столь благостная. Во-первых, он не допускал никакой конкуренции. В отличие от Франции и Италии, где, в сущности, различные группы Сопротивления сотрудничали друг с другом ради изгнания немцев, EAM/ELAS тратили больше времени на борьбу с другими группами Сопротивления, нежели с оккупантами. Например, в апреле 1944 г. подразделения ELAS казнили полковника Димитриоса Псарроса в Румели не потому, что он предатель, – он возглавлял конкурирующий отряд Сопротивления. Многие оставшиеся в живых члены этого так называемого отряда Национального и социального освобождения (ЕККА) вскоре вступили в «батальоны безопасности» коллаборационистов по той причине, что теперь они считали ЕАМ/ ELAS наибольшим злом, чем немцев. Коммунисты сделали своей мишенью и Национальную республиканскую греческую лигу (EDES) – группу Сопротивления в Центральной и Западной Греции, реквизируя у них продовольствие и уводя скот, в конце концов пригрозили, если те не покинут ряды EDES и не присоединятся к ЕАМ, расправиться с ними. В результате многие члены EDES перешли в «батальоны безопасности». Тем временем многие видные члены EDES, включая их лидера Наполеона Зерваса, поддерживали тесные связи с коллаборационистским правительством и даже немцами, образуя неофициальный антикоммунистический альянс.

После войны члены ЕАМ заявляли, что их перегибы – не более чем «неправильные патриотические действия», которые «связаны с патриотической борьбой… и не могут считаться наказуемыми». Но факт применения насилия по отношению к другим отрядам Сопротивления указывает, несмотря на националистические разглагольствования, на то, что большинство в руководстве Сопротивления больше озадачивалось классовой борьбой, чем войной за национальное освобождение. Даже аббревиатура ELAS – намеренное воскрешение слова, означающего «Греция» – (Έλλάς). Коммунисты, подозревая Черчилля в монархических симпатиях, противодействовали даже англичанам, несмотря на оружие и деньги, которыми те снабжали отряды греческого Сопротивления всех политических убеждений.

В районах, где EAM/ELAS обладалиабсолютной властью, люди часто становились объектами капризов местных диктаторов-коммунистов, правление которых порой становилось устрашающе кровавым. Например, далеко на северо-востоке страны руководитель отряда ELAS с псевдонимом Одиссей, очевидно, сошел с ума от власти. Положив конец деятельности черного рынка на обширной территории нома Эврос, он переключил свое внимание на «предателей» – категорию людей, в которую мог попасть любой человек, усомнившийся в его власти или заподозренный в англофилии любого рода. Многие люди были убиты просто потому, что у бойцов отряда Одиссея имелись претензии лично к ним. В специальном конном «батальоне смерти», отправленном со списком «информаторов», которых следовало убить, возник спор в отношении имен из списка. От слов их командира Телемаха холодеет кровь: «Это революция. Надо делать дело, в конечном итоге не имеет значения, даже если погибнут несколько невинных». Ситуация в Эвросе стала такой тяжелой, что в конце концов ELAS пришлось назначить в этот регион нового руководителя. Одиссея арестовали, судили и казнили.

Наверное, самым известным andarte военного времени был Арис Велучиотис, который правил большими территориями Центральной Греции как деспот. Будучи одним из основателей ELAS, Арис узнал об использовании террора как метода управления в предвоенные годы, когда полиция принимала крутые меры против коммунистов. Его арестовали и пытали до тех пор, пока он не подписал отречение от действий своей партии. По-видимому, он перенял жестокость, с которой столкнулся сам. Оказавшись у власти, он с легкостью казнил людей за такие безобидные преступления, как кража кур. Подобная форма образцового правосудия практически изжила недисциплинированность в рядах его отряда. Он с той же легкостью казнил и пытал людей, которых считал предателями и преступниками. Осенью 1942 г., например, он приказал арестовать четырех уважаемых глав семейств в деревне Клейтсо и безжалостно пытал их почти неделю без перерывов. Их преступление состояло в краже небольшого количества пшеницы из деревенского склада – однако много лет спустя один из сторожей этого склада признался деревенскому священнику в том, что все четверо были невиновны, и он сам один из тех, кто украл пшеницу.

Защитники ЕАМ часто сваливают вину за такие эксцессы на негодяев и диссидентов, контролировать которых не представлялось возможным в стране, раздробленной войной. Но существует много фактов, дающих основания предположить, что репрессии организовывались централизованно – если не на государственном уровне, то, по крайней мере, на региональном. В некоторых частях Центральной Греции и Пелопоннеса террор являлся преднамеренным и полуофициальным методом ЕАМ, применяемым для управления населением. Комитеты составляли списки, подавали их в другие комитеты на утверждение, а затем передавали специальным карательным командам, которые казнили людей, значившихся в списке, зачастую даже не знавших, в чем их вина. Бюрократический характер «красного террора» был ужасающим.

На Пелопоннесском полуострове террор был направлен не только на предателей, но и на «реакционеров» – иными словами, на всякого, кто в прошлом заявлял о своем неприятии коммунистической партии. Проводилось различие между «активными» реакционерами, которых казнили, и «пассивными», которых высылали в концентрационные лагеря в горах. В основном же многие по прибытии в лагеря были казнены. Были убиты много деревенских старост, врачей, торговцев и других видных деятелей независимо от их отношения к коммунистической партии. Достаточно того, что потенциальноони были неверны EAM/ELAS.

Некоторые местные лидеры ELAS, такие как Теодорос Зенгос, который контролировал район вокруг Аргоса и Коринфа, видимо, требовали установленную квоту на «реакционеров», которых надо было казнить в каждой деревне, находившейся под их юрисдикцией. В отсутствие реакционеров и коллаборационистов мишенью становились члены их семей. В феврале 1944 г. газета коммунистов в провинции Ахайя опубликовала статью, призывающую членов коллаборационистских «батальонов безопасности» переходить на сторону Сопротивления. «Иначе мы истребим их, сожжем их дома и уничтожим весь их род».

Такой террор ставил население в тупик, как невиданный доселе феномен. Политические споры, восстания, даже перевороты случались в Греции и до этого, правда, сравнительно бескровные, и, безусловно, не заканчивались тем, что греки убивали греков в масштабе, который ныне вдруг стал нормой. Подозреваемых реакционеров отправляли в лагеря в горах, часто отдаленные монастыри, столь же ужасные, как и тюрьмы гестапо. Здесь их пытали, морили голодом и в конце концов казнили, перерезая горло. Иногда жители целых деревень значились в предателях и становились жертвами массовой резни. В пелопоннесской деревушке Хели, например, бойцы ELAS взяли в заложники шестьдесят или восемьдесят человек, главным образом стариков и женщин, перебили их и сбросили тела в колодец.

Такой террор в Греции, разумеется, не единственный в своем роде, подобный метод управления нацисты ввели на большей части оккупированной Европы, и Греция не исключение. В течение по крайней мере некоторого времени система работала, несогласие искоренялось на территориях, подконтрольных ЕАМ, реакционеры вместе с семьями бежали в города, и власть коммунистов становилась абсолютной. Но, таким образом, многие переходили на сторону немцев, особенно в «батальоны безопасности», финансируемые нацистами. Один такой батальон на Пелопоннесе, например, был организован Леонидасом Вреттакосом, главным мотивом которого было отомстить за своего брата, убитого бойцами ELAS осенью 1943 г. «Я ушел к немцам, – объяснил другой боец того же батальона, родители которого погибли от рук ЕАМ. – Что оставалось делать, если больше не к кому обратиться?»

В течение 1943 и 1944 гг. численность коллаборационистских «батальонов безопасности» возросла, главным образом в ответ на коммунистический террор. К сожалению, эти батальоны часто проявляли такую же жестокость и во многих районах устанавливали режим произвольных арестов, пыток, казней, разрушали до основания дома людей, подозревавшихся в оказании помощи ЕАМ, отнимали продовольствие, скот и имущество. Иногда это было просто проявлением недисциплинированности бойцов, которые набирались из числа городских уголовников, в других случаях такие поступки мотивировались яростными антикоммунистическими настроениями, которые не различали невинных и виноватых.

Один английский офицер связи, служивший на Пелопоннесе, так суммировал нарастание насилия между двумя противоборствующими сторонами:

«ELAS наконец столкнулась со своими настоящими врагами – вооруженными бойцами правого толка… Отношение к ним ELAS чрезвычайно враждебное, самые ужасающие зверства ELAS направлены против пленных из «батальонов безопасности» и их семей, которые обычно вывозились в концлагеря. Ярость ELAS росла и подпитывалась, сами бойцы этих батальонов оказались не меньшими асами в искусстве запугивания и терроризма.

Дальше на север, в Фессалии и Македонии, рост антикоммунистических настроений привел к образованию организаций, пользовавшихся поддержкой немцев, например откровенно фашистская Национальная сельскохозяйственная федерация антикоммунистических действий (EASAD), которая возглавила террор городе Волосе. В Македонии крайне правая полувоенная группа под командованием полковника Георгия Пулоса совершила бесчисленные зверства, включая массовое убийство семидесяти пяти своих соотечественников-греков в Яннице».

Перед лицом крайних проявлений насилия с обеих сторон обычным гражданам Греции становилось все труднее проявлять сдержанность. Как в тех районах Италии, где соперничали коммунисты и фашисты, многие греки встали перед непростым выбором: вступить в военизированные отряды коллаборационистов (и оказаться в черном списке у коммунистов) или вступить в ряды EAM/ELAS (и рисковать жизнями, свободой и имуществом своих семей). Третьего зачастую не предлагалось. Это очень даже устраивало немцев, которые открыто признавали, что их цель – посеять разногласия среди греков, а самим «стать зрителями и спокойно наблюдать, как те дерутся».

Самый, пожалуй, трагический аспект всего происходящего – в высокой степени личностный характер насилия. Деревни по всей стране раскололись по политическим убеждениям. Разногласия, в прошлом решаемые в местной кофейне, теперь приводили к кровавым междоусобицам со смертельными исходами, убийствами целых семей. Более того, пока разные семьи, проживающие в одной деревне, отождествлялись с той или иной политической группировкой, их доводы не имели ничего общего с политикой. Издольщики доносили друг на друга ЕАМ, чтобы заполучить урожай друг друга, селяне обвиняли друг друга в предательстве, сводя личные счеты, конкуренты-профессионалы доносили друг на друга, устраняя соперника. В таких случаях напряжение, существовавшее в сельских общинах, обострялось до предела, a EAM/ELAS (или их противники) выступали в роли катализатора.

Есть масса примеров того, как влияние политических сил позволяло личным обидам выходить из-под контроля. Я приведу лишь один, представляющий собой кровавую междоусобицу между семьями Дорис и Пападимитриу, обнаруженную историком Статисом Н. Каливасом.

В 1942 г. молодой пастух по имени Вассилис Дорис влюбился в Вассилики Пападимитриу – девушку из деревни Дука в горах к западу от Аргоса. К сожалению, она не ответила ему взаимностью, поскольку влюбилась в его брата Сотириса. Ожесточившись, Дорис решил ей отомстить. Он сообщил местным итальянским военным, что Вассилики прячет оружие, в результате чего те пришли к ней в дом и сильно ее избили.

На следующий год, когда в этот регион пришли члены ЕАМ, семья Вассилики стала видным сторонником ЕАМ. Ее члены, в свою очередь, захотели отомстить Дорису за содеянное и неоднократно доносили на него представителям ЕАМ как на предателя. В конечном счете одно из таких их сообщений достигло провинциального комитета ЕАМ. Шел июль 1944 г., и региональный коммунистический комитет приступил к истреблению реакционеров в этом районе. Соответственно Дорис и его брат Сотирис были арестованы и помещены в тюрьму ЕАМ, находившуюся в монастыре Святого Георгия в Фенеосе. Через неделю в камеру пришли караульные и назвали двадцать имен, включая имена Дориса и его брата. Им было сказано, что их отвезут в местный штаб ELAS, но на самом деле их пешим порядком отправили в горную пещеру, чтобы там убить.

Дорис был не глуп и догадался, что его ждет. Пока других узников заводили в пещеру по двое, он сумел развязать себе руки и, оказавшись лицом к лицу со своими палачами, изловчился, ударил своего караульного и убежал. Несмотря на стрельбу, открытую по нему, он скрылся в горах и пробрался в Аргос. На следующий день после его бегства бойцы ЕАМ казнили его другого брата, Никоса, в качестве расплаты.

Спустя несколько месяцев, уже после освобождения, Дорис раздобыл оружие и вернулся в свой район с намерением отомстить за себя Вассилики Пападимитриу и ее семье раз и навсегда. 12 апреля 1945 г. он и группа его друзей и родственников убили Панайотиса Костакиса – родственника семьи Пападимитриу, который, по мнению Дориса, донес на него в ЕАМ. В ответ на это в июне двое братьев Пападимитриу убили зятя Дориса. В феврале следующего года Дорис и его шайка напали на дом Пападимитриу и убили мать Вассилики и ее младшего сына Йоргоса, а три месяца спустя выследили и застрелили одного из братьев Вассилики, ее зятя и трехлетнюю племянницу. По словам жителя деревни, «Вассилис [Дорис] и Вассо [Пападимитриу] начали все это, но остались живы, а все остальные из их окружения погибли».

Эта печальная история – показательный пример того, как война и политические силы в маленькой пелопоннесской деревушке превратили незначительную личную проблему в цепочку насилий и убийств. Если бы итальянские оккупанты этого региона не отреагировали на злобный навет Дориса, его обида на то, что он был отвергнут Вассилики, вероятно, растаяла бы со временем. Аналогично, если бы ЕАМ не отреагировал слишком сурово на злонамеренные доносы семьи Вассилики, то до убийств дело, возможно, и не дошло. И наконец, если бы местные власти правого толка после войны арестовали Дориса, а не дали ему карт-бланш на выслеживание своих врагов, цикл насилия можно было бы остановить. Когда Дориса и его сообщников в конце концов арестовали и осудили, они заявили, что действовали исключительно из патриотических соображений против семьи жестоких революционеров – членов ЕАМ. Признаком того, насколько всеобъемлющей стала антикоммунистическая реакция к 1947 г., явилось оправдание Дориса и его пособников, несмотря на явно личный характер их преступлений.

ПОРАЖЕНИЕ КОММУНИСТОВ В ГРЕЦИИ

С учетом укрепленных позиций тех, кто находился по обе стороны политической расстановки сил, и сильной личной ненависти, возникшей между ними, неудивительно, что послевоенные попытки направить страну назад, к центру, не удались. «Правительство национального единства» Папандреу оказалось под все усиливающимся давлением с обеих сторон. Даже англичане не могли держать ситуацию под контролем, и большие регионы страны после окончания войны были ввергнуты в хаос различной степени на несколько лет.

Англичан часто осуждают за ту роль, которую они играли в поддержке греков с правыми убеждениями и пособничестве при насаждении ими впоследствии обстановки террора. Однако при всем недоверии к коммунистам англичане были больше виноваты в политической наивности, чем в непосредственном их подавлении. Самую крупную свою ошибку они совершили в декабре 1944 г., когда уступили требованиям монархически настроенного командного состава армии снова вооружить «батальоны безопасности» и другие правые коллаборационистские военизированные формирования в лагерях под Афинами. Подвергаясь нападениям партизан, англичане не могли отказаться от предложения помощи, даже если оно исходило из сомнительных источников. В результате они позволили новой Национальной гвардии пополниться самыми правыми коллаборационистами, не так давно ими разгромленными.

ЕАМ тоже наивен. Выйдя из состава правительства Папандреу, эта организация совершила первую в целом ряде серьезных политических ошибок: это действие, по иронии судьбы, послужило толчком к появлению откровенно правой Национальной гвардии, против чего они протестовали и чего стремились избежать. За последующие месяцы многие гвардейцы вступили в вооруженные отряды правых сил и развязали белый террор на греческой земле. Бойцов «батальонов безопасности» выпустили из тюрем. Люди, заподозренные в левых взглядах, и члены их семей стали подвергаться нападениям, а штаб-квартиры левых организаций – обыскам.

Второй ошибкой ЕАМ – хотя их едва ли можно в этом винить – стало соблюдение условий договора о прекращении огня, подписанного в Варкизе, и передача по крайней мере части своего оружия властям. Разоружившись, бывшие andartes не имели возможности защищаться и часто подвергались безжалостным преследованиям со стороны своих врагов. Те, кто отказался распустить свои формирования, – например, Арис Велучиотис – были осуждены коммунистической партией, выслежены правительственными войсками и перебиты. Отрезанную голову Ариса выставили на всеобщее обозрение на главной площади Трикалы. Поистине, картина средневекового варварства.

Греческие правые, напротив, никогда даже не делали вид, что соблюдают условия прекращения огня. Они, видимо, полагались на поддержку англичан «при любых обстоятельствах», и поэтому не стеснялись действовать по своему усмотрению. За год после подписания соглашения в Варкизе, согласно официальным источникам, банды правых сил убили 1192 человека, ранили 6413 человек и изнасиловали 159 женщин, хотя истинные цифры, без сомнения, гораздо выше. В некоторых районах, особенно на севере Пелопоннесского полуострова, полиция совершала массовые аресты всех, заподозренных в связях с ЕАМ. Англичане всегда жестко критиковали такие вопиющие преследования, при этом оказывали очень небольшое давление и на правительство Греции, и на правые круги с целью положить этому конец. В свете этого неудивительно, что коммунисты стали сильно возмущаться присутствием англичан на греческой земле. В последующие годы они охарактеризуют период белого террора как «масштабный террористический разгул монархо-фашизма и тотальное порабощение греческого народа иностранными империалистами».

В последующие месяцы правые силы Греции приложили совместные усилия к тому, чтобы гарантировать контроль над вооруженными силами страны, Национальной гвардией, жандармерией и полицией. Согласно источникам в правительстве Папандреу, коммунистам не давали вступать в эти формирования как не заслужившим доверия и могущим предать национальные интересы Греции. Слово «коммунист» вскоре стало характеризовать любого человека даже с умеренно левыми взглядами. Военные или полицейские, заподозренные в сочувствии левым, немедленно отправлялись в резерв. Шаги, повсеместно предпринимаемые правыми, напугали союзников-наблюдателей, которые опасались, что они планируют государственный переворот. По меньшей мере, они, казалось, пытаются оказывать грубое влияние на ход грядущих выборов в марте 1946 г.

Это привело к последней большой ошибке греческой коммунистической партии. Разозленные многократными нарушениями Варкизского соглашения, коммунисты решили не слушать совета СССР и воздержаться от голосования в марте, отдав тем самым победу на выборах правым роялистам. Той осенью монархисты обеспечили возвращение короля в ходе весьма сомнительного референдума. На местном уровне представители правых сил использовали свои новые полномочия для усиления антикоммунистических репрессий. Ряды жандармов быстро росли, и к сентябрю 1946 г. их число более чем утроилось по сравнению с предыдущим годом. Насилие возросло, правительство уже не контролировало происходящее в провинциях. К концу 1946 г. стало ясно, что у многих греков, придерживавшихся левых взглядов, нет иного выбора, кроме как бросить свои дома и скрыться в горах. Коммунистическая партия сформировала Демократическую армию Греции (Demokratikos Stratos Пlados, или DSE) – преемницу ELAS, и страна вновь погрязла в гражданской войне.

Я не буду детально рассказывать о следующих двух годах, в течение которых цикл насилия и противодействия ему развивался во многом точно так же, как и во время войны. Главное отличие состояло в том, что уже не немцы, болгары и итальянцы, а англичане и американцы поддерживали силы правых против коммунистов, которые видели в антикоммунизме меньшее из двух зол. Помощь с Запада текла в страну вместе с английской и американской боевой техникой, греческое правительство со временем стало прибегать к давнему английскому методу подавления восстаний – насильственному перемещению десятков тысяч сельских жителей в лагеря для интернированных лиц, чтобы взять партизан измором. Греческие коммунисты, наоборот, стремились получить поддержку за пределами страны. Когда Сталин отказался им помочь, они обратились к югославским партизанам Тито – этот договор длился до 1948 г. Но когда Коммунистическая партия Греции встала на сторону Сталина после его разрыва с Тито, поддержка прекратилась, и это было зловещим предзнаменованием. Гражданская война в Греции закончилась в 1949 г. полным поражением левых.

