Адива Гефен

Алмазная пыль

Двое топтались на тротуаре возле фургона, напоминающего распахнутыми дверцами пасть кита, и запихивали внутрь отчаянно сопротивляющегося третьего.

Много лет прошло с тех пор; всё развеялось и улетучилось, но до сих пор я чувствую запах кислого от страха пота, вижу перед собой его глаза, теряющие ясность, слышу смех тех двоих, что волокли его и пытались впихнуть в большую машину.

Своими зелеными халатами и шапочками те двое походили на членов какого-то тайного братства. Действия их были на удивление размеренными и слаженными — похоже было, что выполняли они эту процедуру несчетное число раз, и каждое движение трепыхающегося пленника было известно им заранее. А тот — несмотря на свою худобу, бледность и несчастный вид — сопротивлялся и старался вырваться. Эти громилы всё пытались натянуть на него смирительную рубашку и связать рукава за спиной, зная, что только так смогут подавить его сопротивление. Но он не сдавался. Изо всех сил держался за ворота, потом хватался за ветки жимолости, упирался ногами в раскаленный асфальт, а когда тем двоим удалось доволочь его до машины, он изловчился уцепиться за дверцу и громко запел:

— Вас махт дер Меир, ди клайне Меир…

Якоб пел, а сбежавшаяся со всей улицы Ахад а-Ам публика стояла у забора нашего дома и восторженно аплодировала. Как знаменитый артист, закончивший представление, оглядывал он приветствовавших его зрителей. Я знала, кого он высматривает в жаждущей зрелищ толпе, получающей сейчас дневную порцию своего законного удовольствия. Он искал моего дедушку.

— Дер клайне Меир унд ди гроссе Ималайя…[1] — несчастный вопил во всё горло песню, которая выводила из себя бабушку Йону. Я поднялась на цыпочки и помахала ему нотной тетрадью.

— Дедушка Макс уехал, — закричала я громко, как только могла. — Макс у-е-хал, ты помнишь? Он уехал на Мертвое море… Его здесь нет!

Он поводил взглядом по толпе, словно ища, откуда голос, а потом выпрямился, поднял руки и быстро-быстро замахал ими, как большая птица, собирающаяся взлететь.

Двое зеленых, воспользовавшись моментом, вновь накинулись на него. Он не растерялся и с такой силой оттолкнул здоровенных санитаров, что они стукнулись о дверцу машины.

— Ди клайне Меир… — вопил он.

— Видали? Он силен, как бык, — сказал кто-то возле меня.

— Будет лучше, если его заберут. Там умеют справляться с такими мишигенес[2], — сказал Шулем из магазина. Его жена Хана согласно закивала, гордясь умом своего мужа.

Я хотела сказать, что они ничего не понимают, что Якоб Роткопф — золото, что он из моей семьи, что мой дедушка присматривает за ним…

— Вот вернется дедушка — он вам всем покажет! — заорала я.

Он меня не видел. Я протискивалась сквозь толпу, пытаясь приблизиться. Я должна была ему напомнить, что дедушки здесь нет, сказать, что он никогда не позволил бы его забрать. Я хотела объяснить ему, что он не виноват, что это всё из-за меня. Что мама видела нас и рассердилась. Поэтому она их и вызвала. Всё из-за меня…

Он замер, и, как мне показалось, что-то сказал, но я его не слышала. Я слышала только толстую портниху Шрагу — я стояла между ней и Абрамом, помощником Шулема из магазина:

— Позор! — кричала Шрага. — Разве можно так поступать с человеком!

Санитары с удвоенной силой набросились на свою жертву и втиснули голову несчастного Якоба в широкую прорезь рубахи.

— Не бой-ся! — закричала я.

Абрам задвинул меня назад и сказал, что детям не следует на такое смотреть.

Якоб выпрямился, недоуменно натянул рубаху, в которую угодил, как в силок, и растянул полы, рассматривая их с таким видом, будто только сейчас обнаружил, что кто-то испортил его лучший костюм. Затем стал размахивать длинными рукавами, пытаясь помешать зеленым их связать, но уж теперь-то двум здоровякам удалось таки его скрутить, связать за спиной рукава и силой запихнуть в чрево машины.

— Зачем же силой? Постыдились бы! — закричал почтальон Шломи, бледный человек с рябой кожей.

— Евреи, хелпен, — завывал Якоб, — хелпен мир, юден…[3]

— Я расскажу дедушке! — закричала я изо всех сил. — Не бойся, Якоб…

— Так вот ты где! Чего ты орешь? — Мама больно ткнула меня острым локтем и крепко схватила за плечи. Я попыталась вырваться из ее сильных рук. Рядом с ней стояла тетя Рут с гладко зачесанными волосами, стянутыми черной сеткой. Мне всегда казалось, что у нее там гнездятся страшные тараканы.

— Постарайся утихомирить девчонку, — сказала Рут, издав сухой высокий смешок.

Я пнула ее изо всей силы.

— Что ты вытворяешь, мерзавка, — вскрикнула тетя.

— Так тебе и надо, — заорала я. — И тебе тоже! — закричала я на маму, пытаясь лягнуть и ее. — Ты не должна была им звонить, он мне ничего не сделал… Ничего… Мы просто танцевали там, мы ничего не делали! Он только учил меня свистеть и рассказывал о том, что было там… Это лучший дедушкин друг, он не из тех, кого просто так выгоняют.

— Он именно из тех, кого выгоняют, — проворчала тетя.

Мама держала меня, не ослабляя хватку:

— Он — сумасшедший, который водит девочек в свой подвал, — отрезала она. — Он ненормальный!

— Он только играет с нами и не делает ничего плохого. Я говорила тебе — он играет со мной и Лиором, как играл со своим младшим братом Борисом. Он учит нас петь по-немецки смешные песенки и пересказывает всю книгу «Бытие» задом наперед. Зачем ты им позвонила? Вот вернется дедушка — он тебе покажет…

— Как ты разговариваешь с матерью? Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не ходила в его подвал… — Она окинула взглядом небольшую толпу, собравшуюся теперь вокруг нас. — Мне неизвестно, что он делает с девочкой, — сказала она извиняющимся тоном. — Те, кто прибыли оттуда способны на всё, он немного фрикт[4], — она потащила меня за собой во двор нашего дома.

— Знаешь, что дедушка с тобой сделает? Я ему расскажу про тебя, и он…

Мама размахнулась большой пластиковой сумкой и хлестнула ею меня по лицу. Ручка попала мне в глаз. Я заревела. Мама испуганно прижала меня к себе. От нее пахло скипидаром и краской.

— Они отвезут его в подходящее для таких как он место, — тихо сказала она. — Я сделала это ради тебя, если бы я его не поймала, он мог бы сделать с тобой невесть что… Об этом даже говорить нельзя…

— Ты не понимаешь! — плакала я. — Это из-за того, что Проклятыйгитлер отнял у него всю семью и отправил его в концлагерь, поэтому он такой.

— Ну, хватит! Что ты плачешь, как маленькая? — Она никак не хотела меня понять. — Не будь глупой! На новом месте им займутся. Ему будет там лучше… И дедушка сможет его навещать.

Я знала, что она говорит чепуху. Что она поступила ужасно. Он нам с Лиором всё-всё рассказал! Про свою маму, красивую и белолицую, как принцесса, про своего брата, который так красиво играл, что звезды собирались над их домом послушать музыку, и про людей в черных сапогах и с красными повязками на рукаве, которые велели ему идти на вокзал. Он думал, что это просто какие-то учения, а вернулся домой через четыре года, постаревшим лет на сто, и обнаружил, что в его доме живут чужие.

Я хотела ей рассказать, но у меня вдруг перехватило дыхание. Живот пронзило острой болью. Мама трясла меня, хлопала по спине:

— Хватит, успокойся, дыши спокойно. Нельзя же так! Ты же знаешь, что тебе нельзя так задерживать дыхание. Перестань! Вы мне еще спасибо скажете, что я ему помогла, — она обняла меня и сунула мне в руку зеленый футляр с флейтой, похожий на длинную колбасу. — Иди скорее! Урок уже начался.

Я не пошла на урок флейты. Дождалась, пока она скроется в дверях дома, и спустилась в его подвал.

В подвале пахло чем-то сладким, как будто там праздновали день рождения, и все пакеты с сюрпризами, приготовленные для детей, остались там — открытые и пахучие. Старая одежда, привезенная им оттуда, которую он бережно хранил в чемоданчике, была разбросана по полу. Я подняла его старую мандолину. Две струны были оборваны. Маленькие деревянные игрушки, сделанные его ловкими руками, были рассыпаны по большой деревянной кровати, которую дедушка купил ему, когда он у нас появился.

«Когда дедушка Макс приедет с Мертвого моря, он постарается вернуть Якоба сюда», — подумала я, перебирая струны черного инструмента. Дедушка уложит Якоба на кровать, как ребенка, обнимет его и скажет: «Алес ин орднунг[5]». Конечно же, он его вернет! Никто не сможет устоять против моего дедушки. Я сложила разбросанную одежду и уже хотела засунуть ее в чемодан, как вдруг дверь подвала распахнулась, и на пороге появились мама и тетя Рут.

— Что ты тут делаешь? — спросила мама.

— Ничего.

— Почему ты не на уроке?

— Не было урока.

— Тебе здесь не место! Иди наверх и займись уроками. А если ничего не задано, почитай книжку, как воспитанная девочка.

Я медленно побрела к выходу. Остановилась в дверях и посмотрела на них. Усевшись на диван, они рылись в его вещах, в тяжелых книгах, в рисунках его брата, который сейчас — ангел.

Тетя Рут подняла глаза и зло уставилась на меня. Она поднялась, чтобы догнать меня и схватить, но мама ее остановила.

— Не трогай ее, — сказала она. — Я с ней потом сама разберусь.

Убегая оттуда со всех ног, я знала, что до приезда дедушки у меня будет еще много времени, чтобы положить на место все вещи Якоба — лучшего дедушкиного друга.

1

Как меч самурая, рассек телефонный звонок ночную тишину, обрубив ласково опутавшую меня паутину сна.

Какое-то мгновение я не понимала, сон это или явь. Звонок не прекращался. «Тррррр…» — настойчиво пилил он тьму. Спящий рядом со мной мужчина лежал на спине, спокойно дыша, как свойственно мужчинам после бурной ночи любви.

«Габи», — мысленно сказала я себе.

«Что?»

Не отвечать. Зачем отвечать? Это только неприятности. Никто не станет звонить в такое время, чтобы сообщить тебе, что ты выиграла кругосветное путешествие или принята на роль немой певицы в сериале. Пусть подождут! Известия, приходящие ночью, — как черти, являющиеся из тьмы. Лучше отложить сражение с ними до дневного света.

Я с головой укрылась одеялом. Не слышать, не отвечать, не быть. Но любопытство разбирало. Может, это папа или дедушка Макс, может быть, опять случилось что-то ужасное. Я, как слепая, пошарила в поисках выключателя. Где я, черт побери? Это не моя комната!

Постепенно сознание прояснилось. Я в доме у папы, который опять уехал в свой «Париж». Я обещала ему присматривать за домом, поливать львиный зев, вынимать почту и выгуливать старушку Бой. Моя рука нащупала груду книг, затычки для ушей, серьги, стакан с водой и пепельницу, которая свалилась со стола в эту напряженную ночь, разметав свое серое содержимое во все стороны. Вот где ты прячешься, маленький невидимка… Щелчок выключателя — и комнату залил мягкий свет. Часы возле кровати показывали три часа и десять минут. Три часа ночи! Три!

В моем расписании такого времени нет!

На подушке покоилась красивая голова. Некто Арик — кибуцник из Маор-Даром, неплохой партнер для секса. Я подобрала его в кафе «У Брахи» в Яффо, в переулке за театром «Гешер».

Телефон не умолкал. Еще один звонок, и он утихнет, надеялась я, но он не переставал. Как голодный младенец, который не желает умолкнуть, не получив бутылочку с молоком или кончик соска.

И вдруг — тишина. Безмолвие завладело комнатой в один миг. «Вот и хорошо», — подумала я, и меня сразу же стали мучить дурные мысли. Может быть, кто-то в беде. В нашей семье всегда кто-нибудь в чем-нибудь нуждается. У папы неприятности, дедушка Макс забыл, как отключить сигнализацию, Мориц, жуткий пес, загрыз кого-то из соседей, Газета сжег свой домишко, тетя Рут беременна — что-нибудь наверняка произошло.

«Ерунда, всё в порядке, — попыталась я себя успокоить. — Ошиблись номером. Я сама взгромоздила целую башню беспокойства».

Слева от меня красавец Арик коротко всхрапнул, поворочался, сбрасывая одеяло, и свободно раскинул ноги. А вдруг это звонит брошенная им жена или любовница? Отчаявшаяся женщина выследила нас, сумела раздобыть номер телефона и решила выяснить отношения с Ариком именно сейчас? Но ведь до того, как мы перешли к практическим действиям, он рассказал мне, что он убежденный холостяк. Впрочем, кто знает — не ждут ли его где-нибудь четверо сопливых детишек, которые ищут пропавшего отца, забывающего посылать алименты.

Я собрала с пола окурки, укрыла Арика, потушила лампу и закуталась в одеяло. Поискала в подушке углубление, в котором прячутся сны. Мысли не покидали меня.

Если бы мой брат Лиор был здесь, он бы посмеялся: «Брось! Забудь про звонок. Это приказ! Помни, что плохие вести — как вши, от них надо держаться подальше. Стоит им найти хозяина — не отстанут. Только размножатся».

Как весть о твоей смерти. Будто бы можно было от нее убежать. Будто, если бы посланцы судьбы — двое смущенных солдат — не нашли бы нас и не сообщили бы нам, запинаясь, это известие, твое тело не было бы разорвано, и душа не покинула бы его.

От этой вести нельзя было убежать. Она немного задержалась в пути, но, в конце концов, добралась до нас, когда ты уже четыре или пять часов был мертв.

В тот далекий четверг в семь часов и семь минут, в тот самый миг, когда тебя разметало во все стороны силой взрыва, я читала «Трое в лодке». Эту книгу рекомендовал мне ты. Ты посоветовал перечитать ее в подробно комментированном издании, не пропуская ни одного комментария или дополнения. Я вижу себя, сидящей на твоем деревянном белом стуле с ногами на зеленой подушке, хранящей твой запах. Меня пьянит путешествие этих троих с собакой по английским каналам, и мне не приходит в голову, что в эту самую минуту закончилось твое путешествие по жизни.

Мама и папа — тогда еще мама и папа, объединенные в одно, как и положено родителям — ушли в оперу. В театре давали «Бориса Годунова», и папа весь день волновался. Он и она любили оперы, хотя и знали, что они всегда плохо кончаются, и герои всегда умирают. Они ушли из дому нарядные и веселые, пообещав принести мне подарок из музыкального магазина при театре, и не знали, что это в последний раз они будут так сидеть — мамапапа — ее кудрявая голова рядом с его головой, ее рука в его руке. Он, закрыв глаза от удовольствия, напевает арии героя и героини. Она мысленно планирует новую выставку или думает о художественной ярмарке, где сможет представить свои расписанные шелка.

Откуда им было знать?..

…А когда опера закончилась, они, довольные, вышли из театра, сели в машину и поехали домой.

Я снова и снова мысленно рисую эту картину. Мама и папа выходят из машины, стоя на пороге, роются в карманах или сумке в поисках ключа, может быть, спорят о дирижере или о декорациях — и не представляют себе, что ждет их через пару минут. И всё это время солдаты сидят в армейской машине и смотрят на них. Ждут, чтобы они вошли в дом.

Я услышала, как открылась входная дверь и через минуту — крик. Я вышла из комнаты. Стояла на лестнице и смотрела на них. Он поддерживал ее, обнимая ее так, будто боялся, что если уберет руку, она исчезнет. Она не плакала, только повторяла: «Злая земля, злая и мстительная земля, земля без любви, это злая земля…»

Сразу же появилась тетя Рут — губы напряжены, волосы затянуты туже обычного — готовая принять на себя внезапно возникшую боль. Позвонили из части и попросили ее прийти (не представляю, как они ее нашли). Кто-то говорил мне, что есть инструкция, предписывающая присутствие кого-нибудь из близких, который мог бы плести чепуху о том, что погибший солдат теперь ангел, что он рядом с богом, или что-то вроде этого.

На соседней подушке всё так же спокойно похрапывал Арик. Образ Лиора рассеялся. Я закрыла глаза, пытаясь удержать его. Подожди, братик, просила я. Еще минутку. Только ночь возвращает тебя к жизни. Дай мне еще пару мгновений… Он улыбался и дергал меня за косы, звал меня на урок шахмат, пел о сапожнике и сапожнице: «Ловко гвоздик я забью, посмотри на мой шнурок. Лишь в убытке молоток…» А потом, как всегда, уходил, равнодушный к моим мольбам. Его лицо уменьшалось, становясь прозрачным, размытым, пока совсем не исчезало в сером облаке.

Я закуталась в одеяло и попробовала посчитать — неважно, что. Что-нибудь посчитать, чтобы опять заснуть. Прищепки, бананы, кошек, взрывающиеся джипы. И тут вновь затрезвонил телефон. Кто-то очень хотел меня найти. На этот раз я приняла решение мгновенно. Сбросила одеяло, вышла и сняла трубку телефона в соседней комнате.

— Алло, кто говорит?

— Габриэла? Данке гот, что ты здесь делаешь? Где папа?

Дедушка Макс. Всего лишь дедушка Макс. Мне следовало догадаться. Папа рассказывал, что в последнее время ему трудно заснуть, и он звонит ему в самое неподходящее время.

— Ты забыл, дедушка? — Облегченно вздохнула я. — Он в Париже, на конференции. Тебе что-нибудь нужно?

Про конференцию в Париже мы рассказывали дедушке, когда папа ложился в больницу на горе Кармель.

Дедушка не ответил. Я подозревала, что он прекрасно знает, что такое этот папин «Париж». Но, выполняя папины указания, продолжала разыгрывать комедию.

— Папа же сам сказал тебе, что уезжает, — поторопилась я оправдать ложь. — Очень важная конференция хоровых дирижеров. Я присматриваю за его домом. Что-то случилось?

— С кем ты?

— А что такое?

— Отвечай — ты одна?

Ну, дает дед!

Из другой комнаты донесся храп.

— Зачем тебе?

— Я прошу ответить, это важно.

— Да одна я, совсем одна, дедушка.

(В конце концов, этот Арик — всего лишь случайный партнер для секса.)

— Ты не врешь?

— Сказать по правде, у меня тут девушки из ансамбля Зигфрида, — попыталась я пошутить. — Все до одной.

Девушки Зигфрида были любимыми девушками деда. Давно, когда бабушка Йона еще приглядывала за ним, он, скрываясь от нее, рассматривал в старых журналах фотографии этих стройных девушек, которые, подняв ногу под углом, идеально обнажавшим стройное бедро, улыбались вечности.

— Что мне делать? Скажи мне — что? — в его голосе слышалось отчаяние.

— Что тебе нужно, деда?

— Мне нужен твой отец, но если он в Париже… Это плохо, не гут.

— Может, поговоришь с тетей Рут? — Пустое. Ни малейшего шанса, что он захочет говорить со своей старшей дочерью. Он любил Рут, как опытная мышь любит сыр в мышеловке. Издали и недоверчиво.

— Рут, — гневно выдохнул он. — Что ты выдумываешь, траут[6]! Нет, только не Рут! Что же мне махен?

— Ты пугаешь меня, деда! Хочешь, я приеду к тебе?

— Ну, хорошо… — он странно вздохнул, — да, приезжай. Но шнель, Габи, зеер шнель!

Когда дедушка волнуется, он путает иврит с немецким. Хоть дед и приехал в Страну давно (аж в начале тридцатых годов, когда нацисты еще не шагали по улицам его Вены), немецкий язык всё еще жив в нем. Здесь прошла его молодость, иврит — язык, с которым он взрослел, на котором учился. «Я влюбился в иврит, — говорил он. — С его помощью я делал своих детей, у меня внучка ругается на иврите, но думать — это я могу только по-немецки». Он хорошо запомнил не только язык. Австрийские колбаски кнак вурст издающие треск, когда их кусаешь, и пирожные занекухе и биненштих он тоже помнил очень хорошо…

— Габи! Ты кумен? Битте![7] — Дедушка не отступал.

На меня тучей навалилась усталость.

— Сейчас четверть четвертого, дедушка, — попыталась я отвоевать остаток ночи. — Если это не срочно, я подскочу к тебе утром, хорошо?

— Нет! Это невозможно, ты должна приехать сюда сейчас же, только шнель! — быстро прошептал он, глотая слова, будто опасался, что силы зла расположились вдоль линии, соединяющей его лабораторию в Герцлии и дом моего отца в Рамат а-Шароне, и подслушивают.

— Битте, — умоляюще пробормотал он, — ты нужна мне здесь. Сколько времени тебе нужно, чтобы приехать?

Чтобы мой дед умолял?!

— Ты плохо себя чувствуешь, дедушка? Позвонить доктору Бергеру?

Он помолчал, как будто считал себе пульс, потом сказал:

— Ну, нет, всё в порядке, я в порядке. Но кое-что здесь нужно привести в порядок.

Если не дедушка, то, может быть, это его вечный спутник Якоб-Газета? Так или иначе — я решила ехать и стала шарить в поисках туфель и одежды, которую мы с Ариком разбросали в порыве страсти тремя часами раньше.

Я даже предположить не могла, что, как только выйду из дома, земля начнет трескаться у меня под ногами, угрожая разинуть пасть и обнажить то, что годами хранилось в тайне.

2

Дедушке Максу 85 лет, и он до сих пор в здравом и светлом уме, очень сильный и умный. Мы с Лиором называли нашего мощного деда «Макс-маг». Если он попросил приехать шнель, значит надо ехать очень шнель. Шесть минут — и я уже одета, обута и готова.

Я остановилась на пороге дома, отразившись в большом зеркале напротив двери. Знала, что дед окинет меня взглядом и проворчит, что я слишком худа, попросит отрастить обратно косы и не ходить остриженной, как подросток.

«Габриэла!» — призвала я себя к порядку.

«Что?»

А вдруг его связали? Вдруг в дом проникли взломщики, и тебе придется вызволять его из лап похитителей? Тебе сейчас прическа важна?! Соберись! У Филиппа Марло был пистолет, у мисс Марпл — мясницкий нож. Так не отправляются на ночное приключение!

Я вернулась и пошарила в папином ящике с инструментами. Вытащила из беспорядочной груды тяжелый молоток и ржавую отвертку, захватила из кухни зубчатый нож и взяла недавно купленную новую игрушку — цифровой фотоаппарат, чтобы запечатлеть каждую деталь. Для порядка. Кто знает, что там творится! Всё это я спрятала в большую матерчатую сумку.

По пути к выходу я бросила последний взгляд на Арика. Его совершенное тело, которое так хорошо ласкало меня, покоилось на двуспальной кровати. Арик — поистине достойный представитель мужского племени. Поколебавшись, не оставить ли ему записку типа «Подожди меня здесь. Продолжим начатое» или «Будь готов — я вернусь!», я отказалась от этой затеи. Захочет — останется. Не захочет — уйдет.

Когда я, наконец, вышла из дому, было без двадцати четыре. В этот призрачный час — если не обращать внимания на светофоры — поездка из Рамат а-Шарона до промзоны на границе Тель-Авива и Герцлии занимает десять минут.

Декоративные перечные деревья бросились ко мне из темноты, неистово размахивая тонкими ветками. Наконец-то зимний ветер! Может быть, он подхлестнет облака и нашлет на нас зиму. Конец ноября — а еще не упало ни капли дождя.

Мне показалось, что от стены отделилась черная тень. Я замерла. Это просто куст, раскачиваемый ветром! Нервы ни к черту! Я лихорадочно набрала номер на мобильнике. Хотела вновь услышать дедушкин голос, попытаться успокоиться. Надеялась, что, когда он узнает, что я уже еду к нему, окажется, что, в общем-то, всё в порядке. Что это была ложная тревога.

Но дедушка не отвечал.

Я запаниковала.

В голове у меня с бешеной скоростью проносились картины, одна страшнее другой. Мориц, жуткий пес Якоба, растерзал какого-нибудь важного пуделя; три взломщика проникли в дом и угрожают жизни дедушки — в эту самую минуту один из них приставил ему нож к горлу и требует выдать секретную формулу порошка; сбылось гневное пророчество бабушки Йоны — с Газетой случился приступ буйства, и сейчас он убивает дедушку, режет Морица, танцует с ящерицами, запускает в воздух летучих мышей…

Я обязана быть там! Спасти то, что осталось от моей семьи! Может, надо позвонить в охранный центр, — подумала я в отчаянии. Может, это последний шанс его спасти! Но в глубине души я знала, что нет ни взломщиков, ни ножей, и не охрана спасет дедушку… Он потребовал, чтобы я приехала. Если я позвоню в охрану, которую папа ему организовал, дедушка всё будет отрицать, выставит их в шею и сорвет злость на моем бедном папе.

С тех пор, как не стало бабушки Йоны, папа заботился о дедушке, как о безответственном ребенке. Даже за несколько минут до того, как за ним закрылись стеклянные двери наркологической клиники имени Иегуды и Мирьям Медобоевых, его не оставляло беспокойство о дедушке. «Прошу тебя, Габи, присмотри за отцом, — в тысячный раз говорил он. — Я себе не прощу, если с ним что-то случится именно тогда, когда я там».

«Мы это уже обсуждали, папуля, всё будет в порядке. Да и что может случиться? Ты должен сейчас подумать о себе. С дедушкой всё будет в порядке» — успокаивающе повторяла я.

Он погладил меня по волосам: «Бедная моя! Всё на тебе, все мы, то есть, те, кто остался…»

«Не преувеличивай! — попыталась я усмехнуться. — И не забывай о тете Рут…»

Он презрительно фыркнул. «Тетя Рут! Она и ресницами не пошевелит ради него, эгоистка такая!»

Пусть уж лучше злится, чем жалеет себя!..

Еще и еще раз я пообещала ему заботиться о дедушке. Ясное дело! Я готова была ему всё пообещать. Только бы, наконец, вошел туда, где прочистят трубы его отчаяния, уменьшат боль, где ему дадут надежду еще на год или два. Если бы он попросил, я бы пообещала ему читать старушке Бой вслух биографию Сталина! Пусть только запишется, наконец, у приемной стойки и отдаст себя в их руки. Бедный мой папа! Этот мир для него слишком сложен …

Я захлопнула калитку перед грустными глазами старушки Бой. Она, конечно, рассчитывала на ночную прогулку. Я протянула руку и утешительно погладила ее. Пока парень на подушке проснется, я уже вернусь, готовая к утренним ласкам, — утешила я и себя тоже. Бой залаяла, и ей тут же ответил целый хор. Все соседские собаки проснулись.

Легкое нажатие на брелок старого папиного «форда» — и битая машина отозвалась преданным свистом. В путь! В старую лабораторию.

Старая лаборатория — это большое ненадежное на вид каменное строение посреди большого запущенного участка, с давних пор принадлежащего деду. Время от времени он получал официальные письма с требованиями разрушить эту дряхлую опасную постройку. Иногда ему угрожала мэрия Герцлии, иногда — Тель-Авива. Два органа власти никак не могли договориться, кому из них принадлежит эта территория.

Папа умолял дедушку продать этот участок, реализовать имущество. После того, как не стало его Голубки[8], дедушка терпел одни убытки от своего бизнеса. Но старик стоял на своем. «Не переживай, — отвечал он папе, подмигивая мне. — Для чего же я дожил до таких лет, если не для того, чтобы делать, что мне хочется? Ничего со мной не случится, я и так живу в подарок».

Ветхое строение, в котором решил поселиться дедушка, всё больше терялось среди возводимых вокруг него бетонных чудовищ. Но дедушку это не беспокоило. Он жил в старой квартире над лабораторией, а Якоб-Газета жил в маленькой деревянной пристройке, изображая из себя охранника. По ночам он ходил вдоль забора в сопровождении Морица, патрулируя участок. Утром он возвращался в свою пристройку и валялся там часами, выходя только для того, чтобы собирать со всех дворов на улице старые газеты.

На меня накатила злость. Зачем он перебрался туда? Почему прогнал всех филлиппинок, которых мы для него нанимали? С чего его сиятельство взяло, что они воруют, выносят из дома сокровища и старые тряпки? И какого черта мы ему поддались?!..

Мой дедушка, Максимилиан Авраам Райхенштейн, человек особенный. Необычный. Неудобоваримый. Он ворчлив, своенравен и упрям, как шестьдесят ирландцев. С тех пор, как не стало бабушки Йоны, эти милые качества дополнились турецкой меланхолией. Дедушка всё больше замыкался в себе, пока однажды не решил, что с него довольно! Собрал всё свое движимое имущество и перебрался из квартиры на улице Ахад а-Ам в каморку над лабораторией. В лаборатории он продолжал изготавливать свои хитрые алмазные порошки. Когда-то они завоевали алмазную промышленность во всем мире. Сейчас спроса на них нет. Но дедушка не отчаялся. Как тот старый мельник, который молол солому и песок, чтобы мельница не останавливалась, и соседи не узнали, что пшеница кончилась, — так и дедушка. Каждое утро он входил в лабораторию, а в конце рабочего дня тщательно упаковывал сероватый порошок и ждал заказов.

Папуля пытался возражать против переезда в Герцлию, но никому еще не удавалось заставить дедушку изменить свое решение, тем более — моему хрупкому папе. Дед, никого не слушал. Захватив с собой немного массивной мебели, часть своей мрачной коллекции картин и среди них портреты членов семьи, а также пророков Элияху и Шмуэля (оба гневные и страшные), упаковав кое-какую домашнюю утварь, гипсовые статуи скачущих коней, бронзового нищего, потрепанный по краям ковер, ужасные подсвечники и всякие старые лампы и тарелки, он покинул квартиру, в которой прожил с Йоной пятьдесят лет.

Целых два года пустовала большая квартира на улице Ахад а-Ам. Дедушка говорил, что он не может даже думать о том, чтобы в комнатах, по которым ходила бабушка Йона, поселились чужие люди. Отец твердил, что он надеется на скорое возвращение дедушки домой. А что касается Рут, то у нее были определенные виды на эту квартиру. Она планировала превратить ее в студию для занятий камерного ансамбля, который будет по вечерам развлекать соседей своим бренчанием.

Кончилось тем, что квартира досталась мне. Дедушка сам предложил мне в ней пожить. Я жила тогда в затхлой квартире с тремя компаньонами. Запах, тянувшийся из нашего туалета, был почти так же ужасен, как вонь от носков, останки которых валялись в каждом углу, и доисторических окаменелостей, позеленевших в нашем общем холодильнике. Не было никакой причины там оставаться. За три дня, невзирая на прищелкивания языка тети Рут, я поселилась в просторной дедушкиной квартире.

И всем этим царством, в котором свободно могли бы разместиться шестеро жильцов, правила я одна! Большую часть старой массивной мебели, оставшейся в квартире, я запихнула в одну из комнат. Мне всегда казалось, что эта мебель злится, когда до нее дотрагиваешься. Огромную коллекцию больших картин маслом и скульптур я заперла в другой комнате. Пусть пылятся вне поля моего зрения! Несколько картин остались висеть в гостиной и прихожей, сердито взирая со стен на вечный беспорядок.

Тетя Рут периодически стучала в дверь и спрашивала, нельзя ли получить старый персидский ковер или серебряные подсвечники с рельефным узором из финиковых пальм. «Нет, — неизменно отвечала я. — Ты же знаешь, что дедушка не разрешает мне ничего трогать». Она вздыхала, розовой салфеткой смахивала пыль с большого написанного маслом портрета Эстер Кеслер — тети Макса, висящего у входа, и удалялась.

Как и ожидалось, дорога в этот час была пуста, и светофоры мигали унылым желтым светом, что означало их глубокий сон. Без пяти четыре я припарковала «форд» рядом с заброшенным пикапом деда — остатком роскоши, напоминающем о былом расцвете этого дома и его хозяина. Много лет дедушка ездил на своем пикапе, не утруждая себя продлением водительских прав и полностью игнорируя правила дорожного движения и дорожные знаки. Например, знак «Стоп» он воспринимал как личную обиду. Когда он строил Страну и прокладывал дороги, таких знаков не было, — возмущенно гремел он, — и, тем не менее, все знали, когда нужно остановиться, а когда ехать. А теперь? Всякое ничтожество будет устанавливать здесь новый знак и присылать полицейского его штрафовать?! В конце концов, именно папе удалось раз и навсегда спасти дороги от деда-лихача. Он пригрозил сообщить властям, что дед ездит без прав, и тот сдался.

Меня встретили мрачные тени хлама — закопченные части машин, листы металла, битые бутылки, гнутые полки и сломанные ящики… Казалось, сюда выбросили всё содержимое остановленной лаборатории. Я подошла к большим воротам, покрытым дырчатым асбестом. Легкий толчок — и сразу послышался злобный лай. Жуткий Мориц сообщал всему миру, что кто-то проник на территорию. «Шшшш… Хороший песик», — испуганно прошептала я. Мориц не из тех собак, с которыми хочется встречаться ночью один на один. Выскочив из темноты, он стал подозрительно обнюхивать мои туфли. Ужас! Кто знает, что творится в этой здоровенной собачьей голове!..

Он принюхивался, не выказывая никаких знаков дружелюбия, потом поднял голову и вперил в меня взгляд опытного охранника, подтверждающий, что я прошла проверку. Я почесала его за ушами, продолжая голосом медсестры из палаты для недоношенных твердить мантру «хороший песик… хороший песик…» Он улегся у моих ног и поднял голову, будто просил погладить его еще. Даже такое чудище, как Мориц, не в силах отказаться от ласки…

— Деда! — крикнула я. — Я приехала.

Ответа нет.

Я приблизилась к дому. Тропинка была изрыта Морицем, со всех сторон торчали ветки.

— Кто там? — в освещенном окне первого этажа показалась дедушкина голова.

Я приветственно помахала ему.

— Кто там? — снова его густой голос.

— Это я, — ответила я, не останавливаясь. — Я торопилась к тебе…

— Представься! — прорычал Макс.

Всё. Никаких сомнений. Старикан Макс окончательно спятил. Сначала вызывает меня среди ночи, а теперь устраивает игры начинающих скаутов.

— Я Габи — Габриэла Эстер, названная в честь твоей тети Эстер со стороны твоей мамы Мирьям и в честь бабушки Габриэлы со стороны отца. Или что-то в этом роде…

— Я слышу.

— Габриэла-Эстер-член-семьи-Райхенштейн к твоим услугам, деда. Уроженка Страны в третьем поколении, моего отца зовут Амнон, у него геморрой, а сейчас он в своем «Париже». Нашу собаку зовут Бой, она пукает во сне.

— Корект! — заключил дед. — С тобой есть кто-нибудь?

— Да, хор японских карликов и шесть киргизских виолончелистов. Ну, в самом деле, деда! Это же я, Габи, твоя самая хорошая внучка.

В заключение своей речи я просвистела наши семейные позывные, отдаленно напоминающие песню «Построим родину свою».

— Хорошо, — сказал дед. — Подходи осторожно, чтобы никто не услышал.

— Кто может услышать?

— Тихо подходи, я сказал!

Ладно. Ему хочется играть — пожалуйста! Я со своим дедом не спорю. Сказал — делаем! Так это с Максом Райхенштейном. Если бы мне не было так холодно, я бы, наверное, засмеялась. Но было холодно и темно, и мне очень нужно было в туалет, а когда мочевой пузырь переполнен, мозги работают на низких оборотах — по крайней мере, у меня.

Послышались тяжелые дедушкины шаги, дверь заскрипела, и во двор выплеснулся желтый сноп света.

Сощурившись, я увидела деда, который шел мне навстречу, тяжело волоча ноги. Он был огромен! Даже в старости его белая голова, увенчанная длинными густыми волосами, возвышалась над всеми нами.

Когда он приблизился, я смогла разглядеть детали. Он был одет на удивление парадно. Серебряные волны волос были стянуты резинкой. На нем был галстук и его лучший костюм.

— Наконец-то, — строго сказал он. — Долго же ты добиралась!

— Я очень торопилась, дедушка. Зачем тебе ночью костюм и галстук?

— Ладно, Габи! Делай, что тебе говорят. И почему ты так выглядишь?

— Как — так?