Наверное, самой шокирующей стороной этого периода истории Греции стали двойные стандарты, существовавшие в системе юстиции. В то время как преследование греческих коллаборационистов в основном прекратилось в 1945 г., греческих коммунистов в огромных количествах продолжали арестовывать и преследовать в судебном порядке. В сентябре 1945 г., согласно официальным цифрам, число левых в тюрьмах превышало число предполагаемых предателей более чем в семь раз. Число смертных казней еще более устрашающее. К 1948 г., согласно американским источникам, в Греции по приговору суда были казнены только двадцать пять коллаборационистов и четыре военных преступника. В стораз больше смертных приговоров было приведено в исполнение в отношении сторонников левых взглядов в период между июлем 1946 и сентябрем 1949 г.

Те, кого не казнили, годами или даже десятилетиями томились в тюрьме. К концу 1945 г. 48 956 сторонников ЕАМ находились за решеткой, и около 50 тысяч до конца 1940-х гг. Даже после того, как в 1950 г. печально известные лагеря для интернированных на острове Макронисос прекратили свое существование, в Греции все еще оставалось 20 219 политзаключенных, а 3406 человек находились в изгнании. Даже в 1960-х гг. в греческих тюрьмах по-прежнему сидели сотни мужчин и женщин, единственным преступлением которых было участие в отрядах Сопротивления, которые сражались с немцами.

«Суд над Сопротивлением», как назвали его итальянские историки, происходил после войны в нескольких странах, но нигде он не был так суров, как в Греции. В течение двадцати пяти лет страной правили консервативные политики, армия и некие полувоенные организации, финансируемые Америкой. Нижняя точка развития страны пришлась на 1967–1974 гг., когда воцарилась военная диктатура. В эти годы был принят закон, нанесший последнее оскорбление мужчинам и женщинам, которые сражались за освобождение Греции в годы войны: партизан EAM/ELAS официально признали «врагами» государства, тогда как бывшие бойцы «батальонов безопасности», воевавшие на стороне немцев, получили право на государственные пенсии.

ЗАНАВЕС ПАДАЕТ

Гражданская война в Греции оказала большое влияние на остальную Европу. Это было первое и самое кровопролитное столкновение в том процессе, который вскоре превратится в новую холодную войну между Востоком и Западом, левыми и правыми, коммунизмом и капитализмом. В некоторых отношениях события в Греции задали тон холодной войне. Они не только провели южную границу железного занавеса, но и строго предупредили коммунистов Италии и Франции, да и всей Западной Европы о том, что может случиться, если они поддадутся искушению захвата власти. Кроме того, это привлекло американцев назад в Европу, заставив их понять, что политика изоляции – уже не альтернатива. Когда англичане заявили, что больше не могут позволить себе финансировать войну греческого правительства против коммунистов, американцы были вынуждены вмешаться. Они оставались в Греции и в стратегических точках по всему континенту до конца века.

Именно внезапное участие Америки в делах Греции дало толчок доктрине Трумэна – американской политике сдерживания того, что американский дипломат Джордж Ф. Кеннан назвал коммунистическим «потопом», угрожавшим смыть всю Европу. 12 марта 1947 г. президент Трумэн выступил в конгрессе с речью, в которой заявил, что отныне политика США состоит в «поддержке свободных народов, которые сопротивляются попыткам порабощения, предпринимаемым вооруженными меньшинствами или осуществляемым извне», и американцам следует начать с оказания масштабной помощи Греции и Турции. Это было сродни проведению линии на песке: Восточная Европа недосягаема для спасения от коммунизма, потому нельзя позволять Восточному Средиземноморью следовать ее примеру.

Логическим завершением новой американской политики стало объявление в июне 1947 г. о начале программы восстановления Европы, иначе известной как «план Маршалла» по имени занимавшего должность Госсекретаря США Джорджа Маршалла. Эта комплексная помощь была якобы доступна каждой европейской стране, включая Советский Союз, при условии более тесного экономического взаимного сотрудничества. Изначальная цель «плана Маршалла» состояла в том, чтобы бороться с хаосом и голодом на континенте. Госсекретарь непрозрачно намекнул на то, что приоритет принадлежит тем странам, которые борются «с правительствами, политическими партиями или группировками, стремящимися сохранить страдания и бедность, дабы извлекать из этого политическую выгоду». Иными словами, декларируя экономическую помощь, «план Маршалла» преследовал истинные цели – почти полностью политические.

Советы пришли в ярость от таких дипломатических шагов и уже были готовы отступиться от Греции, которая, по условиям соглашения Сталина с Черчиллем, находилась строго в «сфере влияния» англичан и американцев, но оказались не готовы к какому-либо вмешательству Запада в их собственную сферу влияния. Сталин призвал страны, находящиеся под непосредственным контролем СССР, отклонить предложение помощи по «плану Маршалла» и стал оказывать давление на Чехословакию и Финляндию, чтобы те поступили точно так же. В конечном итоге под «планом Маршалла» подписались шестнадцать стран, и не приняло участие ни одно будущее коммунистическое государство. Вместо этого под дальнейшим давлением Советов они заключили свои собственные коммерческие договоры с СССР. Раскол между двумя половинами Европы усугублялся.

Наверное, самым важным последствием этой цепочки событий стало решение СССР придать официальный статус своему контролю над другими коммунистическими партиями в Европе. Всего через три месяца после объявления «плана Маршалла» русские созвали всех глав коммунистических партий на встречу в польском городке Скларска-Пореба, где преобразовали Коммунистический интернационал – Коминтерн – в Коммунистическое информационное бюро, или Коминформ. Они фактически диктовали западным коммунистам кампанию антиамериканской агитации, и это распоряжение стало одной из главных причин внезапного роста забастовочного движения в Италии и Франции с конца 1947 г. Период самостоятельности и разнообразия коммунистических партий в Европе закончился – с этого момента всем стали заправлять Советы.

Вполне вероятно, цепочка событий потянулась бы в любом случае, но именно ситуация в Греции оказалась катализатором. Гражданская война стала не просто трагедией местного масштаба, а событием поистине международного значения. Западные державы признавали это и, по-видимому, хотели поддерживать почти любую несправедливость до тех пор, пока она сдерживала коммунизм.

Простым людям в Греции это добавило новых несчастий в жизни. Они оказались не только между противоположными группировками своих соотечественников – что должно было закончиться после войны, – но и стали футбольным мячом в новой игре сверхдержав.

Глава 25

КУКУШКА В ГНЕЗДЕ: КОММУНИЗМ В РУМЫНИИ

Легко критиковать действия правительств стран Запада после войны. Оглядываясь на прошлое, становится понятно, что временами они казались параноиками, чрезмерно стремящимися сокрушить законный протест левых сил, даже ценой временного замораживания самих демократических принципов, которые, по их утверждению, они поддерживали. Несправедливость все же имела место. Жизни людей были загублены. Но перед Западом встала реальная угроза. Несмотря на неуклюжие и часто деспотичные действия, правительства западных стран действительно считали, что выбрали наименее болезненный путь.

Выбор между сталинским коммунизмом и порочной смесью демократии и авторитаризма, поддерживаемой Западом, без сомнения, шел на пользу последнего как наименьшего из двух зол. Коммунисты в Восточной Европе демонстрировали безжалостность в своем стремлении к власти, на фоне которой правительства западных стран выглядели как неуклюжие дилетанты. Любой из дюжины народов за железным занавесом мог послужить иллюстрацией этого, но самым, пожалуй, показательным примером является Румыния, здесь коммунистический государственный переворот случился особенно быстро и ужасно.

Румыния одна из немногих стран Восточной Европы оставалась относительно не затронутой Второй мировой войной. Отдельные ее районы подверглись бомбардировкам союзников, а северо-запад – разрушениям Красной армии, но по контрасту с Польшей, Югославией и Восточной Германией, где традиционные властные структуры были почти полностью сметены войной, государственные институты Румынии остались в основном нетронуты. Поэтому для коммунистов захват абсолютной власти был не просто вопросом установления нового строя на пустом месте. Для начала, правда, пришлось ликвидировать прежний строй. Жестокий и угрожающий способ, с помощью которого уничтожались традиционные общественные институты в Румынии, представляет собой своеобразный мастер-класс по применению тоталитарных методов.

АВГУСТОВСКИЙ ПУТЧ

История послевоенной Румынии начинается летом 1944 г. с внезапной и драматической смены власти. До этого момента в стране правила военная диктатура во главе с маршалом Ионом Антонеску, связанная прочным союзом с Германией. Румыния вступила в войну с воодушевлением, ее войска прошли бок о бок с войсками вермахта до самого Сталинграда. Потом фортуна переменилась, становилось все более очевидно, что Германия проиграет войну. Многие в Румынии единственный путь избежать уничтожения Красной армией видели в переходе на другую сторону. Тайно сформированный союз оппозиционных партий, убежденный в том, что Антонеску будет с Гитлером до конца, решил устранить его.

Движущей силой государственного переворота стал лидер Национальной крестьянской партии Юлиу Маниу. Именно он первым подал идею о заговоре и больше всего был замешан в тайных мирных переговорах с союзниками. Его оппозиционная партия явно пользовалась популярностью во время и после войны, и ожидалось, что она получит самые важные посты в правительстве в случае успеха переворота. Другими основными заговорщиками были политики из социал-демократической, национал-либеральной, коммунистической партий и юный монарх страны король Михай – номинальный глава.

После нескольких недель подготовки переворот назначили на 26 августа. План состоял в том, чтобы король Михай пригласил Антонеску на обед и приказал ему начать новые переговоры с союзниками. Если тот откажется, король немедленно освободит его от его обязанностей и назначит новое правительство, состоящее из политиков-оппозиционеров. Это правительство должно было формироваться заранее, чтобы взять бразды правления в свои руки немедленно.

К несчастью, события начали развиваться по другому сценарию. Военное положение стало ухудшаться так быстро, что маршал решил уехать на фронт 24 августа без предупреждения. Вынужденный импровизировать, король решил ускорить переворот на несколько дней. Днем 23 августа он пригласил Антонеску во дворец, где после короткой, но напряженной конфронтации диктатор был арестован. По-видимому, такой поворот событий застал Антонеску врасплох. Отвечая на вопросы английского журналиста несколько месяцев спустя, король заявил: «На ночь засунули его в дворцовую сокровищницу, где, как мне рассказали, он ругался так, что его выражения до сих пор с восхищением вспоминает дворцовая стража».

Однако поспешное течение событий помешало заговорщикам договориться о том, как наилучшим образом сформировать новое правительство, поэтому королю снова пришлось импровизировать. После краткого совещания со своими советниками он назначил временный кабинет министров прямо на месте. После десяти часов вечера того же дня король Михай объявил по радио о государственном перевороте. Он огласил заранее подготовленную декларацию нового премьер-министра Константина Сэнэтеску. Эти заявления дали понять, что Румыния приняла условия прекращения огня союзников, а новое правительство, в противоположность диктаторству Антонеску, «демократическая власть, уважающая и гарантирующая общественные свободы».

Коммунисты играли пока сравнительно небольшую роль в этих событиях, но, как только переворот свершился, они отреагировали быстрее всех. Первым после государственного переворота во дворец пришел коммунистический государственный деятель Лукрециу Пэтрэшкану, который тут же попросил – и получил! – пост министра юстиции. Пэтрэшкану получил юридическое образование и помогал составлять королевское воззвание к народу. Это был дерзкий шаг, поскольку ни один представитель других политических партий не получил сразу министерский портфель. Создавалось впечатление, что коммунисты получили награду за исполнение главной роли. Позднее Пэтрэшкану сыграл на этом впечатлении, ложно заявив, что он был единственнымпредставителем оппозиции, с которым советовались по поводу осуществления переворота.

Другой удачей для коммунистов было то, что после переворота под их контроль передали Антонеску и других пленников. И опять-таки для этого имелись веские причины. Считалось, что неправильно позволить военным нести ответственность за Антонеску и его кабинет министров, так как солдаты могли хранить верность своему давнему командиру и освободить его. Полиция не вызывала доверия по той же причине. И поэтому заговорщики решили передать пленников гражданскому вооруженному формированию. Самыми подходящими оказались добровольцы Национальной крестьянской партии (НКП) Маниу, однако во время переворота они находились в Трансильвании для оказания помощи в боях с немцами. Единственными антифашистскими гражданскими вооруженными формированиями на тот момент были обученные коммунистами отряды «Патриотической гвардии». Передача диктатора этим формированиям снова создала впечатление, что коммунисты играют в перевороте почти ведущую роль, что соответствовало действительности.

Но самый большой подарок коммунистам сделали союзники во время переговоров о временном прекращении огня. Ко времени осуществления переворота все стороны уже приняли общие условия прекращения огня, но основной текст не был окончательно согласован еще в течение трех недель. Камнем преткновения стал вопрос о том, кому из союзников будет подотчетна страна. Советы настаивали на своем контроле, поскольку их армия оккупировала Румынию. Некоторые английские и американские официальные лица были озабочены действиями Советов, словно Румыния – «собственность России». Они утверждали, что все три главных союзника должны нести за Румынию совместнуюответственность. Но в конце концов Советы настояли на своем. Окончательная формулировка условий перемирия предусматривала контроль со стороны специальной комиссии союзников «под общим руководством союзного (советского) верховного командования». Позже это откроет страну для советского господства.

БОРЬБА КОММУНИСТОВ ЗА ВЛАСТЬ

После государственного переворота 23 августа 1944 г. одно за другим быстро сменились три правительства. Первое – временное правительство – под руководством генерала Сэнэтеску продержалось десять недель. Советам не терпелось распустить его по причине того, что коммунисты занимали в нем очень мало должностей, дающих реальную власть. Сэнэтеску был уязвим по двум пунктам. Во-первых, с большим трудом шел на удовлетворение требований Советов в отношении репараций, что привело к обвинениям в неисполнении им своих обязательств, изложенных в договоре о прекращении огня. Но на самом деле падение обусловлено его неспособностью «вычистить фашистские элементы» из общества. За первые шесть недель после августовского переворота, согласно рапорту Американского бюро стратегических служб, только восемь румынских чиновников были уволены за сотрудничество с немцами. В то время как была арестована горстка старших офицеров разведки, большинство сотрудников государственного аппарата службы безопасности оставались нетронутыми. Хуже того, бывшие бойцы фашистских вооруженных формирований («Железной гвардии») по-прежнему появлялись в барах и гостиницах Бухареста и «хвастались, что никакое правительство не посмеет их тронуть». Некоторые члены кабинета министров все же призывали к немедленному учреждению трибунала для суда над военными преступниками, но эти призывы прекратились, когда Юлиу Маниу выступил с протестом. Лидер Национальной крестьянской партии заявил, что его неприятие такой чистки преследует цель избежать дальнейшего кровопролития, однако его заподозрили в попытке избежать всего, что заставит тысячи бывших бойцов «Железной гвардии» мгновенно переметнуться к коммунистам.

Некоторые слои населения были, по вполне понятным причинам, разгневаны бездействием, в сравнении с которым даже вялая чистка в Италии выглядела эффективной.

Румынские коммунисты использовали в своих интересах народный гнев и приложили максимум усилий к его дальнейшему поддержанию. 8 октября они организовали в Бухаресте свою первую крупную демонстрацию, в ходе которой в центре города собрались около 60 тысяч протестующих, требовавших отставки Сэнэтеску и его правительства. Большинство протестующих, без сомнения, по-настоящему возмущались, однако коммунисты воспользовались своим влиянием в профсоюзах, чтобы заставить выйти на демонстрацию больше людей.

Под давлением и Советов, и внутренних сил генерал Сэнэтеску ушел в отставку 2 ноября. Однако король немедленно попросил его сформировать новое, временно исполняющее свои обязанности правительство до проведения выборов. В новом правительстве Сэнэтеску было больше должностей для коммунистов; самым важным стало назначение их руководителя Георге Георгиу-Дежа министром транспорта. Марионетка коммунистов Петру Гроза, лидер «Фронта земледельцев», получил портфель вице-премьера. Однако руководство крайне важным министерством внутренних дел, контролирующим полицию страны, осталось в руках Национальной крестьянской партии. К большому неудовольствию коммунистической партии, его возглавил Николае Пенеску, ярый антисоветчик. С целью дискредитации нового министра внутренних дел организовали демонстрации, участников которых проинструктировали скандировать «Долой Пенеску!». Такая агитация неуклонно росла по мере того, как коммунисты усиливали свой контроль над профсоюзами, используя ораторское искусство и принуждение для вовлечения все большего числа людей.

Второе правительство Сэнэтеску продержалось еще меньше, чем первое. В конце ноября румынские солдаты застрелили двоих профсоюзных деятелей во время пьяной драки – событие, которым в полной мере воспользовался руководимый коммунистами Национальный демократический фронт (НДФ). Обоим погибшим организовали пышные похороны, которые переросли в еще одну массовую антиправительственную демонстрацию. Тем временем печатные издания коммунистов бушевали по поводу «гитлеровских фашистов» в правящих кругах, которые буквально выходят сухими из воды, совершив убийство, и напрямую обвиняли Национальную крестьянскую партию в их поддержке. В ответ на оскорбления со стороны НДФ члены НКП и либералы вышли из состава кабинета министров. Ошеломленный, Сэнэтеску ушел в отставку – на этот раз навсегда.

Третье «послепереворотное» правительство было сформировано 2 декабря 1944 г. На этот раз король Михай назначил своего начальника штаба генерала Николае Рэдеску – беспартийную фигуру, кандидатуру которого одобрили Советы. Пытаясь положить конец гражданским беспорядкам, король сообщил заместителю министра иностранных дел СССР Андрею Вышинскому, что, если коммунистическая пропаганда не прекратится, он будет вынужден отречься от престола и покинуть страну. Вышинский понимал, что подобный шаг вызовет хаос за советской линией фронта и даже вынудит советские войска официально взять в свои руки руководство страной, что совсем не хорошо в глазах их английских и американских союзников. Поэтому он дал указания румынским коммунистам немного снизить накал пропаганды, и, по крайней мере на некоторое время, уличные демонстрации прекратились.

Но коммунисты использовали перестановку внутри правительства для дальнейшего притязания на власть. Им не удалось полностью взять в свои руки управление министерством внутренних дел, которое осталось у Рэдеску, но они добились назначения видного коммуниста на пост его заместителя. Новый заместитель, Теохари Георгеску, не теряя времени, захватил для коммунистов столько власти, сколько смог. Он посадил своих людей в девяти из шестнадцати префектурах в провинциях и дал им строгие указания не слушать ничьих приказов, только его. Он начал внедрять в Сигуранцу – тайную полицию Румынии, обученную коммунистами, – «Патриотическую гвардию» и ускорил проникновение коммунистов в другие отделы аппарата службы безопасности. Когда Рэдеску понял замыслы своего заместителя, было уже слишком поздно. Он приказал расформировать «Патриотическую гвардию», но его просто проигнорировали. Тогда он потребовал отставки Георгеску, и опять не последовало никакой реакции – его заместитель просто приступил к исполнению служебных обязанностей и стал издавать распоряжения региональным префектам.

Вскоре Рэдеску и вовсе потерял власть над заместителем. В начале 1945 г. вице-премьер Петру Гроза начал открыто побуждать крестьян к захвату земли у владельцев больших поместий в ожидании грядущей программы земельной реформы. 13 февраля коммунистическая газета «Скынтейя» сообщила о том, что в округах Прахова и Дэмбовица крестьяне заняли участки земли. На заседании кабинета министров два дня спустя Рэдеску обвинил своего заместителя в разжигании гражданской войны.

И снова коммунисты организовали демонстрации, призывающие к отставке Рэдеску, к этому времени их власть уже достаточно упрочилась. Ситуация достигла апогея 24 февраля на демонстрации у министерства внутренних дел. Рэдеску, находясь в здании министерства, приказал охране стрелять в воздух, чтобы разогнать толпу. В последовавшей за этим суматохе прозвучали еще выстрелы, на этот раз неизвестно откуда, и несколько участников демонстрации были убиты. Рэдеску, который уже был сыт по горло провокациями со стороны коммунистов, потерял самообладание (ведь его теперь стали называть убийцей) и в тот же вечер выступил по радио с обращением к народу, в котором назвал коммунистических лидеров Ану Паукер и Василе Луку гиенами, чужаками без национальности и безбожниками. Он ссылался на то, что многие румынские коммунисты не были румынами в глазах населения, а имели русское, украинское, немецкое или еврейское происхождение; косвенно он намекал на их советских покровителей. Но его апелляция к румынскому национализму провалилась, и коммунисты потребовали его ареста. После этих событий совместная комиссия из советских и румынских врачей установила, что охрана Рэдеску почти наверняка стреляла не в толпу, так как пули, изъятые из тел жертв, были выпущены из оружия иного типа, чем тот, который использовался в румынской армии. Но ко времени обнародования результатов экспертизы это уже не имело значения. Рэдеску попал в ту же самую ловушку, его правительство быстро становилось несостоятельным.

Массовые забастовки и демонстрации в Румынии по своей сути походили на волнения во Франции и Италии. Разница состояла в том, что во Франции и Италии за правительством непоколебимо стояли союзники – отчасти по политическим причинам, но главным образом ради поддержания закона и порядка – и обеспечивали жизненно важную моральную, финансовую и военную поддержку. В Румынии, наоборот, помощь союзников правительству была явно недостаточной. Советы не оказывали стране финансовой поддержки, занимаясь тем, что обескровливали ее постоянными реквизициями и требованиями компенсации. Они не предоставляли стране моральной поддержки и вряд ли стали бы использовать свое значительное военное присутствие для взятия под контроль гражданских беспорядков. Пассивным наблюдением за ростом насилия в ходе демонстраций Советы намеренно способствовали подрыву авторитета правительства Румынии.

Однако их поддержка коммунистов-агитаторов оказалась не такой уж пассивной. Во время февральского кризиса Советы более или менее прояснили свою позицию. 27 февраля 1945 г. заместитель министра иностранных дел СССР Андрей Вышинский нанес визит королю Михаю и потребовал уволить Рэдеску, назначив вместо него премьер-министром Петру Грозу. Пока король тянул время, Советы нагнетали обстановку, выводя подразделения румынской армии из Бухареста и заменяя их советскими войсками, которые заняли ключевые позиции в городе. Подразумеваемая угроза была очевидна, и под дальнейшим давлением со стороны Вышинского король Михай 28 февраля уволил Рэдеску. Он тянул с назначением Грозы и управляемого коммунистами кабинета министров, но Вышинский ясно дал понять, что СССР готов сам прибрать к рукам Румынию. Михаю оставалось только сдаться. Правительство под руководством Грозы пришло к власти 6 мая 1945 г. Через шесть месяцев после государственного переворота НДФ удалось официально получить власть.

ДЕМОНТАЖ ДЕМОКРАТИИ

В течение последующих полутора лет правительство Грозы руководило быстрым разрушением демократии в Румынии. Национальная крестьянская партия и либералы были почти полностью исключены из нового кабинета министров Грозы: четырнадцать из восемнадцати постов отданы членам НДФ, оставшиеся четыре – отделившимся членам других партий, таких как диссидент-либерал Георге Тэтэреску, который стал заместителем премьер-министра. Коммунисты держали в своих руках все самые главные министерства, включая министерства юстиции, связи, пропаганды и, что имело решающее значение, внутренних дел. Они занимали посты заместителей министров сельского хозяйства и коммуникаций.

Теперь наконец правительственная машина подверглась систематической чистке и реорганизации, согласно планам коммунистов. Заполучив в свои руки всю власть в министерстве внутренних дел, Теохари Георгеску немедленно обнародовал план искоренения «фашистов» и «скомпрометировавших себя элементов» из числа сил безопасности. Из 6300 служащих министерства внутренних дел почти половину либо отправили в запас, либо уволили. Всего через несколько недель после прихода к власти нового режима были арестованы несколько сотен офицеров полиции и контрразведки. Перед сотрудниками сыскной полиции стояла задача выследить всех бывших бойцов «Железной гвардии», которые по-прежнему занимались активной деятельностью. Нет сомнений в том, что чистка вроде этой была необходима, но то, как она осуществлялась, играло на руку коммунистам и Советам. Тысячам бойцов «Патриотической гвардии» наконец разрешили вступить в подразделения полиции и службы безопасности. Советский агент Эмиль Боднэраш, который до этого момента отвечал за «Патриотическую гвардию», получил бразды правления Serviciul Special de Informatii (SSI), наводившей на всех ужас. Другой советский тайный агент, Александру Николски, стал ответственным за формирование подразделения сыщиков, которое вскоре заслужит дурную репутацию Секуритате. В этом состояла основа будущего полицейского государства Румыния.

Захватив и правительство, и силы безопасности, коммунисты приступили к разрушению двух других столпов демократического общества – свободной прессы и независимой судебной власти. В течение лета министр юстиции Лукрециу Пэтрэшкану «вычистил», уволил или досрочно отправил на пенсию свыше тысячи судей по всей стране. На их место он назначил чиновников, верных коммунистической партии. Ему ничего не стоило вызвать судей Верховного Суда в свой кабинет и продиктовать им приговоры. В конечном счете он ввел такую систему, при которой каждого судью сопровождали два «народных советника», они могли отклонить его решения, если те шли вразрез с политикой партии.

Подчинение прессы прошло вообще без осложнений. С самых первых дней после августовского государственного переворота Советы регулярно откладывали публикацию газетных статей, которые им казались враждебными, или вовсе закрывали газеты. Например, самая крупная газета Национальной крестьянской партии Ciruerul была закрыта 10 января 1945 г., а часть ее помещений передана коммунистической газете «Скынтейя». Точно таким же образом была закрыта либеральная газета Democratul, ее статьи сделали достоянием гласности информацию о том, что многие районы Румынии, якобы завоеванные Красной армией, на самом деле были захвачены самими румынами. Что еще более нелепо, официальная либеральная газета Viitorul временно закрылась в ночь с 17 на 18 февраля – Советам показалось, что в ней печатаются зашифрованные сообщения. Этими сообщениями оказались «подозрительные» аббревиатуры в конце имени представителя британского военного командования вице-маршала военно-воздушных сил Дональда Стивенсона – ОВЕ (орден Британской империи. – Пер.), DSO (орден «За боевые заслуги». – Пер.), MC (орден «Военный крест». – Пер.).

За годы пребывания у власти правительства Грозы почти вся демократическая пресса прекратила свое существование. 7 июня 1946 г. Госдепартамент США сообщил, что из всех двадцати шести газет, печатавшихся в Румынии, у Национальной крестьянской партии и Национальной либеральной партии осталось по одной ежедневной газете. У правительства же, наоборот, десять ежедневных и девять еженедельных или выходивших два раза в месяц газет в одном только Бухаресте. Независимой социал-демократической партии вообще не разрешили выпускать газету. От многочисленных просьб в министерстве информации отмахивались под предлогом отсутствия достаточного количества газетной бумаги.

Правительство Грозы должно было лишь временно исполнять свои обязанности до выборов. Однако НДФ не хотел допустить проведение выборов до тех пор, пока ему не будет гарантирована победа, поэтому Гроза все время откладывал их, в то время как закулисные силы коммунистов продолжали подрывать положение оппозиции. В течение двадцати месяцев пребывания у власти они систематически терроризировали либералов, крестьянскую партию, независимых социалистов и всех, кто соперничал с ними. В августе 1945 г. правительство разоблачило два «террористических» заговора, в которых очень кстати оказались замешанными члены Национальной крестьянской партии. 15 марта 1946 г. бывший премьер-министр Рэдеску был избит группой мужчин, вооруженных дубинками. Это происшествие убедило его в том, что разумнее всего покинуть страну. В мае 1946 г. генерал Аурель Алдея – министр внутренних дел в первом правительстве Сэнэтеску – был арестован за «участие в заговоре с целью уничтожения Румынского государства». Его судили вместе с 55 «сообщниками» и 18 ноября 1946 г. – накануне выборов – приговорили к пожизненным каторжным работам.

В преддверии выборов коммунисты и их приспешники затрудняли участие в них оппозиционных партий. Национальная крестьянская армия неоднократно жаловалась международному сообществу на политические условия, которые они были вынуждены терпеть: «Участие в митингах недобровольное. С ведома и попустительства правительства, а именно министерства внутренних дел, были организованы вооруженные банды. Три банды нападают на собравшихся на общественные митинги и глав оппозиционных партий, убивают, калечат и избивают противников режима. У них есть автоматическое оружие. Они используют железные ломы, ножи и дубинки, им платят. Большая часть членов этих банд – убежденные преступники. Они не только пользуются полной неприкосновенностью, несмотря на творимые зверства, включая даже убийства, но и действуют под защитой полиции и жандармерии».

Следует помнить, читая подобные сообщения, что они написаны людьми в определенной политической атмосфере, полной голословных утверждений и встречных заявлений. И тем не менее факты из нейтральных источников дают понять, что такие рассказы не так уж далеки от истины. В официальной ноте протеста британского правительства говорилось, что «банды головорезов» мешали оппозиции участвовать в избирательной кампании и проводить митинги. От англичан и американцев поступали жалобы на отказ предоставить оппозиционным партиям возможность воспользоваться прессой или радио и на повсеместную подделку списков избирателей. Когда дело дошло до самих выборов, то, согласно редакционной статье «Нью-Йорк тайме», на «терроризирование избирателей, подавление оппозиции и фальсификация результатов выборов стали в Румынии даже более вопиющими, чем в Болгарии, и приближались по размаху к уровню маршала Тито в Югославии».

Коммунисты в 1946 г. шли на выборы одним списком с несколькими другими партиями, склоняющимися влево, которые они уговорили присоединиться к их Блоку демократических партий (Blocul partidelor démocrate). После подсчета блок официально получил около 70 % голосов и 84 места в новом Народном собрании. Национальная крестьянская партия, по контрасту с ним, получила всего лишь 12,7 % голосов и 7,7 % мест; остальные голоса отошли мелким партиям. Однако независимые источники того времени, равно как и недавние исследования, проведенные в архивах коммунистической партии, наводят на мысль о том, что истинные результаты прямо противоположны: именно Национальная крестьянская партия получила большинство голосов. Выборы были фальсифицированы. Например, в Сомеше Национальной крестьянской партии отдали всего 11 % голосов, тогда как на самом деле она завоевала более 51 %. Подтасовывая результаты выборов таким образом, коммунисты сделали еще один огромный шаг вперед к монополии власти.

Становилось очевидным, что в отсутствие какого-либо согласованного нажима с Запада невозможно что-либо предпринимать, оспаривая абсолютную власть коммунистов в Румынии. К несчастью для демократии в Румынии, реакция Запада была негодующей, но совершенно неэффективной. В течение двух лет, предшествовавших выборам, Великобритания и США подали несколько официальных нот протеста, но ни разу даже не намекнули на то, что подкрепят их серьезными действиями. Бесстыдство, с которым Румынская коммунистическая партия фальсифицировала результаты выборов, является свидетельством абсолютной уверенности в том, что Запад останется безучастным. И действительно, пока англичане и американцы открыто заявляли, что считают выборы недействительными, ни одной стране не хватило смелости отказаться признать правительство Румынии. Советы понимали, что их жалобы – пустые слова, и история быстро доказала их правоту. Спустя десять недель, 10 февраля 1947 г., союзники подписали официальный мирный договор с Румынией, после чего Запад благополучно умыл руки.

Имея за собой поддержку в виде выборов и формальностей мирного договора, коммунисты предприняли последние аресты – на этот раз с намерением уничтожить оппозицию раз и навсегда. 20 марта по сфабрикованным обвинениям были арестованы 315 членов оппозиционных партий. В ночь на 4 мая еще 600 человек. 2 июня полиция в Клуже арестовала 260 рабочих, выступивших против коммунистической партии. По словам одного из них – члена национал-крестьянской молодежной организации, – их отвезли в местные армейские казармы, а позже погрузили на поезда, шедшие в направлении СССР. Некоторым удалось бежать, оторвав доску в полу их вагона. Многим арестованным так и не предъявили официального обвинения. Большинство освободили через шесть месяцев, очевидно, потому, что к этому времени власти уже довели до их сведения все, что им было нужно.

Вскоре силы безопасности сделали своей мишенью руководителей оппозиции. 14 июля был арестован бывший министр внутренних дел от Национальной крестьянской партии Николае Пенеску вместе с сотней других членов партии, включая вице-президента Иона Михалаче и редактора газеты Национальной крестьянской партии Dreptatea. Помещения, принадлежавшие партии и газете, заняла полиция, а газета закрылась.

25 июля был арестован сам руководитель Национальной крестьянской партии Юлиу Маниу. На показательном суде, который состоялся осенью, его и других членов партийного руководства обвинили в заговоре совместно с Великобританией и США, в попытке уехать из страны с целью сформировать альтернативное правительство за границей и составить план свержения правительства Румынии. В свою защиту Маниу вполне резонно заявил, что «правонарушения», в которых его обвиняют, обычные демократические функции любого политика. Это не возымело никакого действия. Он и Михалаче были приговорены к пожизненным каторжным работам. Их соответчики получили приговоры в виде каторжных работ или тюремного заключения от двух лет до пожизненного.

Последняя основная сила оппозиции – король – была нейтрализована пару месяцев спустя. В конце года, находясь в тюремном заключении, он был вынужден подписать акт об отречении от престола и несколько дней спустя бежал из страны. Он возвратился в 1992 г., когда рухнул коммунистический строй.

РАЗНУЗДАННЫЙ СТАЛИНИЗМ

Когда последние остатки оппозиции были в конце концов обезврежены, коммунисты свободно приступили к воплощению своего истинного плана – сталинизации всей страны. Притеснение свободомыслия выразилось в чистке среди учителей, закрытии всех иностранных или религиозных школ, запрете некоммунистических учебников и навязанном преподавании сталинской интерпретации марксистско-ленинских принципов. Детям представителей буржуазного сословия отказывали в образовании в пользу детей рабочих, некоторых студентов отчислили из политехнических колледжей на том основании, что их прародители когда-то были домовладельцами. Из библиотек изымались любые книги, которые не согласовывались с доктриной Сталина. Поэты и писатели подвергались нападкам в коммунистической газете «Скынтейя», а их произведения – либо жесткой цензуре, либо запрету.

Особой мишенью стала религия. У церквей отбирали имущество, церковные школы становились государственными. Власти наложили запрет на крещение детей, венчания и публичное празднование Рождества и Пасхи, членам коммунистической партии запретили посещать церковные службы. Католическая церковь попала под контроль нового «Католического комитета воздействия», и те, кто не одобрял его указания, попадали в тюрьму. Православная церковь подверглась чистке, а в ее иерархию попали члены коммунистической партии и другие сочувствующие коммунистическому строю. Униатская церковь, насчитывавшая около полутора миллионов прихожан, подверглась слиянию с православной под государственным контролем. Когда униатские священники отказались признать этот факт, их арестовали скопом. В ноябре 1948 г. под арестом находились около шестисот униатских церковнослужителей. Несколько священников и епископов, исповедовавших эти три религии, были либо убиты, либо умерли под пытками.

Подавление свободы слова сопровождалось мощной кампанией за централизацию и отмену частной собственности. Все, начиная с транспорта, производства и добывающей промышленности и кончая страхованием и банковским делом, было национализировано: к 1950 г. 1060 основных промышленных предприятий, дающих 90 % промышленной продукции страны, находились под государственным контролем. В ходе этого процесса были уничтожены рыночные механизмы, мелкие предприятия исчезли, а экономика страны попала в рабство к Государственной плановой комиссии и сталинскому пятилетнему плану.

Наверное, самое большое возмущение в стране вызвала коллективизация крестьянских хозяйств. Земельные реформы в марте 1945 г. проводились правительством Грозы с таким расчетом, чтобы обеспечить поддержку коммунистам НДФ в сельской местности. По официальным данным, свыше миллиона гектаров земли были экспроприированы у «военных преступников», тех, кто сотрудничал с немцами, и землевладельцев, которые оставляли свою землю необработанной в течение семи предыдущих лет. Все землевладельцы, имевшие в собственности более пятидесяти гектаров земли, были вынуждены передать ее государству, которое затем разделило ее между бедными крестьянами. В общей сложности 1 057 674 гектара земли разделили между 796 129 крестьянами так, что каждый получил в среднем 1,3 га. Этот политический ход был чрезвычайно популярен в народе и в гораздо меньшей степени успешен с экономической точки зрения. Маленькие земельные наделы были крайне неэффективны, и без доступа к сельскохозяйственной технике, который имели прежние крупные фермерские хозяйства, производство продовольствия резко упало.

Четыре года спустя, после достижения коммунистами абсолютной власти в стране, они наконец раскрыли свои истинные планы в отношении сельского хозяйства. В начале марта 1949 г. они объявили, что все крестьянские хозяйства размером до пятидесяти гектаров, доселе не включенные в земельную реформу правительства Грозы, подлежали экспроприации без компенсации. Немедленно подключились местные военизированные формирования и отряды полиции и выселили из домов предположительно 17 тысяч крестьянских семей. В противоположность земельной реформе Грозы экспроприации земли и собственности вызвали широкое сопротивление. В районах Долж, Аргес, Бихор, Бухарест, Тимишоара, Влашка, Хунедоара и в Западной Трансильвании крестьяне вступали в ожесточенные сражения, чтобы сохранить свои земли, в некоторых случаях вызывались армейские подразделения для их подавления. По словам Георге Георгиу-Дежа в более поздние годы, массовые аресты крестьян проходили по всей стране, в результате чего «более 80 тысяч крестьян… отправились под суд». Теперь, когда уже не было никого, кто мог бы представлять этих людей в правительстве или защитить от жестокости новых сил безопасности, сопротивление было бесполезно.

Земля, отобранная у крестьян, была использована для организации почти тысячи коллективных хозяйств, в которых должны были работать бригады безземельных или бедных крестьян. С самого начала этот проект стал настоящей катастрофой. Правительство не организовало достаточного парка сельскохозяйственной техники, вследствие чего невозможно было ни должным образом провести сев, ни собрать урожай, что вылилось в страшную нехватку продовольствия по всей стране. Навязав эту программу народу против его воли, правительство через год было вынуждено радикально сократить ее. Подталкивание к коллективизации целенаправленно возобновилось на следующий год, и через десять лет Деж уже мог заявить, что 96 % пахотных земель в стране теперь принадлежат государственным хозяйствам, колхозам и сельскохозяйственным кооперациям.

Справедливости ради следует не упускать из виду тот факт, что некоторые бедные крестьяне увеличили свое благосостояние при новой системе. Также стоит помнить о том, что в тот год, когда тысячи румынских крестьян боролись противземельной реформы, в Италии крестьяне десятками тысяч выражали свой протест активному противодействию осуществлению земельных реформ. Однако ничто не оправдывает жестокий и антидемократический способ проведения коллективизации в Румынии. И с экономической точки зрения, и с точки зрения человеческих страданий программа стала полной катастрофой.

Преобразования, обрушившиеся на Румынию в 1944–1949 гг., совершенно поразительны. За несколько лет страна от зарождающейся демократии перешла к развитой диктатуре сталинского типа. Коммунисты сумели добиться этого почти исключительно политическим путем, хотя и не без помощи подтасовок, и не прибегали к каким-либо насильственным революционным действиям. Но тот факт, что Румыния не скатилась в гражданскую войну, которая охватила Грецию, не следует трактовать так, будто процесс был всецело мирным. Запугивания членов профсоюзов и аресты политиков, массовые и часто неконтролируемые демонстрации в городах и подавление крестьян и фермеров в сельской местности, насилие или угрозы насилия – все это повсеместно существовало в послевоенной Румынии.

За угрозой насилия, как тень Коммунистической партии Румынии, стояла мощь Советского Союза. Подчинение Румынии, да и всей остальной Восточной Европы было бы невозможно без этого растущего присутствия. Важно, что государственный переворот, отстранивший маршала Антонеску от власти, осуществлен прежде всего во избежание угрозы уничтожения Красной армией. Эта угроза маячила на заднем плане всех описанных событий, являясь главной причиной того, что сопротивление политическому маневрированию коммунистической партии не было более активным.