— Плохо, ты совсем не ешь, — проворчал дед и прикрикнул на меня по-немецки.

— По-моему, я выгляжу прекрасно. Что ты ел на ужин?

— Генук[9], — ответил дед. — Идем шнель.

Он зашагал по просторному двору, не оглядываясь. Знал, что я пойду за ним! Я даже обиделась… Вот так вот? Без «как хорошо, что ты приехала», без «как дела у моей единственной внучки?» или «не хочешь ли чего-нибудь попить?» Ни-че-го! Я ринулась за ним, втягивая живот, — мой переполненный мочевой пузырь уже почти подпирал легкие.

— Деда! — догнала я его. — Можно узнать, что происходит?

— Иди и не задавай слишком много вопросов — у стен есть уши а у забора глаза.

— Мне нужно облегчиться.

— Что?

— В туалет. По-маленькому. Пи-пи.

Он не смутился и не отреагировал.

— Шшш… — шикнул он и повелительно махнул рукой. Потом свистнул Морицу.

Мощный зверь подбежал, опустив голову в надежде на поощрение за преданную службу, но дедушка привязал его тяжелой цепью. Мориц разочарованно посмотрел на него: «Так поступают с друзьями?» — читалось в его сразу погрустневших глазах. Но у дедушки не было времени на сантименты.

— Идем, — поманил он меня пальцем и направился в западную часть двора. Там у забора, окружающего территорию лаборатории, стоял домик Газеты. Через примыкающие к нему западные ворота Якоб выходил побродить по окрестностям. Огромные плакаты, висящие на заборе из ржавой проволоки, предупреждали о том, что это частное владение, вход строго воспрещен, и во дворе злая собака, которая не любит чужих и очень кусачая. Возникавшие время от времени инспектора одной из мэрий, требовали снять плакаты и штрафовали деда.

На пороге дедушка задержался и, поколебавшись, решил не входить. Отойдя от двери, он обогнул домик и остановился у кустов розмарина, которые буйно разрослись, образуя темную плотную пещеру. Он оглянулся, проверяя, здесь ли я, а затем опустился на колени и заглянул под кусты.

— Вот, — вздохнул он, выпрямился и потянул меня за руку. — Здесь она и лежала.

— Кто?

— Женщина. Мы нашли ее под кустами.

— Кто?

— Что — кто? Говорят тебе — женщина!

— Кто ее нашел? Ты?

— Да. На этом самом месте.

Это был на удивление бессвязный разговор, но дедушка был так подавлен, что я не решилась спросить, кто эта женщина. Я опустилась на колени и попыталась просунуть голову в розмариновую пещеру, чтобы понять, на что я должна смотреть. Листья, засохшие в жаркие месяцы, оцарапали мне лицо, а ветки вцепились в волосы, будто пытались мне помешать.

Я легла на землю и проползла между кустами.

Первое, что я там увидела, была пара кроссовок, повернутых ко мне ребристыми резиновыми подошвами. Это были самые обычные белые кроссовки — из тех, что найдутся в каждом приличном ящике для обуви. Что бы это значило? Я пошарила между листьями, ища более интересные сюрпризы. Дедушка не заставил бы меня мчаться сюда ради пары кроссовок китайского производства. Но я ничего не нашла.

Я устало выпрямилась.

— Видела?

— Да. Кроссовки. Что это значит?

— Она была там.

Уффф… Это мы уже проходили. Он совсем сбрендил. Наверное, нам всё же следовало проявить настойчивость и определить его в один из этих шикарных домов, где старики его возраста мастерят лошадок из папье-маше и танцуют пассадобль в пять часов пополудни. Я покосилась на «форд» за забором. Он казался самым нормальным местом в округе. Мне так захотелось забраться в него, вернуться в папин дом, урвать пару часов сна и встретить просыпающегося Арика свежей улыбкой!..

Но где-то внутри у меня шевелился страх…Дедушка не так уж и сбрендил. В этих кроссовках когда-то были ноги. Где женщина, которая их носила? Что дед о ней знает?

«Габи», — призвала я себя к порядку.

«Что?»

Глупости! Я просто начиталась детективов. Ничего особенного не случилось. Успокоиться! Всё в порядке.

Конечно, в порядке! Почему бы и нет? Большое дело — найти кроссовки, потерянные кем-то среди ночи. И, как мне кажется, речь идет не о девушке, убежавшей от принца верхом на тыкве…

— Пойдем, Габи. — Дедушка повернулся и пошел, волоча ноги, будто каждый шаг причинял ему боль.

С тех пор, как Газету поселили во дворе лаборатории, я у него не была. Дедушка запретил нам к нему заходить. Я представляла себе, что домик похож внутри на тот самый подвал, — что он завален газетами, которые Якоб зачем-то усердно собирал, что там есть пожелтевшие книги, написанные в другой стране, веселые певчие птички, золотые рыбки, свистульки, бусы и маленькие деревянные игрушки, которые он продолжал вырезать для мальчика, которого уже давно нет… Жилище Газеты казалось мне потерянным раем, доступ в который был нам закрыт после того, как по ужасному, несправедливому обвинению Якоба выдали органам здравоохранения.

Газета был частью дедушки Макса — так же, как и затейливые медные лампы, сердитая мебель, массивные часы с маятником, мрачноватые пейзажи и суровые портреты наших предков с их женами и домочадцами, которые грозно взирали из тяжелых бронзовых рам.

Когда Якоб приехал в Страну, дедушка и бабушка поселили его в подвальчике дома на улице Ахад а-Ам. Бабушка, конечно, думала, что речь идет о предоставлении временного пристанища этому человеку-тени, прибывшему из Европы. Но, когда он обжился в подвале, его уже нельзя было извлечь оттуда, и это стало поводом для бесконечных ссор между дедушкой и всеми остальными. Не только бабушка Йона — и мама, и даже мой покладистый и добрый папа — все хотели освободить подвал от Якоба. Бабушка утверждала, что от него плохо пахнет, что он засоряет двор, что он наделает пожар грудами газет, которые натащил в свой подвал, а когда у нее иссякали аргументы, она, поджав губы, заявляла, что он пристает к «малышке», (то есть, ко мне) и что нехорошо подпускать его к детям. Но дедушка настоял на своем, и гость остался в подвале — пел грустные песни пустым стенам, рассказывал сказки всем, кто хотел его слушать, и делал из дерева маленькие игрушки.

Когда я была маленькая, я была уверена, что вся эта история, которую называют «Вторая Мировая война», — ни что иное, как жестокая драка между Газетой и припадочно дергающимся типом с усиками, имя которого «Проклятыйгитлер», а фамилия — смачный плевок.

Газета действовал на меня завораживающе. Его заостренное лицо внушало страх. «Не плачь, он тебе ничего не сделает, он такой из-за Проклятогогитлера», — успокаивала меня бабушка, когда я прибегала прятаться в ее передник, пахнувший рыбой и чесноком, и тут же сердито звала деда и требовала сатисфакции: «Смотри, как он ее напугал! Бедненькая моя, надо его прогнать! Скажи ему, чтоб не приближался к маленькой!»

(«Маленькой» была я. Всегда. Даже, когда я переросла ее, в глазах бабушки я оставалась «маленькой». Нуждающейся в защите. Еще более маленькой и еще более нуждающейся в защите я стала после того, как на военном кладбище похоронили то, что осталось от Лиора, и женщина, называвшая себя моей мамой, бросила нас, уехав на далекий континент.)

Тогда дедушка обнимал меня, и резкий аромат нефти, исходивший от его одежды, отбивал запах рыбы и чеснока.

«Ну, хватит, что он тебе такого сделал?» — пренебрежительно гремел он, поднимая меня своими большими руками, и объяснял, как бабушка: «Это потому, что проклятый Гитлер всё у него отнял, главным образом — ум. Прекрати реветь. Он душа-человек! Так-то оно в жизни — когда-то он был большим человеком, а сейчас он несчастный человек».

Газета, действительно, ничего мне не сделал. Его несправедливо обвиняли. Я была очарована его меняющимися настроениями, смехом и слезами, умением декламировать Танах задом наперед, своими песнями, рассказами и коллекцией кукол, которых он прятал под одеждой, выдергивал оттуда и рассказывал мне истории о них на своем языке — клоуны в заплатах, черные короли и тоненькие принцессы. Он учил меня складывать длинные гибкие листья и свистеть в них долгим свистом, выращивать шелковичных червей, передразнивать пальмовых голубей, петь и ругаться по-немецки.

Якоб-Газета имел обыкновение бродить по двору дома на улице Ахад а-Ам, тонко посвистывая. «Газеты есть?» — вопрошал он, приблизив ко мне свое лицо. Его жидкие рыжие волосы почти касались моей щеки, и я чувствовала его запах — зеленоватый запах плесени, смешанный с запахом крапивы. Я вытаскивала из сумки пачку газет и клала ее на землю. Якоб не шевелился. Только, когда я уходила, он приближался к газетам, подбирал их и относил в свое убогое жилище. Никто не знал, что он с ними делает.

«Твой брат где есть?» — говорил Газета всякий раз, когда видел меня — представительницу Лиора на этой земле. Он не переставал тосковать по Лиору. И он тоже… Много лет после того, как Лиор был похоронен на военном кладбище, и на его могиле был установлен большой мраморный памятник, Газета продолжал спрашивать, когда он вернется с прогулки. Глядя в землю, он шептал его имя и протягивал мне новую шахматную фигуру, которую вырезал для него. Но Лиору не нужна была ладья в его путешествии в страну мертвых…

«С ним всё хорошо?» — спрашивал Газета, снова и снова разбивая мне сердце. Он не признавал смерти. Как утешительно безумие!

После «того случая» мне запретили к нему приближаться.

«Ради него», — сказал дедушка.

«Ради тебя», — сказала бабушка.

«Ради меня», — сказал мой бедный папа.

Мама молчала.

После того, как дедушка убедил власти, что Якоб Роткопф не опасен для окружающих, и получил его обратно, бабушка поставила определенные условия, и дедушке пришлось подыскать Якобу другой дом. Тогда он отремонтировал для него деревянную времянку рядом с лабораторией, и Якоб переехал туда.

Для меня его жилище было недосягаемым.

Мне очень хотелось войти туда, усесться рядом с Газетой и слушать его истории, но дедушка строго-настрого это запретил.

Теперь мы оба стояли на пороге запретного домика.

3

Раз и другой, и третий огляделся дедушка вокруг, будто видел этот большой двор впервые. Он нервно поскреб предплечья. Затем постучал в дверь тремя четкими резкими ударами. Внутри царила тишина. Дверь оставалась закрытой. Дедушка еще раз повторил серию ударов, похожую на условный знак в детской игре, и, не получив ответа, отказался от стройной музыкальной дроби и заколотил в дверь изо всей силы. Он свистел, стучал, говорил и шептал.

— Это я, Макс… — говорил он, приблизив лицо к двери. — Якоб, открой мне, пожалуйста. Это я, Макс, Макс Райхенштейн…

Наконец из домика донесся ответ. Газета прокричал что-то на своем и дедушкином языке.

— Алес в порядке, — сказал дедушка. — Битте, мах ауф ди тир[10]. Это хорошие полицейские.

Послышался шум — похоже, что Газета отодвигал мебель. Потом раздался сухой кашель, и дверь отворилась. Дедушка не шевелился. Он остался стоять на пороге, глядя в глаза Якобу.

— Данке, — тихо сказал он. — Здесь Габи. Моя внучка. Она приехала нам помочь.

Газета сердито забормотал.

— Ша, ша, — зашептал дедушка тоном Мери Поппинс. — Это моя Габи. Ты ее знаешь. Она — твоя подруга. Она всегда приносить тебе красивые газеты.

Газета не отвечал.

Дедушка вошел внутрь, сделав мне знак следовать за ним. Чуть поколебавшись, я переступила порог и сразу же очутилась в запретной зоне.

Жилье Якоба представляло собой темную загроможденную комнатушку. Не было там ни певчих птиц, ни золотых рыбок. Ни свистулек, ни бус, ни деревянных игрушек. Только груды газет, спертый воздух и тяжелый дух плесени. Кажется, здесь никогда не проветривали. Воняло ужасно. Невозможно было дышать, не кашляя. Я зажала нос и рот рукой, но вонь проникала сквозь любую преграду.

— Дедушка, оставь дверь открытой, — простонала я.

— Ты в порядке?

Я кивнула. Это всего лишь запах. Можно продолжать.

Свисающая с потолка голая лампочка слабо освещала помещение. Постепенно я стала различать знакомые предметы. Стенные часы, некогда украшавшие гостиную в просторной квартире дедушки и бабушки, два старых матерчатых стула, перенесенные сюда из подвала на улице Ахад а-Ам, узкая железная кровать, стоявшая когда-то в одной из комнат дома дедушки и бабушки. Но большую часть пространства комнатушки занимали газеты. На полу, на старой покосившейся этажерке, на креслах, на поломанном журнальном столике — везде высились кучи старых газет, выстроившиеся, как солдаты на параде, в ожидании приказа.

Дедушка остановился у раковины в жалкой кухоньке в углу комнаты. Он казался растерянным. Его красивое лицо было изрезано морщинами, ставшими глубже за одну ночь.

На деревянном столе стояла старая зеленая жестянка. Я вспомнила эту жестяную коробку. Она была в подвале дома на улице Ахад а-Ам. В нее дедушка клал еду для Якоба — так у них было заведено.

Сам Газета сидел, напряженно выпрямившись, на старом стуле. В руке он держал игрушечное деревянное ружье.

Дедушка склонился над ним и зашептал ему на ухо по-немецки. Газета почтительно кивнул в мою сторону, как будто я приехала на бал в его роскошный дворец. В ответ я изящно и элегантно склонила голову, как это требовалось, и ждала, что будет дальше.

Газета молчал. Дедушка тоже. В домике стояла полная тишина.

Да что здесь происходит? Семейный вечер молчания? Меня вытащили из теплой постели для участия в сеансе Випассаны[11] в лачуге Якоба-Газеты?

Я уставилась на дедушку нетерпеливым взглядом, выражавшим один единственный вопрос «Ну?..»

— Вон там. Это там… — ответил дедушка на мой раздраженный взгляд и указал на пол. Там у ног Газеты лежало что-то, накрытое серым армейским одеялом.

Я приблизилась, стараясь не испугать этого несчастного, и осторожно потянула за край одеяла.

Это была женщина. Труп женщины.

Настоящая женщина, с головой и волосами…

Горло у меня сжалось и втиснулось в легкие. До сих пор трупы попадались мне только в детективах — в кино или в моих любимых книгах — там было полно разрезанных на части женщин, сожженных тел, заколотых детей или застреленных мужчин, и всё это не вызывало у меня никакой физической реакции. Но этот труп был здесь, по-настоящему!

Я опустилась на колени. Ее глаза были широко раскрыты и смотрели застывшим взглядом. Волосы лежали на полу, блестя от засохшей на них жидкости, в происхождении которой невозможно было ошибиться. На ней был синий спортивный костюм, покрытый пугающими пятнами. Очень пугающими. Ноги были босы.

— Это труп женщины, — промямлила я и быстро встала. Газета улыбнулся мне счастливой улыбкой и закивал, будто подтверждая мой диагноз.

— Ну, это понятно, — язвительно сказал дедушка. — Что ты об этом думаешь?

— Что с ней что-то сильно не в порядке. Кто это?

Дедушка не ответил.

— Что он с ней сделал?

— Он ничего с ней не сделал, он даже не знает, кто это.

— А ты знаешь?

Дедушка поднял руки вверх.

— Я — нет! Найн! Может, это проститутка? Тут много таких. Бедные девочки… Может, какой-нибудь клиент-имбецил убил ее и бросил здесь.

— Кто-то оставил ее здесь?! В домике Газеты? Дедушка, это невозможно!

— Так, может, она была очень больна, искала, где бы отдохнуть, и умерла здесь…

— Деда!

— Елзо, ихь вайс нихьт. Я не знаю. От чего ты думаешь, она там умерла? — Он сердито взмахнул рукой, указывая на кусты за окном, под которыми лежали белые кроссовки.

— Понятия не имею, и это не мое дело. Для этого существует полиция, деда!

Дедушка протестующе зарычал.

Я приблизилась к женщине. Может, это ошибка?! Может быть, эта женщина, лежащая на полу со спокойным лицом и открытыми глазами, еще дышит, и, если к ней прикоснуться, она встанет и уйдет?.. Я снова склонилась над ней, но Газета, издав предостерегающий звук, замахал передо мной своим игрушечным ружьем. Он вклинился между мной и женщиной и осторожно накрыл ее серым одеялом так, будто это был ребенок, которого ему доверили нянчить.

Я отступила.

— Как она сюда попала?

Дедушка насмешливо шмыгнул носом.

— Ну, Габи! Какая разница? Видишь — нет? Попала…

— Трупы не укладываются сами собой в домиках, деда! Они предпочитают холодильные комнаты.

— Ой, мне плохо, я задыхаюсь, — простонал дедушка и несколько раз громко вдохнул. Знакомые фокусы! Это делается для того, чтобы сообщить окружающим: «Меня нельзя нервировать, так что, будьте добры, прекратите! В моем возрасте я заслужил, чтобы со мной немного считались!»

— С тобой всё в порядке? — Я обняла его. — Может, откроешь мне, зачем ты меня вызвал?

— А кого я мог вызвать?

— Скорую помощь, полицию, начальника городской канализации, председателя комитета работников электрической компании… Не знаю… Кого-нибудь, кто знает, что делать с людьми в таком безнадежном состоянии!

— Абер найн. Я думал, что ты знаешь, что с ней делать. — Он уставился на меня хитрым взглядом. — Твой отец наверняка знал бы…

— Я вызываю полицию!

— Нет! — крикнул дедушка. — Найн, битте, Габи, лучше ты увозишь ее отсюда, это нельзя, чтобы ее здесь нашли, плохо, нихьт гут!

Газета подтвердил дедушкины слова кивком.

— Вы оба сошли с ума? Увезти ее — это значит, прикоснуться к трупу, помешать следствию, скрыть улики. Ни в коем случае!

— Почему? Это только я и ты — кто узнает?

— Дедушка, ты что-то от меня скрываешь? Ты знаком с ней?

Он пробормотал что-то неразборчивое, и поднял на меня глаза, полные надежды.

— Нет, деда, нельзя! Ты прав, с полицией будут неприятности. Мы трое станем главными подозреваемыми, полицейские на нас отыграются, это ясно. Вы же прикасались к трупу, смазали отпечатки пальцев и следы. Будут большие неприятности… Начнут задавать вопросы, терзать тебя, терзать его, нас. Но выбора нет. Тут поблизости бродит убийца и, наверняка, знает, что мы трогали его труп…

— Это шлехт, — сказал дедушка. — Зачем сообщать? Кому нужно? Никакого убийства, была больна, легла там и умерла.

Газета, который прислушивался к нашему разговору, начал трясти женщину, словно пытался ее разбудить. Подергал за руки, за ноги, и, не дождавшись реакции, горестно завыл.

— Скажи ему, пусть прекратит, — испугалась я. — Можно попросить его отойти от нее, деда? Положение и так довольно паршивое, а вы его еще хотите усугубить…

Дедушка подошел к Газете, но тот направил на него игрушечное ружье.

— Ахтунг! Нихьт пройти, — приказал Газета.

— Не проходим! — сказал ему дедушка. — Габи хочет увидеть ее еще раз вблизи, только посмотреть.

Газета наморщил лоб и важно кивнул.

Я вынула из сумки фотоаппарат и стала фотографировать женщину. Ее руки лежали на полу над головой, вытянутые назад. Казалось, она всё еще пытается сопротивляться тому, кто ее волок. Газета радостно замигал мне, поднял над головой деревянное ружье и улыбнулся. Я склонилась над женщиной и сфотографировала ее серое лицо.

— Зачем ты это делаешь? — сердито спросил дедушка.

— Не знаю. Зачем он перетащил ее сюда?

— Он не понял, что это мертвая женщина.

— Как? Кто ее нашел?

— Это Мориц. Дизер хунд [12]. Он лаял, не переставая, пока я не вышел посмотреть, что там. А он что? Ведет меня прямо туда, к кустам, и там мы видим женщину — лежит, не шевелится. У меня во дворе!

— Быстро думай, деда! Ты ее трогал? Двигал с места?

— Найн, я попробовал с ней говорить: варум — сказал я, — почему здесь лежите? Пожалуйста, мадам, уходите, тут не спальня, а она — лежит, тогда я понял, что она не может встать, говорить… Так я подумал — может, она больна, может, упала. Я понимаю что есть большая проблема и иду в свой кабинет всё уладить. Но этот Якоб! Он берет женщину к себе в комнату, чтобы она спала, и даже снимает ей обувь, чтобы ей было удобнее спать.

— Полиция будет его подозревать! Это большая ошибка, деда!

Дедушка покраснел от злости.

— Мне не нужен анализ ситуации! Я знаю, что мы в беде. Я боюсь, что у меня снова заберут Якоба. Габи, я тебя прошу! Что ты делаешь?

Что я делаю?! Ситуация была — хуже некуда! Мертвую женщину ночью перетащили в домик Газеты. Возможно, Газета был свидетелем убийства. Может быть, он видел убийцу. Сейчас он сидит рядом с трупом и оставляет на нем отпечатки пальцев. Он присвоил его, как новую игрушку! Плохо, очень плохо! От волнения и растерянности меня даже мочевой пузырь перестал беспокоить. Голова работала со страшной скоростью, но не могла найти выхода из создавшейся путаницы.

— Ну, что ты думаешь мы делаем? — Синие дедушкины глаза пристально смотрели на меня.

— Ничего мы не делаем, дедушка! И думать мне не о чем! Для этого есть полиция. Сыщики. Следователи по делам о смерти. Криминалисты. Пусть они думают! Я понимаю, почему ты не хочешь им звонить, но у тебя нет выбора.

— Нет, нельзя! Не полиция! — Дедушка смотрел вдаль, на какой-то воображаемый закрывающийся горизонт.

— Они будут к нему приставать, — сказал он тихо. — Они скажут, что человек в его состоянии сделал что-то ужасное, не владел собой, скажут, что он способен на всё, что он не различает добро и зло — всякую такую чепуху. И сразу же наденут на него смирительную рубашку и увезут. Как тогда. Найн, Габи, битте!

— Они захотят узнать, зачем он тащит в свою комнату трупы и почему размахивает ружьем! — рассердилась я. — И еще они захотят узнать, почему вы сразу не вызвали полицию…

Газета понял, что говорят о нем. Он встал, вытянулся по стойке «смирно» и торжественно отдал мне честь.

— Как только я увидел ее, я знал, что ей здесь нужно, — сказал он, указав на труп.

Дедушка подскочил к нему с легкостью чемпиона по прыжкам и что-то прошептал. Газета расплылся в довольной улыбке и снова уселся.

— Дай ему сказать, что он видел, дедушка!

— Не надо — что он понимает!.. Он уверен, что это нацистская шпионка, ты же его знаешь — не понимает, голова не в порядке. Пожалуйста, помогай нам, Габи, нельзя, чтобы приехала полиция — много вопросов… Это не хорошо…

— Сожалею, гроссфатер, — я ласково погладила его по щеке. — Мертвая женщина — это дело полиции, а не охотника за нацистскими шпионами.

— Есть другое решение, Габриэла. Увезем ее отсюда в другое место — это то, что нужно, — далеко, можно к морю. Нельзя оставлять ее здесь!

— Нет, дедушка! Я к ней не притронусь! Не важно, где ее найдут, — они всё равно придут сюда. Если на листьях розмарина остался хоть один волос, они его найдут. Если она дышала воздухом твоего двора — они узнают. Это только ухудшит наше положение. Если твой друг что-то видел, пусть всё им расскажет, а если ты ее знаешь — то тебе лучше рассказать об этом мне сейчас!

Макс — мой дедушка! — закричал в ответ:

— Не видел! Что видел? Не знаю ничего! Положим ее в твою машину, выбросим в песках и пойдем спать! И — всё хорошо!

О’кей. Понятно. Не о чем говорить! Я стала пятиться к двери.

— Куда?! — Дедушка метнулся за мной, наплевав на свои восемьдесят пять лет.

— Если ты хочешь помощи, принимай ее так, как понимаю я! Я вызываю полицию!

Дедушка казался больным. Разбитым. Я знала, что он умоляет о душе своего друга, верит, что я смогу вытащить их из этого болота. Но я не могла этого сделать. Ни за что на свете не стала бы я так рисковать — это только запутало бы их и меня еще больше…

— Если ты уверен, что вы в этом не замешаны, — бояться нечего. Приедут, разберутся и уедут. Дай мне с ними поговорить — я всё объясню, и его состояние тоже. Это помощь, которую вы от меня получите. Но если ты имеешь отношение к этой женщине, всё меняется.

— Если бы здесь был твой отец, он знал бы, что делать.

Опять эти манипуляции!

— Мой отец? — удивленно подняла я брови. — Ты уверен? Да он бы мне позвонил и попросил бы помощи!

Он безнадежно закивал головой. Знал мое упрямство! Это наследственное…

Я обняла его. Обвилась руками вокруг шеи, дыша в макушку… Всю жизнь он заботился о Якобе-Газете. С того самого случая, когда он, вернувшись с Мертвого моря, нашел подвал пустым, а Якоба — помещенным в психбольницу, он впятеро усилил свою опеку. Он понял, что только он один во всем мире может защитить этого вырванного из жизни человека. Помню, как он бушевал, обнаружив, что подвал пуст, как обвинял ее — ту, которая тогда еще была моей мамой, меня, Лиора, папу, мэра города, коммунистов… А больше всех — Рут. Это она — так он сказал — она уговорила маму пожаловаться на его друга. Он ей этого так и не простил. Потом нанял адвоката и оформил опекунство над несчастным. Когда Якоб выписался, всё изменилось. И мы тоже… Папа поддался на мамины уговоры, и мы переехали в дом в Рамат а-Шароне, о котором она так мечтала. Подальше от дедушки.

Газета подозрительно смотрел на нас и повторял, что труп принадлежит ему, и он намерен выдать его французскому подполью. Плечи дедушки поникли. Он прислонился к стене. Он сдался. Я беспокоилась за него — он был печален и подавлен и тяжело дышал. Но у меня не было выбора. Я не занимаюсь трупами — это не в моей компетенции.

Позвонила в полицию. Мне сразу ответил дежурный по округу Яркон[13]. Я сказала, что хочу сообщить о неопознанном трупе. Он замолчал. Я повторила еще раз:

— Я хочу сообщить о трупе, который был обнаружен около часа назад во дворе мастерской по производству порошка и сырья для шлифовки алмазов, на территории между Тель-Авивом и Герцлией. На продолжении улицы Колокола Востока.

В воздухе повеяло чем-то торжественным. «Маленькая Габи» в центре большой драмы делает именно то, что нужно. Я вытащу дедушку из болота! Очищу его от любой грязи! Но дежурный не спешил мне на помощь.

— Простите?..

— Чего «простите»? Мы нашли труп!

— Где? — Может, он надеялся, что труп найден где-то там, в степях Индонезии, и он сможет спокойно продолжать дремать …

— В районе границы между Тель-Авивом и Герцлией, — уточнила я. — Поэтому я звоню вам, в округ Яркон. Я выбрала вас, потому что у вас, несомненно, больше опыта. Ну, сколько там трупов находят в Герцлии?..

Парень на другом конце линии, похоже, чуть не потерял сознание.

— Труп? — простонал он.

— Труп, — повторила я. — Труп женщины. Ее нашел мой дедушка с другом.

Дежурный прокашлялся и переспросил:

— Вы сказали — дедушка с другом?

— Да. Я сейчас у них во дворе. Когда вы за ней приедете?

— Чей это труп?

— Не знаю, я же сказала.

— Так что он делает в вашем дворе?

— Это вам самим придется узнать.

— В каком она состоянии?

Хватит. Есть предел любой глупости.

— Уже почти пять часов утра, — рассердилась я. — Я не собираюсь тратить время на объяснения, которых у меня нет. Если вы не едете, мы все идем спать, и завтра вы будете задавать другие вопросы! Себе…

Дедушка заметил мою агрессивность и улыбнулся. Мой деда! Я положила руку ему на плечо. Всё будет хорошо, не волнуйся. Я здесь. И, в конце концов, это же наша полиция! Наша славная еврейская полиция!

— Ждите там, мы приедем в течение получаса, — сказал ошарашенный дежурный. — И ничего не трогать, поняли?! Ничего! Любая мелочь может помешать следствию. Отойдите оттуда немедленно!

Светало. Еще немного, и мир за стенами нашего мира проснется. Огромный ястреб сидел у меня на груди, сдавливая легкие. Затруднял дыхание. Даже загорелое тело Арика стало всего лишь размытым воспоминанием. Встанет, увидит, что меня нет, соберет одежду и уйдет. Ну и пусть! Еще один уйдет… Завтра найдем замену. Незаменимых нет…

Ничто больше не казалось мне важным или обидным.

За окном виднелись кусты розмарина, раскачиваемые прохладным утренним ветром. Меня вдруг пробрала дрожь. Могу поклясться, что кто-то смотрел на меня со двора.

4

…Из утренней дымки вынырнула полицейская машина и с внушительным скрежетом затормозила у времянки, продолжая рассыпать вокруг синие искры мигалки. Из машины высыпали трое полицейских. Движения их были слажены как у автоматов, руки двигались в едином ритме, ноги энергично рассекали прохладный воздух. Доблестные представители закона! Один из них, сержант, приблизился к домику и остановился у двери, размеренно и сосредоточенно жуя жвачку. Двое других заинтересованно прочесывали двор. Они двигались, держа правую руку на кобуре пистолета в полной готовности к действию, как будто за каждой бочкой прятался преступник-карлик, а в каждом ящике — жуткий серийный убийца.

Я вышла во двор и приветливо помахала, демонстрируя им свое расположение ни в чем не повинного человека. Всё еще привязанный за домом Мориц беспомощно залаял.

Тот из двоих, что пониже ростом, был похож на петучини перед варкой — бледный и жесткий. Второй полицейский вышагивал по двору, по-гусиному переваливаясь. Выразительный животик раскачивался в такт его тяжелым шагам. Петучини подошел ко мне. Он смерил меня долгим взглядом, как подозреваемую, и застыл в ожидании. Я поняла — он ждет, чтобы я заговорила, и собирается сказать, что каждое мое слово может быть использовано против меня. Но я была готова к такой сцене! Я почувствовала себя актрисой, выбранной известным режиссером на главную роль в фильме. Только сценарий у полицейского был другой…

— Кто здесь Габи?

— Я.

— Понятно. — Он громко и продолжительно причмокнул. — Это вы звонили в полицию?

— Я.

Гусь враскачку приблизился к нам. Он обратился ко мне холодным и жестким тоном:

— Госпожа проживает здесь?

— Нет. Я здесь в гостях.

— Понятно. Гостья, которая вдруг обнаружила труп? — Он раскачивался вперед-назад с важностью кантора. Бородавка на его щеке покраснела. Вот оно как! При наличии трупа все под подозрением. Все до единого!

— Нет, вы не поняли. Я его внучка. Внучка моего дедушки. Это он здесь живет.

— Я понял. Вну-чка. Дедушка живет здесь, — просиял Петучини, а Гусь энергично застрочил в блокноте, как будто я сообщила им формулу разложения белка.

— Гнилое местечко выбрали для дедушки. — Петучини ткнул Гуся локтем в бок. Они обвели взглядом двор, и я догадалась, что они видят в нем рай для самых изощренных убийц.

— Может, расскажете нам об этом месте? — спросил Гусь.

— Вы не хотите увидеть женщину, которую мы нашли?

Петучини опять причмокнул — на сей раз дольше и красивее прежнего:

— Скажите, вы сами видели труп? Потому что очень часто старики выдумывают всякие истории. Знаете, сколько раз мы слышали такие рассказы, а потом оказывалось, что всё это пустая болтовня путаников, которым не хватает экшена!

— Я видела ее!

— Расскажите нам еще раз, что вы здесь делаете в такое время.

— Макс Райхенштейн — мой дедушка — позвонил и попросил приехать, чтобы помочь ему справиться с этим делом.

— Справиться с этим делом. Понятно. Что вы делали перед тем, как он позвонил?

— Это важно?!

— Позвольте мне решать, что важно. Итак?

— Какая вам разница?

— Когда речь идет об убийстве всё важно.

— Я трахалась. Что дальше?

Бородавка на щеке у Гуся сделалась фиолетовой. Он уставился на меня так, будто я только что взяла на себя ответственность за кишиневские погромы. Подумаешь! Просили ответ — получили ответ.

Петучини пришел в себя и снова стал сыпать вопросами.

— Мы вас поняли. А где дедушка?

— Там, рядом с трупом. Пожалуйста, будьте с ним помягче. Он старый. Ему нельзя волноваться.

— Одну минутку… А почему он сам не позвонил в полицию? Зачем он вызвал внучку?

— А что сделал бы ваш дедушка в подобном случае?

— Я вам задал вопрос. Ответьте.

Хорошо, хорошо. Я поняла. Они не хотят со мной дружить. И не надо!

— Моему дедушке уже восемьдесят пять лет!

— Ну и что?

— Он не знает, что делают в таких случаях. Он никогда не имел дела с полицией, и труп на его двор тоже занесло впервые. Людей боятся таких вещей!

Рослый Гусь что-то писал в блокнот. Он то и дело поднимал глаза и изучал меня. В сером утреннем свете я увидела, что его бородавка покрыта белесым пушком. Мне приходилось сдерживаться, чтобы не разглядывать ее.

— Идите за мной, — велел Петучини и направился к времянке. Третий полицейский, который всё время стоял у двери, выплюнул жвачку и сразу же заменил ее новой. Гусь шел за нами, следя, чтобы я вдруг не исчезла.

Я тихонько постучала в дверь.

— Не испугайте их, — попросила я троих полицейских. — Говорите с ними тихо.

Они понимающе кивнули.

Я опять постучала.

— Дедушка, это я. Полицейские тоже здесь.

Из комнаты послышался тихий дедушкин голос, успокаивающий Газету:

— Зай ейн гите полицай, это хорошие полицейские…

— Нельзя ли попросить их поторопиться? — рявкнул Петучини.

Дедушка Макс открыл дверь, и трое решительно настроенных полицейских ворвались в домик и тут же остановились, отброшенные волной зловония — секретным оружием Газеты.

— К этому привыкаешь, — бесстрастно сказала я. Они страдальчески смотрели на меня, закрыв лица ладонями.

Дедушка стоял у окна. Я подошла и ласково тронула его за плечо. Он был очень напряжен. Моя рука должна была сообщить ему, что он не один. Что я с ним.

— Здравствуйте, дедушка, — неожиданно мягко сказал жующий сержант.

Дедушка кивнул и буркнул что-то, что могло означать и «доброе утро», и «кому вы нужны тут». Газета вскочил, подтянул штаны, радостно отдал честь и указал на труп.

— Женщина тут. Не дышит.

Полицейские ошарашено смотрели на него. Потом все трое обернулись и вопросительно уставились на меня.

— Кто это?

— Якоб, — ответил дедушка. — Мой друг. Он человек хороший, не опасный.

Трое представителей закона понимающе кивнули и только после этого взглянули на труп женщины.

Гусь и Петучини опустились рядом с ней на колени. Сержант остался стоять, внимательно изучая нас с дедушкой, будто хотел отыскать компрометирующие приметы. Поджатые губы. Дрожащие ресницы. Нервный тик.

— Докладываю. Женский труп, — сказал Петучини, а его товарищ поспешил вынуть блокнот. — Белая женщина, возраст около пятидесяти, имеются следы насилия, очевидно, получила удар по голове, несколько глубоких царапин и ран на руках. Тело абсолютно холодное, серого цвета. Видимо, уже несколько часов мертва. Орудие убийства не найдено. Похоже, проломлен череп. Нужно вызвать криминалистов и людей из бригады по особо тяжким преступлениям.

Сержант взглянул на него и, не сказав ни слова, вышел. Слышно было, как он говорит в переговорное устройство: «Прошу подкрепления… Особо тяжкие…» — прямо сериал какой-то!

— Вы ее знаете? — спросил Петучини.

— Нет.

— Может быть, видели ее здесь когда-нибудь? — Он огорченно погладил себя по голове.

— Дедушка думает, что это одна из проституток, которые бродят здесь по ночам.