За последующие годы режим в Румынии стал одним из самых репрессивных в восточном блоке. Больно и парадоксально то, что августовский переворот 1944 г., осуществленный с целью установления демократии в Румынии, стал вестником более чем сорокалетнего угнетения, по сравнению с которым диктатура Антонеску выглядела благодатью.

Глава 26

КОММУНИСТЫ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

Установление коммунистического режима в Румынии, возможно, происходило жестокими методами, но было не единственным в своем роде. Историки разных стран склонны сосредоточиваться на тех методах, которые использовали коммунисты на их родине и которые отличали их от методов других стран. События, происходившие после войны во Франции, Италии, Чехословакии и Финляндии, например, в значительной степени связаны с демократическим коммунистическим движением, чьи лидеры стремились завоевать власть через урны для голосования. Греческие, албанские и югославские коммунисты, наоборот, были членами жестко революционного движения, посвятившими себя свержению традиционных властных структур насильственными методами. В других странах коммунисты стремились добиться власти путем сочетания обоих подходов – видимость демократии с революционной тенденцией. Говоря словами Вальтера Ульбрихта, лидера коммунистов Восточной Германии, «все должно выглядеть демократично, но мы должны все держать под контролем».

После войны казалось, что существует много путей к коммунизму, однако сходства перевесили различия между странами. Первый и самый важный момент, объединивший страны восточного блока, – почти повсеместная оккупация Красной армией. Несмотря на утверждения Советов о том, что их армия находилась там лишь для сохранения мира, в этих их действиях скрывались определенные политические мотивы. В этом отношении их политика являлась зеркальным отражением участия английской армии в событиях в Греции. Так, лидер коммунистов Венгрии Матиаш Ракоши умолял Москву не выводить из страны Красную армию, боясь, что без нее коммунизм в стране «повиснет в воздухе». Клемент Готвальд, стоявший во главе чешских коммунистов, тоже просил советское военное командование сосредоточить части Красной армии ближе к границе Чехословакии во время февральского переворота 1948 г. – просто для психологического воздействия. Даже если части Красной армии и не участвовали в насаждении социализма в странах Восточной Европы, угроза подразумевалась.

Красная армия действовала в совокупности с подразделениями НКВД. Присутствие советских военных расценивалось скорее как угроза, нежели непосредственная реальность, НКВД занимал более активную позицию в этом отношении, особенно пока еще шла война. Именно в обязанности НКВД входило обеспечение политической стабильности за линией фронта, этой организации предоставили карт-бланш на арест, заключение в тюрьму и казнь любого человека, в ком они видели потенциальную угрозу. На первый взгляд они преследовали ту же цель, что английская и американская администрация в Западной Европе, – предотвращать любой гражданский конфликт во внутренних районах страны, который мог бы отвлечь ресурсы с фронта. Но неизменная жестокость, с которой НКВД и приспешники на местах устраивали облавы и избавлялись от каждого, кого считали «политически ненадежным», обнажает истинные, пусть и скрытые мотивы.

Особенно показателен пример Польши, где бойцов Армии крайовы (АК) выслеживали, разоружали, арестовывали, заключали в тюрьму и депортировали. АК стала потенциально ценной боевой силой, но как альтернативная основа власти в Польше представляла угрозу будущему влиянию Советов в этой стране. Несмотря на все свои декларации, Советы никогда не ограничивались победой в войне: их всегда интересовало политическое будущее стран, которые они оккупировали.

Другой способ обеспечения главенства коммунистов – использование Контрольных комиссий союзников (АСС). В конце войны союзники учредили эти временные комиссии во всех странах бывшей оси для надзора за действиями местной администрации. АСС в Германии и Австрии были более или менее поделены между американскими, английскими, французскими и советскими представителями, их споры часто заходили в тупик и в конечном счете привели к разделению Германии. В Италии в АСС главную роль играли представители западных союзников. В Финляндии, Венгрии, Румынии и Болгарии, наоборот, именно Советы плотно контролировали ситуацию, а английские и американские участники выступали в роли политических наблюдателей.

Согласно договорам о прекращении огня в этих странах, Контрольные комиссии союзников имели право одобрять политические решения, принятые национальным правительством, равно как санкционировать или запрещать назначения людей на определенные государственные посты. Причиной этого было стремление обеспечить соблюдение демократических принципов, чтобы бывшие враги не могли вернуться к своей профашистской деятельности. Однако именно члены АСС определяли, какие принципы являются демократическими, а какие нет. В Финляндии и Восточной Европе Советы регулярно злоупотребляли своими полномочиями для обеспечения поддержки политики коммунистической партии и назначения коммунистов на ключевые посты в правительстве. АСС – козырная карта, которую коммунисты разыгрывали всякий раз, когда их планам мешали другие политики.

Превосходным примером в 1945 г. послужила Венгрия, где Контрольная комиссия союзников, состоявшая почти из тысячи человек, сформировала параллельное правительство. Именно АСС настояла на проведении в начале того года выборов, полагая, что это окажет помощь коммунистам. Когда же, на удивление, партия мелких земельных собственников завоевала большинство (57,5 %) голосов, АСС не допустила, чтобы она свободно решала, как формировать свое правительство, поддержав требования коммунистов передать им контроль за крайне важным министерством внутренних дел. АСС, в которой главенствовали Советы, также вмешивалась в земельную реформу, цензуру, пропаганду и чистку чиновников, служивших в военное время, и даже помешала правительству Венгрии сформировать некоторые министерства без согласования с планами Советов на эту страну.

Везде, где после войны к власти приходили коммунисты, их способ действия следовал общему шаблону. Самое важное – получить посты, дающие власть. А когда в Восточной Европе впервые начали появляться коалиционные правительства, их очень часто возглавляли некоммунисты. Однако на посты, дающие реальнуювласть, вроде поста министра внутренних дел, почти всегда назначались коммунисты. Премьер-министр Венгрии Ференц Наги назвал пост министра внутренних дел «всемогущей должностью», своего рода мозговым центром, который контролировал силы полиции и безопасности, выдавал документы, удостоверяющие личность, включая паспорта, въездные/выездные визы и лицензии газетам. Именно в связи с этим министерство имело самое большое влияние на общественное мнение и повседневную жизнь людей. Поэтому использование министерства внутренних дел для подавления антикоммунистических настроений в Румынии не единственное в своем роде явление – в послевоенный период подобное случалось по всей Восточной Европе. Февральский кризис 1948 г. в Чехословакии был спровоцирован жалобами на министра внутренних дел Чехии Вацлава Носека, использующего полицию для целей коммунистической партии. Министр внутренних дел Финляндии Ирьё Лейно открыто признал, что при проведении чистки рядов полиции «новыми лицами в ней будут, естественно, насколько возможно, коммунисты». К декабрю 1945 г. коммунисты составляли от 45 до 60 % финских полицейских.

Другим важным правительственным постом был пост министра юстиции, который назначал и увольнял судей, а также занимался чисткой «фашистских элементов» в администрации. Это было первое министерство, которое попало под контроль коммунистов в Румынии, а также ключевое министерство для осуществления коммунистического переворота в Болгарии. С того момента, как Отечественный фронт захватил власть в Софии в сентябре 1944 г., коммунисты использовали министерство юстиции и полицию для очищения страны от любой возможной оппозиции. За три месяца около 30 тысяч болгарских чиновников были уволены с работы – не только полицейские и гражданские служащие, но и священнослужители, врачи и учителя. К концу войны «народные суды», возникшие с санкции министерства юстиции, осудили 11 122 человека и почти четверть из них (2618 человек) приговорили к смерти. Из них казнены 1046 человек, но оценки количества неофициальных казней варьируют от 3 до 18 тысяч. Пропорционально численности населения это одна из самых быстрых, всесторонних и жестоких «официальных» чисток в Европе, несмотря на то что Болгария никогда не была полностью оккупирована и вовлечена в эпидемию массовой жестокости, которая охватила другие страны этого региона. Причина проста: в то время как интеллигенцию других стран гестапо или местные равнозначные ей организации уже подвергли уничтожению, в Болгарии коммунистам пришлось делать это самим.

В других странах целью коммунистов стали другие министерства – министерство информации в Чехословакии и министерство пропаганды в Польше, потому что они контролировали поток информации, поступающий массам. В Чехословакии и Венгрии, как и в Румынии, должность министра сельского хозяйства также высоко ценилась, так как коммунисты сразу же осознали значение земельной реформы для привлечения в свои ряды новых членов. Уже было показано, насколько быстро коммунисты получили поддержку в Южной Италии, отстаивая земельные реформы. В Восточной Европе они продвинулись гораздо дальше – не только поменяли закон, но и напрямую стали раздавать земельные участки, выделенные из больших поместий или конфискованные у высланных из страны немецких семей. Они буквально купили поддержку миллионов крестьян.

Если коммунисты стремились к власти на государственном уровне, на местном они делали то же самое и всегда с дальним прицелом: этой властью можно воспользоваться для продвижения их дела в государственном масштабе. Самой важной задачей правительства каждой европейской страны после войны было удержать экономику на плаву. Это означало – поддерживать работу заводов и угольных шахт, а также обеспечивать распределение товаров по Европе. Поэтому коммунисты поставили себе цель – вцепиться мертвой хваткой в промышленность и транспорт путем проникновения в профсоюзы и рабочие комитеты на заводах. Таким образом, коммунистические партии получили возможность организовывать массовые забастовки всякий раз, когда руководству требовалось «спонтанная» демонстрация народной поддержки в противовес их соперникам в правительстве. В Чехословакии такие демонстрации намеренно использовались для придания февральскому государственному перевороту 1948 г. статуса подлинной революции. Во всех странах восточного блока, равно как во Франции, Италии и Финляндии, рабочие регулярно бастовали, преследуя откровенно политические цели: на континенте, который постоянно балансировал на грани голода, контроль над рабочей силой был чрезвычайно мощным оружием.

Именно желание мобилизовать большие группы людей вело к следующей главной цели коммунистической партии – привлечь в свои ряды как можно больше членов и как можно быстрее. В самые первые послевоенные дни ни одна коммунистическая партия особенно не придиралась к тем, кто вступал в ее ряды. Они вербовали хулиганов и мелких преступников, таким образом пополняя ряды новой службы безопасности. Аналогичным образом они принимали сторонников прежнего режима, которые были только рады делать все необходимое, чтобы избежать преследований за военные преступления. Банкиры, бизнесмены, полицейские, политики и даже священнослужители торопились вступить в коммунистическую партию, что было самым лучшим страховым полисом от обвинений в коллаборационизме. Французы называли это devenir rouge pour se faire blanchir (стать красным, чтобы обелить себя). Также много было «попутчиков», которые вступали в компартию просто потому, что держали нос по ветру. Однако, даже учитывая этих людей, невозможно в полной мере объяснить быстрый рост численности коммунистов в Центральной и Южной Европе. Когда в 1944 г. советские танки приближались к границам Румынии, в Бухаресте насчитывалось всего около восьмидесяти коммунистов и меньше тысячи по всей стране. Четыре года спустя число членов компартии достигло миллиона – тысячекратное увеличение. В Венгрии число коммунистов выросло с около трех тысяч до полумиллиона за один год (1945). В Чехословакии в мае 1945 г. коммунистическая партия насчитывала 50 тысяч членов, за три года их число выросло до 1,4 миллиона человек. Большая часть новых членов компартии, вероятно, была действительно ее вдохновенными сторонниками.

Одновременно, укрепляя фундамент собственной власти, коммунисты упорно стремились ослабить власть своих противников, отчасти тем, что шельмовали своих политических соперников в прессе, которую они контролировали и через советскую цензуру, и через все возрастающее присутствие в профсоюзах средств массовой информации. Например, во время февральского кризиса 1948 г. в Чехословакии контроль коммунистов над радиостанциями способствовал тому, что речи и призывы Клемента Готвальда к массовым демонстрациям получили широкую огласку. И наоборот, обращения других партий к стране замалчивались, а члены профсоюзов на бумажных фабриках и типографиях мешали им даже печатать свои газеты. Аналогичная «спонтанная» цензура со стороны членов профсоюзов имела место почти во всех странах Восточной Европы.

Понимая, что невозможно дискредитировать всех противников сразу, коммунистические партии в каждой стране начали политику «отрезания краев». Такую тактику венгры называли «тактикой салями» – устранение соперников одним срезом за один раз. Каждый срез ликвидировал какую-то одну группу, которую предположительно можно было обвинить в коллаборационизме или ином преступлении. Некоторые из этих людей действительно были предателями, но многих арестовали по сфабрикованным обвинениям, как это произошло с шестнадцатью руководителями польской Армии крайовы (арестованы в марте 1945 г.), лидером болгарских социал-демократов Крусту Пастуховым (арестован в марте 1946 г.) или главой югославских аграриев Драголюбом Йовановичем (арестован в октябре 1947 г.).

Затем коммунисты начали провоцировать расколы среди своих соперников. Они пытались дискредитировать определенные фракции других партий, понуждая их лидеров к отречению. Порой они предлагали своим соперникам объединиться одним «фронтом», сея разлад между теми, кто доверял коммунистам, и теми, кто не доверял. Эта тактика принесла свои плоды в отношении самых сильных соперников коммунистов слева – социалистов и социал-демократов. В конечном итоге, устраивая раскол за расколом, коммунисты поглощали то, что оставалось от этих партий. Социалисты в Восточной Германии, Румынии, Венгрии, Чехословакии, Болгарии и Польше официально влились в коммунистические партии.

Несмотря на такие искусные маневры, ни одна коммунистическая партия в Европе не сумела добиться достаточной популярности, чтобы завоевать абсолютную власть на выборах. Даже в Чехословакии, где они законно набрали впечатляющие 38 % голосов в 1946 г., по-прежнему вынужденно управляли, идя на компромисс со своими противниками. В других странах отсутствие доверия со стороны голосующей общественности часто заставало коммунистов врасплох. Тяжелое поражение на муниципальных выборах в Будапеште в октябре 1945 г., например, рассматривалось ими ни много ни мало как «катастрофа», узнав о которой лидер коммунистов Матиаш Ракоши рухнул на стул «бледный как смерть». Он совершил ошибку, поверив сообщениям своих пропагандистов о популярности коммунистической партии.

Перед лицом столь широко распространившегося скептицизма коммунисты неизбежно прибегали к силе – сначала скрыто, позднее путем открытого террора. Угрожали, запугивали или арестовывали по ложным обвинениям в «фашизме» популярных противников из других партий. Некоторые из них умерли при невыясненных обстоятельствах, как это произошло с министром иностранных дел Чехословакии Яном Масариком, выпавшим из окна министерства в марте 1948 г. Иные, например представитель самой мощной оппозиции в Болгарии и руководитель Болгарского национального аграрного союза Никола Петков, были осуждены на срежиссированных судебных процессах и казнены. Многие, подобно венгру Ференцу Наги и румыну Николае Рэдеску, в конце концов бежали на Запад. Пострадали не только лидеры оппозиции. Вся мощь государственного террора обрушивалась на всякого, кто вставал у коммунистов на пути. Так, в Югославии шеф тайной полиции Александар Ранкович позже признал 47 % арестов, проведенных в 1945 г., незаконными.

Во время репрессий выборы в регионе фальсифицировались. «Нежелательные» кандидаты просто вычеркивались из избирательных списков. Альтернативные партии шли в списке в едином блоке с коммунистами, выбор между партиями у избирателей был невелик. Сами избиратели подвергались прямым угрозам со стороны органов государственной безопасности на избирательных участках. Угрозу также представляло отсутствие анонимности. Когда принятые меры не возымели успеха, прибегали к обману при подсчете голосов. В результате коммунисты и их союзники «избирались» с каким-нибудь откровенно невероятным преимуществом: 70 % в Болгарии (октябрь 1946 г.), 70 % в Румынии (ноябрь 1946 г.), 80 % в Польше (январь 1947 г.) и абсурдные 96 % в Венгрии (май 1949 г.).

Однажды получив бесспорный контроль над правительством, как случилось в Румынии, коммунисты наконец стали претворять истинную программу реформ. До этого их официальная политика на большей части Европы всегда строилась довольно консервативно: земельная реформа, туманные обещания «равенства» для всех и наказание тем, кто плохо себя вел во время войны. Начиная с 1948 г. (а в Югославии даже еще раньше) они стали претворять свои более радикальные цели, как, скажем, национализация частного бизнеса, коллективизация, которая происходила в коммунистической части Европы во многом точно также, как и в Румынии. Приблизительно в это же время они начали оправдывать все свои предыдущие действия, принимая бессодержательные законы против людей и общественных институтов, которые уже уничтожили.

Последний фрагмент мозаичной головоломки состоял в том, чтобы приступить к устрашающим внутренним чисткам, которые искоренили бы любую потенциальную угрозу внутри самой партийной структуры. Таким путем исчезли последние следы многообразия. Независимо мыслящие коммунисты вроде Владислава Гомулки в Польше и Лукрециу Пэтрэшкану в Румынии были либо отстранены от власти, либо посажены в тюрьму и казнены. Вслед за расколом между Советским Союзом и Югославией арестовали, осудили и казнили бывших сторонников Тито. Таким же образом устранили бывшего министра внутренних дел Албании Кочи Дзодзе и бывшего руководителя Коммунистической партии Болгарии Трайчо Костова. В конце 1940-х – начале 1950-х гг. вся Восточная Европа скатилась в ужасающую политическую чистку, в которой любой человек мог оказаться под подозрением. В одной только Венгрии – стране с населением менее 9,5 миллиона человек – около 1,3 миллиона предстали перед судом в 1948–1953 гг. Почти 700 тысяч человек – более 7 % всего населения – получили то или иное наказание.

Это не совпадение: подобные события происходили в Советской России в предвоенные десятилетия. После обнародования в 1990-х гг. русских архивов со всей очевидностью стало ясно, что именно Советы «дергали за веревочки». Доказательства того, насколько Советы вмешивались во внутренние дела стран Восточной Европы, неопровержимы, достаточно прочитать послевоенную переписку между Москвой и будущим премьер-министром Болгарии Георгием Димитровым, из которой явствует, как советский министр иностранных дел фактически диктует состав кабинета министров Болгарии.

С момента вступления Красной армии в Восточную Европу Сталин был полон решимости добиться установления политической системы, которая помешает любой из этих стран снова представлять собой угрозу Советскому Союзу, как это было со многими из них во время войны. В разговоре с заместителем Тито Милованом Джиласом он лихо заявил, что Вторая мировая война отличалась от прошедших войн. «Тот, кто оккупирует территорию, тот и устанавливает свой социальный строй, простираясь настолько далеко, насколько в состоянии дойти его армия». Угроза со стороны Красной армии, безусловно, эффективное средство, обеспечившее упрочение коммунизма в Восточной Европе, однако именно безжалостность политиков-коммунистов – советских и иных – довела эту политику до ее логического финала. Посредством террора и абсолютной нетерпимости к оппозиции любого рода они создали не только стратегический буфер между Советским Союзом и Западом, но и ряд точных копий самого Советского Союза.

Глава 27

СОПРОТИВЛЕНИЕ «ЛЕСНЫХ БРАТЬЕВ»

Захват коммунистами Восточной Европы мирным не назовешь. Между сторонниками Советов и теми, кто стремился оказать им сопротивление, часто возникала борьба; рабочие бунтовали в ответ на жестокость коммунистов, крестьяне вооружались против новых властей, чтобы противостоять коллективизации. В большинстве случаев это выливалось в спонтанные проявления народного гнева, которые быстро подавлялись. Но иногда появлялись более организованные формы сопротивления.

Особенно это характерно для регионов Европы, уже познавших, каково это – быть в рабстве у Советов. Особенно в Прибалтийских государствах и на Западной Украине возникали националистические движения с высокоорганизованными, яростно патриотичными и готовыми драться не на жизнь, а на смерть участниками. В отличие от своих южных соседей они не питали никаких иллюзий в отношении намерений Сталина. Пострадав от советской оккупации в начале войны, они не относились к послевоенным годам как к какому-то новому периоду, скорее расценивая его как продолжение процесса 1939–1940 гг.

Борьба антисоветского движения сопротивления – один из самых недооцененных конфликтов XX века, особенно на Западе. На протяжении более десяти лет сотни тысяч партизан-националистов вели обреченную на поражение войну с советскими оккупантами, напрасно надеясь на помощь Запада. Эта война продолжалась до начала 1950-х гг., в результате нее погибли десятки тысяч человек со всех воюющих сторон.

Самое сильное сопротивление отмечалось на Западной Украине, где общее число мужчин и женщин, вовлеченных в партизанскую деятельность в 1944–1950 гг., вероятно, достигало 400 тысяч человек. Ситуация на Украине, однако, была очень сложной; здесь имели место элементы этнической чистки.

Более «чистая» версия антисоветского сопротивления существовала в Прибалтийских государствах, особенно в Литве, где, по сообщениям шведской разведки, действовали «самые организованные, обученные и дисциплинированные антикоммунистические партизанские отряды». Во всех трех Прибалтийских странах повстанцев называли «лесными братьями». В заносчиво-националистической атмосфере, которая царит в них с 1990-х гг., их подвиги буквально стали легендой.

БОЙ У КАЛНИШКЕСА

Осенью 1944 г., после того как Красная армия прошла по территории Прибалтийских государств, десятки тысяч эстонцев, латышей и литовцев ушли в подполье. Им это далось нелегко, поскольку пришлось бросить свои дома и имущество, утратить связь с семьями и друзьями на долгое время и зачастую голодать. Некоторые стали жить у знакомых, перебираясь с места на место каждые две недели, чтобы и не злоупотреблять их гостеприимством, и не оказаться замеченными. Большинство таких людей бежали в леса, где часто жили без крыши над головой или соответствующей одежды. Осенью лили дожди, превращая многие леса в настоящие болота; а зима – особенно первые два месяца – в этих северных краях Европы выдавалась очень холодная. Раненые или заболевшие редко имели шанс на получение эффективной помощи.

Наивно полагать, что все, кто подверг себя таким испытаниям, делали это из одного патриотизма. В 1944 г. их число сильно выросло благодаря местным жителям, избегавшим призыва в Красную армию, а также за счет тех, чьи политические связи в прошлом были небезупречны. Позднее к ним присоединялись семьи, спасавшиеся от депортации, крестьяне, сопротивлявшиеся коллективизации, или новые группы политических врагов Советского Союза. Главное, у этих людей существовало крепкое, организованное ядро, состоявшее из тех, кто посвятил себя борьбе за демократию и независимость своих стран. Многие из них в прошлом военные – «хорошие солдаты», по словам одного руководителя литовских повстанцев, «которые не боятся отдать свои жизни за родину». Это ядро отвечало за распределение людей на военизированные отряды, строительство бункеров и лесных убежищ, сбор продовольствия и припасов и – что наиболее важно – организацию повстанческих операций.

С самого начала эти бесстрашные мужчины и женщины приступили к очень амбициозным операциям, особенно в Литве. На северо-востоке страны литовские повстанческие отряды численностью от 800 человек и более вступали в ожесточенные схватки с Красной армией. В ее центре большие боевые группы терроризировали советских чиновников и даже нападали на их канцелярии и здания службы безопасности в центре Каунаса. На юге они устраивали тщательно спланированные засады на войска НКВД, убивали коммунистов-руководителей и даже нападали на тюрьмы с целью освобождения своих товарищей, захваченных в плен.

Места не хватит перечислить все сражения и бои, которые произошли за первые двенадцать месяцев после появления в Литве советских войск. Один лишь пример, спустя годы ставший символом всех остальных сражений. Бой у Калнишкеса произошел ровно через неделю после официального окончания Второй мировой войны в лесу на юге Литвы между большим отрядом войск НКВД из гарнизона близлежащего города Симнаса и небольшой, но решительной группой местных повстанцев под руководством Йонаса Нейфалты – псевдоним Лакунас (Лидер).

Нейфалта был вдохновляющим руководителем, хорошо известным в своем регионе за то, что оказывал сопротивление и нацистам, и Советам. Бывший армейский офицер, он числился в советском черном списке еще со времен первой оккупации страны в 1940 г. Его схватили летом 1944 г., но, получив ранение в грудь, он сумел убежать из госпиталя, куда русские поместили его под стражу. Выздоровев на хуторе у своего родственника, он вместе со своей женой Альбиной ушел осенью в лес. В течение последующих шести месяцев они собирали последователей, обучали их и проводили молниеносные боевые операции с целью уничтожения местных советских деятелей и их пособников.

Решив положить конец деятельности Нейфалты раз и навсегда, большой отряд войск НКВД отправился в лес Калнишкеса 16 мая 1945 г. Его бойцы окружили район, в котором прятался Нейфалта, и постепенно начали сжимать кольцо. Понимая, что оказались в ловушке, Нейфалта и его сподвижники отошли к горе в глубине леса и приготовились к бою. Они защищались героически, нанеся Советам тяжелые потери, которые составили более 400 человек, по рассказам самих повстанцев (хотя советская сторона назвала цифру, равную лишь доле от этого числа). После нескольких часов ведения боевых действий у повстанцев стали заканчиваться боеприпасы. Нейфалта понял, что их единственная надежда на выживание – попытаться прорваться через советский кордон. Используя остатки боеприпасов, около двух дюжин человек сумели прорваться через советские боевые порядки и скрыться в близлежащих болотах Жувинтаса (заповедник на юге Литвы, организован в 1937 г. – Пер.). Позади себя они оставили тела сорока четырех повстанцев – более половины своей общей численности, – включая жену Нейфалты, которая погибла с пулеметом в руках.

Сам Нейфалта выжил, чтобы провести еще один день в бою, но судьба догнала его. В ноябре того же года на уединенном хуторе его с товарищами снова окружили, и в последовавшей перестрелке Нейфалта был убит.

Жители Литвы, вспоминая антисоветские восстания 1940-х и 1950-х гг., рассказывают подобные истории. Сражения вроде этого стали символом того, что литовцы хотят помнить о своей собственной храбрости и благородстве своего дела.

Однако если смотреть объективно, в бою у Калнишкеса также вскрылись многие причины, по которым такое сопротивление было обречено на провал. Во-первых, снабжение советских войск не в пример лучше, чем у повстанцев, и достаточное количество боеприпасов. Численность советских бойцов также намного превышала численность повстанцев в Калнишкесе, впрочем, практически как во всех вооруженных столкновениях того времени. Считается, что в 1944–1956 гг. в литовское движение сопротивления были вовлечены около 100 тысяч человек – Эстония и Латвия говорили о 20–40 тысячах участников у каждой – это ничто по сравнению с миллионами солдат, которые Советы могли призвать после поражения Германии. На местном уровне это означало, что Советы могли позволить себе потерять дюжины или даже сотни солдат в одном бою. Повстанцы не могли себе этого позволить.

Независимо от того, насколько благородным или смелым, по нашему мнению, было сопротивление литовцев, их методы ведения операций против Советов имели серьезный недостаток. Повстанцам удавались молниеносные нападения, но в ожесточенном бою они были гораздо слабее своих врагов. Бой у Калнишкеса – превосходный образец того, что происходило, когда такие группы были вынуждены сражаться на советских условиях. Гораздо более разумным было бы разделиться на небольшие группки и, собравшись вместе только перед атакой, вновь рассыпаться потом. И действительно, такую тактику они переняли позже. Но до лета 1945 г. они продолжали воевать большими отрядами в разрозненных местностях. Нейфалта на своем горьком опыте убедился в том, что крупные отряды гораздо легче найти и обезвредить.

То, что произошло у Калнишкеса, характерно для всей Литвы. Советы искали повстанческие отряды и уничтожали их по одному. Повстанцам было очень трудно противостоять этому в отсутствие скоординированной стратегии на национальном уровне. Национальные организации, которые руководили ими вначале, были уничтожены зимой 1944/45 г., а попытки заново объединиться в движение сопротивления не осуществлялись до 1946 г. Поэтому местные командиры, вроде Йонаса Нейфалты, оказались изолированными: они мало общались с командирами подобных отрядов в других районах и, воюя, ставили себе местные задачи. Скоординировать их действия с действиями других повстанческих отрядов в большом масштабе не представлялось возможным.

Последнее отчаянное сопротивление у Калнишкеса обнажило причины всех неудач повстанческого движения – нехватку ресурсов, высокий показатель потерь, неправильную тактику и отсутствие какой-либо согласованной стратегии на национальном уровне. Единственное их преимущество перед нападавшими – энтузиазм в служении делу, за которое стоило бороться, и фанатичная храбрость.

Такие качества не следует недооценивать, особенно когда речь идет об их способности вдохновлять будущие поколения бойцов.

Что касается самого Йонаса Нейфалты, он тоже превратился в символ отваги и недостатков повстанцев. Он вдохновлял бойцов своим примером и делил с ними трудности. Такой стиль руководства не мог продлиться долго: Нейфалта пережил своих павших у Калнишкеса товарищей всего на шесть месяцев.

СОВЕТСКИЙ ТЕРРОР

Советская борьба с повстанцами столь же эффективна и безжалостна, сколь и захват Советами политической власти в Восточной Европе. Иначе быть не могло. Советы очень беспокоили размах и решимость сопротивления, с которым они столкнулись в Литве. Вначале они воевали с Германией и просто не могли позволить партизанской войне подрывать линии снабжения фронта. В 1944 г. глава НКВД Лаврентий Берия приказал «за две недели» очистить Литву от «бандитов» и отправил одного из своих самых доверенных лиц – генерала Сергея Круглова – подавлять повстанцев. Помимо войск, в распоряжении Круглова находились специальные подразделения, только что проведшие массовую депортацию крымских татар в Казахстан.

Круглов был жестоким, но превосходным стратегом, инстинктивно понимавшим, что повстанцев нельзя победить одной только военной силой. С самого начала он привлекал местные литовские вооруженные формирования к участию в наибольшем количестве антиповстанческих операций, особенно чтобы создать впечатление, что это скорее гражданская война, нежели война против советской оккупации. Под его руководством в ход шли любые методы при условии их эффективности в подавлении повстанческого движения. Его войска приступили к сознательной и тщательно спланированной кампании по насаждению террора.

Один из краеугольных камней советских методов – применение пыток. Обычно в форме жестоких избиений пленников. Такая практика была настолько широко распространена, что в одном из районов Латвии 18 % подозреваемых, схваченных полицией, умерли во время допросов. Другие методы включали применение электрошока, прижигание кожи сигаретами, раздробление пальцев и кистей рук пленников дверью и пытку утоплением. Одна бывшая участница повстанческого движения перенесла пытку, подобную той, что и герой Джорджа Оруэлла из романа «1984»: Элеонора Лабанаускиене оказалась запертой в туалетной кабинке размером с телефонную будку вместе с пятьюдесятью крысами, выпущенными из клетки. Официально власти косо смотрели на такую пытку, но в реальности она допускалась на всех уровнях советской администрации. Сам Сталин перед войной заявлял, что применение пытки «абсолютно корректно и полезно», потому что «дает результаты и сильно ускоряет разоблачение врагов народа». Советская тайная полиция продолжала пользоваться сталинским разрешением для оправдания пыток по крайней мере до конца 1940-х гг.

Вообще пытки обеспечивали власти разведывательными данными, однако иные результаты принимали менее желанный оборот. Во всех воспоминаниях повстанцев с гордостью говорится о том, что «лесные братья» скорее умерли бы, нежели сдались, существуют многочисленные рассказы о повстанческих отрядах, которые пытались с боями прорываться из безнадежного положения, но не сдаваться. Это не миф. В советских отчетах описывается необычайная решимость повстанцев и на Украине, и в Литве. Например, в рапорте литовской полиции от января 1945 г. говорится о том, как войска госбезопасности окружили дом, в котором находились 25 повстанцев, отказавшихся сдаться даже после того, как дом был подожжен. Пятеро сумели вырваться и поползли по полю в сторону пулеметной команды, пытаясь вынудить ее прекратить огонь. В них, один за другим, стреляли, но они продолжали ползти вперед до тех пор, пока хоть кто-то оставался в живых. Остальные бойцы отряда вели огонь из горящего дома до тех пор, пока он окончательно не рухнул и не похоронил их. Такая решимость только отчасти порождена храбростью. Уверенность в том, что их будут пытать, и, возможно, страх проговориться во время допроса – очень сильный стимул к тому, чтобы не сдаваться живыми.

Применение пыток лишь один элемент системы, предназначенной для устрашения и партизан, и поддерживающей их сети сподвижников из числа гражданского населения. Другие методы запугивания включали публичное повешение командиров местных повстанческих отрядов, депортацию лиц, подозреваемых в связи с движением сопротивления, и выставление напоказ мертвых тел на рыночных площадях. В своих воспоминаниях Юозас Лукша приводит полдюжины примеров того, как тела мертвых повстанцев выставляли напоказ в деревнях – иногда в непристойных позах – в качестве устрашения населения. Более того, с телом его собственного брата поступили аналогично. Иногда отряды НКВД сгоняли местных жителей смотреть на тела и наблюдали за их реакцией, чтобы выявить, насколько они лояльны. «Если они видели, что люди, проходящие мимо трупов, испытывают горе или жалость, арестовывали и пытали, требуя назвать имена и фамилии погибших». Есть много историй о том, как родителям показывали тела их мертвых детей, и при этом они не должны были проявлять свои чувства из страха выдать себя.

Цена проявления лояльности в подобных ситуациях могла быть высокой. Рьяным сотрудникам госбезопасности ничего не стоило выбрать своей мишенью друзей и членов семей известных повстанцев, если они считали, что это может разоблачить бунтовщиков. Самое меньшее – арест и допрос, за которыми следовала угроза высылки в Сибирь. Наверное, это еще одна причина, по которой окруженные повстанцы не стремились сдаваться. Многие из тех, кто оказался в окружении, держали наготове гранату и взрывали себя специально для того, чтобы Советы не могли опознать их и тем самым получить возможность отомстить их семьям. Периодически Советы пытались проводить хирургические реконструкции, но «в таких обстоятельствах и мать родная не узнает».

Иногда советские войска госбезопасности прибегали к еще более жестоким методам по отношению к населению. Сожжение домов и ферм было широко распространено в Литве в качестве меры наказания людей, подозреваемых в повстанческой деятельности, и устрашения сельских общин. В конце концов эту практику прекратил командир войск безопасности, но, похоже, главная причина не в незаконности. Скорее всего, он подозревал, что вверенные ему подразделения воюют с невинным гражданским населением, чтобы избежать боев с настоящими повстанцами. Внутреннее расследование выявило, что сожжению подвергались не только строения – иногда в них погибали гражданские лица. Например, 1 августа 1945 г. отряд НКВД под командованием лейтенанта Липина поджег дом в деревне Швендряй неподалеку от города Шяуляя. По словам одного из присутствовавших при этом солдат, семья, в собственности которой находился дом, в тот момент находилась внутри: «Рядовой Янин поджег дом снаружи. Когда, крестясь, из дома вышли старуха и девочка, Липин велел им вернуться назад. Тогда старуха и девочка побежали. Липин достал пистолет и начал стрелять в них, но промахнулся. Один солдат застрелил старуху, а Липин побежал за девочкой и убил ее с близкого расстояния. Потом приказал двум солдатам бросить тела через окно в дом. Солдаты взяли тело старухи за руки и за ноги и бросили его в горящий дом, а потом сделали то же самое с телом девочки. Вскоре из дома через другую дверь выбежали старик и его старший сын. Солдаты открыли огонь, но не могли попасть в них. Тогда мне и двум другим солдатам было приказано поймать и убить сына, но нам это не удалось, так как было уже темно, и он скрылся. Вернувшись к дому, мы начали прочесывать ржаное поле. Там мы нашли старика, он был ранен и полз по полю. Один солдат прикончил его, и мы принесли труп к дому…»

На следующее утро солдаты пришли к сожженному дому, чтобы забрать тело старика как доказательство того, что они уничтожили группу «бандитов». Внутри дома они увидели труп подростка, сгоревшего заживо. Не желая забирать сгоревшие тела, они вместо этого украли свинью и двух овец, принадлежавших этой семье, и вернулись назад.

Есть, разумеется, множество примеров того, как повстанцев сжигали живьем, когда они отказывались сдаться. Беспорядочный террор побуждал людей присоединяться к сопротивлению из отвращения к тому, что они были вынуждены видеть своими глазами, и из страха перед тем, что сами могут стать очередными жертвами войск госбезопасности. Он также усиливал решимость повстанцев к борьбе. Советская доктрина выступала за более целенаправленную форму террора, обращенного исключительно на тех, чье участие в сопротивлении можно было доказать, остальным гарантировала относительную безопасность, пока они держатся подальше от повстанцев. Однако официальную политику никогда не проводили в жизнь должным образом, и местным офицерам-садистам часто годами удавалось периодически совершать акции устрашения и выходить сухими из воды.

В ходе такой войны советские методы борьбы с повстанцами стали гораздо более изощренными. В 1946 г. организовывались целые банды лжеповстанцев, якобы из других регионов, которые должны были способствовать поимке настоящих бунтовщиков. Договорившись о встрече с настоящими повстанцами, убивали их всех вместе с любыми свидетелями. Они также убивали и грабили гражданских лиц от имени повстанцев, тем самым создавая всему движению дурную славу.

Наряду с организацией отрядов псевдоповстанцев, Советы развивали методы внедрения своих агентов в настоящие повстанческие ячейки. Иногда ими были коммунисты или прибалтийские экспаты (люди, добровольно покинувшие родину и длительно жившие за границей. – Пер.), жившие в Советском Союзе во время войны, но гораздо чаще Советы пытались завербовать бывших бойцов сопротивления выступать против своих бывших товарищей. Обширное поле для вербовки предоставили амнистии 1945 и 1946 гг. Согласно их условиям, повстанцы освобождались от преследований по суду, если соглашались отречься от прошлого и сдать по крайней мере одну единицу оружия. Однако на практике аппарат госбезопасности угрожал этим людям депортацией до тех пор, пока они не соглашались предоставлять разведывательные данные о своих товарищах и даже снова вступать в повстанческие отряды в качестве агентов НКВД. Оказавшись перед таким выбором, большинство из них соглашались работать на органы безопасности, но лишь на словах. Некоторые, впрочем, поддавались давлению и предавали своих бывших друзей.

Возможно, самым большим успехом советских агентов стало проникновение в центральный орган, руководивший литовским сопротивлением. Весной 1945 г. служба безопасности завербовала врача по имени Юозас Маркулис, который стал одним из их самых ценных агентов. За последовавшие месяцы Маркулис сумел убедить повстанцев в том, что он возглавляет группу подпольщиков, и ему доверились настолько, что, когда повстанцы попытались создать новую, более крупную подпольную организацию – Всеобщее демократическое движение сопротивления (Bendras democratinis pasipriesinimo sajudis, или BDPS), он был избран одним из ее руководителей. Полиция получила некоторую возможность контролировать этот комитет через Маркулиса, который использовал свое положение, чтобы подстрекать повстанцев демобилизоваться и сложить оружие. Пообещав сделать людям фальшивые документы, он сумел заполучить списки повстанцев с фотографиями. Благодаря этому и другим действиям несколько местных руководителей были арестованы, убиты и – в одном из регионов на востоке страны – заменены одним из агентов Маркулиса.

К началу 1950-х гг. Советы сформировали особые группы, призванные находить и контролировать ячейки повстанцев в отдельных районах. Эти группы составляли целостную картину о повстанцах, за которыми они охотились, – имена и клички, поведение, способы маскировки и подачи сигналов, их сторонники и контакты в других отрядах, – прежде чем устранить их. По мере убывания числа повстанцев поддержка, оказываемая им населением, слабела. Движение сопротивления мало что могло сделать, защищаясь от таких групп. Один за другим остатки повстанческих отрядов выслеживались и уничтожались.

ПАРТИЗАНЫ ИЛИ «БАНДИТЫ»?

Рассказывая об эстонских партизанах, бывший премьер-министр Эстонии Март JIaap вспоминает историю Антса Кальюранда – легендарного героя сопротивления, известного как Анте Грозный. Согласно этой истории, Анте имел привычку объявлять о своем прибытии в какой-либо район по почте. В одном случае он уведомил управляющего рестораном в Пярну о том, что придет обедать в определенный день и определенное время и ожидает особенно вкусную еду. Управляющий немедленно уведомил об этом власти. В назначенный день отряды сотрудников НКВД в штатском окружили ресторан, готовые выскочить и схватить известного командира повстанцев. Но Анте одурачил их всех, приехав в русском автомобиле с номерами российской армии и в форме высокопоставленного советского офицера. Ничего не подозревавшие агенты НКВД не тронули его. Насладившись сытным ужином, Анте оставил щедрые чаевые и положил под свою тарелку записку, в которой написал: «Большое спасибо за обед. Анте Грозный». К тому моменту, когда сотрудники НКВД поняли, что произошло, он уже был далеко в угнанной русской машине.