— Это легче всего, правда? — он говорил как бы сам с собой. — Если это проститутка, то всё в порядке. Кто будет обращать внимание на проститутку? Проститутка — дело не первой важности… — Тут он посмотрел на дедушку. — Это вы ее нашли?

— Не я. Мориц нашел в кустах.

— Кто такой Мориц? — оживился он, уверенный, что нашел еще одного подозреваемого.

— Наша собака. Макс и Мориц — знаете?

— Нет. И я не видел никакой собаки.

— Потому что он привязан, — подчеркнуто терпеливо объяснила я. — Вы слышали его лай.

— А кто пригласил к себе проститутку? Он? — мотнул он головой в сторону Якоба.

— Нет. Он, я и Мориц нашли ее в кустах, — сказал дедушка.

Полицейский посмотрел на меня взглядом, выражавшим: «Старик ничего не понимает». Он ждал моего подтверждения. Да уж… О человеке старше восьмидесяти думают, что он говорит одни глупости.

— Спроси его, — сказала я полицейскому и тоже мотнула головой в сторону Якоба. Я хотела, чтобы они оставили дедушку в покое. Пусть лучше попробуют разговорить Газету. Я знала, что дедушка готов на всё, чтобы защитить своего подопечного — лгать, ругаться, кричать.

Тот, что жевал, вернулся с желтой полиэтиленовой лентой в руках.

— Выйдите, пожалуйста! — И он начал опоясывать времянку лентой.

— Больше сюда не входить, — приказал он, — пока мы не снимем эту ленту. Ясно?

Газета как загипнотизированный смотрел на желтую ленту.

— Вам тоже ясно? — спросил сержант. Газета взмахнул своим игрушечным ружьем, будто собирался выстрелить, отдал честь и поставил его на землю. Примерный солдат!..

— Вы не слышите? Отойдите, вам говорят! — Он толкнул Якоба, и ружье с глухим стуком упало на землю. Отталкивая Якоба подальше от домика, полицейский наступил на ружье.

Газета посмотрел на растоптанное ружье, потом на дедушку и вдруг повернулся к полицейскому, сжимая кулаки. Трое полицейских с откровенной насмешкой взирали на этого тщедушного человечка.

— Скажите ему, пусть успокоится, — потребовал сержант. — Иначе нам придется задержать его как мешающего работе полиции, а он и так уже замешан в деле с этим трупом…

— Хватит, хватит, либе Якоб[14], — дедушка обхватил его руками и повел за собой. Газета послушно, как ребенок, пошел за ним и громко запел: «Вас махт дер Меир, ди клайне Меир…» — он всегда пел эту дурацкую народную песенку, когда волновался.

Да!.. Не каждый день выпадает полицейским такое развлечение. Когда вернутся в отделение, там все полягут от хохота: «Дедушка, внучка и псих нашли труп проститутки…» Похоже на пошлый анекдот.

— Кто здесь живет? — спросил любитель жвачки.

— Он, — ответили мы с дедушкой вместе.

— Понятно. Он, кажется, не совсем… Не того… — он умолк, глядя на меня и ожидая подтверждения.

— Он человек хороший, — ответил дедушка. — Он понимает больше, чем вы думаете, просто иногда он слишком волнуется. Оставьте его в покое. Спрашивайте у меня всё, что хотите.

Сержант продолжал смотреть на меня, не замечая дедушку.

— Он просто немного растерян, он не совсем обычный человек… — промямлила я. — Его нужно понять. Он добрый…

— Ясно, — сказал полицейский. — Давайте подыщем вам какое-нибудь место, где вы сможете дождаться приезда опергруппы. Они уже в пути. Они, конечно, захотят с вами поговорить. И, пожалуйста, ничего не трогать!

В сером утреннем свете двор был похож на сцену из фильма ужасов. Было холодно, от усталости у меня дрожали ноги.

— Давай зайдем в дом и приготовим чай? — попросила я дедушку. Он сразу выпрямился, как будто мысль о чашке чая вдохнула в него новую надежду. В доме у дедушки и бабушки верили, что против чая любая беда бессильна. Высокая температура? Насморк? Воспаление мочевого пузыря? Депрессия? Жара? Проигрыш на бирже? Приход к власти «Ликуда»? Чашка чая всё поправит! И не просто чашка чая. Чашка дедушкиного Чая!

Его знаменитый Чай был личным вариантом того особенного чая, который он пил, когда работал в фирме по шлифовке алмазов в Южной Африке. Собственно, это была чайная каша — тягучая и ужасно сладкая. Дедушка готовил свой чай нежно и внимательно, будто младенца спать укладывал. Он кипятил молоко, высыпал туда полстакана сахара и мешал, мешал без устали. Потом выливал в эту смесь стакан кипятка и всыпал горсть чайного листа, который он хранил в ржавой жестянке. Он стоял возле булькающей кастрюльки с закрытыми глазами и мешал, напевая древнюю австрийскую песню, в которой невероятным образом сплелись «Маленький Йонатан» и «лид» Шуберта. Напиток, приобретая глубокий бежевый цвет, спокойно варился до полного загустения. Дедушка мешал и пробовал, пробовал и мешал, добавлял сахар, а затем широким дирижерским жестом гасил огонь и разливал чай через ситечко, взирая на мир взглядом, присущим великим изобретателям.

«Выпей моего чаю, Габи», — уговаривал он, а я молила о внезапном землетрясении, которое спасет меня от этой сладкой муки. Бабушка улыбалась и подмигивала мне. Как только дедушка скрывался в своей лаборатории, мы с бабушкой поливали знаменитым Чаем огромный куст филодендрона, растущий у входа.

Мы вошли в дедушкину квартиру. Он занялся чаем, а мы с Якобом вышли на веранду. Я плюхнулась в хромое плетеное кресло. Я была выжата, как носок, только что вынутый из гигантской стиральной машины.

— На, выпей, — дедушка прервал мой глубокий сон и поставил передо мной чашку. — Бедная девочка, какая же ты худенькая, как ребенок!

Для него я всегда буду ребенком, которого нужно кормить, подкладывая ему на тарелку то кусочек мясца, то картошечки, то ломтик колбаски… Невозможно было уклониться от пристального взволнованного взгляда дедушки и не пить этот сладкий Чай.

Тем временем к трем полицейским присоединились два детектива и стали осматривать двор, исполняя малоизящные пируэты — они двигались вперед и назад, нагибались, выпрямлялись, внимательно смотрели на нас, изучая нашу реакцию, внезапно исчезали во времянке и снова возникали во дворе… Один из детективов, подойдя к веранде, молча исследовал потрескавшиеся ступеньки, перила, плетеное кресло, в котором я сидела. Он то и дело останавливался, поднимал что-то с земли, вкладывал в полиэтиленовый пакетик и писал на нем буквы и цифры.

У ворот остановилась белая машина с тремя буквами на двери. МЗП — криминальный отдел. Мамочки! Сейчас они всё о нас узнают — когда дедушка ковырял в носу, и когда я пила чай. Известное дело! Дай им шерстяную нитку — и они узнают, что подавали гостям на твоей брит-миле.

Из машины вышли двое с серьезными лицами, у каждого в руках — серый чемоданчик. Они направились к опоясанному желтой лентой домику. В этом самом заброшенном месте в мире вдруг закипела бурная деятельность.

Петучини подошел к веранде.

— Прошу освободить это место, — сказал он с важностью. — Нужно произвести здесь обыск.

Я устало поднялась и поплелась в дедушкин кабинет, оставив за собой двух ползающих по полу детективов. Можно подумать, они обнаружили там следы нефти! Дедушка и Газета пошли за мной. Мы сидели втроем, погрузившись в раздумья, будто суматоха во дворе нас не касается. Да и в самом деле — что нам до всего этого! Обшарят, ощупают всё и уйдут. Труп перешел под опеку полиции. Мы уже ни при чем. Дедушка сидел за столом и рылся в груде бумаг. Газета дремал с приоткрытым ртом в маленьком кресле в углу комнаты. Его лицо излучало спокойствие, а упавший на лоб завиток делал его похожим на довольного младенца. Трудно было угадать в нем то подвижное создание, которое способно бегать, не переставая, как лиса, убегающая от охотника.

Кажется, я тоже заснула. Мягкий голос попросил меня ответить на несколько вопросов. Я вздрогнула.

— Приятно познакомиться. Капитан Шамир из отдела особо тяжких преступлений. Мы, как вы понимаете, расследуем этот случай.

Он был симпатичный, этот капитан Шамир, поэтому я сразу и окончательно проснулась. Вот только пострижен он был ужасно! Похоже, что он стрижется сам, без зеркала. Но это поправимо. Афтершейв тоже не мешает сменить. Зато видно, что человек много времени проводит в тренажерном зале, а это большой плюс в его пользу!

— Капитан Шамир, я — Габи Амит, — я пожала ему руку. — Куда делся Петрушка?

— Простите?..

— Ваша вторая половинка[15].

Он засмеялся:

— Петрушка… Вы правы. У меня действительно есть вторая половина… Он снаружи — кое-что проверяет. Его зовут Джейми. Джейми Раанана[16], то есть, Амирам, но мы в отделе зовем его Джейми Раанана. Только не спрашивайте его почему — он вам расскажет длинную и скучную историю.

Раанана приблизился к нам. Такого как он любой режиссер был бы счастлив заполучить на роль палача мафии. Он хлопнул Шамира по спине и засмеялся, потом восхищенным взглядом окинул мою фигуру. Я привыкла к такому интересу — маломерка с большой грудью.

— И всё же — почему Раанана?

— Ты ей уже рассказал? — Он многозначительно посмотрел на Шамира. — Да ну! Это долгая история. Может, когда-нибудь, когда мы поближе познакомимся. А про Шамира Нану ты рассказал? — Раанана довольно заржал.

— Почему Нана[17]?

— А почему бы и нет?

Я успокоилась. Всё будет хорошо. Они славные ребята. Люди с чувством юмора не могут быть злыми или глупыми.

— Что я могу для вас сделать, капитан Шамир Нана и Джейми Раанана?

— Ответить на пару вопросов, касающихся трупа, — только и всего, — ответил Раанана. — Вы когда-нибудь видели эту женщину?

— Нет.

— Может быть, похожую на нее женщину, — здесь или в любом другом месте?

— Нет

— Не было ли случая, что вы приехали навестить дедушку, а она как раз выходила? — спросил Шамир. Раанана вышел на веранду.

Опять всё сначала?

— Мы уже сказали полицейским. Я никогда не видела ее! Ни я, ни дедушка и уж конечно не Якоб! Впрочем, если вы его попросите, он признается, что встречался с Индирой Ганди.

— Понятно. Но оставим пока остальных… Они сами будут давать показания. Как вы думаете, что могло здесь понадобиться такой женщине?

— Понятия не имею. Может, она действительно проститутка, и какому-нибудь нервному клиенту не понравилось, как она делает минет?..

Он покраснел. Тоже неплохо…

— Мы проверяем версию о проститутке. А он? — Шамир вперился в спящего Якоба взглядом охотника на крокодилов. — Он случайно не рассказывал вам, что он видел?

— Ничего.

— Он наверняка что-нибудь видел или слышал.

— Вы сказали, что он сам будет давать показания, не так ли? Я думаю, что он ничего не знает. Разве вы не видите? Он не очень хорошо понимает, что вокруг него творится.

— Можно узнать, почему эти двое живут на свалке?

В своем отчете он, конечно же, напишет: «Я встретился с двумя стариками, выброшенными на обочину общества, о которых семья позабыла».

— По собственному желанию, — поторопилась я объяснить. — Дедушка предпочитает жить рядом с лабораторией. А Якоб… — я замялась. Трудно объяснить, что значит Якоб для дедушки. — Якоб здесь вроде охранника. Он наш близкий… Ну, вроде родственника…

— Охранник? — Шамир бросил взгляд на времянку.

— Познакомьтесь с ним и решайте сами. Вы уже знаете, кто эта женщина?

— Нет, но скоро узнаем. Нам кажется, что она приехала сюда на машине. Возможно, на такси. Может быть, кто-то ее подвез. Мы нашли отпечатки шин у западных ворот. При ней нет никаких документов… Скажите, здесь можно курить?

— Только если угостите меня тоже!

Он протянул мне сигареты и галантно поднес зажигалку. Союз отверженных. В наше суровое постникотиновое время курящий — враг народа. Разрушитель здоровья. Экологический террорист. Ну и пусть! Всё это стоит пяти минут краденного счастья! Мы стояли на веранде и курили. Даже при недостаточном росте Шамир был симпатичным и знающим себе цену мужчиной. Не из тех, кого валит с ног пятая кружка пива. Если бы мы с ним столкнулись в тель-авивском баре, вечер мог бы иметь продолжение, где рост значения не имеет.

— Почему твой дедушка сам не позвонил? — Голос Шамира вернул меня в мини-драму, разыгрывающуюся в дедушкином дворе.

— Он боялся вас. Ему восемьдесят пять лет, капитан!

— Боится тот, у кого есть причина бояться. У дедушки есть причина?

— Да.

Шамир бросил окурок и придавил его каблуком:

— Я слушаю.

— Он, — указала я на спящего Газету. — Вот кто его пугает. Дедушка боится, что кто-нибудь может подумать, будто его нужно отправить в сумасшедший дом. Дедушка всю жизнь его бережет.

— Думаете, он в чем-то замешан?

— Кто? Дедушка?! Он замешан только в своих порошках.

— Порошки? — Глаза сыщика взволнованно заблестели. Дедушка с порошками… Звучит весьма пикантно!

— Алмазные порошки, — сказала я. Его глаза изумленно распахнулись. К этому я тоже привыкла.

— Это совсем не так увлекательно, как кажется, — поспешила я погасить нарастающее волнение капитана Шамира. — Речь идет о сероватой пудре, сделанной из остатков алмазов. Это такое сырье для промышленности, которую дедушка сам изобрел.

Он задумчиво жевал кончик авторучки, разочарованно глядя на меня.

— Как вы думаете, почему они перенесли тело в домик?

Он продолжал жевать авторучку. Уловка детективов — предоставляют подозреваемым самим описывать место преступления, путаться и вилять, пока не проговорятся. Знаю я их фокусы из «Закона и порядка»!

— Вы у меня спрашиваете?

— Совершенно верно.

— Почему бы вам не спросить у них?

— Потому. И я жду ответа, а не уверток. — Его тон стал очень серьезным. — Что, по-вашему, произошло здесь сегодня ночью?

— Понятия не имею. Я не сыщик. Я просто гражданка, которая вас вызвала.

Он что-то записал в блокноте и огорченно посмотрел на меня.

— Понятно. Просто гражданка. Расскажите мне об этом дедушкином друге.

— Он славный. Он не из тех, кто может убить, — он даже на муравьев старается не наступать.

— И все же, что заставило его перетащить тело и охранять его?

— Он не совсем вменяем. Он думал, что это труп немецкой шпионки. — Я широко зевнула. Надоели мне эти вопросы! — Послушайте, детектив, я смертельно устала. И старики тоже. Может, мы потом обо всем поговорим? Вы видите, с кем имеете дело — не слишком-то похоже на серийных убийц.

На веранде возник Джейми Раанана.

— Пойдем со мной, — позвал он Шамира, и оба поспешили во двор.

Я вошла в кабинет с пустой чашкой в руке. Поставила ее на массивный письменный стол. Дедушка в парадном костюме всё еще сидел за столом, слушая радио. Дикторша мягким голосом заверила, что сразу после новостей будут передавать музыку.

— С кем ты там разговаривала? — спросил дедушка.

— С каким-то сыщиком.

Дедушка внимательно на меня посмотрел. В его глазах был страх.

— Что ему известно?

— Они проверяют… Им уже известно, что вы перенесли тело, и они захотят узнать почему.

— Что ты ему сказала?

— Ничего. Они сначала попробуют установить, кто эта женщина, найти орудие убийства, причину смерти, в котором часу она умерла — всю эту чепуху, которую ищут в фильмах… Потом они спросят, действительно ли ты с ней не знаком, и ты скажешь им всё, что захочешь. Но мне, своей Габи, скажи сейчас. Ты ее знаешь? Деда, пожалуйста, не отвечай сразу, сначала подумай.

Дедушка покраснел от злости.

— Гут, гут, — сказал он. — Найн, найн, нет, алзо, пошел спать, старики — они такие, быстро устают. Скажи этим двоим из полиции — дедушка спит. Всё.

Он чего-то боялся.

— Хорошо, дедушка. Иди спать. Что делать с Газетой?

— Его зовут Якоб! Сколько раз тебе говорить?! Якоб Роткопф! Сколько можно тебя просить — немного уважения, Габи, немного уважения. Кто не уважает других, того тоже не уважают! — Дедушка стукнул кулаком по столу, и моя чашка подпрыгнула.

— Я не хотела тебя рассердить. Но если ты идешь наверх спать, захвати с собой своего друга, господина Якоба Роткопфа, который спит здесь как ребенок, иначе придет какой-нибудь гениальный сыщик, разбудит его и услышит от твоего господина Роткопфа, что ты — шведский шпион, собирающийся взорвать здание ООН.

Дедушка Макс посмотрел на меня синими глазами. В них промелькнула буря гнева, превращающая глубокую синеву в темный уголь. Папа говорит, что у меня глаза точь-в-точь, как у дедушки и ведут себя так же. Дед глубоко вздохнул и, ни слова не говоря, склонился над свернувшимся в кресле Якобом, схватил его в охапку и на глазах изумленных Джейми и Шамира, стоящих на пороге, вышел с ним из комнаты и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

— Помощь не требуется? — спросил Джейми. Я отрицательно помахала рукой. Не нуждаемся ни в какой помощи. Я поднялась вслед за дедушкой, вошла в спальню и посмотрела на него.

— С тобой всё в порядке?

Дедушка не ответил. Он показал на свое ухо, давая понять, что уже отключил слуховой аппарат, и потому любое мое слово будет лишним, повернулся ко мне спиной и вышел.

На стуле висел его синий пиджак — выходной пиджак, который бабушка чистила щеткой перед каждым парадным выходом. Нимало не колеблясь, я пошарила в карманах. В правом кармане нашла сложенную кипу, которую он держит для похорон. В левом — клочок бумаги. Чек из такси на сумму восемьдесят семь шекелей, датированный вчерашним числом, время — пять часов вечера. Дедушка не ездит на такси. С тех пор, как папа запретил ему водить машину, он договорился с Иеошуа Тирошем, который возит его в случае необходимости, — он даже стал другом семьи. Странно. Почему он поехал на такси? Я продолжила поиски. Во внутреннем кармане нашлось еще кое-что. Мятый белый конверт. В нем лежала фотография картины, на которой были три девушки в обтягивающих брюках и сине-белых тельняшках с белыми матросскими воротниками. Девушки стояли, обнявшись, на цветастом ковре — спокойные и раскованные. Снимок был покрыт пятнами и измят. Лиц девушек было не разобрать. Внизу была размытая подпись и число — октябрь 1910. Кто-то от руки приписал название: «Три девушки в матросских костюмах».

Зачем дедушке фотография трех хихикающих девчонок в матросских костюмах, нарисованных сто лет назад? Может быть, кто-то из его знакомых опять предложил ему купить старинную картину? Раньше дедушка питал слабость к старине. Его увлечением были гипсовые статуи скрипачей, раввинов и лошадей, стеклянные клоуны и фарфоровые пастушки. Может быть, в нем снова проснулся инстинкт коллекционера? Может, он хотел купить эту картину? А вдруг это как-то связано с трупом женщины?!

Я взяла фотографию. Завтра, когда мы все будем не такими усталыми и раздраженными, я спрошу дедушку, что это за картина, куда он ездил на такси и почему он разгуливает ночью в своем лучшем костюме.

Я сошла вниз. Грустно и обессилено посмотрела на Джейми Раанану и Шамира Нану.

— Да, да, можете отправляться домой спать, — сказал Шамир. — Оставьте нам все телефоны, по которым с вами можно связаться. Позже вам позвонят и попросят прийти для дачи показаний.

— Нет проблем! — сказала я. — Только учтите, что я собираюсь забраться в постель и продрыхнуть всё утро. А после обеда я занята. Отвечать на звонки не буду! Оставьте сообщение на автоответчике.

— Чем вы будете заняты, Габи?

— Культурным Центром в Яффо.

— Яффо? Где именно в Яффо?

— Яффо «Д», по дороге на Бат-Ям, если вам известно такое место.

— Известно. Там живет моя бывшая жена. И округ Яркон тоже находится там.

— Это радует!

Он улыбнулся. Симпатяга!

— Что вы делаете в Центре в Яффо «Д», Габи?

— Вы не поверите! Я не делаю там ничего, что было бы связано с обнаружением женским трупов! Я преподаю сценическое мастерство…

— Вы актриса?!

— Нет. Я режиссер. А сегодня я должна работать с полудня до вечера. И если я не приду вовремя на уроки, Сюзан — моя начальница — позаботится о том, чтобы я выглядела как эта несчастная, которую мы тут сегодня нашли.

На этот раз он не улыбнулся. Трупный юмор не идет человеку его положения. Он записал расписание моих занятий и телефоны, попросил еще и дедушкин телефон, потом открыл дверь и проводил меня до машины.

Во дворе на холодной земле лежало тело, упакованное в черный полиэтилен…

5

Солнце теплыми пальцами щекотало мне лицо. Лениво потянувшись на большой кровати, я протерла заспанные глаза. Который час, черт побери?! Бой как одержимая кружила по комнате. Надо вывести ее на прогулку, — устало подумала я. Бедное животное!.. Я протянула руку, чтобы почесать ей голову, но она отстранилась. «Не время для игр, — было написано на ее красивой морде. — Пора вставать!» Я повернула к себе большой будильник, стоящий на тумбочке. Четверть третьего! Боже мой! Четверть третьего, а я всё еще в Рамат-а-Шароне, и на всех самых противных перекрестках страны меня поджидает красный свет. Только чудо поможет мне попасть в Культурный Центр в Яффо к трем часам. Если я еще раз опоздаю на урок, лучше совсем не приходить. Я впрыгнула в одежду. Пошарила под подушкой — а вдруг там записка от Арика? В восемь утра, добравшись до дома, я произвела поспешные поиски. Ничего. Ни ласковой записки под чайником, ни рисунка поцелуя на зеркале… Человек просто встал и ушел. Сволочь.

Бой улеглась на старый диван, зарывшись в потертый пахнущий псиной кусок брезента, и с обидой посмотрела на меня. Я наполнила ее миску и пообещала завтра стать примерной нянькой для стареющих собак. Направляясь к машине, включила мобильник. Шесть сообщений от Сюзан. Она должна сообщить мне что-то очень важное. Нам нужно поговорить. Это срочно.

Да пошла она!..

Бог светофоров услышал мои молитвы. Без двух минут три я была в темном коридоре Культурного Центра Яффо «Д» имени Адама Хиршберга. В комнате драмкружка меня ждали участники моего семинара «Зеленая сцена — драмкружок для начинающих». Точности ради — это были участницы семинара. Десятилетние яффские мальчики готовы делать всё, что угодно, только не быть фиалкой или зонтиком в драмкружке. Двое записавшихся в начале года отсеялись после первого же занятия и переметнулись в столярный кружок.

Мне необходимо было перекинуться словом с Иданом, он же — Душка, рассказать ему о событиях этой ночи. Дверь его класса была закрыта. Естественно! Он неисправимый педант. Тем не менее, я решительно открыла дверь и учительским голосом произнесла:

— Здравствуйте, дети! Не помешаю?

Вся группа стояла вокруг огромного листа бумаги, расстеленного на полу. Душка обернулся, улыбнулся мне, и мне сразу стало легче.

— Здравствуй, Габи! Дети, поздоровайтесь с Габи…

— Можно с тобой поговорить?

Он поднялся с улыбкой, обнаружившей симпатичную ямочку на его щеке.

— Мы заняты проектом, — смущенно сказал он, разводя руками.

— Может быть, потом?

— Приходи в дирекцию. Я через полчаса закончу и тоже приду — Сюзан просила помочь с компьютерами…

Сюзан… Она не отстает от него даже после занятий! Кто бы еще обслуживал ей компьютеры без всякой оплаты?!

— Мне необходимо с тобой поговорить… — сказала я и вышла из класса. Лишние слова нам ни к чему. Мы всегда поддерживаем друг друга. Он мой лучший друг после Лиора.

Душка честно заслужил свое прозвище. Он — добрая душа. Активный общественник, искренний идеалист, сын активных политических функционеров, который вынес из родительского дома глубокое презрение к жалкой социальной политике Государства Израиль. «Сначала устанавливают законы, которые делают бедных еще беднее, потом создают благотворительные общества, которые только успокаивают совесть богатых и выставляют их совершенными праведниками». Он верил в образование, а не в раздачу подарков. «Все эти общества только увеличивают количество нуждающихся, — утверждал он. — Нужно идти в народ, общаться с людьми, дать им средства, которые позволят им добывать свой хлеб собственными силами». Таким образом, окончив художественно-педагогическое училище, он начал работать в Культурном центре в Яффо. Его классы всегда были полны. Ему удавалось покорять самых хулиганистых детей яффской окраины, и они готовы были часами заниматься изготовлением массы папье-маше и рисовать гуашью.

Когда мы с ним в первый раз встретились, я решила, что он серьезный претендент на роль бойфренда. Высокий красавец с искрящимися светло-зелеными глазами, смущенной улыбкой и волнистыми волосами, стянутыми резинкой. Но на перекуре, объявленном Сюзан во время нашего первого заседания педколлектива, я поняла, что не имею права соблазнять этого парня. Что он другой. Он — друг, причем самый лучший. Именно такого мне недоставало после того, как не стало Лиора. Я не могла позволить себе потерять его ради простого флирта или секса. Нас тянуло друг к другу, но я стойко оберегала платонические границы наших отношений. Я обращалась с ним, как с членом семьи, привела его к отцу, который сразу же сказал, что у него добрые глаза, «как у Лиора», потом я повезла его к дедушке, который нашел в его лице черты Манфреда — своего брата, которого уничтожил «Проклятый». Для меня он был бронетанковой армией из одного человека, этакое элитное спасательное подразделение. Это было важнее хорошего секса…

Мои «начинающие» теснились у дверей студии, поджидая меня.

— Здравствуйте, учительница, — сказала Мали, и ее веснушки почти исчезли под залившей щеки краской.

Я ласково улыбнулась.

— Здравствуйте, девочки, — энергично сказала я, пытаясь скрыть валящую с ног усталость. Ключ, как всегда, затерялся в недрах сумки. На часах было шесть минут четвертого. По всем меркам — настоящее опоздание, а по Сюзаниным — так целый «педагогический скандал». Только бы она не появилась сейчас! Ключ нашелся на самом дне моей огромной кожаной сумки.

Девочки вошли в студию и посмотрели на меня с ожиданием.

— На этом уроке мы с вами пойдем к морю, — преувеличенно весело сказала я. — Я уверена, что вы любите море… — Смущенный смех и кивки. Урок начался.

Девочки были волнами, разбивающимися друг о друга, они были раковинами, хранящими тайну, матросами, отчаявшимися бороться со штормом, акулами, почуявшими кровь, спасателями, рыбками, резиновыми мячами, отчаянными любителями виндсерфинга. Они с радостью выполняли все задания, стараясь продемонстрировать мне, как они талантливы. Они работали всерьез, а когда я попросила выстроить диалог между трудящимися в поте лица рыбаками и рыбами, умоляющими о пощаде, они придумали интересные волнующие беседы. Без пяти четыре я подала знак, что урок окончен. Девочки не торопились расходиться. Некоторые подошли ко мне, хотели что-то рассказать, спросить. Но сегодня у меня не было для них времени. Я хотела, наконец, включить мобильник и позвонить дедушке.

— На сегодня всё, — сказала я, открывая дверь студии. — Мне еще нужно навести здесь порядок. Поговорим на следующем уроке…

За дверью стояла Маргалит Савион — харизматичная личность по прозвищу «Клей „Момент“», неутомимая зануда, претендующая на корону «матери года». После каждого урока она поджидает свою доченьку Смадар, и пытается выудить из меня заверение, что это ее девочка, и никто другой, будет следующей Яэлью Бар-Зоар или, на худой конец, Эсти Закхайм[18], с которой, как я узнала в конце первого урока, она когда-то повстречалась в супермаркете, и с тех пор зовет ее «моя подруга Эсти».

— Габи! Габи! — завопила Маргалит Савион, не давая мне улизнуть. — Как дела? Вы не представляете себе, как наша Салли довольна вашими уроками!

— Салли?

— Мы поменяли Смадар имя. Знаете, нам хотелось что-то более космополитическое. Правда, она очень талантлива? — Она не ждала ответа. — Мне все говорят — Маргалит, девочка должна поступить в «Габиму»[19]!

Я прижала к уху мобильник, показывая матери года, что мне только что позвонили по очень важному делу. Она понимающе посмотрела на меня и прошептала, что всё в порядке, я могу говорить, сколько нужно, — она подождет.

Ну, хватит! Всему есть предел! С прижатым к уху телефоном я быстрым шагом направилась в туалет. Сотовая сеть обладает все-таки некоторыми существенными достоинствами. Запершись в кабинке, я позвонила дедушке. Нет ответа.

Из туалета я проскользнула прямиком в дирекцию, где и нашла Душку.

— Эй, дружище, — постучала я по толстой стеклянной перегородке и жестом попросила его выйти ко мне. Он — тоже языком жестов — показал, что не может выйти, и указал на Сюзан, погруженную в телефонный разговор.

«Потом поговорим», — изобразил он. Ну, в самом деле, когда же наступит это «потом»?!

«Сегодня я учусь, — беззвучно, одними губами произнес он. — Освобожусь в десять часов».

По вечерам он учится на юридическом в тель-авивском колледже.

«Я буду юристом в области искусства», — сказал он мне как-то. Он всё правильно решил. Может, и мне стоило бы подыскать более доходную профессию.

Я вошла в кабинет и приветственно помахала Сюзан.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Я сделала вид, что не слышу. Вытащила из сумки мятый конверт, найденный в дедушкином кармане, и положила снимок девушек на копировальную машину. А вдруг девушки в тельняшках помогут мне раскрыть эту тайну. Без единого слова я протянула одну копию Душке.

— Потом поговорим, — сказала я и вышла из кабинета.

В учительской была Шули — инструктор по альтернативному питанию. Она испуганно следила за тем, как я готовлю свой фирменный кофе — две ложечки черного кофе насыпать в стакан и залить кипятком.

— Что тебя смущает? — улыбнулась я. — Насколько мне известно, кофе — это натуральный продукт.

Шули не ответила. Я улыбнулась ей здоровой улыбкой и закурила. Она открыла окно, прикрыла глаза и налила себе клюквенного сока.

На доске висело новое объявление, напечатанное жирным шрифтом:

«Не забудьте! Заседание педколлектива сегодня вечером в дирекции!»

Рядом с этим плакатом был приколот сложенный листок с надписью от руки: «Для Габи». Неутомимая Сюзан! Я нехотя развернула его. «Привет, Гаври! Ты, конечно, забыла, так я тебе напоминаю, что педколлектив включает и тебя тоже». Гаври — мое уменьшительное имя времен армии — Сюзан использует в целях смягчения. Одним этим словом она напоминает мне, где мы встретились, и сколько лет прошло с тех пор. Сюзан была командиром взвода новобранцев. Я была новобранцем строптивым, обреченным на наказания. Мы подружились в те долгие ночи, когда мне приходилось искупать свои грехи непрерывными дежурствами и разнообразными дисциплинарными занятиями. Дружба кончилась вместе с курсом молодого бойца, когда меня направили в часть для дальнейшего несения увлекательной службы: варить кофе, отталкивать поклонников из младшего комсостава и дозваниваться по приказам начальства.

Десять лет спустя мы встретились на демонстрации «Мира сейчас»[20]. Между выступлением унылого разочарованного певца и камбеком цветастой певицы прошлых лет кто-то похлопал меня по спине.

«Новобранец Габриэла Райхенштейн, через четыре минуты при полной выкладке на плацу!» Я чуть не упала! Сюзан обняла меня и влепила поцелуй с ментоловым вкусом. Потом мы отправились в мою квартиру на улице Ахад а-Ам. Она рассказала, что только что с новеньким дипломом магистра вернулась из Бостона, где училась на руководителя культурных учреждений, и собирается восстановить дружеские связи. Она была похожа на гриб, забытый на сковородке. О себе сообщила, что совершенно свободна, — то есть, ни одного ухажера… «Тут всё зависит от везения», — объяснила она мне. Я не стала говорить, что фигура, прическа и одежда тоже играют определенную роль в обретении пары…

Я обрадовалась этой встрече. Сюзан была остроумна, весела и энергична. Я — подавлена и несчастна. Меня снова не приняли на главную роль. Письмо «К нашему сожалению…», которое пришло на той неделе, было пятым в серии отказов, полученных за год.

Но на Сюзан рассказ о моих неудачах не произвел никакого впечатления. «Забудь! Они тебе не нужны! Это ты им нужна, рядовая Гаври. У меня есть для тебя по-настоящему большая роль».

«Где?»

«В драмкружке для детей Яффо».

Вот так я и попала в Культурный Центр в Яффо, в котором Сюзан получила руководящую должность, и которым управляет твердой рукой и мягким сердцем.

Сюзан целиком и полностью отдалась культурной жизни всей окрестности. Не ограничившись одной лишь работой в Яффо, она даже поселилась на соседней с Культурным Центром улице, сделав этот жалкий район центром своей жизни. Она любила бродить по его узким улочкам, и не было для нее удовольствия большего, чем вытаскивать меня на прогулки, демонстрируя, что она тут всех знает. Всех до одного! Она тащила меня к соленьям Рами, который готовил нам кофе, к бурекасам Леона, который заваривал нам чай, к мясному фаршу Борчо, который угощал нас отбивными, к цыплятам в соусе Залмана, который выносил нам по жареной ножке, к маслинам Жоржа, к шпинату зеленщика… Она таяла от удовольствия: «Какие чудесные здесь люди! Таких районов сейчас нет… Все друг друга знают, каждому до всех есть дело…» — и ее губы растягивались в счастливую прилипчивую улыбку….

Я снова набрала дедушкин номер. Нет ответа. Только лишенный юмора автоответчик, который предложил оставить сообщение. Какой смысл? Дедушка отказывается учиться извлекать сообщения из этого прибора. Но я всё же произнесла: «Привет, дедушка, это Габи, как вы там? Надеюсь, вы хорошо спали, позвоню после восьми. Из угрозыска звонили? Не говорите ни с кем, дождитесь меня, пожалуйста».

Я еще раз посмотрела на большое объявление. Не задумываясь зачеркнула слово «дирекция» и вместо него написала «раздевалка[21]». Фима, учитель английского, засмеялся у меня за спиной. Он всегда за меня. Мы с ним хорошо ладим. Многозначительное покашливание, донесшееся от двери, дало мне понять, что Сюзан тоже изучает мою «корректуру». Я вышла и направилась в студию на занятия группы «Зеленая сцена — вторая ступень».

В восемь урок окончился и, когда я пришла в кабинет Сюзан, все уже были в сборе. Шули и Фима, Михаль, тренирующая сборную по ручному мячу, и Леа с Симой — учительницы рукоделия. Только Душки не было.

Сюзан посмотрела на меня, потом уставилась на большие настенные часы, давая понять, что, как обычно, все ждут только меня. Я развела руками: «Что я могу поделать?» Она мяла пальцами незажженную сигарету, как делают все несчастные, бросающие курить…

— Иди сюда, — прошептала она.

Я нехотя подошла.

— Звонила твоя мама, — сообщила она с такой важностью, с которой королеве донесли об открытии Америки. Бог знает, как сумела моя мать проторить дорогу к сердцу Сюзан и теперь передает мне через нее ненужные приветы, причиняющие боль.

— Не слышу. Что ты сказала?

— Твоя мама, — сказала она громче. Шули и Фима, не прекращая болтать, посмотрели в нашу сторону. — Она в стране. Ищет тебя.

— Сюзан, ты случайно не знаешь, сколько стоит хлеб в Афуле?

— Она мне звонила.

— Молодец, — я старалась, чтобы голос звучал нормально.

— Она просила сказать…

Прервать ее! Быстро! Не слушать. Не дать этой змее снова меня запугать.

— Как это мило. Передай ей, что ты меня не нашла, что меня похитили два инопланетянина с планеты мороженого.