Истории вроде этой указывают на одну из основных проблем, связанных с тем, что происходило во время повстанческой войны в Прибалтийских странах. Невероятно, чтобы какой-нибудь командир повстанческого отряда завел привычку объявлять о своем приезде незнакомым людям по почте или шел на риск просто ради обеда. И тем не менее подобные байки передаются из уст в уста. Литовский партизан Юозас Лукша видел значение такой мифологии в том, чтобы вдохновлять людей, признавая, однако, что большая ее часть – чепуха. «Люди сочувствовали повстанцам, – написал он в 1949 г., – поэтому рассказы об их героических подвигах часто были преувеличены до такой степени, что от правды оставался лишь скелет».

Принимая в расчет нынешнее сочувствие тем, кто тогда боролся против советских репрессий, легко попасть в ловушку поклонения героям. Велико искушение вообразить повстанцев этакими Робин Гудами, но большинству из них совершенно не подходил этот романтический образ. Они присоединялись к движению сопротивления не из храбрости, а во избежание ареста, депортации или призыва в Красную армию. Они оставались в лесах лишь до тех пор, пока преимущества такой жизни перевешивали риски: огромное количество повстанцев через два года вернулось к мирной жизни.

Правда, многие участвовали в сопротивлении из чувства патриотизма, хотя иные скрывались от советской власти просто потому, что так или иначе сотрудничали с немцами во время войны и хотели избежать наказания. Некоторые были серьезно замешаны в еврейских погромах и массовых казнях. Особенно отличалось украинское повстанческое движение, основанное на ярой расистской идеологии, да и в Прибалтийских государствах у некоторых повстанческих отрядов была темная история. Например, литовский полк «Железный волк» возник во время войны как фашистская организация. Расистская подоплека, лежавшая в основе этого подразделения, значительно ослабла к лету 1945 г., тем не менее антисемитские ноты по-прежнему звучали в рассказах его бойцов. Неудивительно, что некоторые люди на Западе с подозрением относились к их мотивам. В Великобритании, например, архиепископ Кентерберийский выступил с речью, в которой предположил, что прибалтийские повстанцы – это фашисты, депортация которых вполне оправданна. Его суждения, безусловно, ошибочны, однако в них достаточно правды, чтобы к этим людям прилипла грязь.

Еще большую проблему для повстанцев представляли советские суждения о том, что они не борцы за свободу, а просто «бандиты». Такие утверждения было легко опровергнуть, когда они вели ожесточенные бои с подразделениями советской армии, но это стало гораздо труднее делать, когда они направили свою борьбу на гражданские цели. Как уже было показано, повстанцы в Литве понесли тяжелые потери в начальный период борьбы и сменили тактику. Начиная с лета 1945 г. большинство убитых ими людей оказались гражданскими лицами – в основном коммунисты и те, кто открыто сотрудничал с Советами. То же самое происходило на Западной Украине, в Латвии и Эстонии, где движение сопротивления никогда не было сильно настолько, чтобы открыто бросить вызов Советам. Гражданские лица, сотрудничавшие с советской властью, становились главной целью повстанцев с самого начала. Неизбежно погибали и невинные люди, и готовность помочь повстанческому движению начала иссякать.

Т а б л и ц а 3

Общее число людей, погибших от рук повстанцев в 1944–1946 гг.

П р и м е ч а н и е. Графа «Советские военнослужащие» включает бойцов Красной армии, войск НКВД, милиции, народных дружин и местных советских активистов.

Повстанцам было необходимо твердо придерживаться определенной линии поведения. Чтобы добиться успеха, они позиционировали себя как альтернативную новому правительству власть, способную навязать людям собственную волю. При этом не заставляя людей отвернуться от себя. В районах, где влияние повстанцев было сильно, они могли, по крайней мере, на какое-то время ввести в сельской местности свои закон и порядок. В районах, где они были слабы, применяли тактику подрыва закона и порядка. У населения, измученного годами хаоса и кровопролития, им становилось все труднее находить поддержку.

Подобно своим советским противникам, повстанцы иногда прибегали к террору, чтобы навязать свою волю, иногда по причине гнева, разочарования или в пылу сражения. Например, в эстонском городе Осула в марте 1946 г. повстанцы совершили нападение на местный «карательный батальон» – отряд эстонских добровольцев-ополченцев. Нападение явилось своего рода и попыткой сопротивления, и актом мести за зверства этого отряда. Командиры повстанцев составили список виновных и заперли их в местной аптеке. По свидетельству очевидцев, эта операция вскоре превратилась в безумие: «Лесные братья» приступили к уничтожению людей согласно списку. Вскоре они поняли, что список не включает всех, кто им нужен. Некоторые повстанцы помешались на убийствах и начали расстреливать женщин и детей, не значившихся в списке. Были уничтожены целые семьи некоторых чиновников, которые создали «лесным братьям» особенно сильные неприятности. На какое-то время женщинам удалось остановить кровопролитие. В одном случае они увели повстанцев от жены командира карательного батальона, сказав, что беременную женщину нельзя убивать».

Согласно подсчетам, в тот день были убиты в общей сложности тринадцать человек, прежде чем повстанцы вернулись в свое убежище.

В других случаях имели место более объективные и в большей степени политические причины для террора отдельных групп людей. Например, пытаясь остановить проводимую Советами земельную реформу, повстанцы в Литве время от времени нападали на крестьян, которые получили землю, конфискованную из больших поместий. Согласно сообщениям советских властей из провинции Алитус, тридцать одна семья подверглась нападениям повстанцев в августе 1945 г. по этой причине, а сорок восемь человек были убиты.

«Среди убитых 11 человек в возрасте от 60 до 70 лет, 7 детей в возрасте от 7 до 14 лет и 6 девушек в возрасте от 17 до 20 лет. Все жертвы – бедные крестьяне, получившие землю, отобранную у кулаков… Ни один человек из убитых не работал на партию или другие административные организации».

В более поздние годы, когда крестьянские хозяйства стали принуждать к коллективизации, повстанцы прибегали к поджогам урожая, уничтожению общего парка сельскохозяйственных машин и скота. Однако колхозы все равно должны были поставлять свою долю продукции для правительственных складов; единственными пострадавшими часто становились сами крестьяне. Часто, чтобы получить съестные припасы, у повстанцев не было иного выбора, кроме как проникать в общественные амбары. Так как теперь эти склады принадлежали всей общине, она и несла убытки. По словам некоторых историков, с течением лет действия партизан начали все меньше походить на сопротивление властям и больше на общественный обструкционизм.

Многие люди задавались вопросом: чего стремятся добиться повстанцы, продолжая насилие и поддерживая хаос? Очевидно, они воюют за проигранное дело, и большинство гражданского населения просто хотело прекращения насилия. Вынужденные против воли встать на ту или иную сторону, многие жертвовали своими национально-освободительными идеалами ради стабильности. Доносительство на отряды «лесных братьев» распространилось к концу 1940-х гг. не только со стороны платных информаторов и бывших повстанцев, вынужденных переметнуться на другую сторону, но и со стороны простых людей. К 1948 г. большинство арестов и убийств повстанцев – из десяти более семи – стали результатом «наводок» от людей. Иными словами, предательства процветали.

КОНЕЦ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Одна из величайших ошибок прибалтийских повстанцев – их представление о войне, которую они вели, как о преимущественно военных действиях. На самом деле они подвергались нападениям на нескольких фронтах одновременно – не только военном, но и экономическом, общественном и политическом. Советы понимали с самого начала, насколько сильно повстанцы полагаются на свои местные сельские общины в плане оказания им помощи. Поэтому они приступили к ликвидации этих общин с безжалостностью, которая заставила повстанцев дрогнуть.

Первый удар был нанесен сразу же после войны, когда коммунисты осуществляли программу земельных реформ, как в Восточной Европе. Этот вопрос по-настоящему разделил население; от его решения гораздо больше выиграли, естественно, бедные и безземельные крестьяне, нежели те, кто вынужденно отказался от части своей собственности. Крестьяне-середняки с большей вероятностью, чем бедняки, могли присоединиться к повстанцам. Это стало зародышем классовой борьбы, позволило властям выставить повстанцев реакционерами и явилось важной политической победой коммунистов, которые в данном случае выступали защитниками бедных. В сочетании с другими политическими сенсациями, вроде передачи Литве Вильнюса – города, на который они всегда претендовали, но в котором никогда не имели власти, – это означало, что не все готовы поддерживать повстанцев, как того хотелось националистам в Прибалтийских государствах.

Второй удар был нанесен в конце 1940-х гг., когда Советы снова прибегли к политике депортации своих политических врагов. Между 22 и 27 мая 1948 г. из Литвы были высланы свыше 40 тысяч человек; в марте следующего года за ними последовали еще 29 тысяч человек. В Латвии высылка в Сибирь 43 тысяч человек благополучно погасила надежды сопротивления. В то время как в ближайшем будущем эти события увеличили число людей, желавших бежать в леса и присоединиться к повстанцам, они уничтожили сеть их помощников среди населения. Начиная с этого момента повстанцы больше не могли полагаться на местных жителей в снабжении их продовольствием и другими припасами. Тогда они стали выходить из леса и отнимать все необходимое. Таким образом предупреждали власти о своем присутствии.

Окончательный удар по каналам снабжения повстанцев нанесла политика коллективизации земли, которая успешно отняла сельское хозяйство у отдельных производителей. Как только все крестьянские хозяйства стали подконтрольны государству, повстанцы лишились сочувствующих им фермеров, на которых могли опереться. Коллективизация в Прибалтике произошла даже быстрее, чем в других странах коммунистического блока. В начале 1949 г. коллективизацией были затронуты лишь 3,9 % крестьянских хозяйств в Литве, 5,8 % – в Эстонии и около 8 % – в Латвии. Когда политику коллективизации объявили официально, многие фермеры противились ей, но после того, как большое их количество было депортировано, оставшиеся поспешили подчиниться новой власти. К концу года 62 % литовских крестьянских хозяйств оказались под контролем государства. В Эстонии и Латвии, где повстанцы не были так сильны, а сопротивление не так организованно, цифры составляли 80 и 93 % соответственно.

Когда сети снабжения нарушились, единственным спасением для повстанцев было получение помощи с Запада. В отчаянии они посылали гонцов с заданием добиться поддержки. Самым известным из них был литовский партизан Юозас Лукша, который пешком перешел границу с Польшей и в начале 1948 г. оказался в Париже. Он принес с собой письма к папе римскому и Организации Объединенных Наций, в которых описывались жестокие депортации, происходившие в его стране. Но его попытки привлечь на свою сторону Запад ни к чему не привели. После нескольких несмелых попыток западных разведывательных агентств прибалтийские повстанцы в основном оказались предоставлены сами себе в борьбе за существование.

В 1950-х гг. Лукша возвратился в Литву, к тому времени борьба превратилась в проигранное дело. Численность активных повстанцев в лесах в 1944–1947 гг. (она доходила до 40 тысяч человек) теперь сократилась до пары тысяч. К лету 1952 г. их оставалось, наверное, человек пятьсот. К возвращению Лукши Советы отнеслись как к главному событию. На него охотились буквально тысячи солдат НКВД, прочесывая леса Пунии и Казлу-Руда. В конце концов его предал человек, которого он считал своим другом; завел в засаду и застрелил. Та же участь постигла каждого командира «лесных братьев» в Литве. К 1956 г., через двенадцать лет после начала повстанческой войны, был наконец уничтожен последний повстанческий отряд.

НАЦИИ МУЧЕНИКОВ

Несмотря на устрашающую результативность советских сил безопасности, окончательно разгромить повстанцев не удалось. Даже после взятия в плен в 1956 г. последнего крупного командира повстанцев Адольфаса Раманаускаса (кличка Ванагас – Ястреб) на свободе в литовских лесах оставалось около 45 бойцов. В 1965 г. двое литовских повстанцев были окружены полицией: они застрелились, чтобы не попасть в плен. Последний литовский повстанец Стасис Гуйга скрывался у деревенской женщины более 30 лет и сумел избежать поимки до своей смерти в 1986 г.

В Эстонии двое братьев Гуго и Аксель Моттусы были пойманы полицией в 1967 г. Двадцать лет они жили в холодных, сырых лесных землянках; за это время от голода и болезней умерли их отец, брат и сестра. Они похоронили родственников в лесу. Летом 1974 г. советские власти расстреляли повстанца Калева Арро, на которого случайно наткнулись в деревушке Ворумаа. Но последний эстонский повстанец был убит четырьмя годами позже, в сентябре 1978 г., когда агенты КГБ арестовали Августа Саббе. Саббе попытался спастись, прыгнув в реку Воханду, но утонул.

В разгар холодной войны Прибалтийские государства прочно находились под пятой СССР, из этого следует, что все эти люди напрасно потратили свою жизнь. Подобно забытым японским солдатам, которые продолжали удерживать удаленные острова в Тихом океане до 1970-х гг., или одинокой фигуре Мануэля Кортеса – испанского республиканца, скрывавшегося от Франко до 1969 г., последние повстанцы продолжали вести войну еще долго после того, как мир зажил новой жизнью. Они были уверены в том, что между Америкой и СССР возникнет новый конфликт, и заплатили за ошибку своими жизнями, тюремным заключением и депортацией близких людей. Несмотря на храбрость и патриотизм, их сопротивление советской власти в конечном счете не имело никакого значения.

И тем не менее нельзя отрицать влияние, которое партизанская война оказала на более поздние движения сопротивления, послужив появлению огромного количества людей, настроенных против советской власти. Эти люди были исключены из жизни общества, их детям отказывали в хорошей работе и получении высшего образования – именно они позднее станут одними из самых активных членов диссидентского движения в Прибалтике.

На протяжении 1960, 1970 и 1980-х гг. народы Прибалтики продолжали оказывать сопротивление советским репрессиям и даже без оружия продолжали хранить память о повстанцах военного времени. Истории о них рассказывались и пересказывались, песни продолжали петь в домашней обстановке, а позднее они отразились в «песенной революции» в Таллине. Воспоминания повстанцев копировались и распространялись по региону, яркий пример – книга Partizanai Юозаса Лукши, ставшая в Литве бестселлером после провозглашения ее независимости в 1990 г. Партизанская война настолько вдохновила одного из первых постсоветских премьер-министров Эстонии, что он тоже написал о ней книгу.

Рассказ о бое у Калнишкеса, который описан в начале главы, является отличным примером того, как война вдохновила последующие поколения и продолжает вдохновлять. По прошествии лет рассказ перешел в местный фольклор, написаны песни в память о последнем героическом сопротивлении. Не поблекнув от времени, он вызвал ответный отклик. В 1980-х гг. бывшие партизаны поставили памятник своим павшим товарищам, а в день годовщины этого боя проводятся памятные церемонии. В 1989 г. это стало новым источником напряженности в отношениях с Советами. Солдаты, размещенные в близлежащем советском гарнизоне, специально устроили пальбу в день годовщины, стреляя поверх голов собравшихся людей. Позже – ночью – солдаты снесли памятник. Однако, получив независимость, жители Литвы поставили новый памятник, а тела повстанцев, убитых у Калнишкеса, эксгумировали и похоронили должным образом. В настоящее время годовщина этого боя по-прежнему отмечается церемонией, на которую съезжаются бывшие повстанцы и члены их семей, представители правительства и армии Литвы, а также приходят местные политики и школьники. Это событие стало символом не только героизма литовских повстанцев, но и более масштабной борьбы за независимость Литвы, которая продолжалась почти полвека.

В наши дни не так легко отмахнуться от движения «лесных братьев» как от бессмысленной жертвы. Их обреченный на поражение бунт больше не является сдержанной историей с трагическим концом – с начала 1990-х гг. он стал частью длинной истории, которая заканчивается обретением независимости всех трех Прибалтийских государств. В этом контексте жертвы, принесенные «лесными братьями» и местными жителями, оказались, по крайней мере отчасти, оправданны. Несмотря на десятки тысяч погибших в рядах всех участвовавших в конфликте сторон, в жизни, бесполезно потраченной в ссылке или в бегах, народы Литвы, Латвии и Эстонии теперь видят подвиг «лесных братьев», достойное дело и источник национальной гордости.

Глава 28

ЗЕРКАЛО ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

29 января 1948 г. в ходе реализации программы массовых политических репрессий были арестованы шестнадцатилетняя девушка (которая жива по сей день, но пожелала остаться неизвестной) и ее мать и отправлены в ссылку. Проведя год в далеком тюремном лагере, девушка была переведена в другое место под названием «Специальная школа для перевоспитания женщин». Здесь, а затем в тюремном лагере она подвергалась жестокой идеологической обработке и пыткам до тех пор, пока не согласилась подписать заявление о раскаянии и отречении от прошлых политических убеждений. «Это был один из самых трагических моментов в моей жизни, – сказала она интервьюеру десятилетия спустя. – В течение месяца я не вставала с постели… Моя ночная рубашка розового цвета стала черной. Я даже не хотела мыться или менять одежду. У меня был психологический срыв».

Эти события произошли не за железным занавесом, а в Греции. Тюремные лагеря не в Казахстане или Сибири, а в Эгейском море на островах Икария, Трикери и Макронисос – местах, где не коммунисты репрессировали кого-то, а репрессировали коммунистов. Девушка, о которой шла речь, была из семьи, известной своими левыми убеждениями, и как таковая считалась опасной для греческого государства.

Есть неприятная аналогия между тем, как обращались с коммунистами в некоторых странах Западной Европы, и тем, как обращались с «капиталистами» в Восточной. Массовые аресты, проведенные греческими властями после Второй мировой войны, ничем не отличались от массовых арестов в Прибалтийских государствах и Западной Украине, проведенных по тем же самым причинам – сломать хребет сопротивлению. Греция, как и многие страны по западную сторону от железного занавеса, также депортировала десятки тысяч политических подозреваемых за границу – на Ближний Восток под наблюдение англичан, а не в Сибирь под присмотр Советов. Пользовавшиеся поддержкой государства милиционные подразделения подвергли большие слои населения насилию, грабежам и убийствам, столь же бессистемным и жестоким, как и все то, что происходило в Восточной Европе.

Существуют аналогии между правыми, захватившими власть в Греции, и левыми, захватившими власть в восточном блоке. Правые консерваторы не являлись доминирующей силой в греческой политике и тем не менее сумели оттеснить на второй план более популярных коммунистов точно так же, как сильные традиционные партии были оттеснены на второй план в Венгрии, Румынии и Болгарии. Намеренное проникновение в ряды полиции для достижения политических целей в равной степени цинично с обеих сторон. В Греции это привело к тому, что коммунисты в знак протеста в декабре 1944 г. вышли в отставку из кабинета министров – событие, нашедшее свое зеркальное отражение три года спустя, когда традиционные партии вышли из состава чешского кабинета министров по той же причине. Греческие правые, как и коммунисты в Восточной Европе, использовали средства массовой информации и суды с целью очернить и наказать своих политических противников. Не гнушались и вредительством демократическому процессу. Греческие выборы в марте 1946 г. сопровождались неявками на избирательные участки и запугиванием избирателей точно так же, как выборы в Прибалтийских государствах, а референдум по вопросу восстановления монархии в Греции в этом же году был проведен с такими же подтасовками, как и выборы в Румынии.

В каждом случае подобная линия поведения стала возможна только потому, что наиболее влиятельная власть заручилась поддержкой со стороны иностранной сверхдержавы. За железным занавесом Советский Союз диктовал свою волю коммунистам, в Греции англичане, а позднее американцы были гарантами действий правых. Трудно представить, как коммунисты получили бы власть на большей части Восточной Европы без вмешательства внешних сил, – в равной степени трудно вообразить, как они могли бы потерпеть неудачу в Греции. Неудивительно, что народы обоих регионов чувствовали злость на вмешательство иностранцев. Если румыны и поляки выражали свой протест против того, что их заманили в ловушку «чужаки без Бога или родины», то некоторые греки могли на законных основаниях горевать о своем «порабощении… иностранными империалистами».