Леа с любопытством прислушивалась к нашей беседе. Еще бы! Такое развлечение! Наконец-то что-то интересное на заседании педколлектива.

Сюзан мои слова ничуть не задели:

— Не смешно! Послушай, Габи, твоя мама просила передать, что вам нужно…

— Сожалею, но вынуждена тебе сообщить, — сказала я, пятясь к свободному стулу рядом с Шули, — что моя мама умерла девять лет назад. Ты разговаривала с кем-то другим.

Леа изумленно раскрыла рот, но Сюзан не смутилась.

— Хватит, Габи! Прошло пятнадцать лет. Ей нужно с тобой поговорить. Не будь ребенком! Ты должна с ней встретиться.

— Я ничего не слышала!

— Ну, в самом деле! — не отступала Сюзан. — Будет лучше, если ты сбросишь с сердца этот груз. Она в стране, и она в плохом состоянии, Габи. Почему бы вам не встретиться?..

— У меня пробка в ухе. Я тебя не слышу. Что ты спросила? Был ли дождь? Думаю, что нет.

— Мы можем вместе позавтракать, втроем. Без всяких обязательств — ты, я и она. Как по-твоему? Она твоя мать, Габи, и она любит тебя.

Теперь уже все уставились на меня.

— Ты даже не можешь себе представить, как она меня любит, — сдавленным от злости голосом ответила я. — О том, как она нас бросила, она тебе рассказала, эта святая?

— Нужно поговорить. Посмотри на себя, ты всё еще сердишься. С этим нужно покончить, Габи, это разрушит тебя изнутри.

— А она разрушит меня снаружи!

Сюзан в отчаянии подняла руки. Может быть, он и желает мне добра, но какое ее дело?! Пусть займется своими собственными сердечными проблемами.

— Может быть, сегодня вечером?..

— Нет! У моего дедушки день рождения.

— Поздравляю! — сердечно сказала Сюзан. — Сколько ему?

— Достаточно молод, чтобы промотать имущество, которое эта женщина пытается прибрать к рукам.

Наконец-то мне удалось заставить ее замолчать. Она оглядела ошеломленные лица своих сотрудников, будто только сейчас заметив их присутствие.

— Начнем? — она смущенно прокашлялась и сразу же стала докладывать о финансовых трудностях Центра и о давлении, которое оказывает на нее мэрия. Я положила в карман джинсов сигарету с зажигалкой и вышла из кабинета.

— Куда? — настиг меня взволнованный голос.

— Пописать.

Когда я прикуривала, руки у меня дрожали. Глубоко затянувшись горьковатым дымом, я прислонилась к перилам и закрыла глаза. Какая она молодец — она меня ищет, ищет девочку, которую бросила. С тех пор, как она от нас уехала, каждая встреча с ней бередила рану, причиняя мне боль. Заставляла переживать горе снова и снова. В конце концов, я объяснила ей, что больше не хочу с ней встречаться. Сказала, что после каждой разлуки я истекаю кровью. Что она проиграла. То, что когда-то она носила меня в животе, не дает ей права причинять мне боль.

Пять лет назад она решилась узнать, может ли она претендовать на свою долю в их совместном с отцом имуществе. Шустрый адвокат, сопровождавший ее, готов был целовать землю, по которой она ступала и не сводил глаз с «этой несчастной милой женщины, которая так страдала». Но папа сказал ей, что продавать дом не собирается. Возможно, она нашла более ловкого адвоката, который сумеет заставить его это сделать… А вдруг она хочет залезть в карман папы и дедушки с моей помощью?

Погасив ногой окурок, я набрала дедушкин номер. Опять никого…Плохо. Полицейские тоже наверняка его ищут. Если не сумеют найти, начнут подозревать, не скрывает ли он чего. Поеду туда после заседания. Я выключила мобильник и вернулась в кабинет. Шули склонилась ко мне и прошептала:

— Не позволяй ей вмешиваться в твою жизнь — какое ее дело!..

Я не ответила. Пытается подружиться на почве конфликта, который мы здесь продемонстрировали? Не выйдет! Кроме Душки меня здесь никто не интересует.

— Давайте-ка, просыпайтесь! — попробовала Сюзан оживить дремлющую аудиторию. — Осталось всего шесть недель до Хануки. В этом году мы устроим нечто грандиозное! Мюзикл для всех возрастов, который зажжет местное население. Что-то большое. Сверкающее. Бродвейское шоу… — Сюзан в волнении взмахнула руками. — У меня есть бюджет, есть договор с серьезной билетной кассой. Пришло время вывести этот захудалый клуб на подобающее место. Какие будут предложения?

Молчание. Каждый из учителей был чем-то занят. Один внимательно изучал лебедей, нарисованных на клеенке, другая всматривалась в густую темноту за окном… Каждый израильтянин знает эту ловушку еще с курса молодого бойца — задание получит тот, кто первым заговорит.

— Ну, давайте, предлагайте идеи. Подумайте над концепцией, которая способна увлечь. Арабы и евреи, например. А в конце все поют вместе о братстве и единстве.

— Это уже не актуально, — проснулся Фима. — Давайте возьмем эфиопов и русских. Они тоже могут петь о братстве и единстве.

— А может взять историю Мери Поппинс и перенести ее в Яффо и Тель-Авив? — предложила Леа. — Типа того, что няня-южанка воспитывает детей с севера…[22]

Сюзан застонала, будто кто-то ее ущипнул. Замолчала, даже не улыбнувшись. С тех пор, как она бросила курить, она стала угрюмой. Отсутствие длинных ментоловых сигарет, к которым она была привержена, плохо отразилось на ее нервной системе.

— Да, друзья, — Сюзан побарабанила по лежащей перед ней деревянной доске. — Я слушаю. Еще предложения будут? — Она старалась не встречаться со мной взглядом.

— Ты уже наверное что-то придумала, — сказала Сима, льстиво подмигивая, и все одобрительно зашумели.

Сюзан была довольна:

— Вы хорошо меня знаете, я не хочу никому навязывать свое мнение. — Само собой! Либеральная монархия. Сюзан не сводила с нас глаз. — Но я действительно кое-что придумала… История, которая охватит все концы нашего разрозненного города… Как вы посмотрите на обработку «Вестсайдской истории»? — Она обеспокоено посмотрела на меня и продолжила. — Да, «Вестсайдская история» на наш лад — арабы и евреи, ультраортодоксы и безбожники, место найдется для всех. Мария может быть эфиопкой, которая полюбила ешиботника, вернувшегося к религии или наоборот, введем парочку русских мафионеров… Что вы на это скажете?

Учителя были в восторге — Ёёёё! «Вау!», «Классно!» и «Здорово, черт побери!» разлетелись по комнате. Кампания подхалимажа, организованная опытным коллективом, которому нужно только одно — поскорее вернуться домой. Сюзан праздновала победу, отправив в рот сразу две мятные конфеты, и совершенно не обращала на меня внимания. Мерзавка. Идея местной «Вестсайдской истории» принадлежала мне. В ней нет ничего гениального или даже оригинального, но она моя! Идея к которой я не раз возвращалась в разговорах с тех пор, как мы вместе работаем. Об этом она, разумеется не упомянула, как и о том, что у нее в ящике лежит готовый сценарий мюзикла «Южная набережная», написанный мною.

— Как по-твоему, Габи?

Я окружила себя высокомерным молчанием. Знаю, как вывести ее из себя…

— Ну?

— Что скажешь?

— Превосходно! Молодец! Я потрясена… Откуда ты берешь такие замечательные идеи?

Она поняла, но продолжала игру:

— Спасибо, Габи.

— Пожалуйста. Ценю твою оригинальность.

— Не надо преувеличивать… — она в замешательстве поерзала на стуле.

— Кстати, ты, конечно, знаешь, что не ты первая это придумала.

Она так вздрогнула, что можно было подумать, что у нее начались схватки.

— В каком смысле?

— Бернстайн украл эту идею у Шекспира, а тот — спер сюжет у кого-то еще. В искусстве всегда так — у хорошей идеи много родителей.

Она растерянно уставилась на меня.

— Ты понимаешь, что тебе придется взять на себя режиссерскую работу?

— Само собой! Я и не сомневалась.

— Хорошо, — она обвела взглядом комнату. — Я прошу всех мобилизоваться для решения этой задачи. Габи возглавит проект. На этой неделе произведем отбор актеров. Времени мало. Габи, не знаешь, кто мог бы заняться хореографией?

Конечно, знаю! Там всё было написано — даже фамилии аранжировщика музыки и звукорежиссера. Воровка лицемерная!

В половине десятого мы все вышли из Культурного Центра на темную улицу Яффо.

— Леа, зайдешь на чашечку кофе? — спросила Сима.

Фима улыбнулся мне. По Центру гуляло много рассказов о двух учительницах рукоделия, которые в глубокой тайне ведут не вполне педагогичный образ жизни.

Я побежала к старому папиному «форду». Почему-то возникла в памяти давняя история, как было решено поменять старый «Ситроен» на новую машину. Я вдруг ясно вспомнила семейные дискуссии, и как все были против немецких машин…

Вспомнила маму и папу, склонившихся над цветными каталогами в поисках машины, которая сменит устаревшую француженку. Это одна из последних картин счастья. Оба сидят в одном широком кресле, ее кудрявая голова прижата к его голове, в которой всё больше серебряных нитей… Как красивы они были! Тогда мы еще были сплоченной семьей в новой машине с двумя детьми на заднем сиденье, которые постоянно дрались. Потом Лиор погиб, а та, что называла себя моей мамой, объявила, что не может ходить по земле, выпившей кровь Лиора, и уехала в другое место. Мы не последовали за ней. Она умоляла, но мы отказались. Папа тосковал по ней, как рыба тоскует по воде, как цветок по бабочке, — отчаянная тоска с каждым годом только усиливалась, но не соглашался покинуть эту землю. «Даже, если она проклята, лучшей у нас нет», — повторял он. Никто не сомневался, что я останусь с ним. Я должна была промывать и бинтовать раны, которые она оставила, и это удерживало меня рядом с ним сильнее всего. Она уговаривала меня поехать с ней, но я отказалась. «Я — не ты! — кидала я ей в лицо. — Я не бросаю раненых на поле боя».

Я завела машину и включила дворники, чтобы смести листья, налипшие на переднее стекло. Позвонила папе. Он мгновенно ответил. Я представила его в маленькой комнате клиники, окруженного бутылками с водой и книгами.

— Где ты?

— На курсах макраме в Мозамбике.

— Я тебя уже несколько часов ищу! Не для того ли нужен человеку мобильник, чтобы поговорить со своим отцом? — Слава Богу, он шутит.

— Ты же знаешь, что они не любят, когда мы тебе звоним в первые дни лечения.

— Плевал я на них! Я лучше знаю, что мне полезно.

— Как самочувствие, папуля?

— Всё в порядке, мне лучше. Я уже пять дней сух, как сито. Ты не забываешь выводить Бой?

— Не беспокойся.

— Хорошо. Я не могу дозвониться до своего отца. Ты говорила с ним?

Рассказать или нет?

— Думаю, с ним всё в порядке.

Он сразу усёк:

— Думаешь?! Что случилось? Что он натворил? Когда ты его видела?

— В чем дело?

Он минутку подождал, будто анализируя мой голос.

— Эй, дочь! Ты что-то от меня скрываешь. Что случилось?

Я быстро оценила обстановку. Для таких минут существует белая ложь.

— Всё в порядке, то есть, почти… Вчера он чуть не свел меня с ума, позвонил, что не может найти ключи от дома. Мне пришлось бросить кружок и поехать им открыть.

— Нашли?

— Конечно! Они висели на поводке Морица.

Он облегченно вздохнул. Поверил. Теперь нужно прибавить пару деталей, чтобы подкрепить ложь.

— На радостях он приготовил мне стакан чая-гурме урожая сорок шестого года.

Папа рассмеялся. Иногда сценическое образование приносит ощутимую пользу. В трубке зазвучали настойчивые гудки.

— Я должна заканчивать.

— Кто это там всё время звонит? Жених? — Это его пунктик. — Как это такая красивая девушка как ты до сих пор не нашла жениха? Куда смотрят парни? Они слепые или это ужасное техно ослабило их чувство осязания? — Мой папа мечтал о внуке. Собственно, он признался, что больше всего на свете мечтает обнять внучку.

— Может, это и правда жених, — засмеялась я. — Ну всё, пока, папуля! Будь хорошим мальчиком и выполняй все задания.

Гудки прекратились. Я набрала номер автоответчика. «Есть пять новых сообщений», — монотонным голосом произнесла трубка. Три сообщения были от Шамира. Последнее заканчивалось словами: «Мы вас давно ищем! Позвоните, пожалуйста. Сегодня же. В любое время».

6

Десять часов вечера. Наконец-то я во дворе у дедушки. Двумя прыжками преодолеваю лестницу, ведущую на веранду. Слава Богу, в доме светло!

— Дедушка, это Габи!

Дверь чуть-чуть приоткрылась.

— В такое время? — Даже не потрудился скрыть, что считает мой визит неуместным!

— Как ты себя чувствуешь?

— Как обычно. Жаль, что ты не поехала с нами сегодня.

Разумеется. Среда — день Лиора. Уже много лет каждую среду папа, дедушка и Якоб отправляются на военное кладбище. Очень редко, после долгих уговоров, присоединяюсь к ним и я. Мне претит их культ смерти. Я не нуждаюсь в сидении над плитой, на которой написано «Дорогой наш Лиор». Лиор со мной везде. Но папа и дедушка строго придерживаются ритуала, и Газета вместе с ними. При каждом посещении Газета достает из кармана новую шахматную фигуру, которую вырезал для Лиора, ставит ее на плиту и рассказывает ему на своем языке какие-то истории. Папа с дедушкой сидят на облупившейся скамейке и молчат. Потом папа вынимает из бумажного пакета бутерброды, и все трое молча едят.

«Почему же Лиор не возвращается?» — каждый раз спрашивает Якоб у дедушки, когда они возвращаются с кладбища.

«Оттуда не возвращаются», — отвечает дедушка. Газета смотрит на него с сомнением — ведь он же вернулся!

Повернувшись ко мне спиной, дедушка вошел в лабораторию. Я за ним.

— С кем ты встречался вчера после обеда? — задала я вопрос, который целые сутки не давал мне покоя.

— С чего ты взяла?

— Я нашла чек. И зачем ты надел выходной костюм?

— А что, нельзя?

— Откуда у тебя снимок этой картины с тремя морячками?

— Я тебя не понимаю. О какой картине ты говоришь?

— Почему ты не хочешь рассказать мне, что произошло?

— А почему у тебя такие большие уши? И почему у тебя такой длинный нос и болтливый рот? Что ты всё спрашиваешь и спрашиваешь?!

Газета спал в кресле в той же позе, в которой заснул вчера вечером. Его тщедушное тело было почти не заметно среди беспорядка, всегда царящего в кабинете дедушки. Всюду валялись бумаги и счета, пожелтевшие от времени картонные папки громоздились на полках и на громадном письменном столе. Более пятидесяти лет копил дедушка письма и документацию, не соглашаясь расстаться ни с одним клочком бумаги. Несмотря на кавардак, он прекрасно разбирался в этой груде бумаги и мог быстро и без труда найти любой нужный документ.

Быстрым движением дедушка смахнул в ящик стола тонкую картонную папку. Я успела заметить лишь часть надписи, сделанной толстым фломастером: «Адвокаты и нотариусы А.Д.»

— Что в этой папке, дедушка?

— Перестань! Что ты во всё лезешь?! Хочешь чаю? Помогает от нервов.

Нет, только не это! Я подошла к столу:

— Спасибо, деда, я только что пила. Что было в папке, которую ты спрятал в ящик? Тебе опять предложили продать дом? Дают хорошую цену?

Он поднял на меня синие глаза.

— Не морочь голову! Никто ничего не прятал!

Вместо того, чтобы спорить и настаивать я обняла его. У него вырвался тяжкий вдох. Тихий, пугающий вздох, похожий на скрип старой рассохшейся мебели. Мы стояли обнявшись, всё понимая и не произнося ни слова.

Наконец он заговорил:

— Что-то придется продать, Габи. Дом идет вместе с участком. Или я продам дом, или что-то другое… Но больше тянуть нельзя, понимаешь?

Я давно поняла, что знаменитый «капитал» Макса Райхенштейна изрядно поистощился. Но почему это стало волновать его именно сейчас? Много лет торговцы недвижимостью пытались его уговорить, предлагали заманчивые условия — «черные» деньги, «серые» деньги, пытались состряпать выгодные бартерные сделки, но он твердо стоял на своем. Он не доверял банковским счетам и акциям: «Это бумажки, а не деньги! — говорил он сердито. — Имущество — это то, что можно потрогать. Увидеть. Как это, — и он пинал ногой сухую землю двора в Герцлии. — Это — имущество! Когда меня не станет, делайте с участком всё, что хотите, но пока — нет! Нет и нет!»

— Но почему сейчас, дедушка? Что за срочность?

— Потому что здесь эта. Твоя мать. И она давит. Ты знаешь, что она в стране?

— Допустим, знаю. Какое это имеет отношение?..

— С ней не всё в порядке. А тут еще твой отец… Вот тебе и отношение. Этот его «Париж». Теперь поняла? Нужно еще объяснять?

Хватит. Не нужно заходить слишком далеко. Есть вещи, о которых в нашей семье не говорят. Например, папино лечение. Курсы лечения в клинике повторялись часто, длились подолгу и стоили уйму денег.

Но сейчас не время думать о продаже этого участка.

— Послушай, деда, — осторожно начала я. — Я хочу, чтобы вы с Якобом перебрались в папин дом. Всего на несколько дней.

— Зачем?

— Потому что домик Якоба опечатан, и полицейские с детективами рыщут во дворе. Потому что папа уехал, Бой одна, палисадник запущен… Звучит логично, деда?

— Стоит подумать… Завтра поговорим, сейчас я занят, нужно закончить кое-какие дела. — Хорошо, хоть не отказался. Я поцеловала его в сморщенную щеку в знак согласия.

— Понятно. Ухожу.

Дедушка проводил меня до машины. Мы шли по захламленному двору, он обнимал меня за плечи, и его знакомый приятный запах действовал на меня успокаивающе.

— Эта машина, — дедушка положил руку на капот «форда», будто погладил большое животное, — посмотри на нее — такая же старая, как я… Не пора ли ее поменять?

— Она такая же респектабельная, как ты. Папа ее ни на что не променяет.

Всякий раз, ведя машину, папа нежно поглаживает руль, будто вспоминая прикосновения к той женщине…

— Если сделка состоится, то возможно… А так…

— Можно узнать, чем ты занимаешься? О какой сделке идет речь?

Он не ответил. Я села в машину. Он не выпускал ручку дверцы, словно размышлял, не присоединиться ли ко мне.

— Ты слишком худа, тебе надо есть! Может, приедешь завтра, и я приготовлю тебе вурст и картошку с луком и шпеком, как ты любишь?

— Приготовишь мне это в папиной кухне в Рамат-а-Шароне, — подмигнула я ему. Никогда не любила этой тяжелой еды, но что мне стоит пообещать ее съесть? — Папа вернется из своего «Парижа» только через две недели, Бой будет рада, и мне будет намного легче…

Он покачал головой:

— Посмотрим. Езжай и будь осторожна! Завтра обо всем поговорим. Гуте нахт, майн либе.

Я выжала сцепление и перевела рычаг скоростей. Дедушка склонился к открытому окну:

— Ты не должна так волноваться, — прошептал он. — С папой всё будет хорошо, со мной всё будет хорошо, даже с Бой всё будет хорошо — вот увидишь, всё наладится… Не трать на нас всё свое время, живи для себя, битте… — он погладил меня по голове. — Сходи к Лиору, Габи, тебе станет легче на душе. Может, пойдешь со мной на следующей неделе?

И, не дожидаясь ответа, выпрямился и ушел…

Я завела машину и поехала. Увидела в зеркале его прямую удаляющуюся спину и похолодела: кто это там идет за ним? Остановила машину и вышла. Во дворе царила мертвая тишина.

«Габриэла!»

«Что?»

Только без паники! Никто не собирается нападать на твоего дедушку.

Подождала еще немного, пока не услышала скрип входной двери и не увидела свет в окне второго этажа…

Выехав на шоссе, я сделала то, что организованному человеку полагалось сделать давным-давно — прослушала сообщения на автоответчике. Шесть от Шамира. Одно от Душки — обещает вечером зайти, сразу после занятий. Ни единого сообщения от Арика…

Набрала номер, оставленный капитаном.

— Кто просит капитана Шамира? — спросил дежурный.

— Габи. Он знает, кто я.

— Шамира нет, с вами будет говорить капитан Нево.

Что еще за капитан Нево?! У меня нет сил на новые персонажи… После прошлой ночи, четырех часов драмы и двух часов с Сюзан у меня не осталось сил ни на что…

— Здравствуйте, Габи, — произнес незнакомый голос. — Говорит капитан Амирам Нево, Джейми.

— Джейми… Джейми Раанана!..

— Так точно. Знаете, сколько раз мы вам звонили? Почему вы не отвечали?

Упреки? Это уж слишком!

— У нас иногда принято работать. Передайте капитану-сыщику, что я звонила.

— Он хочет с вами всеми поговорить.

— Кто это «мы все»?

— Вы и господин дедушка. И тот смешной человек. Появились новые обстоятельства.

— Какие?

— Ну, скажем, всякие…

— Например?

Он помолчал, видно колебался — ответить или просто положить трубку.

— Всякие, — наконец сказал он и быстро добавил: — Например, у нас появился свидетель. Но это не по телефону. Когда вы сможете приехать?

У меня по спине мурашки побежали!

— Дедушка уже спит. Поговорим завтра и решим.

— Шамиру это не понравится… — пробормотал Джейми.

Ой-ой-ой! Страшный Шамир!

— Ничего не поделаешь, — спокойно сказала я, удержавшись от вопроса, кто этот свидетель, и известно ли им уже, кто эта мертвая женщина. — Молодцы, что нашли свидетеля! До скорой встречи!

После двух таких бурных дней единственное, чего мне хотелось, — вернуться домой. К себе домой. Не в папин дом в Рамат-а-Шароне. Но кто-то же должен был вывести Бой перед сном облегчиться. У соседей Баруха и Леи были ключи, и их синеволосую дочь Лию можно было легко уговорить. У меня в сумке уже несколько дней валялись две контрамарки в клуб «Барби» на вечер панк-групп.

— Клево! — завопила Лия мне в ухо. — Я с радостью выведу Бой!

Отлично. Завтра утром придет домработница и выпустит стареющую собаку так же на пару минут. Можно было спокойно продолжать путь в направлении Тель-Авива.

Чудом найдя место для парковки на улице Ахад а-Ам, я подумала, что через две минуты буду дома. Скоро придет Душка, приготовит мне макароны, я расскажу ему эту невероятную историю, и всё сразу прояснится… Конечно, он еще ребенок, моложе меня на семь с половиной лет, но он умеет ладить с этим миром гораздо лучше меня. Он — чемпион страны по распутыванию сложных ситуаций.

У входа в дом я остановилась. Мне показалось, что кто-то сверлит взглядом мне спину. Вернулась на улицу. По противоположной стороне шел мужчина. Он остановился против моего дома, закурил и бросил горящую спичку на тротуар. Глубоко затянувшись, он окинул меня взглядом и пошел дальше. Я не входила в дом… Мужчина, продолжая идти, обернулся и затем свернул на улицу а-Хашмонаим.

Кто это? Я не страдаю галлюцинациями. Кто-то следит за мной. Я вошла в темный подъезд и потопала вверх по лестнице. Еще пара секунд, — думала я, — и я обниму Игруна — самого классного в мире кота. Увы, на втором этаже, на пороге своей квартиры стояла моя тетя Рут Райхенштейн-Абир собственной персоной, явно дожидаясь меня.

7

У Максимилиана-Макса Райхенштейна была мечта. Он мечтал о городском многоквартирном доме, в котором будет жить вся его счастливая семья — родители, дети, внуки и правнуки. В сороковых годах он приобрел участок на улице Ахад а-Ам в Тель-Авиве и построил большой белый двухэтажный дом. Сюда он перебрался с бабушкой Йоной и моим папой, который был еще совсем маленьким, и здесь родилась тетя Рут. Потом были надстроены еще два этажа. Но по прошествии лет в этом большом красивом доме остались только две представительницы семьи Райхенштейн. Тетя Рут и я. Папа жил в Рамат-а-Шароне, в доме-мечте той, что нас бросила; Лиор, которому предназначалась квартира на четвертом этаже, поселился на облаке, достаточно близком к злому богу, возжелавшему его; и дедушка тоже, оставив большой город, перебрался в запущенный двор в Герцлии.

Рут — старая холостячка. Правда, в ее резюме есть запись о краткосрочном браке с мужчиной по фамилии Абир, который исчез из ее жизни так же молниеносно, как появился. Мне было семь лет, когда она вышла замуж. Помню себя в белом платье дружки, взирающую на несчастное лицо жениха. Когда появилась Рут, он в ужасе уставился на покрывавшие невесту слои тафты, а затем поднял глаза на башню из волос, сделавшую ее выше на полметра. Рыцарь[23] сбежал, не оставив ни одного потомка…

Та, что когда-то была моей матерью, любила тетю Рут. Они были неразлучны, как швабра с половой тряпкой. Летом, бывало, сидели в тенистом дворе, хихикая и сплетничая. Зимними вечерами забирались на диван, голова к голове, и перешептывались, будто замышляя новую мировую революцию. После того, как эта женщина сорвалась и уехала в свое «далеко», Рут поддерживала с ней связь. Временами она пыталась рассказать мне, как ей там грустно, и как она по мне скучает. «Нельзя вам разрывать отношения, ты потом будешь жалеть», — но на меня это никогда не действовало.

«Моя мама давно умерла», — отвечала я, а тетя трясла своими белокурыми, всегда свежеокрашенными, кудрями и отвечала, что так говорить нельзя, что я не знаю, как сильно она меня любит. «Она всё еще надеется, что вы с Амноном приедете к ней», — настаивала Рут, но я была упрямее ее. «К мертвым не приезжают, — говорила я. — А мой папа ни за что не согласится покинуть Страну».

Запыхавшись, взобралась я на второй этаж. Рут стояла у двери своей квартиры, вперив в меня серые глаза ящерицы.

— Добрый вечер, тетя, — пискнула я, намереваясь перепрыгнуть через это препятствие и продолжить гонку за покоем.

— Можно тебя на минутку? — Рут выстреливала слова тоном синоптика, сообщающего о приближении ужасного урагана.

Она была одета в униформу старых дев, в одиночестве отправляющихся в оперу: зеленая хлопчатобумажная блузка, застегнутая на золотые пуговицы, и узкая длинная юбка с заложенными по подолу складками. Это обилие ткани делало ее похожей на грушу. На плечо с нарочитой небрежностью наброшен шарф из плотного шелка. Желтые кудри тщательно уложены. Моя почтенная тетушка имела вид молодящейся пенсионерки.

— Куда ты так торопишься? — это прозвучало как укор. Тетя воображала себя отпрыском австрийской королевской семьи, а во мне видела бескультурную и невоспитанную левантийскую помесь.

— Домой, — ответила я.

— Я услышала, как ты поднимаешься по лестнице, и вышла тебя перехватить, — заявила она без всякого стеснения. — Я хочу, чтобы ты зашла ко мне и кое с кем познакомилась.

— Может быть, завтра, — я постаралась ответить как можно вежливее. — Сегодня я совершенно разбита…

Но Рут не собиралась отступать. Она положила холеную руку на перила, преграждая мне путь.

— Всего пять минут, Габриэла. Тебе не повредит познакомиться с человеком иной культуры… — и она подтолкнула меня в сторону открытой двери. Я чуть не задохнулась от злости! Настанет день, и я выскажу всё, что я думаю о ее паразитическом образе жизни, о том, что она до сих пор липнет к дедушкиному кошельку, и положила глаз на имущество семьи. Единственное, чего у тети было не отнять, это ее разностороннее культурное образование. Рут постоянно где-нибудь училась, копя академические степени подобно муравью, собирающему хлебные крошки, и в мельчайших деталях помнила всякие курьезы из жизни людей искусства. О половой жизни Равеля или Пикассо она знала больше, чем их любовницы, помнила, какой дирижер выступает в каком зале и что выставляют в каждой приличной галерее мира. Она была осведомлена о последнем тренде в области фотографии и скульптуры и гордилась своим умением распознавать молодые таланты в начале их пути. Она неоднократно притаскивала в свою квартиру бледнолицых молодых скрипачей или художников в клетчатых пальто, обещая им личное знакомство с руководством музыкальных фестивалей, дирижерами, музейщиками, владельцами галерей и коллекционерами. И она действительно была знакома со многими из них! Она состояла членом нескольких культурных учреждений в городе и считала себя покровительницей искусства.

— Веди себя прилично, — прошептала она, ведя меня в квартиру, освещенную мягким желтоватым светом. — Он по-тря-са-ю-щий…

У окна стоял мужчина. В объявлении полиции о розыске он был бы описан так: бледное лицо, короткие волосы, средний рост, одет тщательно. Я могла бы прибавить пару деталей. Например, на носу у мужчины сидели очки в роговой оправе, выглядевшие очень дорого, — из тех, что продаются в роскошном футляре с сертификатом фирмы, и которые ловкие оптометристы с убедительным взглядом всучивают клиенту.

— Вот! — радостно провозгласила она. — Это Габи! Племянница, о которой я вам рассказывала.

Мужчина взглянул на меня и изобразил счастливую улыбку. Он покровительственно положил руку на тетино плечо, и она сделалась заметно мягче. Что-то наклевывается, тетя? Поклонник? Любовник? А, Рут?..

Рука скользила по ее твердой спине по направлению к ягодицам. Тетя затрепетала от наслаждения, а он, не прекращая, вдруг с улыбкой притянул ее к себе.

— Очень приятно, — сухо сказал он мне. — Михаэль Топаз. Мики. — Он протянул мне вялую руку, увертливую и холодную, как рыба, и сразу же отдернул ее. Михаэлю Топазу, Мики, лет было под сорок, его чрезмерная худоба вызывала беспокойство, а волосы были слишком коротко подстрижены. Прическа совсем не свойственная молодым талантам. Одет он был в белую рубашку и синий пиджак. Несмотря на строгость костюма в европейском стиле, которому он явно педантично старался следовать, вышеупомянутый Топаз без малейшего стеснения открыто меня разглядывал. Его стильные очки не скрывали любопытного взгляда, которым он изучал мою фигуру.

— Откуда ты так поздно? — спросила тетя с липкой фамильярностью.

Я сказала что-то про успех моего кружка в Яффо, и как приятно видеть этих детей счастливыми, когда у них хорошо получается, и еще какую-то педагогическую чепуху… Тетя со своим Топазом молча смотрели на меня.

— Но теперь действительно поздно… — сделала я попытку отступления. — Ты что-то хотела, тетя?

— Михаэль — музеевед, — сообщила Рут так, будто я только что попросила описать достоинства ее гостя. — Он хранитель музея с мировым именем, ведущий реставратор, он учился в «Эрмитаже» у профессора Шимлевицкого — слышала о таком? — насмешливо спросила Рут.

— А как же! — ответила я ей в тон. — Что за вопрос? Сам великий Шимлевицкий! — воскликнула я так, будто мы со Шимлевицким вместе играли в камушки в Рамат-а-Шароне.

— Мики работает в музее искусства в Берлине, — продолжала Рут, а ее нога тем временем не переставая терлась о ногу великого музееведа. — Его пригласили организовать международную выставку в… Угадай, где?

Я молча смотрела на нее. Мне-то что?!

— В Иерусалиме! — воскликнула Рут. — У нас в Иерусалиме! Это будет большая выставка, которая потом отправится в долгий путь по всему миру! Берлин, Париж, Рим, Нью-Йорк…

— Прекрасно, — устало пробормотала я. — Желаю успеха.

— Я хочу ему немного помочь, — кокетливо хихикнула тетя, — ну, ты знаешь — познакомить с нужными людьми, организовать посещение забытых коллекций, открыть нужные двери, и может быть, я смогу еще кое-что ему предложить… Связи, влиятельных людей…

— Мне тоже есть, что предложить, — Топаз ласково похлопал тетю по руке. Я услышала ее вздох. Так держать, тетя!

Мне хотелось сообщить им, что всё это они могут рассказать блохам старушки Бой, но я соблюдала приличия, как и подобает отпрыску семьи Райхенштейн.

— Это очень мило с твоей стороны, тетя Рут, но сейчас я прошу меня извинить, мне необходимо подняться к себе. Игрун уже наверняка сожрал старинные бабушкины подсвечники и принялся за обои.

Топаз засмеялся.

— Игрун — это ее кот, — подхихикнула Рут и жеманно добавила: — Коты очень вероломные существа, не так ли?

Топаз кивнул. Разумеется. Он будет кивать любой глупости, которую она произнесет. Ведь она пообещала свести его с Кадишманом или, по крайней мере, с Гарбузом.

— Не страшно, Игрун подождет, — непреклонно произнесла Рут. — Я хочу, чтобы Мики рассказал тебе о своем новом проекте, о международной выставке, которую он задумал. На ней будут представлены портреты и картины с изображением еврейских женщин за последние двести лет. Тебе известно, что он работал с хранителем музея Алексеем Левински?

— Что ты говоришь?!.. — Я не пыталась скрыть усталость.

— Ты не поняла? С самим Левински!

— Я очень рада. Это имеет отношение ко мне?

— Да. Это имеет отношение к нам, Габи. Мики, расскажите Габи, как будет называться выставка…

— Это еще не окончательно, но я думаю назвать ее «Еврейская красота».

Я прыснула со смеху.

— И эту еврейскую красоту он хочет пополнить твоим портретом?

Но Рут не так-то просто было сбить.

— Мики приехал посмотреть коллекцию семьи Райхенштейн! За этой выставкой стоит кто-то, очень богатый… Правда, Мики? — она игриво взглянула на Топаза, и тот энергично закивал. — Кто-то готов вложить немало денег, чтобы представить эти картины по всему миру, в самых крупных музеях… — Когда Рут думает о деньгах и славе, от ее аристократической сдержанности не остается и следа.

— Отлично, — усталость победила мою вежливость. — Ваш новый проект меня очень радует, но я почти не спала ночью. Я очень устала, так что извините…

— У дочери моего брата очень странное отношение ко сну, — оборвала меня тетя Рут. — Она думает, что если в ее постели нет какого-нибудь…

— Мне не удалось поспать ночью, — срезала я эту заносчивую редиску, — потому что я должна была позаботиться о дедушке, который, кстати, приходится тебе отцом.

— Очень мило, — едко сказала она. — Ну, и как себя чувствует твой дедушка, который, кстати, приходится мне отцом?

Какая человечность!

— Не очень хорошо. Может, позвонишь ему? Он тебе с радостью всё расскажет, а сейчас извините меня… — и я направилась к двери.

Взбегая по лестнице, я каждый прыжок сопровождала благословением в адрес моей милой тетушки. «Паразитка, дебилка, чтоб тебя черви ели, сова лупоглазая, корова австрийская, одноклеточное…»

— Кто одноклеточное? — На пороге моей квартиры сидел Душка и с улыбкой на меня смотрел. Пришел мой избавитель!

Усталость, накопившаяся за весь долгий день, мигом развеялась, а переполнявшая меня злость сменилась безудержным освобождающим хохотом.

— Одно… тут… клеточное, — прохрипела я, давясь от смеха. Душка тоже расхохотался.

— Габи, в чем дело? — голос Рут прервал наш с Душкой концерт. Она стояла в дверях своей квартиры и гневно смотрела вверх. Рядом с ней, явно наслаждаясь зрелищем, стоял Топаз.

8

— Я думала, ты умираешь от усталости… — Рут насмешливо закатила глаза.

— Рут, ты помнишь Идана? Кажется, вы уже встречались. Он со мной работает. Идан Своленски-Коэн, Душка, — я попыталась говорить ровным голосом, но снова расхохоталась, увлекая за собой и Душку.

— Что с тобой творится, Габи?! Посмотри, на кого ты похожа.

— А на кого я похожа?

— Для девушки твоего возраста это неприлично, — произнесла Рут. Душка испугался.

— Прошу прощения за шум… — пробормотал он, пытаясь подняться с пола. Матерчатый его рюкзак скатился со ступенек, и содержимое вывалилось под ноги Топаза и тети Рут.