Не только в Греции поведение «демократического» правительства отражало деятельность коммунистических правительств в Восточной Европе. Тенденция оттеснять на второй план и очернять политических противников была характерна для всего континента, даже если она и проявлялась не в таких крайностях, как в Греции. Например, изгнание коммунистов из правительств Италии, Франции, Бельгии и Люксембурга в 1947 г. отражало вытеснение традиционных политиков из правительств стран Восточной Европы. Последствия для демократии, возможно, не столь катастрофические, однако намерения схожие: нейтрализовать оппозицию и подлизаться к сверхдержаве-спонсору. Именно сверхдержавы имели на руках все козырные карты, и их влияние было сильно в обеих половинах Европы, а попытки американцев руководить политикой на Западе так же назойливы, как и попытки Советов контролировать правительства стран Восточной Европы. Разнились только методы: Америка в виде помощи по «плану Маршалла» использовала «пряник», а Советы – «кнут» в виде применения силы.

Я не хочу заводить это сравнение слишком далеко, потому что капиталистическая модель политики явно более инклюзивна, в отличие от демократической, и в конечном счете более успешна, чем сталинский коммунизм. Но справедливости ради стоит отметить, что поведение «демократических» стран после войны часто было далеко от совершенства. В некоторых случаях оно не в пример хуже деятельности коммунистов. Например, обращение с крестьянами на юге Италии, которым отказали в проведении земельной реформы, обещанной правительством, можно, не в его пользу, сравнить с прогрессивной позицией властей стран Восточной Европы в начале правления коммунистов. Ни одна сторона не обладала только лишь достоинствами. На таком большом и разнообразном континенте, как Европа, делать обобщения всегда неразумно.

Тем не менее в то время обобщения становились все более очевидными. Идеологи левых называли всех, кто не разделял их мировоззрение, «фашистскими империалистами», «реакционерами» и «кровососами». Идеологи правых всех людей даже с умеренно левыми взглядами причисляли к «большевикам» или «террористам». В результате те, кто находился посередине, вынужденно принимали на ту или иную сторону – обычно ту, которая на тот момент оказывалась сильнее. Говоря словами одного из отцов международного коммунизма, «человек встает либо на сторону империализма, либо социализма; нейтралитет – просто камуфляж, третьего не дано». Последствия ошибочного выбора, особенно в Восточной Европе или Греции, губительны.

Конфликт идеологий не нов для послевоенного периода. Левые партизаны и правые милиционные формирования регулярно сражались друг с другом, в то время как главная война еще продолжалась, иногда они даже договаривались о локальном прекращении огня с немцами, чтобы полностью сосредоточиться на войне друг с другом. Местные гражданские войны шли параллельно основной войне не только в Греции, но и Югославии, Италии, Франции, Словакии и на Украине. Для фанатиков с обеих сторон реальное значение имела не столько национальная война против немецкой оккупации, сколько давняя борьба между теми, кто разделял национально-освободительные идеалы, и теми, кто придерживался коммунистических взглядов.

В идеологической борьбе между правыми и левыми поражение Германии в 1945 г. имело значение только потому, что оно убрало самого могущественного покровителя правых в Европе. Это не означало конец идеологической войне. Вовсе нет. Для многих коммунистов Вторая мировая война не обособленное событие, а важный этап более глубокого процесса, который продолжается не одно десятилетие. Поражение Гитлера не финал, а трамплин, с которого должен был начаться новый этап борьбы. Захват власти коммунистами в странах Восточной Европы стал рассматриваться как часть процесса, который, согласно учению Маркса, закончится «неизбежной» победой коммунизма во всем мире.

Только присутствие западных союзников, и особенно американцев, помешало коммунизму распространиться еще дальше по Европе. Поэтому неудивительно, что коммунисты в послевоенные годы изображали американцев империалистами-заговорщиками, равно как представителей буржуазной оппозиции в Венгрии или Румынии – «гитлеровскими фашистами». Коммунисты не видели существенной разницы между диктаторами вроде Гитлера и более демократическими деятелями вроде президента Трумэна, Имре Наги или Юлиу Маниу – все они считались представителями международной системы, которая эксплуатировала рабочих и постоянно пыталась искоренить социализм.

Что касается американцев, они вскоре оказались перетянутыми к противоположному полюсу. Они не планировали вступать в войну с коммунизмом, но, оказавшись вовлеченными во Вторую мировую войну, неизбежно оказались втянутыми в более масштабный политический процесс борьбы правых против левых. Осуществляя контроль над ходом дел в Европе в послевоенные годы, они неизбежно увязли в многочисленных местных конфликтах между этими двумя группировками и в каждом случае инстинктивно принимали сторону правых даже если речь шла о жестоком диктаторском режиме, как в Греции. Со временем и приобретением опыта они тоже начали очернять своих противников, и к 1990-м гг. умеренный подход американцев, вроде Дина Ачесона или Джорджа Маршалла, уступил место яростной полемике сенатора Джо Маккарти. Называя деятельность американских коммунистов «заговором в таком огромном масштабе, по сравнению с которым любое подобное предприятие кажется маленьким в истории человечества», Маккарти во всем проявлял подобную иррациональность, подобно антиамериканизму Восточной Европы.

Именно поляризация Европы и в конечном счете всего мира на эти два лагеря стала определяющей во второй половине XX в. Холодная война не похожа ни на один конфликт, возникавший ранее. По своему масштабу она сравнима с любой из двух мировых войн, однако она велась преимущественно не с помощью пушек и танков, а за сердца и умы гражданского населения. Чтобы завоевать их, обе стороны, казалось, готовы использовать любые необходимые средства, начиная от манипуляции средствами массовой информации и заканчивая угрозой насилия или даже заточением в тюремные лагеря для политзаключенных юных греческих девушек.

Европе и европейцам новая война продемонстрировала одновременно и значимость, и слабость континента на мировой арене. Как и в обеих мировых войнах предыдущих тридцати лет, Европа снова стала главным театром военных действий. Но впервые в своей истории европейцы не владели ситуацией: с этого момента они стали просто пешками в руках сверхдержав, находящихся за пределами континента.

Заключение

В воспоминаниях Георгия Маркова, болгарского диссидента и писателя, опубликованных после смерти автора, последовавшей в результате знаменитого «укола зонтиком» в Лондоне в 1978 г., есть такая история – символ послевоенного периода не только в его собственной стране, но и в Европе вообще. Ее частью является диалог, произошедший между одним из его друзей, арестованным за замечание коммунисту-чиновнику, который купил хлеб без очереди, и офицером болгарской милиции.

«А теперь скажите, кто ваши враги?» – потребовал начальник милиции.

К. подумал немного и ответил: «Я даже не знаю. Наверное, у меня нет врагов».

«Нет врагов! – Начальник повысил голос. – Вы хотите сказать, что нет людей, которых вы ненавидите и которые ненавидят вас?»

«Насколько мне известно, нет».

«Вы лжете, – закричал вдруг подполковник, поднимаясь со стула. – Что вы за человек такой, что у вас нет врагов? Вы явно не принадлежите к нашей молодежи, вы не можете быть одним из наших граждан, если у вас нет врагов!.. А если вы действительно не умеете ненавидеть, мы вас научим! Мы научим вас очень быстро!»

В каком-то смысле начальник милиции в этом рассказе прав – выйти из Второй мировой войны, не имея врагов, было практически невозможно. Вряд ли можно продемонстрировать нравственное и человеческое наследие войны лучше, чем в этом. После опустошения целых регионов, гибели свыше 35 миллионов человек, бесчисленных убийств людей из-за национальности, расы, религии, классовых или личных предрассудков практически каждый европеец перенес ту или иную потерю или пострадал от несправедливости. Даже страны, которые мало сталкивались с непосредственными боевыми действиями, вроде Болгарии, пережили политическую дезорганизацию, ожесточенные ссоры с соседями, насилие со стороны нацистов и в конечном итоге вторжение одной из новых мировых сверхдержав. Среди всех этих событий ненавидеть своих противников стало совершенно естественным. Действительно, руководители и пропагандисты противоборствующих сторон шесть долгих лет поощряли ненависть как основное оружие в стремлении к победе. Вышеописанный начальник милиции терроризировал молодых студентов Софийского университета, поскольку ненависть была уже не просто побочным продуктом войны – в привычном образе мыслей коммунистов она поднялась до уровня долга.

Существовало очень много причин не любить своего соседа в послевоенный период. Он мог быть немцем – и в таком случае его поносили все вокруг, он мог сотрудничать с немцами, что было в равной степени плохо: после войны основная месть была направлена на эти две группы людей. Он мог поклоняться не тому богу – католическому или православному, мусульманскому или еврейскому – или вообще никакому. Он мог принадлежать не к той расе или национальности: хорваты во время войны массово убивали сербов, украинцы – поляков, венгры подавляли словаков, и почти все преследовали евреев. У него могли быть неправильные политические взгляды: и фашисты, и коммунисты несут ответственность за бесчисленные зверства на всем континенте, они сами подвергались жестоким репрессиям, наряду с теми, кто придерживался практически любой политической идеологии между этими двумя крайностями.

Исключительное разнообразие обид, существовавшее в 1945 г., демонстрирует не только глобальность войны, но и неадекватность в нашем традиционном ее понимании. Недостаточно изобразить войну обычным конфликтом между странами оси и союзниками за территорию. Некоторые самые вопиющие зверства не имели никакого отношения к территории – лишь расе или национальности. Нацисты напали на Советский Союз не просто ради жизненного пространства, но и в стремлении утвердить превосходство немецкой расы над евреями, цыганами и славянами. Советский Союз вторгся в Польшу и Прибалтийские государства тоже не только ради территорий, он хотел как можно дальше распространить коммунизм на запад. Некоторые самые ожесточенные бои происходили вовсе не между странами оси и союзниками, а между местными жителями, которые воспользовались более масштабной войной, чтобы дать выход своему застарелому недовольству. Хорватские усташи сражались за этническую чистоту, словаки, украинцы и литовцы – за национальное освобождение, многие греки и югославы – за упразднение монархии или ее восстановление. Многие итальянцы воевали за освобождение от оков средневекового феодализма. Поэтому Вторая мировая война была не только традиционной войной за территорию, но и противостоянием рас и идеологий, в котором переплелись полдюжины гражданских войн исключительно по местным причинам.

Учитывая то, что немцы – всего лишь ингредиент в этом густом месиве из различных конфликтов, совершенно очевидно, что их поражение не положило конец насилию. На самом деле утверждение, что война закончилась, когда Германия наконец капитулировала в мае 1945 г., обманчиво. Ее капитуляция положила конец только одному аспекту войны. Связанные с ней конфликты по поводу расы, национальности и политики продолжались неделями, месяцами, а иногда годами после ее окончания. Группы итальянцев все еще линчевали фашистов в конце 1940-х гг. Греческие коммунисты и националисты, сражавшиеся друг с другом как с врагами или пособниками Германии, в 1949 г. по-прежнему смертельно враждовали. Украинское и литовское повстанческие движения, рожденные в разгар войны, все еще продолжали свои вылазки до середины 1950-х гг. Вторая мировая война – словно огромный супертанкер, бороздящий воды Европы: у него такая огромная скорость, что, пока в мае 1945 г. его двигателям задавали обратный ход, его бурное движение не остановилось, пока не прошли еще несколько лет.

Ненависть, которую начальник болгарской милиции в рассказе Георгия Маркова требовал развивать в себе, особого рода. Ненависть, к которой призывали во время войны советские пропагандисты, вроде Ильи Эренбурга и Михаила Шолохова, а политработники пытались насаждать в армейских подразделениях в Восточной Европе. Если бы студент, которого терроризировал начальник, знал учение Сталина – впоследствии основная часть образования каждого болгарского студента, – он бы точно знал, кто его враги.

Гневная, возмущенная атмосфера, царившая в Европе в послевоенный период, явилась превосходной средой для раздувания революции. Однако коммунисты видели в такой атмосфере не бедствие, а шанс. До 1939 г. между капиталистами и рабочими, землевладельцами и крестьянами, правителями и гражданами всегда существовали конфликты, но обычно они носили локальный характер краткосрочных эпизодов. Военные годы, полные кровопролития и лишений, подстегнули эти конфликты сверх всякой меры, о которой коммунисты до войны не могли и помыслить. Широкие слои населения теперь обвиняли свои прежние правительства в том, что те ввергли их в пропасть войны. Они презирали предпринимателей и политиков за сотрудничество с врагами. И когда большая часть Европы находилась на грани голодной смерти, они ненавидели всякого, кто, как им казалось, вышел из войны с меньшими потерями, чем они. Если до войны рабочих эксплуатировали, во время войны эта эксплуатация достигла своего наивысшего пика: миллионы людей были порабощены против их воли и еще миллионы буквально доведены работой до смерти. Неудивительно, что многие люди на всем континенте обратились после войны к коммунизму: это движение не только привлекало как живительная и радикальная альтернатива дискредитировавшим себя прежним политикам, но и давало людям возможность выпустить весь гнев и возмущение, накопившиеся за эти ужасные годы.

Ненависть стала ключом к успеху коммунистов в Европе, как ясно свидетельствуют многочисленные документы, побуждающие партийных активистов пропагандировать ее. Коммунизм не только подпитывал враждебные чувства по отношению к немцам, фашистам и коллаборационистам, но и воспитывал антипатию к аристократии и среднему классу, землевладельцам и кулакам. Позже, когда мировая война постепенно переросла в войну холодную, эти чувства легко превратились в отвращение к Америке, капитализму и Западу. Те же, в свою очередь, возненавидели коммунизм.

Не только коммунисты увидели свой шанс в насилии и хаосе. Националисты тоже понимали, что конфликты, разгоревшиеся во время войны, можно использовать для осуществления альтернативной пропаганды – в их случае этнической чистки стран. Многие государства воспользовались новой ненавистью к немцам, возникшей после войны, чтобы выдворить за свои пределы веками жившие в Восточной Европе немецкие общины. Польша использовала развившуюся за годы войны ненависть к украинцам, чтобы начать программу депортации и насильственной ассимиляции. Словаки, венгры и румыны приступили к обмену населением, а антисемитские группировки воспользовались атмосферой насилия для изгнания с континента немногих оставшихся евреев. Эти группировки ставили себе цель – ни много ни мало – создать ряд этнически чистых национальных государств в Центральной и Восточной Европе.

Националисты так и не добились своих целей после войны – отчасти потому, что международное сообщество не позволило им этого, а кроме того, нужды холодной войны стали преобладать над всем остальным. Но когда холодная война близилась к финалу, давние националистические конфликты проявились вновь. Вопросы, которые, по мнению многих людей, уже давно решены, внезапно были подняты вновь с такой страстью, что стало казаться, будто события пятидесятилетней давности произошли только вчера.

Самый впечатляющий пример после падения коммунизма – Югославия. Единственное восточноевропейское государство, которое не проводило этнических депортаций после войны. В результате сербы, хорваты и мусульмане по-прежнему жили в смешанных сообществах на территории всего региона – что имело катастрофические последствия, когда разразилась гражданская война в начале 1990-х гг. Ее зачинщики использовали Вторую мировую войну и послевоенный период как прямое оправдание своим действиям и возродили многие старые символы этнического конфликта 1945 г. Сознательно реанимируя то время, они занимались массовыми изнасилованиями и убийствами гражданского населения, а также этнической чисткой в широком масштабе.

Другие, менее драматичные, но не менее значительные события происходили во многих уголках Европы после краха коммунизма. Например, в 2006 г. в Словакии студентка по имени Хедвига Малинова сообщила полиции, что была избита за то, что разговаривала на родном венгерском языке. Это обвинение получило широкую огласку и снова всколыхнуло конфликт между словаками и венграми, притаившийся на время в этой стране. Министр внутренних дел Словакии обвинил студентку во лжи, полиция – в даче ложных показаний, и напряженные отношения между Словакией и ее венгерским национальным меньшинством обострились, как в 1946 г.

По ту сторону границы Венгрия увидела возврат к национальной ненависти, возможно, более коварной, чем раньше: антисемитизм нарастал, как не бывало и в 1940-х гг. В письме в газету «Вашингтон пост» в начале 2011 г. отмеченный наградой венгерский пианист Андраш Шифф написал, что его страну захлестнула волна «реакционного национализма», которой свойственна все возрастающая ненависть к цыганам и евреям. Словно не понимая иронии, венгерская правая пресса немедленно отреагировала, заявив, что только евреи способны обвинить Венгрию в подобных преступлениях. Золт Баер написал в газете Magyar Hirlap: «Вонючее дерьмо по имени, кажется, Коэн откуда-то из Англии пишет, что из Венгрии тянет «дурным запахом». Коэн, и Коэн-Бендит, и Шифф… Жаль, что их всех не закопали в землю по шею в лесу Орговани».

Такие настроения демонстрируют, что недавняя эскалация антисемитизма в Европе не просто продукт сравнительно недавних конфликтов на Ближнем Востоке. Традиционные формы ненависти по отношению к евреям также невероятно живучи и процветают. То же можно было сказать и о росте враждебного отношения к цыганам, начавшемся с падением коммунизма, особенно в Чешской Республике, Польше и Венгрии. В Болгарии осенью 2011 г. прошли бунты после ряда расистских демонстраций против цыган.

Возвращение проблем искушает сделать вывод о том, что националисты 1940-х гг., в конце концов, были правы, пытаясь создать этнически однородные государства. Не будь в Чехословакии или Венгрии национальных меньшинств, такие вопросы, возможно, никогда не возникли бы. Проблема этой идеи – не говоря о нравственных последствиях – в том, что этнической однородности государства почти невозможно добиться. Польша ближе всех подошла к решению вопроса в послевоенные годы, депортируя или выживая из страны граждан немецкой, еврейской и украинской национальностей. Но выслать всех не удалось, особенно украинское меньшинство, самую, пожалуй, укоренившуюся этническую группу в польском обществе. В конце концов поляки прибегли к операции «Висла» – сомнительной программе насильственной ассимиляции, которая разрушила украинские общины и рассеяла их членов по северу и западу страны. Эта репрессивная мера считалась в то время абсолютно успешной, однако в настоящее время совершенно очевидно, что программа ассимиляции не сработала. Начиная с 1990-х гг. лемки и украинцы все чаще заявляют свои права на этнические общины. Они сформировали политические лобби и группы давления и неоднократно требовали возвращения собственности, отнятой после войны. Таким образом, не решив проблемы, операция «Висла» накапливала новые неприятности на будущее.

Даже полнаядепортация этнических меньшинств того или иного государства не стала гарантией от возникновения таких проблем. Депортация немцев из многих стран в 1940-х гг., особенно из Польши и Чехословакии, вероятно, была самой масштабной и полной после войны. В Германии она породила возмущение, которое живо до сих пор. С 1950-х до 1980-х гг. изгнанники образовали одну из самых влиятельных групп давления в Германии, которая, по словам Луциуса Клея, «весьма реакционна и, безусловно, планировала вернуться на родину». Точно так же, как лемки и украинцы в Польше, эти люди продолжают оказывать давление на членов парламента с целью добиться возвращения земель и имущества, украденных у них после войны. Перспектива рассматривания требований этих изгнанников вселяет страх в большинство правительств стран Восточной Европы. Например, в 2009 г. президент Чешской Республики Вацлав Клаус отказался подписать Лиссабонское соглашение, дающее Европейскому сообществу новые полномочия, из страха, что определенные его части могут открыть дверь немцам, которые предъявят законные требования его стране. Клаус держал это соглашение несколько недель, пока чехам не гарантировали исключение из него важных положений. Депортация немцев в послевоенные годы не решила вопросы меньшинств в Чехословакии – она просто экспортировала их.