— Ничего, ничего, — сказал Топаз отеческим голосом и стал собирать потрепанные учебники и тетради. Затем, поднявшись по лестнице, он протянул Душке рюкзак и, как опытный охотник, замер, выжидая, пока я открою дверь квартиры.

— Вы позволите? — спросил он, входя вслед за Душкой. Не теряя времени, он принялся изучать мрачные картины на стенах. Остановился у портрета Бэлы, дедушкиной бабушки. Мадам была одета в пышное праздничное платье из белоснежного муслина и, слегка отстранившись, обнимала белую собачонку. Морщины на лбу придавали ей задумчивый вид. Похоже, она думала о том, успеет ли художник избавить ее от этого наказания прежде, чем собачонка намочит тщательно накрахмаленный и отглаженный муслин.

— Кто это?

— Бабушка моего дедушки, — коротко ответила я. Душка скрылся в кухне, и за стеной послышался звук льющейся в чайник воды и пение: «Одинокий фонарь на окраине». Я улыбнулась про себя — он фальшивил. Топаз посмотрел на меня и заговорщицки улыбнулся.

— Это впечатляет… — процедил он, расхаживая по комнате.

— Да. Он хорошо поет.

Смех Топаза напомнил звук испорченного мотора.

— Я имею в виду коллекцию. Владелец этой коллекции обладает хорошим вкусом и глубокими знаниями. — Он указал на картину, изображающую пророка Элияху, держащего в руках дрожащего от страха человека. — Элияху расправляется с пророками Ваала, — пояснил музеевед. — Потрясающе! А, кстати, что с вашим дедушкой?

— Всё в порядке. Я уверена, что его обрадует впечатление, которое произвели на вас его картины.

— Очень большое впечатление! — подчеркнул Топаз. — И, как я понимаю, здесь только часть коллекции. Вам известно, где он хранит остальные картины?

Десятки картин, таких же мрачных, как эти, были заперты в двух комнатах. Часть из них представляла собой портреты членов семьи, другие дедушка собрал на протяжении многих лет. Когда я была маленькая, я эту коллекцию ненавидела. В узком коридоре, ведущем в туалет, висели семь портретов строгих женщин, сердито провожавших меня взглядом. Я всегда со страхом пробегала по коридору. Всех их я упрятала в запертые комнаты вместе с портретами сердитых раввинов и детей, обратившихся в белый дым.

— Понятия не имею, — ответила я. — В мои обязанности входит только стирать пыль с картин, висящих здесь.

Оставив этого типа наслаждаться злыми лицами, я ушла в кухню к Душке. Топаз тут же приперся туда. Я с нетерпением посмотрела на незваного гостя. Душка наливал воду в две большие чашки. Две чашки! Намек понятен?

— Так вы заняты?

— Еще как заняты! — ответила я.

Он не смутился.

— Галерея, с которой я работаю, специализируется на еврейских картинах. У нас есть два Модильяни и несколько редких Шагалов. Вы должны увидеть потрясающую коллекцию Писсаро… — он с удовольствием потер руки.

— Писсаро был не вполне кошерным евреем, но это не важно. Поговорим обо всем в другой раз? Сейчас поздновато… — я очень старалась быть деликатной. Все-таки, человек приехал из Берлина. Но Топаз не отличался особой чувствительностью. Он придвинул стул, намереваясь сесть.

— Вам не кажется, что Рут ждет вас? — У меня не было выбора. Я должна была избавиться от этого клеща.

— Может быть. Но я бы выпил чашечку кофе. Ваша тетя объяснила мне, что, придерживаясь принципов натуропатии, она категорически возражает против употребления кофе, — в его взгляде, обращенном на нас с Душкой, сквозили мольба и юмор одновременно.

Я не собиралась поддерживать эту рептилию! Даже удовольствие, доставленное инсинуациями в тетин адрес, не могло меня поколебать.

— Послушайте, господин Топаз, — я заставила себя мило улыбнуться, — Вам придется потерпеть без кофе. У нас с Иданом много работы. Мы должны подготовить отчет в отдел культуры. Как-нибудь в другой раз, хорошо?

Разочарованно глядя на меня, он поднялся со стула:

— Так, говорите, в другой раз?

— Да, конечно, — заверила я его.

Он поплелся к выходу, задержавшись на миг у портрета Эстер, непослушной тети Макса. На картине эта строптивая тетя сидит на качелях, на голове у нее желтый берет, и она демонстрирует художнику и всему миру длинную красивую ногу.

— Кто это?

— Эстер Кеслер, тетя моего дедушки.

— Она очень красива, — сказал он и опять уставился на меня. Потом протянул к картине длинную руку. — Она меня очень, очень интересует!

— Жаль, но я не думаю, что она ответит вам взаимностью. Эстер Кеслер погибла. В Холокосте.

Это его не смутило.

— Да… — протянул он тоном врача, обнаружившего у пациента подозрительную сыпь. — Очень красива… Похоже, что среди женщин вашей семьи красота передается по наследству.

— Дедушка говорил, что эта картина написана в начале века, Эстер было лет шестнадцать… Он говорил, что она была красавицей и сводила с ума парней Вены, — я открыла дверь. Несмотря на комплименты и лесть, время его истекло.

— Габи, у вас тут редкая коллекция. Меня особенно интересуют женские портреты. Вы могли бы немало заработать на этой сделке…

— Это не мое дело, — оборвала я его.

— Поговорите с дедушкой, — Топаз никак не желал отцепиться. — Эта выставка будет кочевать по крупнейшим столицам мира! Вы понимаете, что это значит?! Повлияйте на дедушку. Я уверен, что вы можете это сделать…

Его слова были не лишены логики. Вот только сам Топаз не был похож на спасителя дедушкиной коллекции. Он производил впечатление мошенника, который, выждав удобный момент, скроется с картинами или деньгами.

— Поговорите с дедушкой сами. На меня не рассчитывайте!.

— Не будьте так циничны! Мы сейчас говорим об очень больших деньгах. В данный момент в этой квартире находятся красивые, впечатляющие картины, ценность которых не определена. Но, как только коллекция попадет на международную выставку, цена картин сразу подскочит. Когда Алексей-Лев Левински организовал выставку «Венская красота» и познакомил публику с Зуциусом, цена представленных там картин взлетела до небес! Вы представляете, сколько стоит сегодня, после выставки Левинского, картина Зуциуса? Вы ведь слышали о Пауле Зуциусе? — Глаза Топаза взволнованно заблестели.

— Нет. Но могу вас заверить, что он тоже обо мне не слышал, — я широко зевнула.

— Вы сказали, Зуциус? — Душка, бодрый, как утренняя птица, выглянул из кухни. — Пауль Зуциус? Я от него тащусь…

— О! Наконец-то нашелся понимающий человек! — Лицо Топаза озарилось. Он улыбался Душке так, будто нашел брата, потерявшегося в густом лесу. — Зуциус — гигант! Оригинальный, дерзкий и сердечный в одно и то же время. Его мягкие линии, пьянящие краски, поклонение красоте… В конце двадцатого века Зуциус был для Вены как порыв свежего ветра.

— Он же всегда рисовал женщин, правда? Очень молодых и очень красивых женщин. До боли красивых…

Этот прилипала Топаз восторженно закивал.

— Совершенно верно! К большому сожалению, значительная часть его работ пропала во время второй мировой войны. Немцы разграбили собрания произведений искусства в Вене, особенно те, что были в домах евреев. Считается, что большая часть картин Зуциуса до сих пор не найдена. Время от времени кому-нибудь удается найти его картину. В прошлом году торговец антиквариатом нашел в Словении большую картину маслом, неоконченную, которая валялось на чердаке у какого-то крестьянина. Оказалось, что Зуциус какое-то время жил в Бледе и оставил там неоконченную картину. Знаете, сколько этот антиквар за нее получил? Миллионы! — Его глаза алчно сверкали. — Миллионы… — повторил он. — Любой, причастный к торговле произведениями искусства, мечтал бы отыскать одного-двух Зуциусов…

— Вы полагаете, это картина Зуциуса? — взгляд Душки переместился с лица Топаза на картину с Эстер Кеслер.

— Не уверен. Она напоминает мне другую его картину того же периода, но всё возможно… Габи, пожалуйста, дайте мне взглянуть на другие картины, принадлежащие вашей семье. Рут сказала, что они свалены в какой-то кладовой. Это может быть ужасно… Я обязан посмотреть, что там. Я хочу вам помочь…

— Нам обязательно говорить об этом сейчас?

— Подумай, Габи, — Душка загорелся не меньше Топаза. — Может быть, у тебя тут сокровище!

— Вам обоим надо успокоиться. Это просто семейные картины, имеющие сентиментальную ценность, или картины, которые дедушка купил у беженцев, прибывших из Вены и нуждавшихся в деньгах. Он не был таким уж большим коллекционером. Он им просто помог. Нет тут никакого Зуциуса и вообще ничего. Я спрошу у дедушки, но поверьте мне, ничего из этого не выйдет. — Я твердо посмотрела на Топаза. — Вы останетесь музееведом или кем бы вы там ни были, а я так и буду преподавать в драмкружке в Яффо. Миллионерами нам не бывать. А сейчас, спокойной ночи!

— Габи… Послушайте…

Он готов был бесконечно тянуть эту резину, но мои силы были на исходе. Душка, как видно, забыл о своей должности моего личного спасителя. Я должна была сама избавляться от этой болячки.

— Хватит, Топаз. Я устала. Tomorrow is another day, — сказала я возбужденному музееведу и подтолкнула его к выходу.

— Поговорим завтра… — разочарованно пробормотал он, спускаясь по лестнице в направлении тетиной квартиры.

Я хотела закрыть дверь, но Душка схватил меня за руку.

— Подожди… Мне надо его кое о чем спросить… — он вышел вслед за Топазом на лестничную клетку и закрыл дверь.

Через закрытую дверь я слышала, как они разговаривали, смеялись, перешептывались и вдруг замолчали. Я взглянула в глазок…

Отойдя от двери, я свернулась на большом диване. Через закрытое окно было видно, как качается от осеннего ветра вершина большого кипариса. Может быть, завтра пойдет дождь, подумала я, укрываясь клетчатым пледом. Красивое лицо Эстер Кеслер улыбалось мне…

— Габи, — надо мной склонился Душка. — Проснись.

Я открыла глаза:

— Нет сил…

— Ты же хотела о чем-то со мной поговорить.

— Ах да…

Он расшнуровал мои ботинки и снял их. Потом подоткнул плед и подсунул мне под голову подушку. Усевшись на край дивана, он стал гладить мои волосы. Это было так приятно… Как миллион лет назад, когда я болела ангиной, и мама принесла мне чай с лимоном и желтые конфетки от кашля, и положила мне на лоб прохладную руку… Рука Душки соскользнула мне на щеку, коснулась раз и навсегда застывшей линии подбородка. К горлу подкатил давний плач. Я лежала, боясь шевельнуться. Только бы он не убирал руку… Пусть гладит меня, подумала я, закрывая глаза…

Когда я проснулась, вокруг была темнота. Я лежала в своей постели, укрытая двуспальным пуховым одеялом, на мне была моя большая футболка. Игрун лежал поверх одеяла, уставившись на меня зелеными глазами. Из гостиной доносилось тихое всхрапывание. Я встала. Душка лежал на диване, до самых кудрей укрытый пледом. Прелестный принц, самый красивый парень на свете здесь у меня, ждет только знака…

Прекрати, Габи!

Почему?

Ты не можешь позволить себе потерять его. Это не Арик какой-нибудь, который пришел и ушел.

Тем не менее, я села возле него. Он повернулся, даже не открывая глаз, обвил меня руками и привлек к себе. Паутина сна — хорошее оправдание. Для меня тоже. Я погладила его шею, как глажу Игруна, пока тот не начнет урчать. Душка улыбнулся, не открывая глаз. На щеке появилась ямочка, а посреди пледа выросла внушительная выпуклость.

— Ты не спишь? — пробормотал он.

— Я сплю, — прошептала я, поглаживая выпуклость. — И ты тоже спишь.

Душка страстно вздохнул. Затвердевший выступ в моей руке — как волшебная палочка. Это именно то, что мне нужно после этого ужасного дня. Но уже проснулся мой мерзкий внутренний цензор…

Габриэла!

Что-о-о?

Только не он! Найди себе для удовольствий кого-то, кто не привязан к твоей душе.

Поцеловав его в ухо, я юркнула в спальню. Легла на живот и сильно сжала ноги. Моя пучина наслаждений бурлила и требовала своего. Раздвинув ноги, я погладила затвердевший клитор. Только бы успокоить его… Чтобы перестал посылать волны желания… Но требовательная киска не успокаивалась. Я смазала ей губы прохладным кремом и начала считать лошадей, овец, свечи… Завтра же, пообещала я себе, куплю вибратор на батарейках. Такой, который только дрожит тихонько, без эмоций, без чрезмерных чувств, без души…

9

Душка стоял возле кровати с чашкой ароматного кофе в руке.

— Держи, — протянул он мне дымящуюся чашку. — Мне надо бежать.

— Так рано? Кто тебя ждет?

— Не так уж и рано. Я договорился с Топазом, он хочет мне что-то показать.

Я вдруг почувствовала себя очень неуютно, будто где-то готовится секретная вечеринка, о которой мне не сообщили.

— И что теперь? Вы с ним отправитесь на гастроли?

Он удивился:

— В чем дело, Габи?

— Ни в чем. Просто ты и этот Топаз… Что ты в нем нашел?

— Да что с тобой?

— С тобой — что?!

— Хочешь поссориться?

— Нет. Я хочу спать. Убери свой кофе, еще слишком рано.

Он наклонился ко мне, чтобы взять горячую чашку, и я ощутила медовый запах его кожи.

— Вчера ты хотела со мной о чем-то поговорить.

— Я забыла — о чем…

— Хорошо… Так я пойду… — Его глаза сделались серыми. — Да, кстати, звонила Сюзан. Они уже успели вывесить объявление о кастинге для спектакля, и теперь весь Яффо бурлит. Все хотят быть прекрасной Марией или великолепным Тони. Она просила, чтобы ты пришла пораньше. И еще — она знает, что я у тебя ночевал.

— Жаль. Зачем ты ей ответил?

— Не хотел, чтоб ты проснулась. Я полетел… — сказал он и вышел.

— Габи, скажи мне одну вещь, — вернулся он в комнату. — Со мной что-то не в порядке? Почему ты такая?

— Почему ты такой? — прикинулась я непонимающей.

— Не притворяйся. Ты знаешь. Почему ты?.. Ведь ты же знаешь, что я не из тех, кто приходит и уходит… Я настоящий…

Я смотрю на него — а у него на лице печаль, приправленная томлением. Как сказать влюбленному парню, что он выбрал не тот объект, чтобы поискал другую дорогу, что я — неверный маршрут. Я понимала, что никакими словами не смягчить нанесенную обиду. Ничего не ответив, я просто натянула одеяло на голову.

— Ох, Габи, как с тобой тяжело… — услышала я. Дверь захлопнулась…

Сбросив одеяло, я встала. Кофе стоял на журнальном столике в гостиной. На полу рядом с диваном валялась желтоватая визитная карточка. «Михаэль Топаз», — гласила карточка по-английски и на иврите. — «Эксперт-реставратор». Внизу были номера телефонов и адрес электронной почты. Можно подумать! Сегодня у каждой зебры есть такой адрес. Кто ты, Михаэль Топаз?

Я включила компьютер, и началось обычное медленное ползание по сети. Как на телеге по скоростному шоссе, ей-богу! Если дедушка продаст участок, попрошу себе новый компьютер. Еще несколько судорожных миганий и сообщений о вирусах, притаившихся в недрах моего ящика, и я, наконец, вошла в «Гугл». Но едва я успела набрать «Топаз», компьютер завис. Черт! Еще одна вспышка — и экран погас. С этой развалиной я ничего не смогу узнать о Михаэле Топазе.

Сюзан пришла в ужас, когда я вошла в ее кабинет на час раньше положенного времени.

— Что-то случилось?

— Почему?

— Ты ужасно выглядишь. И так рано пришла…

— Правда? А я наоборот чувствую себя как цветущий нарцисс. А пришла раньше, потому что хочу воспользоваться компьютером.

Мой мобильник зазвонил. Я не ответила.

Сюзан положила в рот две мятные конфеты.

— Постарайся не застревать. Сегодня будет трудный день. Многие руководители кружков отсутствуют. А кстати, что с Иданом?

— А что с ним?

— Он сообщил, что появилось неотложное дело, и он опоздает, — она многозначительно на меня посмотрела. — У вас с ним всё в порядке?

Никакой реакции с моей стороны.

Она пожала плечами.

— Как хочешь. Послушай, сегодня мы начинаем кастинг для «Южной набережной». Мы уже развесили объявления, где только можно. Интерес огромен! Ты не поверишь, сколько народу мне уже звонило…

— «Южная набережная»? Прекрасное название для мюзикла! — ядовито прервала я ее. — Где ты нашла такое чудо?

Она покраснела:

— Я так и знала…

— Чего ты краснеешь? Можно подумать, ты украла у меня идею…

— Не сердись на меня, Габи. Я подумала, что так будет лучше — подать это, как мою идею. Если бы мы сказали, что идея принадлежит тебе, всем бы захотелось предложить что-то свое. Сказали бы, что я тебе патронирую. И вообще, какая разница, кто это придумал? Главное, что идея хорошая, и нам обеим это нравится…

Я с усмешкой посмотрела на нее.

— Обеим? Мы с тобой пока еще не коллектив соавторов. Заруби это себе на носу! Что ты говорила о кастинге?

— Главная роль не потребует много прослушиваний. Дочь Зеликовича из мэрии очень подходит. Я знаю эту девочку. Она потрясающе выглядит. А отец говорит, что она полтора года училась вокалу.

— Какой отдел возглавляет в мэрии господин Зеликович?

— Он ответственный за бюджет, — на этот раз она даже не покраснела. — При чем здесь это? Она просто находка, хочешь посмотреть фото?

— Сюзан, — я приблизилась к ней настолько, что она заморгала. — Запомни, решать буду я. Если юная Зеликович подходит — ее примут. Если ты хочешь принять ее без прослушивания — будешь ставить спектакль сама. Но если тебе нужна профессиональная труппа, позволь решать мне. У тебя есть аранжировщик музыки, хореограф и режиссер — ты помнишь? Поэтому только Шарон, Гиль и я будем решать, кому играть Марию.

— Только, чур, не злиться, ладно?

— Нет! Сколько записалось?

— На роль Марии? Семьдесят. Семьдесят девочек хотят быть Марией. Ты же знаешь, как я завишу от бюджета…

— А я завишу от подходящей актрисы, которая умеет двигаться, играть и петь. Что еще?

— Помнишь Хилика, который был командиром взвода у новобранцев?

— Да. У него тоже есть дочь?

— У него сын. А Хилик — большой босс в банке «Леуми». Они рассматривают вопрос о спонсировании мюзикла. Хотят закупить пять тысяч билетов. Ты понимаешь, что это значит?!

— Сюзан! — я повысила голос почти до крика. — Чтоб ты даже не вздумала прийти на кастинг! Иначе я вместе со своим мюзиклом ухожу в клуб Кирьят-Гата. А сейчас дай мне на пару минут компьютер, пожалуйста.

Компьютер Культурного Центра работал безупречно. Быстрый поиск в «Гугле» не принес никакой информации о музееведе по имени Михаэль Топаз. Зато более десяти тысяч сайтов упоминали Зуциуса. С чего начать?

Мой мобильный телефон упрямо застрекотал.

Сюзан беспокойно вертелась вокруг меня:

— Не будешь отвечать?

— Нет. Пойду готовиться к кастингу.

Выйдя из кабинета, я заглушила звонок назойливого аппарата. На двери моего класса висело объявление о кастинге для мюзикла. Несколько девочек ждали в коридоре.

— Девочки, вы что, из школы сбежали?

— Нас сегодня раньше отпустили… — захихикали они.

— Ясно. Но мы начнем не раньше трех.

Студия была готова к прослушиваниям. За длинным столом стояли три стула для судей и перед ними — новые желтые блокноты. Отлично! Сначала выберем Марию, потом — Тони. Он должен будет соответствовать девушке. Потом отберем актеров на остальные роли, танцоров и певцов.

В кармане завибрировал мобильник. Переждав его эпилептический припадок, я проверила список входящих звонков. Восемь звонков от той, которая когда-то была моей матерью. Один звонок от Рут, один от Идана и пять от Шамира. Шамир и еще раз Шамир. Никуда от него не денешься! Ах да! Я же обещала с ним сегодня встретиться! Но я не знала про кастинг, так что — пускай подождет…

Без четверти три в комнату заглянул Гиль Шломот — хореограф Культурного Центра, и сразу за ним появилась Шарон Алуф — аранжировщик, талантливая девушка, которая так же, как Гиль и я, променяла искусство на практическую деятельность. Одним искусством не проживешь…

Мы пригласили первую претендентку. Высокая накрашенная девица впорхнула и остановилась точно передо мной.

— Это вы — Габи? — спросила она, широко улыбаясь. — Я Нирит. Нирит Кахлон, — и выжидающе посмотрела на меня.

Я не реагировала.

— Я — дочь Кахлона! — пояснила она. Ну, конечно! Как же я не догадалась?! Дочь заведующего отделом парковки в тель-авивской мэрии.

— Давай, Нирит, покажи нам, что ты умеешь, — улыбнулся Гиль с наивным оптимизмом.

— Я приготовила музыкальный номер из «Кэтс», — объявила юная Кахлон, цепляя сзади к брюкам красивый черный хвост.

Дверь студии распахнулась, и в комнату вплыла Сюзан собственной персоной.

— Да! — рявкнула я. — Что ты хотела?

— Тебе звонили, сказали — это очень срочно, перезвонят через две минуты. Иди, я тебя подменю.

Что это? Сюзан хочет таким способом обеспечить дочери заведующего отделом парковки роль Аниты? Не похоже. Лицо Сюзан выражает сочувствие. Она не пыталась меня провести. Я выбежала из комнаты. Я не просто испугалась — я была в панике. Я ворвалась в кабинет, и в ту же минуту зазвонил телефон.

— Ответь же! Скорее! — закричала я Фиме, который сидел за письменным столом.

Удивленно посмотрев на меня, он поднял трубку.

— Да, она только что вошла, — сказал он и прикрыл рукой микрофон. — Это из полиции, — прошептал он, протягивая мне трубку.

Это был не Шамир и даже не Джейми, а незнакомая полицейская, которая сухо сообщила мне, что мой дедушка находится в приемном покое больницы «А-Шарон».

— Что случилось? Что с ним?! — закричала я.

— Всё в порядке. Не волнуйтесь. Но мы просим вас приехать.

«Мы»? Что делает полицейская рядом с моим дедушкой? Но на расспросы не было времени. Меня охватила паника. Что он сказал полицейским? Что его так подкосило?

Швырнув трубку, я выбежала из кабинета прямо в объятия Сюзан.

— Звонили из больницы? Что они сказали?

— ЧП, Сюзан!

— То есть?..

— А то, что теперь ты будешь руководить кастингом, — выпалила я. — Но запомни — никаких детей и внуков! Последнее слово за мной! Мы потратим на поиски Марии хоть два года, но сделаем хороший мюзикл! Только так мы получим бюджет! Вот увидишь!

Она обняла меня.

— Подожди! — закричал мне вслед Фима. — Ты же не можешь вести машину в таком состоянии. Я вызову такси… — но я была уже на улице и неслась к машине. Тут я заметила высокую фигуру Душки, который стоял недалеко от ворот, опираясь на шикарную машину с затемненными стеклами. А рядом с ним — ни кто иной, как сам господин Топаз.

— Габи! — крикнул Душка и помахал мне. Отделившись от роскошной машины, он подошел ко мне. — Что случилось? Почему ты не на кастинге?

Я не ответила. Уселась в старый «форд» и повернула ключ. Утреннее смущение, беспокойство за дедушку, секреты между Душкой и Топазом — всего этого было слишком много. Мне хотелось только одного — уехать отсюда и добраться до больницы.

— Стой, сумасшедшая! Что с тобой? — закричал Душка и встал перед «фордом», преграждая мне путь.

Я открыла окно:

— Уйди с дороги!

— Нет! Что случилось?

— Не твое дело! Как поживает твой новый друг?

— Хорошо, а что?

— Ничего!

Он и не подумал отойти в сторону. Он меня знает…

— Что стряслось, Габриэльчик?

— Дедушка… Его забрали в больницу.

Вкрадчивая улыбка мигом слетела с его губ. Он открыл дверцу машины и подтолкнул меня на пассажирское сидение.

— Подвинься, я поведу, — он сказал это таким заботливым голосом, что у меня внутри будто лопнуло что-то.

— Эй, да ты плачешь?! — Душка был поражен. Ловко маневрируя, он выехал с тесной стоянки.

— Нет.

— Не плачь. Твой дедушка не из тех, кто с легкостью расстанется с этим миром. Не надо, милая, прекрати…

Я уже много лет не плакала. Слезы, плач, жалость к себе — всё это для меня давно закончилось. Папа не разрешал мне плакать. Он говорил, что мы должны беречь запас слез, ибо кто знает, что еще нас ждет… В общем, когда она уехала, а мы остались, твердо решив не плакать, папа привязался к виски… Он прятал бутылки в пустующей спальне. Каждый вечер он пил, глядя куда-то вдаль, слушал измученного Малера и всё ждал, что она войдет в калитку, принеся с собой аромат жасмина, которым она любила душиться…

Слезы были роскошью. Только бабушке Йоне разрешалось плакать. Она обнимала меня, прижимала к своей огромной груди и заливала мне лицо соленой жидкостью. «Бедная девочка», — всхлипывала она…

— Ты в порядке? — Душка тронул меня за плечо и тут же отдернул руку.

Пожалуйста, не убирай руку, прикоснись ко мне, погладь, утешь меня, а я разнежусь под твоей теплой рукой на соседнем сиденье, и, может быть, расскажу тебе, как ты мне нужен.

— Я в полном порядке. О чем вы разговаривали с Топазом?

— О тебе. Только о тебе. Скажи, ты действительно собиралась меня переехать?

— Да! А о деле Топаза?

— Да ну, ерунда! Он уверен, что у вас есть ценные картины, и хочет узнать, как попасть к твоему дедушке.

— Поэтому ты и согласился на него работать?

Он не ответил.

— Кто тебе сообщил о дедушке?

— Полицейская какая-то…

— С какой стати — полицейская? Что он натворил? Обжулил Газету в канасту?

— Понятия не имею, — соврала я. Я же еще не успела ему рассказать о событиях прошлой ночи на дедушкином дворе.

10

Душка высадил меня у приемного покоя и скрылся в глубине стоянки.

— Кого вы ищете? — спросила медсестра, которая как раз закончила перепалку с гулливероподобным типом, грозившим расправиться с ней, если она сию секунду не пришлет врача к его сыну. — Макс Райхенштейн? Он во внутреннем отделении. Там с ним полиция.

Найти дедушку было нетрудно. Одетый в светлую пижаму с эмблемой больницы, он стоял посреди прохода и кричал на троих врачей, которые покорно и испуганно взирали на огромного разгневанного старика.

— Не смейте его трогать! — кричал дедушка. — Только я один умею с ним обращаться! Он вам не кто-нибудь! Это человек, который спасся от гибели, чудом уцелел в огне… Ой, Габи, наконец-то ты пришла… — гнев в одно мгновение сменился ангельской улыбкой. Он был бледен, на лбу блестели капли пота, глаза сверкали. — Скажи им, Габриэла, скажи, что я не позволю забрать его в отделение для психбольных, он там погибнет, скажи им…

Он отдернул зеленую занавеску — там, подтянув тощие ноги к подбородку, сидел на кровати Газета и держал в руке пустой шприц. Рядом с ним стоял его неизменный транзистор. Он, как одержимый, двигал поршень шприца вперед и назад. Я подошла к нему. Якоб поднял на меня невидящие глаза, пригладил волосы бледной рукой и спросил:

— Газеты есть? Я был ранен в бою за Ленинград, — пояснил он, помахав шприцем. — Шестерых, будь они прокляты, шестерых таких я убил.

— Молодец! — похвалила я, протягивая ему руку. — Пересядь, пожалуйста, на этот стул. Отдохни немного. Они готовят для тебя медали.

Дедушка опустился на освободившуюся кровать. Медсестра с конским хвостом и густой челкой вошла в палату и начала подключать к нему аппарат ЭКГ.

— Нет! Нет! — завопил Газета, перепуганный, как птица, угодившая кошке в зубы. — Не трогать Макса!

— Тише, Якоб, — прошептал дедушка. Но Якоб не собирался бросать его в беде и стал отрывать присоски от тела своего дорогого друга. Полицейский встал и направился к нему решительным шагом, держа руку на дубинке, висящей у него на боку.

— Если ты не прекратишшшь бушевать, они заберут нас в психушку! Хочешшшь, чтобы они это зьделали? — этот свистящий немецкий акцент — верный признак того, что дедушка сильно волнуется.

Якоб моментально отступил и съежился на стуле, прижимая к груди выключенный транзистор и глядя на чернильных паучков, которые выползали из аппарата ЭКГ и разбегались по рулону бумаги.

— Кажется, всё в порядке, — сказала медсестра. — А сейчас допейте чай и полежите спокойно — не разговаривать, не читать и громко не смеяться! Скоро придет социальная работница. А я пойду, спрошу врача, нужно ли вас госпитализировать.

— Никаких зоциальных работниц! Я ухожу йецт[24]!

Не обращая на него внимания, медсестра вышла, задернув за собой занавеску.

— Ну, дедушка, ты расскажешь мне, что случилось?

Он устало кивнул. У него не осталось сил на серьезные битвы.

— Утром, вот так, вдруг — машины с синими огнями. Хоп, и они внутри! Театр. Как будто поймали международного убийцу. Они без конца задавали вопросы. Про всё. И про тебя тоже. Я сказал, чтобы тебя позвали, но они хотели говорить только со мной… — он откинулся на взбитую подушку. — Был этот зануда. Шамир. Никак не отставал. Всё спрашивал и спрашивал, а у меня вдруг — не стало воздуха. Комната закружилась. Я вдруг почувствовал удар. Как током. В горле вода. И полный рот воды. В груди заболело, и я упал. Тут Якоб начал бушевать и плакать, что они меня убили… — дедушка расплылся в улыбке. — Полицейские испугались… — он беззвучно засмеялся. Я бросила взгляд на тень полицейского, приставленного охранять дедушку. Он сидел за занавеской, не двигаясь.

— Тебе смешно? — вспылила я. — У тебя был сердечный приступ, а ты смеешься!

— Шшш… Да. Мне смешно… — прошептал дедушка и многозначительно подмигнул. — Ты же меня понимаешь?

Естественно. У дедушки был геморрой, простата, он страдал от выпадения волос и низкого давления, но сердце у него (тьфу, тьфу) работало прекрасно. У меня не осталось сомнений — дедушка Макс имитировал сердечный приступ!

Я обняла его:

— Я люблю тебя, деда, — прошептала я ему в ухо.

— Ну, хватит! Я устал. Подай мне одежду. Я ухожу домой, цум хаузе. Якоб, поднимайся шнель, битте[25].

Якоб издал протяжный скорбный вой и положил голову дедушке на грудь.

— Не плачь, битте, — сказал дедушка тоном Флоранс Найтингейл. — Я тебя не брошу, спроси Габриэлу — тебя никто не тронет, мы сейчас отсюда уйдем. Хочешь послушать радио? В вечерних новостях сообщили, что война закончилась, и мы вернемся домой. Вместе, — Газета, закрыв глаза от удовольствия, позволил дедушке его гладить.

Мягко отодвинув Газету, дедушка встал с кровати, снял пижамную куртку и надел свою белую рубашку.

Зеленая занавеска резко отдернулась.

— Что вы делаете, господин Райхенштейн?! — сестра с густой челкой приблизилась к дедушке, и посмотрела на него убийственным взглядом. Он сел на кровать. — Я велела вам ждать социальную работницу! — она исчезла и тут же вернулась с двумя рослыми санитарами. — Вы никуда не пойдете. Вас привезли сюда в связи с сердечным приступом, и вы останетесь здесь еще на пару часов. Вам ясно? Я перевожу вас в отделение. — Действуя быстро и слаженно, санитары собрали дедушкину одежду и обувь, бросили медицинскую карту на кровать и повезли кровать в сторону лифта.

— Стойте, я не поеду без Якоба! — закричал дедушка с катящейся кровати.

Я побежала за ним.

— Тише, дедушка. Успокойся. А то еще с тобой и вправду что-нибудь случится…

— Габи, забери его к себе, сделай мне одолжение…

— Хорошо, — заверила я, продолжая бежать за кроватью. — Не волнуйся.

— Ну, так иди к нему. Иди. Он там один. Я прошу, забери его отсюда, а со мной всё в порядке…

Якоб как вкопанный стоял на том самом месте, где была дедушкина кровать.

— Пошли, Якоб, — я обняла его за талию. — Идем. — Мы направились к выходу, и тут, как ангел-спаситель, перед нами возник Душка.

— Где твой дедушка? — спросил он. — Извини, я долго не мог найти место для машины…

— Дедушка останется здесь. А я получила Якоба под свою опеку… Даже не знаю, что делать… Кому-то нужно остаться с дедушкой…

Душка протянул мне ключи от машины:

— Я останусь с ним. Правда, мне не трудно… Забирай Якоба и ни о чем не беспокойся…

— Бог тебя наградит… — пробормотала я, обнимая его. — Я сожалею о том, что так вела себя утром…

— Гулять? — засмеялся Якоб, когда я завела «форд».

— Погуляем завтра, а сейчас шнель цум хаузе.

Он включил радио и начал крутить ручку настройки.

— Куда вы дели Веру-Лею Курт? — спросил он.

Я не ответила, но он опять повторил свой вопрос. Его голос был чист и ясен, как никогда:

— Где Вера-Леа Курт?

— Кто такая эта Вера-Леа Курт?

— Это очень плохой человек. Он пришла забрать моих девочек… — он опять заговорил туманно, как ненормальный.

— О чем ты говоришь, Якоб? Какие девочки? Что она тебе сделала?

Но он, утонув в сидении машины, молчал, как мобильный телефон, у которого разрядилась батарейка.

11

Я уложила Якоба в папином кабинете. Бой беспокойно кружила вокруг него, и Газета благословил ее, президента Соединенных Штатов и Черчилля. Потом лег на кушетку со своим старым транзистором в обнимку и закрыл глаза. Я опустила жалюзи, хотя снаружи и так уже было темно. Дождя еще не было, но он назревал в воздухе со всей очевидностью.

Я сложила в кабинете газеты, собранные по всей квартире, поставила на письменный стол коробку с печеньем, бутылку сока и стакан. Хотела погасить свет — мне показалось, что Якоб заснул.

— Ты не должна беспокоиться о Максе, — сказал он вдруг, не открывая глаз.

Я смотрела на него, потрясенная. Он открыл глаза — это был спокойный синий взгляд. Еще одно из редких мгновений ясности. Глубоко вздохнув, я спросила:

— Кто такая Вера Курт?

— Кто?

— Вера-Леа Курт. Помнишь, ты о ней говорил. Ты сказал, что она плохая. Что она ищет твоих девочек… — он сразу как-то потух. Закрыл глаза и напрягся, как будто я покусилась на что-то запретное.

Ночью мне снилось, что царица Эстер принесла к нашему дому афганский молитвенный коврик. Она сидела в гамаке, который папа повесил во дворе для той, что была когда-то моей матерью, и ела арбуз, жадно терзая зубами его мякоть. Красный сок стекал по ее подбородку на живот и по ногам, и под гамаком собралась красноватая лужа. Вдруг зубы царицы Эстер стали быстро расти. Они торчали у нее изо рта, длинные и острые, вгрызались в кресла, диваны, обои, картины. Ее зубы кусали кухонные шкафчики, ковры и неуклонно приближались ко мне. Я проснулась в холодном поту. Господи! Интересно, что сказала бы по этому поводу скромница-психоаналитик Меира Гурвич, к которой папа по совету школьного психолога отправил меня, когда та, что была моей матерью, уехала, и я сделалась неуправляемой.

«Ты переживаешь душевный кризис, тебя бросили и нужно помочь тебе побороть гнев, — с пугающим сочувствием объясняла мне госпожа Гурвич, когда меня поймали на воровстве из школьных портфелей. — Ты должна извлечь на свет лучшее, что в тебе есть, и сделать гнев помощником, а не разрушителем…» Это не помогло. В тридцать лет гнев всё еще продолжает бушевать во мне. Факт! Даже ночью нет мне покоя — царица из свитка[26] пришла ко мне во сне и безжалостно сожрала мой дом.

За окном начиналось осеннее серое утро. Стоя у запертой двери, Бой пыталась меня гипнотизировать.

— Ладно, пошли, — сказала я, открывая входную дверь. За ней, будто всю ночь там ждал, стоял мой приятель Шамир.

— Какая неожиданность!

— Вы проснулись?

— А как вы думаете?

— Вы не отвечаете на телефонные звонки.

— Как вы узнали, что я здесь?

— Ваш друг — тот, что вчера держал за руку вашего дедушку — сказал, что вы либо на Ахад а-Ам, либо здесь. Джейми поехал на Ахад а-Ам, а я сюда. Мне повезло больше.

— Хорошо. Но сейчас я иду гулять с собакой.

— Нет, Габи. Собака подождет. Это не займет много времени. Четверть часа, не больше.

Мы вошли в дом. Шамир вслед за мной прошел на кухню.

— Вам не следовало пугать дедушку. Я же предупреждала, чтобы вы были с ним поосторожнее.

— Мы сделали всё, что могли. Мы не собирались на него давить. И всё же — речь идет об убийстве! Ничего не поделаешь, Габи Райхенштейн.

— Габи Амит!

— Пусть будет Амит… — он улыбнулся. — У меня есть к вам несколько вопросов, и чашечка кофе нам не помешает.

— Сахар на стойке, кофе в шкафчике.

— Предлагаете мне приготовить?!

— Вам, — кивнула я. У меня аллергия на всё, что напоминает фразу «Дорогая, приготовь кофе».

Он спокойно поднялся, налил воды в кофеварку и зажег газ, а когда закипело, всыпал туда три полные ложечки черного кофе. Кухню заполнил насыщенный аромат. Крепкий кофе — такой, как я люблю!

Поставив на стол две полных чашки, он сосредоточенно уставился на меня.

— Теперь по-серьезному, Габи. Я думаю, что ваш дедушка знал убитую женщину.

Черт! Я тоже так думала, но не собиралась посвящать Шамира в свои догадки.

— Мой дедушка? — удивленно сказала я. — Дедушка Макс знал проститутку? Вы, наверное, смеетесь надо мной…

— А кто сказал, что она проститутка?

— Ой, Шамир! Вы же лучше меня знаете этот район. Кто там бродит по ночам? Поэтессы?

— Она не проститутка. Мы думаем, что ваш дедушка кого-то ждал.

Разумеется. Это объясняет, почему он надел пиджак.

— Но дедушка сказал, что никогда ее не видел, — изобразила я наивную внучку.

— Не уверен, что это правда, — он внимательно изучал мое лицо, пытаясь уловить какой-нибудь знак. Забыл, что имеет дело с учительницей актерского мастерства.

— Вы хотите сказать, что мой дедушка убил эту женщину? — сердито спросила я.

— Я ничего не хочу сказать. Я только спрашиваю, не кажется ли вам, что эта женщина приехала, чтобы получить что-то у вашего дедушки. К примеру, его формулу алмазного порошка. Вы говорили, что он специалист по алмазным порошкам. Предположим, она пыталась хитростью выманить у него формулу, и ваш дедушка рассердился, схватил ее и… — он пристально посмотрел на меня. — Как вы думаете, Габи? Могло так быть?

Я пожала плечами.

— Мне это кажется невероятным.

Он немного помолчал, потом сказал:

— Знаете, Габи, сказать по правде, мне тоже. Но ваш дедушка что-то от нас скрывает. Он не сказал правды. Или, по крайней мере, сказал не всю правду. А актер он, к сожалению, довольно посредственный. Его сердечный приступ меня тоже не очень-то убедил.

— Шамир! — вспылила я. У этого сыщика слишком тонкий нюх! — Дед всё еще в больнице. Думаете, его там просто так оставили?

— Перестраховка! Кстати, вам известно экономическое положение господина Райхенштейна?

— Нет. Это тоже относится к делу?

— Всё относится к делу. Я понял, что он поддерживает вашего отца.

— А если и так? Какое это имеет отношение к той женщине? По-моему, вы ищете монетку не под тем фонарем. Разберитесь, наконец, кто была эта женщина!

— Мы нашли таксиста, который привез ее во двор вашего дедушки.

— Вот! Может, это он помог несчастной превратиться в труп? Знаете — женщина, ночь, темнота, толстый кошелек — неслабое искушение…

— Не похоже. Таксист прочитал об убийстве в газете, и сам пришел в участок. Он говорит, что возил эту женщину из гостиницы «А-Шарон» в Герцлии на проспект Ицхака в Хайфе, а оттуда — обратно в центр страны — в эту дыру в Герцлии, и пообещал приехать за ней через час…

Проспект Ицхака в Хайфе! Там жили бабушка Аллегра и дедушка Аврум. У дедушки был овощной магазин на углу. Он до блеска отчищал каждый лист салата и каждый помидор для своих важных клиенток. Бабушка гладила белые льняные простыни для своих богатых соседок. Теперь их маленькая квартира принадлежит той…

— О чем задумались, Габи? — Этот Шамир слишком проницателен!

— Да так…

— Мне известно, что там жили родители вашей мамы.

— Верно.

— Когда мама приезжает, она живет в их квартире?

— У меня нет мамы, капитан. Она умерла. При родах.

Он спокойно взглянул на меня.

— Хорошо. Не будем об этом сейчас. Вернемся к нашему таксисту. Он рассказал, что пассажирка очень нервничала. Просила ехать побыстрее, говорила, что у нее важная деловая встреча с партнером. Что ей нельзя опаздывать. Он высадил ее у дедушкиного дома. Они договорились, что он заедет за ней через час. Она хотела вернуться в гостиницу. Но таксист опоздал и, когда приехал, женщины не было. Он был уверен, что кто-то перехватил у него клиентку, и уехал рассерженный…

— Занятная история, но я так и не поняла, кто эта женщина.

— Предоставьте это нам. Мы же, в свою очередь, пытаемся узнать, какова была цель этой встречи, и почему всё происходило в такой тайне. А главное — почему в такое позднее время и в таком заброшенном месте, как дедушкин двор…

— Я рассказала вам всё, что видела. Разве закон обязывает меня знать подробности тайной жизни моего дедушки?

Он не ответил. Его телефон разразился музыкальной фразой из фильма «Хороший, плохой, злой», он что-то пробормотал в аппарат и, довольный, завершил разговор словом «Молодец!»

— Информация продолжает поступать… — сказал он как бы про себя и встал из-за стола. — Я еду в дом вашего дедушки. Где вас можно будет найти в течение дня? Вы можете мне понадобиться, Габи.

— Первым делом, я выведу на прогулку собаку, потом поеду к дедушке, а оттуда — в Культурный Центр в Яффо… Я очень прошу, капитан Шамир, не пугайте дедушку, в следующий раз это может плохо кончиться.

— Хорошо. Не будем зря рисковать… — он улыбнулся. — И не волнуйтесь — это расследование скоро закончится. Через неделю я уезжаю в Лондон. Я обязан оставить стол пустым…

Я осталась сидеть за кухонным столом, глядя на пустые чашки. Я не рассказала Шамиру ни о Вере Курт, ни о Газете, который дрых в другой комнате. Так же, как и сыщик, я понимала, что дедушка что-то скрывает, но не хотела помогать ему в раскрытии этой тайны.

Я с усилием поднялась из-за стола. Какого черта я делаю во всей этой заварухе?! Побрела в ванную и пустила воду. Бой еще немного подождет. Мне нужно было успокоиться, а горячая ванна — лучшее средство для снятия напряжения. На низенькую табуретку я положила сигареты и потрепанный детектив, который пару дней назад отыскала в магазине подержанной книги. «Женщина с пятого этажа». На длинной стеклянной полке, готовые к употреблению, всё так же стояли ее флакончики, как будто она могла в любую минуту вернуться домой и привычно наполнить ванну горячей душистой водой. Я открыла флакон с желтоватым ароматическим маслом и вылила его содержимое в наполняющуюся ванну. Потом, порывшись среди пыльных бутылочек, добавила горсть синей соли для ванны. Не помешает…

Горячая вода укачивала меня, и мир вдруг стал не таким хаотичным. Я закурила сигарету и глубоко затянулась. Какое блаженство! Взяла с табуретки книгу «Женщина с пятого этажа» и позволила себе погрузиться в ее тайну. Первая глава начиналась так, как начинаются все детективы. Темень, занавеску колышет ветер, голоса, шепот, труп, орудие убийства и остров — детали, без сомнения призванные запутать читателя. Нужно обратить внимание на цвет ногтей свидетельницы, сказала я себе, потому что через несколько глав станет ясно, что это она и есть убийца, или что-нибудь в этом роде…

Из комнаты донесся звонок мобильника. Шамир не дает мне покоя! Я вылезла из воды и завернулась в старый папин халат. Пока дошла до телефона, он замолчал. Кто-то оставил мне сообщение. Это был не Шамир.

«Привет, Габи! Топаз, Мики Топаз. Как дела? Я слышал о вашем дедушке. Это ужасно… Надеюсь, он поправится. Дорогая, вы меня очень заинтриговали. Не могли бы мы вместе позавтракать в „Манта Рей“? Это вам по пути на работу, не так ли? Перезвоните мне. Пока».

Я насторожилась. Откуда этот слизняк узнал, что дедушка в больнице? Душка разболтал? Но, прежде чем я успела это обдумать, мобильник опять затрезвонил, и Шамир выпалил «Габи…» и сообщил, что он возвращается, что личность убитой установлена, и в связи с этим ему безотлагательно нужно прояснить пару вопросов.

12

— Не желаете одеться? — Шамир смотрел на огромный халат, который свободно облегал мое тело, оставляя открытыми изрядные площади.

— Хотите, чтобы я оделась?

Он не ответил.

— Сара Курт. Американка из штата Мичиган. Детройт — знаете?

— Детройт? — попыталась я потянуть время, мгновенно насторожившись и собрав все свои актерские способности. Раз, два, три, глубокий вдох, настроиться на режим прослушивания, полная отрешенность, отключение, успокоение…

— Ах, Детройт! — сказала я с радостью капитана судна, издали увидевшего землю. — Конечно, знаю! Десятый по величине город Соединенных Штатов, безработица, закрывающиеся фабрики, крайние взгляды, демонстрации нацистов против евреев, которые — по их мнению — виноваты в войне в Ираке, в атаке на башни-близнецы, даже в цунами, оплот мусульман в стране свободы, море мечетей… Вы хотите сказать, что убитая была исламской террористкой?

— Не уверен. Три дня назад после обеда Сара Курт прибыла в гостиницу «А-Шарон» и, даже не распаковав чемодан, попросила вызвать ей такси до Хайфы, на проспект Ицхака 67.

Это уже не могло быть простым совпадением. Проспект Ицхака 67, третий этаж. Балкончик с цветами львиного зева и мощными каллами, которые бабушка Аллегра поливала всякими зельями… Я почувствовала, как в животе зашевелилось что-то медузоподобное.

— Габи?

— Что?

— Вы чем-то взволнованы. Это имя вам о чем-то говорит? Сара Курт? Или, может, Сарит?..

— Ни о чем.

— Вот вам еще парочка деталей. Это американская еврейка из Детройта пятидесяти двух лет, адвокат по профессии и вдова некого Гринберга, тоже адвоката, который специализировался на вопросах землевладения. Два года спустя после смерти Гринберга, она закрыла их контору в Детройте и перебралась в Бельмонт, штат Массачуссетс, где открыла маклерскую контору. Три дня назад она приехала в Израиль по своему израильскому паспорту. Заполняя гостиничную анкету, указала цель приезда — встречи с бизнесменами. Таксисту она рассказала, что ее мать несколько лет жила в Израиле, и что она тоже какое-то время провела здесь, проживая в Тель-Авиве на улице Хашмонаим… Это ведь недалеко от вашего дома? Попытайтесь вспомнить, не слыхали ли вы этого имени…

Второй курс, этюды. Лоб наморщен, глаза закрыты, голова наклонена в сторону, рука протянута вперед, одно плечо опущено — женщина размышляет.

— Дайте подумать… Нет, капитан. Мне это имя не попадалось.

— Взгляните, — он развернул передо мной сероватый лист факсимильной распечатки. — Полиция Детройта прислала нам ее фото.

Женщина среднего возраста улыбалась мне с фотографии, обнажая безупречные зубы, которые, без всякого сомнения, обогатили удачливого стоматолога. На ней была темная блузка со светлыми пуговицами. Волосы сколоты большой нелепой заколкой.

— Шамир, я никогда ее не видела, и дедушка никогда не упоминал при мне ее имени, — на сей раз это была чистая правда. — Но это ужасно… Она слишком молода, чтобы умереть… У нее есть дети?

— Кажется, нет.

Из папиного кабинета донесся переливчатый свист. Газета проснулся и насвистывал старую венскую песенку. Бой, всё время сидевшая на диване, завернувшись в свой любимый кусок брезента, подняла уши. Еще минута, и Шамир обнаружит, что один из его свидетелей находится здесь, и спросит его о Саре Курт.

— Там кто-то свистит, — сообщил Шамир, вставая со стула. — У вас гость?

— Где?

— Там, — он мотнул головой в сторону дальнего крыла дома.

— А если и так? — Я потуже затянула пояс халата. — Разве это незаконно, капитан?

— Кто это?

— Не ваше дело.

— Ваш язычок… — медленными шагами он направился к выходу.

— Мой язычок?..

— Слишком колючий.

— Извините, капитан. Вот такая я.

— Еще один вопрос, — он стоял передо мной спиной к входной двери и сверлил меня глазами. — Имя Вера-Леа Курт вам ни о чем не говорит?

Я ждала этого и отрицательно помотала головой.

— Это мать Сары Курт. Она была врачом-психиатром. Некоторое время жила здесь, в Израиле. Проводила исследование на тему вытеснения из сознания травм Холокоста и почти два года расспрашивала уцелевших беженцев, находившихся на излечении в психиатрических клиниках, и членов их семей. Она даже книгу об этом написала. «Пропавшая память», или типа того. Джейми сегодня утром навестил вашу тетю Рут, она вспомнила Сару Курт и сказала, что та приходила в дом вашего дедушки… Как же так получилось, что вы…

— Потому что Рут несколько дольше меня живет на свете, и я не знакома со всеми, с кем знакома она, — рассердилась я. Весьма характерно для этой жабы впутать нас в историю. — Хотите правду, Шамир? Мне этот ваш труп до лампочки! Единственное, что меня беспокоит, — мой дедушка. Вы его напугали! Может быть, вы применили к нему один из приемов устрашения, которые применяют к ворам и насильникам, и у него случился сердечный приступ! Я прошу оставить его в покое и всех нас тоже! Мы не имеем и не имели никакого отношения к этому трупу. Вам ясно?

— Ясно, — он вышел из дома и направился к калитке. Я за ним. — И еще мне ясно, что вы сердитесь. — Похоже, что Шамир решил применить технику жалости и сочувствия, которой его обучили на курсах «Прикладная психология в допросах свидетелей».

— Нет. Точнее, пока нет. Но, скажем, мне это чертовски надоело. Так что, доброго вам утра, дорогой капитан, и до свидания! — сказала я, вскинув голову, запахнула халат и уже хотела вернуться в дом. Но в эту самую минуту на пороге возник Газета и спросил, радостно улыбаясь:

— Газеты есть?

— Фашисты идут, — прошептала я, делая ему знак исчезнуть, но даже краткого выступления Газеты оказалось достаточно, чтобы вернуть Шамира.

— О! Вас-то я и ищу! — не взглянув в мою сторону, он подошел к Газете, пожал ему руку и бережно повел обратно в дом. Газета сразу же к нему расположился.

— К вашим услугам, — сказал он, остановившись рядом с диваном, щелкнул каблуками и откозырял. — Газеты есть?

Шамир с надеждой сел рядом с ним.

— Габи, может, пойдете, наконец, оденетесь? Вы же простудитесь… — сухо сказал он. Спорить не приходилось. Хватит и того, что я скрыла от него, что Газета здесь в доме. Я не могла остаться, чтобы не дать Газете рта раскрыть. Одеваясь с рекордной скоростью, я пыталась сообразить, что может Газета рассказать Шамиру. Теперь мне стало ясно, где он видел Веру Курт. В психбольнице, куда Рут и моя дорогая мамочка его упрятали. Но достаточно ли этого, чтобы объяснить убийство дочери доктора Курт во дворе у дедушки? И что вообще понадобилось госпоже Курт-младшей в дедушкином доме? Может быть, что-то, о чем пронюхала ее мать?

Пять минут спустя я вернулась в гостиную одетая. Лицо Шамира изменилось до неузнаваемости. От довольного и спесивого выражения, с которым он встретил Якоба, ничего не осталось. Сейчас он был сбит с толку не меньше, чем сидящий рядом с ним человек.

— Так что же вы видели позавчера ночью во дворе Макса? — снова попытался сыщик выудить информацию из безмятежно улыбавшегося Газеты. — Нет! Не тогда, когда вас собрали на венском вокзале! Позавчера! Позавчера во дворе Макса! Нет!!! Не тогда, когда вас всех строем вели на смерть, а у вас не было ботинок, и вы шли босиком по снегу. И не тогда, когда офицер застрелил вашу мать, и не тогда, когда в центре города вывесили фашистское знамя. Расскажите мне только то, что вы видели, когда нашли во дворе женщину и перенесли ее в свой домик, хорошо?

— Вы напрасно тратите время, капитан, — с облегчением сказала я. — Не видите, с кем имеете дело?

Не отвечая мне, он вытащил снимок и сунул его в лицо Якобу:

— Вы знаете эту женщину?

Газета схватил снимок и, сдавленно рыча от ярости, разорвал его на маленькие кусочки.

— Что это с ним?

— Вы вывели его из себя, — я поспешила обнять Газету за плечи. — Тише, тише, — с напускной враждебностью произнесла я, укоризненно глядя на Шамира. — Капитан, одного сердечного приступа вам мало? Оставьте его в покое. Человек малость не в себе.

Шамир встал и, не говоря ни слова, вышел. Я услышала, как он завел полицейскую машину и выехал на узкую улицу. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы узнать, что общего было у Сары Курт с моим дедушкой? День? Полдня? И сколько времени пройдет, пока он узнает, что эта самая Сара Курт звонила мне недели две назад? От чего я пытаюсь защитить дедушку?

Оставив Газету в папином кабинете с пачкой журналов больничной кассы «Маккаби», я вывела Бой на утреннюю прогулку. Улица была пуста, прохладный ветер раскачивал обнаженные палисандровые деревья. Нужно задуматься всерьез, попытаться разговорить дедушку и наконец-то рассказать всё Душке, может, он предложит что-нибудь дельное.

Большая тень, скачками приближаясь ко мне, упала на дорогу. Резкий порыв ветра хлестнул меня по лицу, и я услышала, как в страхе заскулила Бой. Что-то тяжелое и мохнатое толкнуло меня на тротуар, и я провалилась в бездонную темноту.

Потом была тишина. Полная тишина. Я была погружена во что-то мягкое, как шерсть, а вокруг меня был туман. И вдруг ужасная боль вырвала меня из забытья. Острый плуг вгрызался в мое тело, терзая его.

— Эй, Габи! — произнес кто-то в непосредственной близости от очага боли. У меня не было сил ответить. Плуг продолжал двигаться, творя во мне разрушение.

— Она открыла глаза, — сказал другой голос.

— Как вы себя чувствуете, Габи? — спросил первый голос, звучавший как из бутылки, и эхо повторило его слова.

Как мелко изрубленная капуста, — хотела я ответить, но язык, спеленатый болью, меня не слушался. Я с трудом шевельнула головой.

— Хорошо, хорошо, — сказал голос. — Не двигайтесь.

Мои руки почти вросли в холодный асфальт.

Кто-то поднес мне ко рту влажное стекло. Сладкая жидкость смочила губы.

— Выпейте, это поможет… Всё будет хорошо… Давайте попробуем поднять правую руку. А теперь левую. Правую ногу. Левую. Хорошая девочка! А сейчас проверим, сможете ли вы меня увидеть…

Я открыла глаза.

— Отлично, — Шамир улыбался. — Я так за вас испугался! Вы помните, что произошло?

— Что-то на меня налетело, — пробормотала я. — Кажется, это был огромный шкаф…

— Это была собака. Она неслась, как бешеная, и, почему-то, нацелилась прямо на вас. Ветеринарный отдел выясняет, кому она принадлежит.

— Собака?

— Да. Я стоял в конце улицы и разговаривал по рации. В боковое зеркало увидел, как несется этот зверь, и вышел из машины. Когда я увидел, что он летит прямо на вас, я подумал, что он хочет напасть. Я думал, он вас убьет… — Ласковый голос Шамира звучал совсем рядом. — Я побежал в вашу сторону в ту самую минуту, когда пес на вас набросился. Он стоял возле вас, как будто хотел извиниться… Но, увидев меня, убежал. Вы можете сидеть? — Шамир протянул мне руку и осторожно помог сесть.

Вокруг меня стояли любопытные, которые, как по команде, громко стали давать советы:

— Вам лучше лечь… Лучше ходить… Нужно отвезти ее в больницу на обследование…

Единственное, чего мне хотелось, — вернуться домой. В кровать.

— Я в порядке… — сказала я, опершись на теплую руку Шамира, чтобы встать. — Всё. Спасибо. Я хочу прилечь. Вы можете идти.

— Вы уверены?

Я призвала на помощь свою самую убедительную улыбку:

— Абсолютно уверена! Не беспокойтесь…

— Обещайте мне, что останетесь сегодня дома, отдохнете, как следует. Иначе я отвезу вас прямо в больницу на сити.

Я улыбнулась ему:

— Что случилось, капитан Шамир? Вы сделались слишком чувствительны!

Он не ответил.

Большой бешеный пес. Бешеный от радости. Конечно, он был счастлив, когда увидел меня и понял, что попал в нужное место! Теперь, подумала я, он радостно лижет руки Якобу. И я действительно нашла их, вместе валяющихся на ковре в папином кабинете, — Морица и Якоба. Когда я вошла, Мориц поднял голову и посмотрел на меня виноватыми глазами. Газета сочувственно гладил его.

— Он не хотел, — сказал Газета. — Мориц хороший пес, он не хотел. Правда, Мориц?

Пес ощетинился, как от боли.

— Что это с ним? — спросила я Газету, и он указал на влажную шерсть Морица.

Кожа собаки была покрыта кровоточащими ранами. Как будто кто-то исколол его ножом.

— Он ранен… Надо отвезти его к ветеринару, — с испугом сказала я. — У него кровь…

Газета обнял истерзанного пса.

— Не надо везти. Мориц мой друг. Мориц, извинись перед Габи!

— Тогда займись им сам, — сказала я и устало направилась в ванную. Каждый шаг отдавался в голове приглушенным звоном. Я достала из шкафчика сумку с набором первой помощи и отнесла ее Газете. Газета высыпал содержимое сумки на ковер и очень осторожно и умело продезинфицировал раны бедного пса. Он действовал точно и сосредоточенно.

— Сейчас промоем эту ранку, — шептал он на ухо своему чудищу, — а сейчас эту…

Мориц покорно закрыл глаза. Это было трогательное зрелище. Я погладила черную голову страдальца. Газета ласково на меня посмотрел.

— Умный пес Мориц, моя детка. Хороший песик, папа тебя беречь…

На шее собаки болтался обрывок стальной цепи. Кто-то выдрал ее из забора, к которому она была прибита. Как все это связано с Сарой Курт?

— Якоб, скажи быстро, кто его ранил?

— Фашисты. Я чувствовать их запах. Они были там, в темноте. Хотят забрать меня. Забрать всё.

Я попробовала еще раз:

— Сара? — Нет ответа. — Может, Вера? — шепчу я на ухо Газете. — Что она хочет?

— Доктор Курт, — содрогнулся он. — Всё хочет… Надо беречь, хочет забрать…

— Забрать что?

— Это, — он вытащил из кармана брюк сложенный лист бумаги.

— Что это? — Бумага была исчеркана странными фигурами.

— Доктор Курт отдаст моих девочек фашистам… — заплакал Газета и вырвал у меня из рук листок.

13

Две таблетки акамола и постель — вот всё, к чему я стремилась. Полчаса отдыха, пока лекарство снимет боль от моей встречи с асфальтом, а потом — пообещала я себе — в путь! Выручу Макса, утешу Газету, освобожу Душку от должности сиделки, убью дракона и наведу в мире порядок.

Голова тяжело лежала на подушке и болела. Почему я не рассказала папе о том разговоре с Сарой Курт? Зачем стерла его из памяти телефона? Может быть, из-за неприятного едкого вопроса, заданного в конце?

Имя «Сара Курт» вытащило из памяти то, что я хотела забыть. Когда Шамир спросил о ней, я вспомнила наш с ней разговор во всех деталях. Был вечер. Я сидела на кровати, утомленная долгим днем в Культурном Центре, насыщенным Сюзаниной энергичностью. Зазвонил телефон, и я безучастно ответила. Женский голос на мелодичном английском языке значительно провозгласил: «Алло! Я говорю из Массачусетса, Америка. Могу я поговорить с господином Райхенштейном?»

«Он здесь больше не живет, хотите ему что-нибудь передать?»

Женщина на другой стороне земного шара не ответила. Затем:

«Нельзя ли поговорить с госпожой Рут Райхенштейн?»

«Это не ее дом».

«Я знаю, что это не ее дом. Но она не отвечает на звонки. Я подумала, может, она у вас… Говорит Сара Курт из юридической конторы „Курт энд Ко“. Как дела?»

Ох уж эта американская фамильярность!

«Спасибо, что вам нужно?»

«Мне нужен ваш дедушка, как мне с ним поговорить?»

«О чем?»

«Бизнес. Мой клиент, человек очень серьезный, хочет побеседовать с господином Райхенштейном. Он хочет предложить ему выгодную сделку».

«Оставьте свой телефон. Я ему передам», — сухо сказала я.

«Послушайте, дорогая, как вы сказали, вас зовут?»

«Габриэла».

«Габриэла… — она покатала мое имя на языке, как горячую картофелину. — Дайте мне, пожалуйста, номер телефона вашего дедушки. О’кей? Это важная сделка, которую он не должен упустить».

«Нет».

«Чего вы боитесь? Это всего лишь номер телефона, а не банковский счет».

«Я дам вам номер телефона моего отца. Поговорите с ним».

«Ну, хоть так… — она повторила номер сладким голосом. — Спасибо, дорогая. Не хотите ли узнать, как дела у вашей мамы?»

Этот вопрос, заданный в конце очень странного трансатлантического разговора, застал меня врасплох.

Я положила трубку.

Короткого отдыха на полчаса не получилось. Это был глубокий тяжелый сон. Когда я проснулась, было уже темно. Тело было сковано и болело. Я с трудом выползла из кровати.

— Якоб! — громко позвала я. Ни слуху, ни духу. На ковре в папином кабинете, положив большую голову на лапы, лежал Мориц. Тяжелое дыхание сотрясало его тушу. Бой сидела в другом конце комнаты, глядя на него с враждебностью старшего брата, родители которого принесли в дом новорожденного младенца. Газета исчез. То ли вернулся к себе домой, то ли ищет путь к дедушке в больницу… А может, вышел на свою обычную вечернюю прогулку искать газеты?

Габи!

Что?

Не волноваться, Газета вернется, сейчас главное — узнать, как себя чувствует дедушка. Позвони в больницу.

— Я внучка Макса Райхенштейна. Как самочувствие дедушки? — спросила я дежурного, ответившего на звонок.

— Он в прекрасном состоянии. Совсем меня задавил.

— Докучает?

— Нет. Задавил меня в покер, — вздохнул санитар. — Ваш дедушка непобедим.

— Это мне известно! — в свою очередь вздохнула я. — Но будьте внимательны! Он наверняка жульничает. Можно с ним поговорить?

— Пойду его позову.

Но оказалось, что дедушки нет в палате.

— Наверно, вышел прогуляться… — сказал дежурный. — Слава Богу, завтра утром его выпишут!

— Замечательно. Передайте, что я к нему еду, хорошо?

Прежде всего, заеду ненадолго в дедушкин двор, — решила я, пока «форд» прогревался. Дедушка, конечно, спросит, была ли я в доме, и всё ли там в порядке. Глубокие раны Морица были плохим знаком. Не видя дома, я даже не смогу соврать дедушке, что ему не о чем беспокоиться.

Когда я рассказываю, что мой дедушка изготавливает алмазные порошки, это действует на людей завораживающе. «Алмазный порошок» звучит как нечто сверкающее, сказочное. Как будто я говорю, что мой дедушка создает фей или, по крайней мере, волшебные палочки. На самом деле, эти порошки — просто сероватая пудра, сырье, которое является побочным продуктом при огранке алмазов, и используется в промышленности. Дедушка нашел формулу, позволяющую получать его без истирания алмаза. Он надеялся, что настанет день, когда мой папа тоже займется его делом, но папа предпочел порошкам музыку. Он преподавал музыку в педучилище, увлеченно дирижировал хором Рамат-а-Шарона и детским хором Ор-Акивы и на добровольных началах обучал пению кантат и мотетов. Доходы его всегда были очень невелики и, если бы не дедушкины алмазные порошки, мы не могли бы позволить себе жить так, как привыкли.

На каникулах я работала у дедушки. В мои обязанности входило взвешивать порошки и делать точные пометки на каждом из них. «Ты, ты получишь после меня эту империю», — говорил дедушка с горящими глазами, заставляя тетю Рут покрываться нервной сыпью. «Этот старик сидит на несметных богатствах, — пылала она злобой. — Мы и представить себе не можем, какие сокровища он от нас скрывает…»

В последние годы число заказов, получаемых дедушкой, неуклонно сокращалось. В интернете появились различные формулы порошков, расторопные дельцы предлагали на продажу современные дешевые порошки, но он продолжал утверждать, что владеет самой лучшей формулой. «Наши порошки — это крем де ля крем», — повторял он, и взгляд его был упрям, как всегда.

Я поставила машину возле старого пикапа под сенью мощных смоковниц, посаженных дедом у входа во двор много-много лет назад. Желтые полосы полиэтилена, опоясывающие времянку Газеты, трепетали на холодном ветру. Я неосознанно ждала лая Морица. Тишина, царившая в забытом дворе, пугала сильнее, чем жуткий лай этого чудища. Я пробралась между пустыми ящиками и обломками старой мебели, осторожно поднялась по ведущей в дом лестнице, и остолбенела.

Распахнутая настежь дверь висела на одной петле. Замок был вырван. Я испуганно остановилась. Было так тихо, что я явно услышала скрип старого деревянного пола. Кто-то ходил по дому. В панике я побежала по лестнице обратно в темноту двора. Задела ногой старый деревянный ящик, валявшийся на ступеньках, и он с громким стуком свалился на землю. Звук показался мне оглушительным.

Кто там ходит в дедушкином доме, и какого черта ему надо? Может, он ищет волшебные формулы, которые кормили нашу семью более пятидесяти лет? Если это так, то взломщика ждет разочарование. Дедушка хранил свои формулы у самого сердца. Никогда не оставлял ни тетради, ни блокнота, и уж конечно, ему бы и в голову не пришло доверить свои записи компьютеру. Всю жизнь он боялся, что кто-то украдет его чудесные формулы.

Притаившись за сломанным креслом, я смотрела на дом. У окна в дедушкиной спальне кто-то стоял. К нему подошел второй человек, ростом пониже, и направил во двор большой фонарь. Они слышали стук упавшего ящика! Интересно, они меня видят? А мою машину, стоящую за забором?..

Бежать, быстро, — решила я. И без всякого книжного геройства! Никаких запланированных попаданий в ловушку или встреч лицом к лицу с серийным убийцей, который вешает свои жертвы и вырывает им ногти. Пригнувшись, я выбежала со двора и влезла в машину, но не решилась ее завести. А вдруг преступники услышат звук мотора и расстреляют старый и нерасторопный «форд» из дальнобойных автоматов? Пока эта рухлядь сдвинется с места, они успеют продырявить ее тонкий кузов и подготовить мое тело к отправке на мясокомбинат. Я съежилась на полу под задним сиденьем. Все синяки и ушибы, полученные утром, мигом напомнили о себе.

— Шамир, — прошептала я в телефон, — послушайте! Кто-то взломал дедушкин дом… Я там, во дворе…

— Габи! Разве вы не обещали мне отдыхать?! — рассердился он. Где Вы находитесь? Где именно?

— Лежу, свернувшись, на полу своей машины, — прошептала я.

— Что Вы там делаете?

— Вяжу шапочку из оптического волокна. Говорю вам — здесь воры! Я спряталась и молюсь, чтоб меня не заметили. Даже машину боюсь завести.

— Послушайте! Немедленно вылезайте из машины и бегите, пригнувшись, в сторону центральной улицы. Понятно? Ждите меня там. И, пожалуйста, не разыгрывайте спектакля «Габи Амит — женщина без страха и упрека»!

— Сколько времени…

— Я постараюсь, — сказал он и отключился.

Вперед! Нужно скорее убираться отсюда. Я подняла голову и выглянула из машины. О, боже! Эти двое вышли из дома. Низкий широко шагал рядом с высоким. Они приблизились к машине и остановились. На высоком был темный костюм и под ним — белая рубашка, хорошо заметная в темноте. Элегантный вор…

— Ахтунг, — услышала я и задрожала от страха. Мне захотелось зарыться в пол машины, превратиться в гусеницу, в блоху. Когда я снова осмелилась поднять голову, то увидела, как эти двое скрываются в темном дворе.

Выбравшись из машины, я побежала, пригнувшись, к освещенной улице. Сколько времени прошло с тех пор, как я разговаривала с Шамиром? Где он, черт бы его побрал?! По улице навстречу мне, спотыкаясь на острых шпильках, прогуливались две проститутки, одетые в мини. Они с интересом меня оглядели. Я улыбнулась, и они улыбнулись мне в ответ.

— Сигаретки не найдется? — спросила одна из них, высокая кудрявая блондинка. Я протянула ей пачку. Длинными огненно-красными ногтями она вытащила две сигареты и протянула одну своей подруге.

— А ты? — подмигнула она мне. — Не будешь курить? Разве тебе не положен перерыв? Потрахаешься чуть меньше, ничего не случится…

Она снова подмигнула и вытащила из потертой вечерней сумочки с бахромой позолоченную зажигалку.

— Я Хуанита, а эту зовут Кларисса. В смысле, Рахель.

— Очень приятно, — сказала я, вдруг почувствовав себя совсем нездешней, потерянной, как Газета. — Я Габриэла, а все меня зовут Габи. Что, слабовато сегодня?

— Ночь еще не началась, — она выпустила в меня дым. — Но хорошим девочкам, вроде тебя, не стоит здесь гулять, дорогуша. На этой неделе здесь было убийство.

— Я знаю. Старик, который здесь живет, — сказала я, указывая на двор, — мой дедушка.

— Да ну! — воодушевилась Кларисса. — Классный дядька. Если у какой-нибудь заболит голова, она кричит «Деда, деда», и он всегда выносит чай, воду или таблетку… Пришла дедушку навестить, малышка?

— Нет. Он в больнице. Вы что-нибудь видели в ночь убийства?

— Ничего не видели. Когда открыта п…а, глаза закрыты, — пояснила Хуанита, встряхнув желтой гривой. Кларисса промолчала.

— Не спи, подруга! — подстегнула ее Хуанита и вынула из сумки пудру. Она пошла, на ходу энергично пудря нос. — Ты идешь? — крикнула она Клариссе.

— Ты что-то знаешь об этом убийстве? — тихо спросила я Клариссу. — Полицейские подозревают дедушку. Может, ты сможешь помочь.

Она не ответила.

— Возьми, — я сунула ей в руку стошекелевую купюру и клочок бумаги, на котором поспешно нацарапала свой телефон. — Может быть, что-нибудь вспомнишь, — я чувствовала, что она что-то знает. Уж ее-то глаза были открыты. Широко открыты.

Прошло сорок минут после моего звонка Шамиру, а его всё не было. Рядом со мной притормозил старый пикап.