Кто-то предположит, что проблема изгнанников постепенно исчезнет по мере того, как будет вымирать старое поколение, но, к сожалению, это заблуждение. Многие самые крикливые «изгнанники» в Германии и других регионах не пережили депортацию. Стоит только взглянуть на то, что произошло в Крыму, и понять, насколько националистические конфликты передались следующим поколениям. В 1944 г. крымские татары были выселены со своих земель, Сталин распорядился расселить их на территории советской Центральной Азии в качестве наказания за сотрудничество с немцами во время войны. После развала Советского Союза в 1991 г. четверть миллиона татар решили вернуться на свою родину в Крым. Они переехали в брошенные дома и отремонтировали их, образовав незаконные поселения на пустующей земле, и постоянно надоедали украинским властям просьбами зарегистрировать их как законных владельцев. Когда полиция стала угрожать выселением, они энергично протестовали, а некоторые даже совершали акты самосожжения. Удивительная черта этих «возвращенцев» состояла в том, что большинство никуда, строго говоря, не «возвращалось»: они родились и выросли в Центральной Азии, отказались от довольно благополучной и безмятежной жизни там, чтобы перебраться на родину, которую до этого в глаза не видели и где их никто не ждал.

ЗНАЧЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ МИФОВ

Чувства, которые гонят таких людей, возникают из рассказанных им историй и мифов, передающихся в их общинах. Татары впитали страдания депортации с молоком матерей и повторяли эти истории ежедневно на протяжении более шестидесяти лет. В их представлении Крым поднялся в статус некой земли обетованной. Как сказал один татарин: «Для советских людей тридцатые, сороковые, пятидесятые годы – история. Для крымских татар они сейчас… реальная история». Подобно им, немецкие изгнанники бесконечно вспоминают об ужасах своего переселения на запад, тогда как украинцы рассказывают о бесчеловечности операции «Висла», словно это было вчера. Такие рассказы служат одной цели – объединять эти национальные группы.

Запад не защищен от мифотворчества. Норвежцы, датчане, голландцы, бельгийцы, французы и итальянцы – все придумали истории, связанные со злом, причиненным им во время Второй мировой войны, и, бесконечно повторяя их, сумели создать впечатление, что каждый народ был более или менее сплочен против фашистско-нацистских оккупантов. Таким образом, по прошествии десятилетий грязная реальность – сотрудничество с фашистами – легко скрылась. Надежда, что ее не заметят, тому причиной. Сами коллаборационисты тоже сочиняли мифы о несправедливости, от которой они пострадали после освобождения. Рассказы о вопиющем насилии в отношении невинных сторонников правых, если их достаточно часто повторять, создают впечатление, что в этих странах пострадали в равной степени все,независимо от политических убеждений.

У победителей свои мифы. Вторая мировая война стала чем-то вроде национальной индустрии в Великобритании. Художественные и документальные фильмы, пьесы о войне появляются на телевидении ежедневно, а книги о ней неизменно украшают списки бестселлеров. Война присутствует на всех национальных мероприятиях, будь то скандирование английских футбольных болельщиков на матчах Кубка мира или воздушный парад истребителей «Спитфайр» и бомбардировщиков «Ланкастер» в дни государственных праздников. Подобно американцам, англичане думают о периоде Второй мировой войны как о времени, когда их «величайшее поколение» спасло мир от нацизма. И американцы, и англичане предпочитают верить, что они победили практически в одиночку. В популярных рассказах о «битве за Англию» (воздушные бои над территорией Великобритании, особенно в районе Лондона и Южной Англии в 1940–1941 гг. – Пер.), например, редко упоминается о том, что каждый пятый пилот истребителей, защищавших страну, родом из Польши, Чехословакии, Бельгии, Франции или уголков Британской империи.

Проблема таких глубоко лелеемых мифов состоит в том, что они неизбежно вступают в конфликт с чьими-то другими в равной степени поддерживаемыми мифами. Месть одного человека – это правосудие другого. Если судетские немцы вспоминают свою депортацию из Чехии как время зверств, чехи запомнили этот период как время исправления исторических ошибок. Некоторые польские украинцы оправдывают операцию «Висла» в либеральной прессе, некоторые украинские поляки считают их предателями нации. И если англичане видят в бомбардировщике «Ланкастер» символ гордости, то многие немцы помнят его лишь как машину уничтожения всех без разбора.

После распада бывшей Югославии один обозреватель сербской газеты Vreme выразился так: «Месть или прощение. Память или забвение. Эти послевоенные проблемы никогда не решаются по канонам Божьей справедливости: будут еще и неоправданная месть, и незаслуженное прощение. Политика поддержания памяти и забвения уже не проводится так, чтобы служить миру и стабильности. Сербы хотели бы забыть именно то, что хорваты или боснийцы хотели бы помнить, и наоборот. Если случайно обе стороны помнят одно и то же событие, то это преступление для одних и подвиг для других».

Эти чувства в равной степени относятся и к последствиям Второй мировой войны, и к большинству других народов Восточной Европы.

Другая проблема, связанная с постоянным повторением национальных мифов, состоит в том, что они неизбежно перемешиваются с полуправдой и даже откровенной ложью, и зачастую невозможно их разъединить. Для людей, чувствующих себя пострадавшими, важно не фактическое содержание рассказов, а эмоциональный отклик. Почти каждая цифра статистики, приведенная в этой книге, оспаривается той или иной национальной группой. Например, организации немецких переселенцев по-прежнему утверждают, что в ходе депортаций из Восточной Европы были с особой жестокостью убиты два миллиона немцев, в то время как даже один взгляд на государственную статистику, цифры которой, по их утверждениям, они цитируют, указывает на грубое искажение фактов. Такие слова, как «холокост» и «геноцид», произносятся без всякого понимания их реального значения, а польские тюремные лагеря вроде Ламбиновице и Шветохловице заклеймены как «лагеря уничтожения», будто сотни умерших в них людей могут сравниться с миллионами тех, тела которых были сброшены в печи Собибора, Бельцека и Треблинки.

Конкурирующие национальные группировки по всей Европе регулярно пропагандируют собственную статистику и клевещут на цифры своих соперников, мало думая о реальности. Так, общепринятая цифра 60–90 тысяч поляков, убитых украинскими националистами во время войны, часто игнорируется «историками» с обеих сторон: поляки умножают эту цифру на пять, украинцы на пять делят. Аналогично сербы всегда исторически раздували численность своих граждан, погибших во время войны, до 700 тысяч человек, хорваты так же раздувают число своих убитых югославским государством после войны. Политические группировки на Западе в равной степени охотно используют фиктивную статистику. Десятилетиями французские правые рассказывали истории о 105 тысячах сторонников режима Виши, хладнокровно убитых бойцами Сопротивления после войны. Принятая в настоящее время цифра – несколько тысяч. Эти фальшивые показатели настолько распространены, что даже серьезные историки периодически повторяют их, тем самым пропагандируя их еще больше.

Подобная ситуация коварна в том смысле, что мифы и цифры начинают просачиваться в общепринятые взгляды. С конца XX в. вся Европа переживает заметный сдвиг вправо, и крайне правые группировки добиваются большего влияния, чем в любой период со времен Второй мировой войны. Они пытаются переложить бремя вины с нацистов и фашистов, запустивших машину зверств и ответных мер, на своих левых противников. Но когда крайне правые начинают проталкивать свой особый взгляд на историю, следует быть осторожными, как и с коммунистами, когда они проделывают то же самое.

Пример того, как история подверглась манипулированию ради политической выгоды, произошел в Италии в 2005 г., когда правительство объявило о праздновании совершенно нового Дня памяти. События, которые правительство решило отметить, произошли в 1945 г., когда пограничные земли на северо-востоке страны захватили югославские партизаны. В ходе неистовых этнических чисток, схожих с теми, которые проходили в других регионах Югославии, тысячи итальянцев – гражданских лиц были зверски убиты или брошены живыми в глубокие пропасти. В ознаменование 60-й годовщины и годовщины договора, по которому этот северо-восточный район страны отошел к Югославии, власти планировали устроить ряд памятных церемоний. Одна из этих них прошла в Триесте недалеко от границы – места совершения югославами части этих зверств. На церемонии присутствовал министр иностранных дел Джанфранко Фини, политическая партия которого – Национальный союз – стала преемницей послевоенного неофашистского движения.

В речи, произнесенной в официальный День памяти, премьер-министр Италии Сильвио Берлускони сказал своим соотечественникам: «Если мы посмотрим назад в двадцатый век, увидим страницы истории, которые предпочли бы забыть. Но мы не можем и не должны забывать». Однако, ссылаясь таким образом на историю, правительство Италии чрезвычайно разборчиво отнеслось к тому, что следует помнить. Тысячи итальянцев действительно были зверски убиты югославскими партизанами в 1945 г., но стоит заглянуть на четыре года раньше, и становится понятно, что не югославы или коммунисты запустили этот процесс. Ими были итальянские фашисты, которые первыми вторглись в Югославию, первыми совершили злодеяния и привели к власти усташей – один из самых отвратительных режимов в послевоенной Европе.

Словом, торжественная церемония не имела никакого отношения к «истории». Зато приобрела большое политическое значение. В то время как Италия становилась все более восприимчивой к иммиграции из Восточной Европы, это устраивало итальянских националистов, давая им возможность выставить своих славянских соседей злодеями – больше чем попытка очернить иностранцев. Событие, случившееся спустя едва неделю после международного празднования освобождения Освенцима, явилось спланированной попыткой обеспечить Италии собственный доморощенный холокост. Итальянцы изображали себя жертвами, а своих ближайших соседей – вершителями зверств. Не менее важно, по мнению Джанфранко Фини, сомнение в отношении традиционного акцента на том, что итальянский народ – жертва зверств фашистов. Злодеями на этой памятной церемонии были не правые, а левые. Хитрый способ снять вину за события далекого прошлого с предшественников Джанфранко Фини – итальянских фашистов.

Некоторые историки предположили, что ненависть и соперничество между конкурирующими национальными и политическими группировками в Европе будет существовать до тех пор, пока мы отмечаем события войны и непосредственно послевоенного периода. Памятная церемония в 2005 г., безусловно, не способствовала развитию дружеских отношений с северо-восточными соседями Италии. Возможно, известный афоризм Джорджа Сантаяны – «те, кто не помнит прошлое, обречены повторять его» – следует переиначить: именно потому чтомы помним прошлое, мы обречены повторять его. На эту мысль, вероятно, наводит гнетущее повторное появление национальной ненависти в разных странах за последние два десятилетия.

Однако если бы я действительно полагал, что память о былом – причина неиссякающей ненависти, то никогда не написал бы эту книгу. Ворошить старые угли войны, повторять рассказы – источник столь многих противоречий крайне безответственно. Следуя логике данного аргумента, об этом периоде вообще не должно быть ни книг, ни газетных статей, ни художественных или документальных фильмов – передача рассказов из поколения в поколение превращается лишь в порочный круг. Почитание памяти и сама память становится грехом. Единственная эффективная линия поведения – намеренное забвение.

Но забвение – не вариант. Во-первых, события такого масштаба невозможно забыть. Усилия коммунистов вытеснить культурную память в годы холодной войны, попытки забыть прошлое привели к дальнейшему возмущению и в конечном счете опасному искажению фактов. Искаженные факты гораздо более опасны, чем реальные. Но мы не должны забывать ни те ни другие. События, создавшие мир вокруг нас и продолжающие формировать его в наши дни, важны не только для историков, но и для всех людей. Именно наша память о прошлом делает нас теми, кто мы есть, не только на национальном, но и на глубоко личном уровне.

Непосредственно послевоенный период – один из самых важных в нашей недавней истории. Вторая мировая война уничтожила старый континент, послевоенный период стал изначальным хаосом, из которого появилась новая Европа. Именно в это, полное насилия и мести время впервые сформировались многие наши надежды, стремления, предрассудки и обиды. Всякий, кто действительно хочет понять Европу наших дней, должен сначала понять то, что произошло в решающий созидательный период. Нет смысла избегать трудных или болезненных тем, так как именно они стали строительным материалом, из которого построена современная Европа.

Не наша память о грехах прошлого провоцирует ненависть, а то, как мы их помним. Обычно все мы пренебрегаем непосредственно послевоенным периодом, плохо обращаемся с ним. Версия истории Берлускони и Фини опускает сколько-нибудь серьезное признание преступлений, совершенных итальянцами, точка зрения на историю крымских татар не включает сотрудничество этого народа с нацистами, немецкие изгнанники пытаются представить историю своих собственных страданий эквивалентом страданий евреев.

Те, кто хочет использовать ненависть и обиды ради собственной выгоды, всегда пытаются исказить истинный баланс между той или иной версией истории. Они выхватывают события из контекста, выдвигают обвинения в одностороннем порядке и пытаются убедить нас, что исторические проблемы – это проблемы наших дней. Если мы хотим положить конец ненависти и насилию, мы должны делать все с точностью до наоборот. Показать, что соперничающие точки зрения на историю могут существовать параллельно, зверства прошлого вписываются в их исторический контекст, а вина за них лежит не на одной стороне, а на многих. Мы всегда должны стремиться найти правду, особенно когда дело касается статистических данных, а затем «положить правду спать». В конце концов, это история, и она не должна отравлять настоящее.

Несмотря на множество гнетущих примеров того, как историю используют для возрождения былой ненависти, надежда есть. Из многих примеров я приведу один – отношения между Германией и Польшей. После войны ненависть между ними казалась неизменной и необратимой. Поляки ненавидели народ, который опустошил их страну, убил миллионы ее граждан и создал сеть концлагерей – наверное, самые мощные символы преступлений за весь XX в. – на польской территории. Немцы в ответ тяжело вспоминали жестокость «славян» – изнасилования и убийства миллионов своихсограждан, разграбление своих домов и хозяйств в Померании, Силезии и Восточной Пруссии, а также лишение огромных территорий, переданных международным сообществом Польше.

Однако в 1965 г. польские епископы предложили Германии примириться и простить друг друга. В 1970 г. был составлен договор между Польшей и Западной Германией. Миллионам поляков разрешили посетить своего близкого соседа и увидеть, каковы они, обычные немцы. Была учреждена польско-немецкая комиссия для пересмотра учебников истории, исправления неточной статистики и недопущения открытой манипуляции историческими эпизодами по политическим соображениям. События прошлого не были забыты, но поставлены в должный контекст. В настоящее время немцы и поляки в целом считают друг друга дружественными народами. Оставшаяся ненависть – удел небольших групп – изгнанников с одной стороны и представителей старого поколения поляков с другой. Обе эти группы вымирают или сдают свои позиции с течением времени.

Для большей части молодежи в Польше и Германии события войны и послевоенного периода уже не являются предметом спора. Национальное соперничество может время от времени возникать в ходе футбольного матча, но речовки и лозунги польских и немецких футбольных болельщиков обычно носят спортивный характер. Что же касается глубокой ненависти, той, которую требовали испытывать комиссары и ветераны войны, то ее в настоящее время большинство молодых людей считает почти древней историей.

Благодарности

Исследования для написания этой книги явились грандиозной задачей и никогда не были бы завершены без огромной помощи отдельных лиц и организаций по всей Европе. Я глубоко благодарен Фонду К. Бланделла за щедрую субсидию, которая дала мне возможность оплатить значительную часть исследований. Я в особом долгу перед Иоанной Пилат, Барбарой Хершенредер, Касией Пьекарской, Иреной Колар и Анной Плебан за их помощь в сборе и переводе польских и украинских документов и за знакомство с многочисленными польскими свидетелями послевоенных событий. Я никогда не смог бы разобраться в лабиринте чешских и словацких источников без помощи Микаэлы Андерловой, Мартины Гораковой и Даши Коннолли, а Александра Шерли была послана мне Богом, когда дело дошло до перевода хорватских документов. Мои усилия справиться с итальянскими, французскими и немецкими источниками сильно облегчила Дженни Конделл, Джон Коннолли и мои сестры Натали и Сара, знающие много языков. Моя теща Жужи Мессинг также без устали работала над переводами огромных отрывков венгерских книг и документов.

Служащие дюжины организаций по всей Европе и в Соединенных Штатах оказывали мне постоянную помощь, но особенно следует упомянуть Британскую библиотеку, чьи поразительно богатые коллекции документов на иностранных языках не сравнятся ни с чем. Я также очень благодарен доктору Ричарду Баттервику и доктору Бояку Алексову из Школы восточноевропейских и славянских исследований Лондонского университета за то, что они познакомили меня с некоторыми вышеупомянутыми исследователями, и Питеру Харту из Имперского военного музея за бескорыстные экспертные оценки, когда я начал свою работу.

Я отдельно хотел бы поблагодарить всех тех, кто согласился побеседовать со мной о событиях, вызывающих часто болезненные воспоминания, особенно Бена Хельфготта, Анджея С. (который пожелал остаться неизвестным), Барбару Палеолог, Штефу Бажковску, Ханку Пиотровску, Марию Бьелику, Марыльку и Алика Оссовски, Збигнева Огродзински. Именно их вклад вдохнул жизнь в мое сухое архивное исследование.

Как всегда, я очень благодарен своим великолепным литературным агентам Саймону Тревину и Ариэлле Файнер из «Юнайтед эйджентс» и Дэну Мэнделу из «Сэнфорд Дж. Гринбергер ассошиейтс». Они непревзойденны в тех областях, в которых я совершенно некомпетентен.

Я также должен поблагодарить своего замечательного редактора Элео Гордона, без помощи которого эта книга была бы вдвое длиннее и менее интересная. Благодарности также полагаются невоспетым героям издательства «Пенгуин букс», чьи экспертные оценки в области продажи, маркетинга, рекламы, дизайна и выпуска книг столь жизненно важны для любого произведения. Особое упоминание – сотрудникам отдела по зарубежным правам издательства, которые почти без посторонней помощи сделали эту книгу коммерческой реальностью.

И наконец, как и во многих областях моей жизни, моя величайшая благодарность моей супруге Лизе за ее помощь, терпение, любовь и всестороннюю поддержку в течение тех лет, которые ушли на написание книги. Без нее это было бы невозможно.

Примечания

1

Труд делает свободным ( нем.).

2

Гимн Хорста Весселя. Хорст Вессель – один из нацистских официальных героев, автор партийного гимна.

3

Свободна от евреев ( нем.).

4

Член боевой фашистской организации ( ит.).

Content

Кит Лоу
Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны

Введение

Часть первая НАСЛЕДИЕ ВОЙНЫ

Глава 1 ФИЗИЧЕСКОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ

Глава 2 НЕВОСПОЛНИМЫЕ УТРАТЫ

Глава 3 ПЕРЕМЕЩЕНИЕ

Глава 4 ГОЛОД

Глава 5 МОРАЛЬНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ

Глава 6 НАДЕЖДА

Глава 7 ПАНОРАМА ХАОСА

Часть вторая МЕСТЬ

Глава 8 ЖАЖДА КРОВИ

Глава 9 ОСВОБОЖДЕННЫЕ ЛАГЕРЯ

Глава 10 РАБСКИЙ ТРУД

Глава 11 НЕМЕЦКИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ

Глава 12 ПЕРЕМЕНА ФОРТУНЫ

Глава 13 ВРАГ ВНУТРИ

Глава 14 МЕСТЬ ЖЕНЩИНАМ И ДЕТЯМ

Глава 15 ЦЕЛЬ МЕСТИ

Часть третья ЭТНИЧЕСКИЕ ЧИСТКИ

Глава 16 ВЫБОР ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

Глава 17 БЕГСТВО ЕВРЕЕВ

Глава 18 ЭТНИЧЕСКИЕ ЧИСТКИ НА УКРАИНЕ И В ПОЛЬШЕ

Глава 19 ИЗГНАНИЕ НЕМЦЕВ

Глава 20 ЕВРОПА В МИНИАТЮРЕ: ЮГОСЛАВИЯ

Глава 21 ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКАЯ ТЕРПИМОСТЬ И ВОСТОЧНОЕВРОПЕЙСКАЯ НЕТЕРПИМОСТЬ

Часть четвертая ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Глава 22 ВОЙНЫ ВНУТРИ ВОЙН

Глава 23 ПОЛИТИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ ВО ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ

Глава 24 ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В ГРЕЦИИ

Глава 25 КУКУШКА В ГНЕЗДЕ: КОММУНИЗМ В РУМЫНИИ

Глава 26 КОММУНИСТЫ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

Глава 27 СОПРОТИВЛЕНИЕ «ЛЕСНЫХ БРАТЬЕВ»

Глава 28 ЗЕРКАЛО ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

Заключение

Благодарности

Примечания