— Ищешь дружка? — спросил водитель с алчущим взглядом.

— Пошел отсюда! — заорала я.

— Спокойно, курва, — он выругался и уехал.

Я успела отклонить еще шесть подобных предложений дружбы, пока улицу, наконец, осветил синий свет полицейской машины.

— Прошу простить за опоздание, — поспешил Шамир извиниться. — С вами всё в порядке?

— Еще бы! Почему вы спрашиваете? Был обычный тихий вечер. Я получила парочку непристойных, но хорошо оплачиваемых предложений, два взломщика бродят по дому дедушки, который лежит в больнице, — конечно же, я в полном порядке…

— Я рад, что ваш язык не утратил своей обычной активности. Как выглядели эти взломщики? Вы успели что-нибудь разглядеть?

— Нет. Было темно. Но я их слышала. Один из них говорил по-немецки. Если бы вы приехали вовремя, могли бы сами их увидеть.

— Хватит об этом, Габи! Я не в кино ходил. Опоздал, потому что прибыли результаты вскрытия.

— Почему же вы не прислали сюда кого-нибудь другого?! — рассердилась я. — Ну, и что же показало вскрытие?

— Оказывается, Сару Курт задушили. Руками. Почти нет следов борьбы. Скорее всего, она знала душителя и не испугалась, когда он приблизился.

— Но там была кровь, помните?

— Возможно, от падения или от всех ее ночных перемещений — до убийства и после. Оказывается, она, уже будучи трупом, немало попутешествовала.

— Вам еще до вскрытия было известно, что ее перетащили во времянку. Дедушка вам всё рассказал.

— Всё ли? Я в этом совсем не уверен. Что-то не сходится в рассказе вашего дедушки и его странного приятеля. Они знают больше, чем говорят. Мне кажется, они ее ждали. Их встреча была запланирована…

— Простите, капитан, что вы хотите сказать? Что мой дедушка, Макс Райхенштейн, задушил эту женщину? По-вашему, он похож на бостонского душителя женщин?

Он засмеялся:

— Не очень.

Ох, этот низкий смех! Моя киска отозвалась влажной волной желания.

— Довольно новостей!.. Как по-вашему, что там произошло?

— Нам известно, что Сара Курт занималась недвижимостью и, как выяснилось, представляла оч-чень крупных клиентов. Мы полагаем, что ее прислал кто-то, кто желал заполучить участок вашего дедушки или другую часть вашего имущества.

— Имущество дедушкино. Не наше. Пока он жив — всё принадлежит ему. И вообще, кроме этого участка и дома на улице Ахад а-Ам у него ничего нет. Только формулы, которые он придумал, но они, по-моему, ничего не стоят.

— А может быть, есть имущество, о котором вам не известно?

— Может быть. Я тоже об этом думала в последние два дня. Но что у него может быть? Сокровища? Ювелирные изделия? А может, это картины? И какое отношение к этому имеют мать и дочь Курт? Понятия не имею, капитан. Вы думаете, есть связь между тем убийством и сегодняшним взломом?

— Я думаю — есть. Кто-то пришел доделать то, что Сара Курт не успела…

У меня в голове заскрежетали громадные шестеренки. В ночь убийства дедушка сказал, что думает продать участок. Почему? Собирался ли он обсудить этот вопрос с Сарой Курт? Что заставило его вдруг решиться продать участок, и почему нам с папой ничего об этом не известно? И какое отношение к этому имеет приезд моей мамы? Почему Газета так боится матери Сары Курт?

Шамир остановился рядом с папиным «фордом».

— Подождите здесь, Габи. Я пойду проверю, нет ли кого в доме, — и исчез в темноте. Пять минут спустя он вернулся и галантно открыл передо мной дверцу полицейской машины. — Идемте. Только дышите глубже. В доме всё перевернуто. Кто-то устроил здесь форменный погром.

…И всё же я оказалась не готова к тому, что увидела — дом был полностью разорен. По первому этажу словно ураган пронесся. Кабинет и лаборатория были уничтожены. Пол покрывали обрывки бумаги, тонувшие в порошках и жидкостях из разбитых пробирок. Рядом с пустым шкафом валялись выпотрошенные кляссеры. Документация, счета и расписки, которые дедушка хранил с немецкой аккуратностью, валялись на полу, мятые и разорванные. Посетитель не ограничился простыми поисками. Его целью было навредить. Лампы выдраны, металлические подносы разбросаны, тонкие чайные стаканы разбиты — их швыряли об пол, обивка диванчика разорвана, сквозь нее проглядывает желтоватый поролон…

— Ничего не трогайте, — услышала я голос Шамира с верхней ступеньки лестницы. — Это может быть ловушкой. Габи, поднимитесь сюда. Я хочу вам что-то показать.

Разрушение поднималось вместе со мной. Лестница была усыпана обрывками бумаги и осколками стекла. Шамир стоял в дверях дедушкиной спальни, держа в руках пустую раму от картины.

— Ой, — только и смогла я произнести. — Бедный дедушка, бедный Макс, уж это-то его точно убьет…

Все большие картины маслом, висевшие на втором этаже, были сорваны со стен. Грабители вытащили их из рам и побросали холсты на кровать. Неужели они тоже заразились Топазовым микробом Зуциуса? Шамир приподнял один из холстов. Он не был поврежден — здесь воры работали осторожно. На нас грустно взирал старик в черном лапсердаке. Под ним виднелась фигура героя Танаха — возможно, царя Давида. Дедушка любил заполнять комнаты портретами героев древности и печальных евреев.

— Это имеет какую-то ценность? — спросил Шамир.

— Только рамы. Так, по крайней мере, сказал страховой агент, которого дедушка приглашал пару лет назад.

— Вы уверены?

— Так мне всегда говорили. Дедушка говорил, что эти картины дороги ему как память, и этого достаточно, но когда-нибудь их оценят по достоинству.

— Что он имел в виду?

— Не знаю. Раньше я думала, что он говорит о документальном подтверждении целого исчезнувшего мира — жизни евреев в довоенной Вене. Но после того, как у меня побывал этот Топаз…

— Топаз? Новый парень на деревне?

Я рассказала Шамиру о вечернем визите этой пиявки и о его Зуциусе. Он слушал с большим интересом.

— Отлично! Завтра утром поговорим с Топазом. А сейчас взгляните на эти полотна. Ничего не пропало?

— Понятия не имею. Никогда не обращала внимания на эти картины. Большая часть коллекции находится здесь, остальное — у меня и у моего отца, у Рут тоже есть несколько картин. Я думаю, что у дедушки должен быть список всех картин. Он такой аккуратный…

Тот, кто разгромил дедушкин дом и лабораторию, не забыл и о жилище Газеты. Согнувшись, мы пролезли под желтыми лентами в темноту домика. Тысячи мятых и рваных газет были разбросаны по полу и по неубранной кровати. С пола был содран старый линолеум, деревянный комод выпотрошен, а одна дверь сорвана с петель. Чемодан, в котором Якоб хранил одежду, привезенную «оттуда», был разорван и пуст. Шамир расстроено взирал на царящий вокруг хаос.

— К этому невозможно привыкнуть, — сказал он. — Вандализм.

Я прислонилась к деревянной стене. Все защитные механизмы, охранявшие меня в эти два дня, отказали. Вид этого убогого жилища стал последней каплей. По щекам потекли слезы.

— Я никогда не смогу привести в порядок дедушкин дом и эту халупу тоже не смогу, — плакала я. — Ничто уже не будет таким, как было… Никогда…

Шамир испуганно смотрел на меня.

— Перестаньте, Габи. Хватит. Это же всего лишь барахло… Не плачьте, — он протянул мне скомканную салфетку. — Хотите, мы кому-нибудь позвоним? Другу? Подруге? Куда вас подвезти?

— Не надо меня никуда подвозить! Я еду домой, — я взяла себя в руки и опять спряталась за железной маской.

— Я вас провожу. Дайте мне пару минут. Вы не можете ехать одна.

Я вытерла слезы.

— Я в порядке. Правда. Я поехала, утром поговорим.

Мне хотелось убежать от его сочувственного взгляда, уложить свое избитое тело на прохладные простыни, закутаться в пуховое одеяло и заснуть.

— Габи, подождите! — услышала я за спиной, но я уже бежала к спасительному «форду», втягивая носом остатки рыданий и пытаясь собраться. И только заведя машину, я подумала, что хотела бы, чтобы он меня проводил, вытер мне слезы, открыл бы передо мной дверь квартиры и зажег свет. Пусть бы выгнал чертей или грабителей, а потом наполнил бы ванну и взбил пену, растер бы мне тело коричным маслом и нежно уложил в кровать. Я хотела, чтобы этот полицейский был со мной, обнимал и гладил меня всю ночь. Пока я не перестану бояться.

14

У дома на улице Ахад а-Ам вооруженный фирменными очками в роговой оправе подпирал забор элегантный Михаэль Топаз.

— Габи, дорогая! Я вас жду! — воскликнул он так, как будто у нас с ним была назначена встреча.

— Только тебя мне и не хватало, — пробормотала я, проходя мимо, но он не дал мне пройти. К моему большому удивлению и в полном противоречии со своим возвышенным и утонченным имиджем он вцепился в меня повыше локтя.

— Минуточку. Мне необходимо с вами поговорить… — выдохнул он прямо мне в ухо. — Я могу вам помочь. У меня связи… Благодаря мне вы станете богатой…

— Идите к моей тете, на нее этот бред лучше подействует. Она вас обожает!

Он деланно хохотнул:

— Но я-то обожаю вас!

— Что вы говорите! — я стряхнула с себя его руку и направилась к дому.

— Габи, я говорю серьезно. От вас потрясающе пахнет, и кожа такая гладкая… Вам уже говорили, что вы чертовски сексуальны?

— Вы больной человек, Топаз, — я вошла в дом.

— Но почему?

— Я спешу.

— Не надо спешить! У меня есть парочка сюрпризов, которые просто свалят вас с ног, — он вошел вслед за мной и снова схватил меня за плечо, пытаясь прижать к себе. — Габи, — задышал он мне в ухо, — я тебя чувствую. Я читаю тебя, как раскрытую книгу… — он потянул меня к себе с неожиданной для этого слизняка силой. — Ты же вся мокрая там, внизу… Признайся…

— Ну, ты у меня дождешься, Топаз! — я со всей силы оттолкнула его.

— Дикарка… Мне это нравится, ягодка моя…

Пришло время поставить этого негодяя на место!

— Ягодкой будешь свою сестру обзывать. У меня синий пояс по карате, — сказала я и так двинула ему, что он влип в стену. — Теперь понял? — ответа не последовало.

Не раздумывая, я ударила его ногой прямо в мужское достоинство. Он сложился пополам с кошачьим визгом.

— А теперь?

— Ненормальная, что я такого сделал?! — простонал он. Понял или нет, а приближаться ко мне он теперь побоится.

Как только я открыла дверь своей квартиры, Игрун с жалобным мяуканьем принялся танцевать вокруг моих ног. При этом он смотрел на меня с такой укоризной, что было ясно, кто виноват в долгих часах его одиночества. Кроме того, его взгляд намекал, что котик голоден, хочет пить и нуждается в ласке. Домашние кошки уверены, что люди живут в их квартирах исключительно для того, чтобы их обслуживать и ухаживать за их шерстью.

— Ты прав, — прошептала я своему деспоту, почесывая ему шейку и за ушами. Он, умиротворенно урча, ходил за мной по комнатам, следя, чтобы я снова не исчезла. В доме было тихо и убрано — таким я оставила его вчера утром до того, как дедушку госпитализировали, до того, как Мориц швырнул меня на землю, до того, как я увидела погром в дедушкином доме, до всего…

Я позвонила Душке.

— Ты можешь подскочить?

— Куда ты пропала, сумасшедшая? Дедушка заснул, а мне надо было уйти. Что происходит?

— Мне нужна помощь.

— Нет проблем! Пятнадцать минут — и я у тебя. Только ты пока позвони Сюзан, прошу тебя. Она тебя везде ищет.

Позвонила.

— Сюзан, — быстро сказала я, прежде чем она начала свои расспросы. — Я должна тебе всё объяснить, но только не сегодня. Я звоню только для того, чтобы сообщить, что я жива.

У нее было приподнятое настроение.

— У меня хорошие новости! — радостно закричала она в трубку. — Мы нашли Марию! По-тря-са-ющую!!!

— Чья она дочь?

— Хватит тебе! Ничья она не дочь. И, кроме того, завтра я поведу тебя на торжественный ужин с одним профессором, который интересуется искусством. Он миллионер и хочет спонсировать наш Культурный Центр. Как твой немецкий, Габи? Этот профессор немец…

— Гораздо лучше, чем мой китайский. Только я не пойду ни на какой ужин.

— Это очень важно, Габи! Он серьезный спонсор…

— …И только, когда он увидит, как я всасываю спагетти, он решит, вкладывать ли в Центр свои марки?

— Доллары, а не марки. Это немец, живущий в Детройте. Подозреваю, что у него на совести есть несколько уродливых пятен, поэтому он решил сделать доброе дело для израильских детей и обратился в мэрию Тель-Авива. Иосиф Шавит из мэрии направил его к нам.

— И что мы пообещали Иосифу? Что его сын будет дирижировать хором?

— Подозрительная ты наша! — наконец-то улыбнулась она. — Послушай, это даст нам возможность хоть раз поставить настоящий спектакль — с настоящими костюмами, а не с тряпками из наследства твоих венских предков, пригласить хорошего осветителя, а не довольствоваться двумя спотами из «Хоум Центра», так что прекрати болтовню! Этот Эрнст фон Кто-то хочет с тобой познакомиться. Он так и сказал — познакомиться с гением. Да, дорогая, так я тебя представила! Короче, завтра в восемь будь готова. Он заедет за нами к твоему дому.

— Почему он хочет познакомиться именно со мной?! — Может, он тоже хочет получить для своего внука роль в спектакле…

— Откуда мне знать! — засмеялась она. — Сказать по правде, я ему о тебе рассказала. Когда выяснилось, что он немец, я сказала, что руководительница нашего драмкружка — отпрыск прекрасной венской семьи. Он тут же заинтересовался и спросил, есть ли у вас какие-нибудь особенные вещи из Вены, и я сказала, что, кажется, у вас есть коллекция картин… Он очень обрадовался и сказал, что хочет с тобой познакомиться.

Немец из Детройта, интересующийся искусством… Да что здесь происходит?! Мир сошел с ума? Все ищут одно и то же, и только я одна не могу понять, что творится вокруг? Снизу донесся шум Душкиного мотоцикла.

— Сюзан, родная, разве я могу тебе отказать? — сказала я с наигранной сердечностью. — Завтра поговорим, ладно?

И, прежде чем «родная» успела ответить, положила трубку и открыла дверь своему рыцарю.

Он ласково обнял меня.

— Ты выглядишь так, будто о тебя дикий кабан терся.

— Спасибо. Я и чувствую себя не лучше, — ответила я и погладила Игруна, который исполнял свою обычную сцену ревности — ходил вокруг меня кругами, нахлестывая себя хвостом.

— Твой дедушка мне всё рассказал, — Душка плюхнулся на диван и сбросил черные кроссовки «Оллстар». — Труп, полиция — ужас, что вам пришлось пережить…

— Дедушка еще всего не знает. Дело всё хуже и хуже. Кстати, твой друг был здесь.

— Топаз? Что ему надо?

— Помимо всего прочего — уложить меня в постель.

— Да ты что? Быть того не может… — Душка схватился за голову. — Какой придурок! Мне он сказал, что интересуется коллекцией…

— Думаю, коллекция действительно интересует его больше, чем я. Я — всего лишь бонус.

— Я должен его убить?

— Нет, спасибо. Я сама справилась.

— Я в тебя верю…

— Но твой Топаз — это всего лишь гранд-финал одного долгого дня… — и я терпеливо рассказала ему обо всем, подтверждая свой рассказ вещественными доказательствами: — Вот, этот синяк от падения на асфальт, царапина — от прогулки с проститутками, а тут я порезалась стеклом в дедушкиной лаборатории…

Он взирал на меня с ужасом.

— И всё это за один день? А что думает об этом твой симпатяга-капитан? — спросил он, наконец.

— А он и вправду симпатяга… — ответила я, многозначительно закатывая глаза.

— Уже успела испробовать на нем парочку своих трюков? Помни, прелесть моя, что с представителями закона шутить опасно…

— Не беспокойся. Я ему ничего не сделала. Пока не сделала… Он подозревает, что дедушка ему не всё рассказал.

— А ты что думаешь?

— Что он прав.

— И что собираешься делать?

— Во-первых, забрать дедушку из больницы, отвезти его в папин дом и заставить объяснить, что на самом деле произошло. Его завтра утром выписывают.

— Ты там была?

— Нет. Я говорила по телефону с санитаром. Бедняга уже успел задолжать дедушке…

— Опять покер? — засмеялся Душка. — Хочешь, я поеду завтра с тобой в больницу?

Да. Я хотела, чтобы он поехал со мной в больницу, чтобы помог поговорить с дедушкой, и еще я хотела, чтобы он остался со мной этой ночью. На всю ночь, до самого утра. Я нуждалась в нем более, чем когда-либо. Я была напуганной и слабой.

— Да… — прошептала я. — Я хочу. Я хочу, чтобы ты остался со мной… — Он удивленно посмотрел на меня. — Да, — продолжала я. — Мне страшно. И, да, ты мне нужен…

— Иди сюда, — он привлек меня к себе и погладил по голове. — Я здесь…

Я положила голову на его широкое плечо. Я могла бы просидеть так целую неделю. Но у Душки были другие планы. Его рука скользнула вниз по моей спине, забралась под блузку. У меня затвердели соски. Дело принимало опасный оборот. Мы могли утратить контроль. Этого я не хотела.

— Хватит… Прекрати…

Он не прекратил. Его руки всё так же чертили на моей спине огненные полосы.

Я одернула блузку и отвела его руку.

— Прекрати. Я не могу заниматься этим с тобой… Я слишком многое могу потерять…

— Сама прекрати! Прекрати молоть чепуху. Ты знаешь, что я люблю…

— Шшшш, — я закрыла ему рот рукой, чтобы не смог произнести этого. Чтобы не заговорил со мной о любви. Я знаю, о чем говорю! Я видела, как розовая любовь превращается в зеленое чудовище горечи и злобы. Я это проходила. Я видела уходящую мать и убитого горем отца.

— Не затыкай мне рот! Послушай, Габи, я хочу тебя! Правда, хочу. Не на одну ночь — на всю жизнь…

Он был слишком близок к запретной черте.

— Не продолжай… — прошептала я. — Пожалуйста.

— Почему? Ну, почему ты так? В чем дело? Я для тебя слишком молод? Ты не видишь во мне мужчину? В чем проблема, Габи?

— Проблема в том, что сейчас всё кажется прекрасным, а что будет через месяц?

— Я люблю тебя! Ты не понимаешь…

— Нет. Через месяц ты обнаружишь, что я для тебя слишком стара, что со мной трудно, что я слишком сложна, хрупка, требовательна, хочу, чтобы ты вынес мусор, настелил паркет — и тогда ты, придумав несколько причин и извинившись на прощанье, заберешь зубную щетку и уйдешь, а я останусь здесь совершенно сломленная, без единого друга, потому что вместе с любимым, который меня бросит, меня бросит и самый лучший друг. Теперь ты понимаешь?

— Нет, не понимаю! Ты считаешь, что я такой?! Что я могу уйти, сбежать, бросить? Хорошо же ты меня знаешь! Ты несешь вздор! Это ты сейчас придумываешь причины и дурацкие отговорки. — Он встал с дивана и вышел из комнаты. Слышно было, как он зашел в туалет. Съежившись на диване, я думала о том, что теряю его. Он уйдет, он уйдет, — стучало сердце.

Он вернулся, надел кроссовки и посмотрел на меня.

— Я ухожу.

— Не уходи. Потерять тебя тяжелее, чем сохранить…

Но он открыл дверь, бросил на меня печальный взгляд и вышел.

15

В семь утра я одиноко шла по коридору терапевтического отделения больницы «а-Шарон». У двери палаты на белом деревянном стуле сидел усталый полицейский. Дедушка, лежа на кровати, читал газету «а-Арец» — единственное, что ему осталось после закрытия «Давара»[27]. Его длинные белые волосы были стянуты черной резинкой.

— Майн гот! — воскликнул он, увидев меня. — Во что ты опять вляпалась?

Я обняла его, вдохнув знакомый запах.

— Пойдем, погуляем, — предложила я. — Тебе ведь можно?

— А кого я буду спрашивать?! — вспыхнул грозный Макс, а сам уже облачился в свое серое зимнее пальто, висевшее на двери, и пошел рядом со мной вдоль коридора, выкрашенного светло-зеленой краской, в задний дворик больницы.

— Так что же с тобой произошло, Габиляйн? — спросил он, едва мы успели сесть на зеленую скамейку.

— Сначала ты расскажи, что от тебя нужно было Саре Курт. Шамир едет сюда, и у него к тебе миллион вопросов. Тебе придется мне всё рассказать, дедушка! Дело принимает серьезный оборот!

— Сара? — он усиленно наморщил лоб. — Нет, не знаю. — Он поднял воротник и притворно закашлялся.

— Сара — это дочь Веры-Леи Курт, — не отставала я, пока он продолжал кашлять. — Она звонила мне несколько недель назад. Хотела поговорить с тобой.

Не отвечая, он страдальчески уставился в стену перед собой.

Я извлекла решающее оружие:

— Якоб знает, кто это. Что ты будешь делать, когда он заговорит?

— Якоб сумасшедший! Кто ему поверит?

— Деда, я же знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты ее знаешь! — подластилась я. — Что ты от меня скрываешь? И почему все вдруг заинтересовались твоей коллекцией картин?

— Есть вещи, о которых тебе лучше не знать, — и он посмотрел на меня, как капитан на тонущий корабль.

— Гросс фатер, я всё равно уже замешана, так дай же мне помочь тебе.

— Это всё твой отец! Это его идея… — вздохнул дедушка. — Это он просил меня с ней встретиться. Он сказал, что одна фрау заинтересована в покупке квартиры в нашем доме — в том, что на Ахад а-Ам. Одну квартиру я готов продать… Семье нужны деньги.

— Почему, дедушка?

Он сердито отмахнулся:

— Я уже сказал тебе… — он зашелся сухим хриплым кашлем. — Алзо, эта фрау не хотела смотреть квартиру. Когда она приехала, то сказала, что ее бизнес — это картины о прошлой жизни… Что у нее в Америке есть крупные клиенты, которые ищут такие картины…

— И эта фрау была Сара Курт?

— Найн! — дедушка резко выпрямился на влажной скамейке. — Я помню только Веру-Лею Курт. Профессоршу. Она Якоба чуть не убила! А эта по телефону назвала свое имя, американское такое… Арлин… Да, Арлин Прист… Пост… Или Постер…

— Я думаю, что это была Сара Курт… — прошептала я. — Но что же все-таки случилось, деда? Почему ты решился продать квартиру? Дело ведь не только в папином «Париже», правда?

Он хранил упрямое молчание.

— Дедушка, или ты сделал что-то такое, из-за чего мне следует переживать за тебя?

— Думаешь, я ее убил? Абер найн! Найн! Клянусь именем бабушки!

— Бабушка умерла.

Он засмеялся:

— Габи, твой дед никого не убивал!

— А Якоб? Что сделал он?

— Да что же это такое?! — рассердился он так, будто я на самом деле обидела его подопечного.

— Не знаю… Возможно, Якоб увидел эту женщину и подумал, что она — Вера-Леа Курт, испугался и набросился на нее. Ты же сам говорил, что он немного неуправляем…

— Найн!

— Может, он подумал, что она пришла снова забрать его в больницу, и решил…

— Найн, Габриэла, найн!

— Почему ты не рассказал сыщику, что должен был встретиться с этой Арлин?

— Я растерялся, только и всего… Я уже стар, Габи…

— А это что? — я вытащила картинку с тремя девушками в матросских костюмах.

— Вас из дас? И ты тоже? Твой отец тоже спрашивал про эту картину…

— Хватит, дедушка! Перестань! — вспылила я. — Это было в кармане твоего пиджака вместе с чеком из такси. Три маленькие морячки. Я спросила тебя о них позавчера вечером, у тебя дома. Ты и тогда не ответил. Может быть, хватит водить меня за нос?

— Я никогда не видел этой картины до того, как твой отец мне ее показал!.. — он побагровел от напряжения. — Пойдем, Габи, — сказал он после продолжительного молчания. — Надо подумать. Вернемся в отделение. — Я протянула ему руку, и он, с трудом поднявшись, оперся на нее. Впервые в жизни Макс Райхенштейн опирался на свою внучку! События последних дней вернули ему его настоящий возраст…

— Вас ждут, господин Райхенштейн, — сказал полицейский, сидящий у двери дедушкиной палаты.

Ну, конечно! Доблестный капитан Шамир! Он с улыбкой посмотрел на меня:

— Вы сегодня рано встали, госпожа Амит. Как прошла ночь?

— Ночь была беспокойной.

Его взгляд выразил вопрос.

— Нет, нет, больше никаких взломщиков. В этом смысле всё было тихо, — сухо ответила я. Мне показалось, что он смутился.

— Господин Райхенштейн, — подчеркнуто учтиво сказал Шамир. — Вы позволите задать вам несколько вопросов?

Шамир протянул дедушке лист бумаги:

— Это вам знакомо?

Ни один мускул не дрогнул на лице дедушки:

— Найн, не знакомо.

Шамир передал листок мне:

— Может быть, вы знаете?

Это был снимок, распечатанный с интернета, — вверху над снимком был адрес сайта. Те же три девушки, только на этот раз не в матросских костюмах, а в роскошных меховых манто. Их волосы были распущены, а босые ноги утопали в белом пушистом ковре, по которому были разбросаны стеклянные шары и синие цветы. На полях листа значилось: 1910, Три девушки в мехах, Зуциус.

— Нет, не знаю, — сказала я, возвращая Шамиру листок.

— Оставьте себе, — сказал он. — Может быть, вы или ваш дедушка, что-нибудь вспомните…

— Почему вы так с ней разговариваете, господин Шамир? — не сдержался дедушка.

— Господин Райхенштейн, — Шамир многозначительно на него посмотрел. — Я разговариваю так потому, что этот снимок был у вас. В вашем кабинете.

— У меня? Найн!

— Я нашел это среди картин, лежавших на кровати.

— Картины на кровати? О чем это вы?

— Габи вам не рассказала?

Черт! Я виновато посмотрела на него.

— Вчера кто-то проник в ваш дом, — сообщил сыщик. — Мы думаем, что они искали что-то определенное, возможно — этих девушек.

— Понятно, — сказал дедушка дрожащим голосом. В его глазах, обращенных ко мне, было страдание. — Езли изкали, то они ошиблись, — немецкий присвист снова овладел его речью. Он был сильно взвинчен. — У меня нет ничего похожего на эту картину… Габиляйн, твои синяки… Это воры?…

Я отрицательно помотала головой. Он облегченно вздохнул:

— Понял… Хорошо, но это не моя картина. Хотел бы я, чтоб она была моей…

— Вы удивитесь, но на этот раз я вам верю, — сказал Шамир. — Только мне кажется, вы догадываетесь, кто искал эту картину. Я прав, господин Райхенштейн? А может быть, не «искал», а «искала»?

— Нет, — дедушка упрямился, а я чувствовала, что силы меня покидают. — Не имею ни малейшего понятия.

Господи! Почему он не хочет сказать правду? Это становится невыносимо! Но я не осмелилась произнести ни слова…

— Ты действительно не знаешь эту картину, дедушка? — спросила я, когда мы с ним тряслись в «форде», увозящем нас из больницы в дом моего отца. На западе садилось солнце, и небо было окрашено в густо-розовые тона раннего зимнего заката.

— Найн, — упрямо повторил он.

— Она очень похожа на картину с девушками в матросских костюмах. А вдруг это часть серии…

— Хватит, Габи! Оставь меня в покое, я спать хочу, — сказал он и закрыл глаза.

Он не возразил, когда я сообщила, что беру его с собой в Рамат а-Шарон, и даже глазом не моргнул, когда я упомянула вскользь, что Мориц тоже туда прибежал. Неужели он действительно так слаб?

На пороге дома, кутаясь в черное пальто, сидел Газета. Очевидно, он вернулся с вечерней прогулки, но на сей раз — без газет. Увидев нас, Газета поднялся и, когда дедушка приблизился, встал перед ним на вытяжку, как солдат перед офицером.

— Мне необходимо вернуться в Тель-Авив, — расстроено сказала я, когда мы вошли в дом. — Сюзан заставляет меня пойти с ней на какой-то идиотский ужин. Пообещай мне, что останешься дома и будешь отдыхать… И никаких ночных встреч! — попросила я своего горячо любимого деда. Он безучастно кивнул. Если бы я попросила поджарить мне медузу или связать купальник с «косами», он бы тоже согласился. Его мысли были далеко.

— Мирьям — домработница — придет утром, — сказала я, помогая ему снять пальто. — Она купит продукты и приготовит вам что-нибудь. А мне нужно идти…

— Иди, Габиляйн, не беспокойся, битте, мы не пропадем, — и он погладил меня по голове.

Игрун ждал на ковре в гостиной, чтобы сразу показать мне, где он оставил подсохшую кучку. Это у котов такой примитивный способ выражать свое недовольство жизнью и уровнем обслуживания.

— Что ты наделал, глупый котяра! — заорала я, когда он стал тереться о мою ногу. Игрун опрокинулся на спину, предлагая погладить его по холеной шерстке.

Наскоро приняв душ, я озабоченно перебрала свой гардероб. Интересно, что надевают на встречу со спонсором? Черное годится на любой случай, решила я и влезла в черные брюки с искрой и черный джемпер. Без четверти восемь раздался стук в дверь. На пороге, затянутая в брючный костюм цвета бордо, стояла Сюзан.

— Ты что, на похороны собралась?! — спросила она и повела меня прямо в спальню. — Где твоя зеленая шелковая шаль? Будь похожа на человека! — она обернула меня блестящей тканью и удовлетворенно оглядела.

— Как там твое юное дарование? — спросила я, стараясь отодвинуть ее от шкафа, чтобы ей не захотелось продолжить работу над моим внешним обликом.

— Она потрясающая! Тебе понравится, вот увидишь! Когда она открывает рот, душа поет! И никакого отца в мэрии у нее нет! Клянусь тебе — ни отца, ни зятя, ни двоюродного брата! — она протянула мне фотографию кудрявой девочки с глазами-финиками и кожей кофейного цвета. — Ее зовут Одайя. Поверь мне — это находка! Эфиопка прекрасно впишется в нашу концепцию. Но к чему слова? Завтра она придет на первое чтение пьесы. А сейчас давай спускаться. Нехорошо заставлять спонсора ждать…

Возле дома нас ждало такси с двумя мужчинами в вечерних костюмах.

— Гуте нахт, — произнесла Сюзан, усаживаясь на заднее сиденье рядом со старшим из них. — Ихьт бин…

— Гуд ивнинг, — ответил мужчина по-английски. Сюзан с облегчением улыбнулась.

— Я профессор Фон Шмидт, а это Илия Коэн, мой личный помощник в Израиле. — Личный помощник, который сидел рядом с водителем, повернул к нам строгое лицо, обдав сладким запахом афтершейва.

— Илия заказал нам места в греческом ресторане в Яффо, — заморожено улыбнулся Фон Шмидт. — Надеюсь, вы не возражаете?..

Возражаем ли мы?! Сюзан считала, что это просто замечательно! Греческая кухня, сказала она ему на своем совершенном английском, это кухня, которую она любит больше всего, а Яффо — это ее дом! И тут же стала рассказывать о Яффо и о своем районе и, главным образом, о Культурном Центре и чудесных, но обиженных судьбою, детях, которые посещают Центр, и с которыми — она надеется — он в скором времени познакомится поближе. Шмидт слушал ее молча, не задавая вопросов. Но Сюзан не нуждалась в проявлении интереса с его стороны. Она продолжала говорить и тогда, когда таксист высадил нас у входа в «Филамолоклус» — маленький ресторан в Яффском порту, и тогда, когда нарядный официант проводил нас к столику с видом на море и наполнил бокалы прозрачным узо[28], и тогда, когда стол заполнился множеством тарелочек с острыми закусками. И только появление маленьких хлебцев с темной, блестящей от соленого масла, корочкой, заставило ее умолкнуть.

Спонсор воспользовался наступившим затишьем:

— Я понял, что у ваших родителей венские корни, — обратился он ко мне.

— Я сабра, — сказала я со старательной улыбкой, на мгновение войдя в роль, которую навязала мне Сюзан. — Вену я не знаю, только Тель-Авив и Яффо…

— Кто родился в Вене? — оборвал меня профессор. — Мать или отец?

— Дедушка, — ответила я, опрокидывая третью рюмку узо. — Макс, отец моего отца.

— А где был дедушка во время войны?

Вот так? Без предисловий? Прямо в эпицентр твоих угрызений совести и трагедии нашего народа? — удивилась я про себя, а вслух сказала:

— Он был в Израиле. Родители отправили его сюда, а сами остались там.

— Йа, йа, ферште ихь[29], — ни один мускул не дрогнул на его лице. — А что ваш дедушка привез оттуда с собой?

— Диплом шлифовальщика алмазов, — сухо ответила я и жестом призвала официанта возобновить поставки узо.

— И картины, — добавила Сюзан. — Он привез довольно приличную коллекцию больших картин маслом. Правда, Габи? — спросила она, пиная меня под столом точным ударом в голень.

Я послушно кивнула.

— Профессор Шмидт интересуется искусством. Он рассказал мне, что владеет огромной коллекцией картин венских мастеров конца девятнадцатого века, — сказала Сюзан с подобострастной улыбкой. — Он в этом хорошо разбирается.

Мне его интерес был до лампочки. Голова кружилась, и единственное, чего мне хотелось, это пописать и уложить тяжелую голову на подушку.

— Сказать по правде, мы собираемся открыть в нашем Культурном Центре художественную секцию… — продолжала моя начальница. — Можно будет присвоить секции имя профессора Шмидта…

Естественно, а как же иначе! Она не собиралась упускать такую возможность.

— Ты не можешь присвоить художественной секции имя того, кто, возможно, украл картины у евреев, — сказала я голосом, хриплым от узо. — Не думаешь ли ты, что имеет смысл прежде проверить биографию спонсора.

Глаза профессора гневно вспыхнули.

— Госпожа Габриэла, — склонился он ко мне. — Не все немцы жгли евреев.

— Но вряд ли хоть один из них помогал пожилым еврейкам переходить штрассе…

Его гладкое лицо не шелохнулось. Он вставил сигарету в длинный мундштук и закурил.

— Что делала семья вашего дедушки в Вене? — спросил он и глубоко затянулся.

Сюзанин локоть впился мне в талию.

— Деньги. Много денег, — послушно ответила я. — Его отец торговал драгоценными камнями, у него был большой завод по обработке драгоценных камней, а его дед управлял самым главным в Вене банком. Его звали Фриц Кеслер. Его портрет висел в каждом отделении банка, пока нацисты… — и снова укол Сюзаниного локтя.

Телефон Илии Коэна зазвонил, и верный помощник тут же передал его меценату.

— Ну, чего ты? — зашептала Сюзан мне в ухо. — Ты же мне всё испортишь! Что с тобой происходит?

— Меня бесит, что он нас обманывает, разве ты не поняла? Его интересует что-то другое, Сюзан, а совсем не наш Культурный Центр. И, к твоему сведению, слишком много народу интересуется картинами моего дедушки — и это только за одну неделю… — прошептала я в ответ.

— Ладно, расскажешь мне всё потом. А пока постарайся быть поласковее… — она улыбнулась профессору сахариновой улыбкой, а тот тем временем, отложив телефон, ковырялся в своей тарелке.

— Скажите, Габи, — спросил он, не поднимая головы, — имя Эстер Кеслер вам о чем-нибудь говорит?

Эстер Кеслер, навеки юная тетя моего дедушки, в честь которой меня назвали Габриэла-Эстер, та, чей портрет висит у меня дома, и которой так заинтересовался этот учтивый слизняк господин Топаз, — эта Эстер Кеслер просто преследовала меня!

— Что здесь происходит, профессор? — я положила вилку на пустую тарелку. — Мне казалось, мы говорим о пожертвовании на воспитательный проект. Почему вас так интересует моя семья? — я старалась, чтобы голос звучал ровно.

— Думаю, что я их знал … У вашей прабабушки были две красавицы-сестры, и Эстер — одна их них. Я прав?

Да. Он прав. И он не нуждался в моем подтверждении.

— Послушайте, Габи. У меня есть картина, на которой изображена эта Эстер. Картина ценная. Я знаю, что были и другие картины с ней, написанные очень талантливым художником…

— Мне об этом ничего не известно.

— Зато мне известно, что есть еще одна картина, на которой она изображена с двумя подругами. Я ее ищу…

Я почувствовала холодок в груди. Опять эти три девушки! Пристально глядя на профессора, я сказала своей наивной начальнице:

— Сюзан, по-моему, произошло недоразумение. Ты заметила, что никто тут не говорит о пожертвовании?

— Она слегка пьяна… — услышала я сердитый голос Сюзан. — Не обращайте внимания… — но я, взмахнув над плечом зеленой шалью, уже шла к выходу из ресторана.

Придя домой, я зажгла свет. Со стены в прихожей мне лениво и равнодушно улыбалась красавица Эстер Кеслер.

— Так ты и есть одна из тех девушек в матросских костюмах? — устало спросила я, сбрасывая туфли. Где эта картина, черт бы ее побрал?! Неужели дедушка ее прячет? И почему мошенники всего мира объединились, чтобы раздобыть именно эту картину? Может, лучше ее продать, чтобы избавиться от этой головной боли, и, наконец-то, купить новый компьютер?..

16

— Габриэла!!! — кто-то барабанил в дверь моей квартиры. Очнувшись от тревожного сна, я обнаружила, что лежу на диване, закутанная в клетчатый плед. О, боже! Который час? Кто это там, черт побери?! Ни минуты покоя!..

— Габриэла, это я, Рут! Открой…

Не открою. Ни сегодня, ни вообще на этой неделе — может же дочь Евы позволить себе небольшой антракт в пьесе, где она (то есть, я) вот уже несколько дней подряд играет главную роль!

Послышался скрежет ключа, а затем с лестничной площадки донесся звук удаляющихся шагов, дверь тетиной квартиры открылась и потом захлопнулась. Ушла…

Игрун проснулся и вспрыгнул мне на живот. Прошелся по мне мягкими котенковыми шажками, вспомнив дни, когда был сосунком… Я взъерошила его мягкую шерстку. Кот заурчал и зажмурился от удовольствия. Я тоже закрыла глаза… Сколько времени прошло с тех пор, как мы с Душкой лежали тут вдвоем, и я вдруг решилась сказать ему, как он мне нужен?.. Сутки? Неужели, только сутки?

Горячий душ слегка расшевелил мои застывшие члены. Синяки поблекли и пожелтели, и только на левой щеке всё еще ясно виднелась свежая ссадина — свидетельство драматичной встречи с асфальтом, подстроенной мне Морицем.

Небрежно вытершись, я надела ажурный топ и маленькие трусики, и тут опять раздался настойчивый стук в дверь, а вслед за ним — длинный звонок.

Я открыла.

На пороге, обтянутая спортивным костюмом розового цвета, стояла моя тетя Рут.

— Доброе утро, — пропела она, старательно изображая радость. — Второй день тебя ищу, начала уже беспокоиться… Что у тебя с лицом? Ты выглядишь так, будто…

— Ничего серьезного, тетя, — оборвала я ее. — Я очень занята, мне нужно быть в Культурном Центре, так нельзя ли…

— Минуточку, Габи, — вкрадчиво прогундосила Рут. — Кое-кто хочет с тобой увидеться, и я предлагаю…

— Весьма сожалею, тетя, — ответила я ей в тон. — Ничего не получится, меня ждут шестьдесят человек. У нас сегодня первая репетиция мюзикла…

Это не произвело на Рут должного впечатления.

— Топаз! — завопила она, перегнувшись через перила лестницы. — Она здесь!.. — и тут же прошептала: — Надень что-нибудь, он уже идет…

До чего же он наглый, этот слизняк, сердито подумала я. Как он смеет… Но тут же мне пришла в голову другая, более здравая, мысль. Может быть, ему удастся пролить немного света на эту тайну… Чем я рискую?! Он больше не посмеет ко мне приставать. Я нехотя побрела в спальню, втиснула ноги в синие джинсы стретч и вернулась в гостиную. Топаз и Рут сидели на диване, как пара встревоженных родителей, ожидающих свою непослушную дочь. Усевшись в большое кресло, я закурила. Рут пару раз сухо кашлянула, но не решилась сказать ни слова.

Топаз смущенно мне улыбнулся:

— Габи, у меня к вам несколько вопросов…

— Послушайте, — прервала я его, и улыбка стерлась с его лица. — У меня для вас ровно десять минут. Спрашивать буду я, а вы — отвечать. Вам ясно?

— Габриэла! — голос Рут звучал укоризненно и смущенно одновременно.

— Ничего, — покорно сказал Топаз. — Пусть спрашивает.

— Прекрасно! Объясните мне, что это все вдруг так заинтересовались дедушкиной коллекцией?

— Знаете, как это происходит, — слухом земля полнится… Уже несколько месяцев в кругах понимающих людей говорят о коллекции вашего дедушки. Тот, кто интересуется искусством западной Европы конца девятнадцатого века, мог услышать много интересного о его картинах…

— Например?

— Говорят, что это многоплановая коллекция, объединяющая разные стили — неоклассический, реалистический, малоценные пейзажи и несколько портретов, представляющих собой неудачное подражание. Говорят, что Макс Райхенштейн — «сентиментальный» коллекционер, не соблюдающий ни темы, ни хронологии, и коллекция его случайна, эклектична.

Топаз посмотрел мне в глаза. Он был смущен и унижен. Я впервые почувствовала, что он не играет.

— Что еще, Топаз? Расскажите мне всё.

— Говорят, что в этой коллекции есть один или два бриллианта. Возможно, даже больше. Говорят, что ваш дедушка понятия не имеет о том, чем владеет. Именно поэтому его коллекция так будит воображение.

— А чего хотите вы?

— Увидеть коллекцию и обнаружить этот бриллиант — только и всего… — его бледное лицо снова украсилось жуликоватой улыбкой.

— Вы имеете в виду Зуциуса?

Его кадык взволнованно поднялся и опустился.

— Зуциус, — хрипло выдавил он. — Думаю, именно его все и ищут в коллекции вашего деда.

— Все? Что вам известно обо всех?

— Каждый коллекционер, проявляющий интерес к этой коллекции, надеется найти в ней пропавшую картину Зуциуса, — он склонился вперед и попытался положить руку мне на колено. Смелый парень! Я стряхнула ее с отвращением:

— Убери свои руки, кретин!

Бросив испуганный взгляд на Рут, он откинулся на спинку дивана.

— Габриэла, если у вас есть Зуциус, я смогу помочь вам извлечь из этой сделки самую большую прибыль… У меня хорошая репутации, связи…

— Я вас поняла. А сейчас мне нужно уйти… — я поднялась с кресла и натянула высокие ботинки армейского вида, которые валялись тут же на ковре.

— Вы только посмотрите на нее! — встрепенулась тетя Рут от овладевшего ею оцепенения. — Человек просит всего лишь поговорить с Максом и убедить его встретиться с Топазом… — прозудела она своим визгливым сопрано.

— Тетя Рут, довожу до твоего сведения, что дедушка — твой отец — перенес сердечный приступ. Ты не забыла? Зуциус сейчас волнует нас меньше всего. Я права? — Я погладила Игруна и взяла сумку. Распахнула наружную дверь и остановилась, дожидаясь, чтобы они вышли.

— Я буду ждать вашего ответа, Габи, — с надеждой воззрился на меня Топаз.

— Я буду общаться с тобой только через Рут, — с угрозой сказала я, спускаясь по лестнице. — Не смей ко мне приближаться, придурок, — и вышла на улицу.

Под одним из дворников моей машины белел листок бумаги. Ура! Это не штраф — всего лишь мятая записка: «Встретимся после репетиции. Люблю тебя. По-моему, по-твоему — как захочешь, только не исчезай!» У меня в груди потеплело.

Я сразу же отправила ему деловую эсэмэску: «Душка, встретимся в Герцлии у дедушки, в двенадцать дня». Никаких излияний. Я видела, к чему это нас ведет…

У Культурного Центра в Яффо толпилась молодежь.

— Они все участвуют в постановке? — спросила я Фиму, который стоял в дверях Центра, пытаясь оттеснить орущих подростков.

— Не все. Некоторые пришли покричать, почему им не дали роли, — безнадежно ответил он, отпихивая двух девчонок, пытавшихся проскользнуть внутрь.

Сюзан была на грани инфаркта.

— Мария пропала, — сказала она, и лицо ее побагровело. — Она должна была прийти к половине десятого, а ее всё еще нет…

— Может, она уже усвоила звездные манеры и до сих пор спит?

— Я посылала за ней — нам не открыли. Не понимаю, что случилось. У тебя есть сигареты?

— Ты знаешь, что курить вредно? — спросила я, протягивая ей пачку.

— Но у меня закончились леденцы, — сказала она, вытаскивая сигарету.

— Сюзан, дарлинг, у меня ровно час времени. В дедушкином доме побывали взломщики, мне нужно посмотреть, что там творится, и всё привести в порядок. Давай пока возьмем другую Марию, и пусть Гиль проведет первую репетицию.

Не дожидаясь ответа, я вошла в танцзал и попросила, чтобы Гиль Шломот выбрал другую Марию из девочек его группы, отрабатывающих танцевальные па. Счастливую девчушку я передала в руки Шарон Алуф.

— Поработай с ней, — попросила я. — Сделай из нее Марию, а потом присоединяйтесь к Гилю.

Оттуда я помчалась в дирекцию. Пришло время рассмотреть технические требования постановки. Всё происходило слишком быстро, мы даже не успели составить смету.

— Нам нужно сорок восемь костюмов, три смены декораций, акустическая система и шесть музыкантов, — сообщила мне Сюзан. — Я всё продумала.

Прекрасно! Если она способна думать, я могу спокойно уйти. Я не видела дедушку со вчерашнего вечера. Применительно к нашей семье — это целая вечность, за которую могло произойти всё, что угодно. Я составила расписание, слопала круассан, который Сюзан припасла для себя, и почти выбежала из Культурного Центра. Сначала в Герцлию, сказала я себе, оттуда — в Рамат а-Шарон.

— Ты обязана прийти вечером на репетицию с участием танцоров. Только посмей сачкануть! — догнал меня голос Сюзан.

* * *

На стоянке я увидела ее. Ошибки быть не могло — Мария из Яффо. Она стояла рядом с «фордом», глаза — черные виноградины, мокрые от росы.

— Одайя?

Она не ответила.

Я положила руку ей на плечо. Она вся дрожала.

— Это ты? Мы тебя ждали, что случилось?

Девочка прислонилась к машине, лицо распухло от слез.

Я обняла ее.

— Не плачь… В следующий раз предупреди, что опоздаешь, только и всего…

Я погладила ее красивое личико и только тут заметила синяк под глазом.

— Кто тебя бил?!

— Отец, — всхлипнула она. — Он не разрешает мне выступать…

— Почему?

— Он говорит, что хорошие девочки не выставляют себя на обозрение публики.

Я молчала. Она смотрела на меня умоляющим взглядом.

— Хочешь, я поговорю с твоим отцом?

— Он вас не будет слушать, он никого не слушает!

— А эту роль ты хочешь получить?

Она кивнула и подняла руки, будто показывая мне, как велико ее желание.

— Тогда выбора нет — надо убедить твоего отца. И, кажется, я знаю, кто сумеет с ним поговорить. В него даже инопланетяне влюбляются. Что скажешь?

Ее грустная улыбка выражала сомнение.

— Где работает твой отец?

— На камнеобрабатывающем заводе, здесь, в Яффо.

— Я знаю, где это. Не беспокойся. Обещаю, что мы всё сделаем. Положись на меня.

Ну вот, взвалила на себя еще одну проблему, попеняла я себе, выруливая со стоянки. Мало тебе того, что есть? В зеркале машины отразилась фигурка Одайи…

Мотоцикл Душки уже стоял в дедушкином дворе, а на ступеньках веранды выстроились мешки с мусором. В кабинете витал запах черного кофе. Ничто не напоминало о разрухе, царившей тут два дня назад. Пол был абсолютно чист, бумаги аккуратно сложены, а папки расставлены на полках в идеальном порядке.

На щеках Душки засияли ямочки:

— Сладок ли был твой сон, Габриэла духов[30]?

— Уж так сладок! А как поживает ваше превосходительство? И когда ты сюда приехал?..

— Приехал рано, поживаю прекрасно, — провозгласил он, как заправский глашатай, и уселся на диван.

— Ну, правда, Душка, как ты?

— Ты уверена, что хочешь об этом говорить?

— Нет… Но разве у нас есть выбор?

— Не знаю. Но из нас двоих — ненормальная ты! Боишься любви, избегаешь настоящей связи… Предпочитаешь случайные романы. Кто такой Арик?

— А что?

— Он искал тебя вчера в Культурном Центре. Сказал, что проходил мимо и решил проверить, нет ли тебя…

— Арик? Да так, один придурок. Ты прав, я ненормальная. И вчера ты тоже был прав — возраст действительно имеет значение. Мне тридцать лет, а тебе двадцать три. Ты красивый парень, а я должна убегать и прятаться… — Сразу же обозначились ямочки. — И, кроме того, Душка, куда спешить? Может, я еще не встретила того единственного…

— Под этим панцирем пугливо прячется романтическая особа? — грустно улыбнулся он.

— И не просто романтическая особа, а особа, угодившая в телесериал. Ты видел, во что превратили дом?

— Видел. Габи, ты должна поговорить с отцом.

— Нет. Он сидит в своем «Париже». Его нельзя беспокоить.

— Это особый случай! Кто-нибудь из твоей сумасбродной родни обязан объяснить тебе, что тут происходит! Я ничего не понимаю и ты, по-моему, тоже не очень в курсе.

Мальчик прав.

— Это не так-то просто. В этом «Париже» очень строго — им запрещают разговаривать по телефону. С папой очень трудно связаться.

— Попытайся.

Я попыталась.

Папа сразу же ответил. Несколько вежливых фраз — как дела, что слышно, как ты думаешь, сколько времени ты еще там пробудешь, как там дедушка и Бой…

— Папуля, — сладко пропела я, когда пустые разговоры иссякли. — Я забыла тебя спросить: тебе звонила женщина по имени Сара Курт?

Тишина.

— Папа?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что она мне звонила, и я дала ей твой номер.

— Да. Она звонила… Хотела кое-что предложить… Дедушка говорил с тобой об этом? Ругал меня?

Мне показалось, что я слышу в трубке женский голос, шепот.

— Кто там с тобой?

— Никого…

За дурочку меня принимает!

— С какой стати дедушке тебя ругать?

— Я думал, что будет лучше… Чтобы она… Что он должен ей продать… Но мы не должны говорить об этом по телефону, Габи… Поговорим при встрече. Через несколько дней. Хорошо? — и он отключился.

Я закрыла глаза. Этот женский голос… Не может быть, что это… Что она там делает? Нет. Это не она. Это невозможно.

Душка вопросительно смотрел на меня.

— Что? — наконец спросил он. — Что он сказал?

— Ничего, — я рассеянно посмотрела на него. — Он ничего не сказал…

— Почему ты не рассказала ему о том, что здесь творится?

— Сейчас не время…

— Ты действительно ненормальная, Габи. Позвони еще раз и спроси его о дедушкиных картинах…

— Да… — пробормотала я. — Ты прав… Но сейчас я хочу тебе что-то показать, — и я вынула из сумки листок с танцующими девушками в меховых манто. Картинку, которую дал мне вчера Шамир. Душка смотрел на нее с большим интересом.

— Давай-ка выйдем, здесь темно, — сказал он и вышел на веранду.

При солнечном свете девушки казались более яркими и счастливыми. Самая красивая из трех была та, что посередине. Пара красивых стройных ножек выглядывала из-под длинного и тяжелого манто. Ее лицо выражало раскованность, почти распущенность. Девушка справа от нее тоже радостно улыбалась. И только та, что слева, казалась слегка застывшей, улыбка на ее губах была холодной, вымученной.

— Шамир нашел это в дедушкиной спальне. Тебе знакома эта картина?

— Конечно! Я же тебе говорил — я обожаю Зуциуса!

— И всё?! Больше тебе нечего сказать? Чему вас там только учили в художественном училище?

— Главным образом — отшивать настырных барышень, вроде тебя. — Он, не отрываясь, смотрел на рисунок. — Очаровательная вещь! Одна из лучших у Зуциуса. Эротическая, сенсационная, яркая и эстетичная… Сумасшедшая гармония цвета и форм. Снимок неважный — не видно всех деталей. Как бы я хотел увидеть оригинал…

— Что тебе известно о Пауле Зуциусе?

— Значит так, Зуциус родился в маленьком селе возле Будапешта в 1896 году, — выплеснул Душка сведения из своего обширного кладезя знаний. — Его отец был сапожником, и у них с матерью родилось девять детей. Но только двое выжили — Пауль и одна сестра, неугомонная красавица Регина. Парень с раннего возраста проявлял способности к живописи, и нашлись меценаты, которые оплачивали его учебу, получая взамен картины. В восемнадцать лет он уехал из Венгрии в Вену. Был принят в художественную академию, перебивался, зарабатывая на жизнь портретами городских богачей. Пять лет спустя к нему приехала Регина. Когда Регина вышла замуж за богатого торговца табаком, Зуциус поселился у них в доме. О них ходило много слухов… Художник с богемными привычками был весьма сомнительным типом, а Вена не отличалась либеральностью взглядов. Зуциус был повеса, романтик раскованный и неугомонный совсем не по-венски. Он писал красавиц, часто — обнаженных и почти всегда в движении… Вот смотри, — он положил листок на перила веранды. — Посмотри, какая красота, сколько движения и цвета… Видишь, как здесь всё неспокойно — эти девочки бросают вызов тому, кто на них смотрит… Я уверен, что им едва исполнилось пятнадцать…

— Какова вероятность того, что он писал кого-то из дедушкиной родни? — прервала я увлекшегося лектора. — Как ты думаешь, он писал Эстер Кеслер?

— Вопрос на миллион долларов… Не уверен… Что общего могло быть у этого художника с евреями?..

— А что с ним потом случилось?

— Он умер очень молодым, очень одиноким и без гроша в кармане. В городе поговаривали о его любви к маленьким девочкам, о его бисексуальности, короче — говорили, что он извращенец, и зять выгнал его из дома. Зуциус уехал из Вены и скитался по Австрии и Словении…

— А что думает об этом Топаз?

— Топаз сказал тебе, что он думает. Он думает, что люди не всегда знают, что хранится у них в доме. И еще он думает, что вполне возможно, что Зуциус написал не одну картину с Эстер Кеслер. Имей в виду, Габи, если случайно окажется, что Топаз прав, и у твоего дедушки есть оригинал Зуциуса, ты сразу станешь самой привлекательной наследницей… И тогда мое положение будет еще незавиднее. Очередь ухажеров протянется до Новой Зеландии… — он закатил глаза, как старый греховодник.

— Прекрати корчить рожи! Ты напоминаешь мне Топаза…

Душка засмеялся.

Я забрала у него картинку. Мысли разбегались. В какой-то момент все вдруг стали казаться мне алчными грабителями. Даже Душка. А вдруг Топаз нанял его, чтобы он разведал путь к дедушкиной коллекции? Может быть, и сам Душка ищет здесь, в кабинете дедушки, что-то, что укажет ему путь к сокровищу?

— Душка, родной, — я попыталась придать своей улыбке наивность. — Я очень устала. Вечером у нас репетиция в Культурном центре. Я бы подскочила домой и немного отдохнула…

Он понимающе кивнул.

— А для тебя у меня есть особо важное задание. Сейчас ты, излучая праведность и благородство, поедешь на камнеобрабатывающий завод в Яффо и поговоришь с отцом нашей Марии.

Он посмотрел на меня смущенно и растерянно. Я рассказала про Одайю, и Душка вздохнул.

— Да, нелегко быть праведником, — засмеялся он. — Можешь считать, что всё улажено.

Ну, как можно подозревать такого человека?!

Он помахал мне и вскочил на свой мотоцикл. Я потерянно смотрела ему вслед, но тут меня посетила простая и ясная мысль. По крайней мере, в одном Душка прав. Есть только один человек, который может помочь мне распутать этот сложный узел.

17

Итак, моментально приняв решение, я поехала к папе.

Над горой Кармель нависало темное зимнее небо, но поля вдоль дороги еще не утратили желтизну. Натужно преодолевая подъем, «форд» приближался к наркологической клинике — папиному «Парижу». Сколько раз он уже лечился здесь? Десять? Пятнадцать?

Доктор Тефер, который рекомендовал папе эту клинику, первым заметил, что мой папа не просто иногда «выпивает», а тонет в глубоком море алкоголя и депрессии. Это случилось через год после ее отъезда. Когда она исчезла, он несколько недель был полон энергии, что-то приводил в порядок, ремонтировал и при этом ни на минуту не умолкал. До блеска вычистил дом, переставил мебель в гостиной, переклеил обои в коридоре и купил новую стереосистему — самую дорогую и навороченную. «Именно такую я всегда хотел», — снова и снова повторял он. Прошло несколько недель, и он потух. Его аварийный аккумулятор разрядился. Он лежал у себя в комнате с бутылкой виски или неподвижно сидел во дворе на скамейке с полупустой бутылкой белого вина, ко всему равнодушный. По дому перекатывались клубки пыли, палисадник увял, а в училище ему нашли замену. Я уединялась в своей комнате (обнимаясь то с одним, то с другим приятелем), он — в своей. Малер и алкоголь. Это был его коктейль. Он угасал всё больше, но я не замечала болота, в которое он погружался. Как я могла? Я была поглощена своей собственной борьбой — борьбой с тоской и злобой, пытаясь компенсировать утрату маленькими удовольствиями, которые получала вдали от классной доски и уроков физкультуры. Тут-то и появился доктор Тефер — наш давний участковый врач — и предложил папе лечь в наркологическую клинику, которой руководил его коллега доктор Медобоев. Папа возражал, уверял, что это временно, и всё под контролем, но, в конце концов, согласился. Поехал, якобы, отдыхать. В доме с глубокими венскими корнями не говорят о том, что на самом деле болит…

Он съездил в клинику на горе Кармель, получившую тогда же кодовое название «мой Париж», и вернулся оттуда с потухшим взглядом на бледном лице.

В педучилище ему предложили взять долгосрочный отпуск, а после возвращения приняли преподавателем на гораздо меньшую ставку, чем была у него раньше. Хор, которым он руководил, остался для него единственным источником радости. В хоре он был всем! Там он был одаренным музыкантом — дальновидным и инициативным. Когда даже хор переставал его радовать, и он посылал меня сказать, что заболел, я понимала, что он опять тонет, что, судя по всему, женщина, которая когда-то была моей мамой, опять оказывает на него давление, требуя деньги, заставляет продать дедушкин участок и переслать причитающуюся ей часть семейного имущества. Алкоголь — как и ее требовательность — накатывал волнами. В такие моменты я знала, что очень скоро мне придется упаковать его чемоданчик, и он уедет в свой Париж.

Клинику окружала серая бетонная стена. Снаружи это было похоже на заброшенный военный лагерь. Я запарковала машину на пустой стоянке и по пяти высоким каменным ступенькам поднялась к входной двери. Позвонила и долго ждала, пока молоденькая медсестра откроет тяжелую стеклянную дверь.

— В чем дело?

— Я дочь Амнона Амита.

— Мы не даем сведений о пациентах, — рявкнула сестра.

— Это чрезвычайный случай, — настаивала я. — Я не прошу никаких сведений — я знаю, что он здесь, я сама привезла его шесть дней назад. Мне известны правила доктора Медобоева, но мне очень нужно его увидеть. Очень! Понимаете?

— Подождите здесь, — холодно сказала она. — Я позову врача, он с вами поговорит, — и закрыла дверь.

Я потерла застывшие ладони одна о другую, солнце спряталось, и воздух становился всё холоднее. Позвонила папе на мобильник. Он не отвечал. Естественно. Строгий режим доктора Медобоева. Он боится, что каждый шорох, проникнув в замкнутый мир клиники, может плохо сказаться на пациентах.

Я закурила сигарету и глубоко затянулась. Волна тошноты захлестнула меня, наполнив рот жгучей горечью. Внезапное головокружение усадило меня на холодную каменную ступеньку. Узо и греческий ужин, съеденный вчера с надутым немцем, бушевали у меня в животе. Пять дней прошло с той ночи, когда дедушка нашел у себя во дворе Сару Курт. Все эти пять дней я почти ничего не ела и очень мало спала.

— Доброе утро, Габи. Мне сказали, что ты здесь…

Я осторожно подняла голову. Мир перестал кружиться вокруг меня. Медленно поднявшись, я протянула руку доктору Шраге Мониэлю. Размазав по губам сладкую улыбку, я произнесла:

— Доброе утро! Как дела, доктор Мониэль?

Когда-то у нас с ним был короткий эпизод. Эпизодик. Нечто совершенно незначительное, случайное и одноразовое. Мы встретились во Дворце Культуры на филармоническом концерте в антракте. Выпили кофе, поговорили немного о папе, немного о себе, и после концерта я очутилась в его квартире — прямо напротив Дворца. Был поспешный неинтересный секс (он кончил раньше, чем я начала), я ушла оттуда и остаток вечера провела самостоятельно. Он несколько раз звонил, но у меня не было никакого стимула для повторения первой встречи. Бывают безнадежные случаи, и он — один из них. Но сейчас я была рада его видеть. От Шраги Мониэля я без труда получу любую информацию.

— Что это у тебя? — он мягко провел пальцем по царапине, украшавшей мою щеку.

— Я ездила в Африку посмотреть на горилл. Ты когда-нибудь был в Африке.

Он смущенно улыбнулся.

— Давай зайдем внутрь, — сказал он и повел меня в свой кабинет. — Никогда не поймешь, шутишь ты или говоришь серьезно…

— Я серьезна только в том, что касается моего отца. Мне необходимо его увидеть.

Он остановился в дверях своей комнаты и удивленно на меня посмотрел.

— Твой отец уехал, разве он тебе не сказал?

— Ты это серьезно?

— Я всегда серьезен… Он попросил его выписать, пообещав вернуться через месяц.

— Почему же он выписался, не окончив курса лечения?

— Такую информацию сообщать не принято… — Он опять смущенно улыбнулся.

Я вошла в комнату вслед за ним и прижалась к нему:

— Ну, Шрага… После всего, что между нами было?

Он сдался без боя.

— Мы с самого начала видели, что он не готов к лечению, — сказал он, стоя близко-близко. — Он был неспокоен, рассеян… Позавчера он пошел к доктору Медобоеву и сказал, что ему нужно уехать, что за ним приедут. Медобоев решил, что так будет лучше, и выписал его.

— Ничего не понимаю… — пробормотала я. — Папа сказал вам, что его беспокоит?

— Габи, я действительно не могу рассказать тебе…

Я потерлась об него всем телом.

— Шрага, посмотри на меня. Мне очень-очень нужна твоя помощь… — умоляла я. — Я очень за него беспокоюсь, только ты сможешь помочь… — я расплющила об него груди и почувствовала, как напрягся его член.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, прислонив меня к стене. — Ты сводишь меня с ума, моя ведьма. — От него пахло копченой макрелью. Наверное, съел завтрак своих пациентов.

— Вспомни, пожалуйста, что он тебе сказал, — я удержала его руки, норовившие забраться мне под кофту.

— Что его ждет какая-то женщина… Попросил отправить вещи на его адрес в Рамат а-Шароне…

— Вы отправили?

— Нет еще. Они здесь, на складе. — Он шумно вздохнул. Теперь его пальцы прокладывали путь в мои трусы. Это была непростая задача, учитывая, что на мне были туго обтягивающие джинсы. — Иди ко мне, моя ведьмочка, устроим себе маленький праздник…

— Мы уже празднуем… — прошептала я ему в ухо. — Только скажи мне, кто за ним приезжал? — Фронт его брюк всё сильнее выдвигался вперед. Если бы я надеялась, что дело того стоит, я, может быть, расстегнула бы молнию на своих джинсах, чтобы облегчить ему работу. Но, помня о способностях Шраги Мониэля, я предпочла ускорить процесс. Просунув руку под его ремень, я начала гладить и встряхивать член.

— Ох, хорошо, — шептал он. — Хо-ро-шоооо….

Я ускорила темп, и он покорно прижался ко мне, закрыв глаза. Две минуты усилий и хоп! — мужской нектар оросил мои пальцы, а молодой доктор издал мощный стон. Слава богу. Мониэль освобожден. Теперь пусть продолжает сливать информацию.

— Так кто за ним приезжал? — спросила я, не теряя ни минуты.

Он глубоко вздохнул.

— Уфф!.. Дай же прийти в себя… Кто за ним приезжал? Кажется, он говорил — сестра.

— Сестра?

— По-моему, да… Но тебе лучше поговорить с доктором Медобоевым. Он его хорошо знает. Иначе ни за что не позволил бы ему уйти…

— Где Медобоев?

— У него выходной… Эй, ты куда? Ты так торопишься… Ладно, я тебе должен. В прошлый раз ты исчезла слишком быстро.

На клочке бумаги я записала телефон Сюзан.

— Позвони, а? — озорно подмигнув ему, я вышла из кабинета…

…и сразу наткнулась на хмурую медсестру:

— Ну, доктор вам помог?

— Да, очень помог! — невинно улыбнулась я. — Это была взаимная помощь.

Она смотрела на меня, будто пытаясь понять.

— Он послал меня на склад забрать вещи моего отца. Как мне туда пройти?

— Спуститесь на один этаж вниз. Спросите Игоря.

Игорь сидел за пустым зеленым столом, полностью погруженный в учебник подготовки к психометрии.

— Доктор Мониэль прислал меня забрать вещи моего отца, Амнона Амита, — улыбнулась я ему.

Он улыбнулся в ответ:

— Никаких проблем — это здесь, — он встал, прошел вглубь склада и вышел с большим папиным чемоданом.

— Тяжелый… — заботливо сообщил он. — Вы на машине?

— Да, не беспокойтесь… — я протянула руку, намереваясь взять чемодан.

— Ну, что вы! Такая хрупкая девушка… Позвольте, я помогу. Я отнесу его в машину… — по-рыцарски произнес он. Я не возражала.

— Ваш отец очень приятный человек, — сказал он, направляясь вместе со мной к стоянке. — Он сказал мне, что он музыкант.

— Да. Вы с ним разговаривали?

— Только в последний день. Он сказал, что должен уехать из-за своей сестры.

— Вы видели его сестру?

— Да, у меня как раз закончилась смена, и мы вместе выходили.

— Как она выглядела?

Он поставил чемодан рядом с «фордом» и сосредоточенно на меня посмотрел.

— Похожа на вас. Чуть повыше. Только очень бледная. Но, в общем — очень похожа…

Это была не его сестра. Тетя Рут похожа на меня, как Маргарет Тэтчер на Дорона Джамчи[31].

Я отправила своему увертливому папе короткую эсэмэску: «Где ты, папуля?» Потом прибавила: «Остерегайся женщин, которые были когда-то твоей женой».

На скоростном шоссе было темно и пусто, и возвращение в центр страны заняло меньше часа. Километраж, накрученный мной за сегодня, выглядел внушительно. Яффо — Герцлия — Париж. Настало время узнать, как поживает сборная Рамат а-Шарона, а через два часа репетиция спектакля в Яффо. Только этого в моем сегодняшнем коктейле и не хватало…

Дедушка и Газета сидели на старой скамье-качелях во дворе папиного дома и тихо беседовали. Мориц лежал у их ног, около него свернулась Бой — такая тихая и умиротворенная, будто нашла потерянного братца.

Я смотрела на них с удовольствием — хоть здесь всё спокойно.

— Вам не холодно? — спросила я двух стариков.

— Это холодно?! — спросил дедушка с венским снобизмом. — Это даже не прохладно… Но мы скоро зайдем в дом, Габиляйн. Еще немного…

Мне было холодно. Я вошла в дом. Отнесла чемодан в папину комнату и открыла его. Чемодан был аккуратно уложен, похоже, что папа так ничего из него и не вынимал. Умывальные принадлежности лежали в синем полиэтиленовом мешочке, новая зубная щетка, которую я ему положила, оставалась в упаковке. Одежда лежала в том порядке, в каком мы ее сложили в то утро. Три пары брюк, шесть рубашек, полотняный мешочек с носками и бельем, поверх одежды — зеленый шерстяной свитер. Мешок для грязного белья оставался пустым. К горлу подкатила злая горечь. И у него тоже от меня тайны? Я разобрала чемодан и вернула сложенные вещи на место в шкаф. Пошарила во внутреннем кармане чемодана, проверяя, не закатилась ли туда пара носков, но вместо носков обнаружила папку, набитую письмами.

Почерк был знаком до боли. Слегка неряшливый, торопливый, с наклоном влево. Я уселась на кровать и разложила письма перед собой. Все они начинались взволнованным обращением. «Дорогой…», «Любимый и единственный…» — липкий и безвкусный пудинг. «Люблю тебя…», «Тоскую…», «Не отталкивай меня, я хочу тебя видеть…», «Ты мне нужен…» — пошлая романтическая чепуха. Я скользила глазами по тонким буковкам. «Меня снедает тоска по тебе… Мечтаю увидеть Габи. Амнон, пожалуйста, попробуй ее уговорить встретиться со мной… У меня в сердце глубокая яма…» — полнейшая чушь, сказала я себе. Пустые слова. Я сложила письма обратно в папку. Мерзавка! Как она смеет изображать любовь?!

В папке был еще и пухлый конверт. Я открыла его, и оттуда высыпались медицинские справки на английском языке. Диагноз, результаты анализов и длинные счета, оканчивающиеся сказочно-огромными суммами. К одному из счетов была прикреплена записка, написанная слабой рукой. «Моя медицинская страховка не покрывает всего этого… — было написано там. — Дорогой, я нуждаюсь в твоей помощи…»

Я потрясла конверт, и из него выпал маленький желтый листок — такой, который можно приклеить на дисплей компьютера или на поля книги. «Картина, похожая на эту, должна быть у твоего отца, — было написано на листке черным карандашом. — Сара Курт будет тебе звонить. Поговори с ней, пожалуйста».

Миллион мыслей заметались у меня в голове, детали цеплялись друг за дружку, и мне даже показалось, что я всё поняла… Или почти всё. И тут же смятение — нет, не сходится. Ни-че-го. Я явственно увидела папу в его «Париже», затем передо мной возникло лицо женщины, которая была когда-то моей мамой, и, наконец — бледное лицо мертвой Сары Курт…

В кармане джинсов застрекотал мобильник, вернув меня в папину спальню в Рамат а-Шароне. Номер не определялся.

— Береги дедушку, — произнес глухой мужской голос.

— Кто говорит?

— Это не важно. Твоему дедушке угрожает опасность…

— Кто это?! — закричала я. — Отвечайте! Кто вы, черт побери!..

Разговор прервался.

Мои пальцы бешено застучали по кнопкам.

— Шамир, бездельник ты эдакий, почему не отвечаешь? — простонала я. — Кто-то угрожает мне по телефону, слышишь? Где же ты, черт тебя дери?

18

Стоя в кухне, я за обе щеки уписывала всё, что Мирьям — неизменная папина домработница — приготовила сегодня утром. Страх, усталость и растерянность не смогли заглушить голод. Кастрюли, стоящие на плите, были еще теплыми и соблазнительно пахли. Бараньи котлетки в томате, белый рис, горошек с луком и пряностями, укрепляющий зрение морковный салат — я бесцеремонно наслаждалась разнообразием вкусов, созданным щедрой рукой Мирьям. Одновременно я снова и снова пыталась дозвониться до папы. После шести неудачных попыток я оставила ему сообщение: «Папулечка, родненький, позвони мне, пожалуйста, я ужасно беспокоюсь».

— Почему стоя?! — возмутился дедушка, входя в кухню. — Так тебя воспитывали? Запихивать в рот на ходу, как чернорабочий? Сядь как человек!

— Мне некогда, деда. Мне нужно быть в Яффо, я уже опаздываю…

— Дикарка! У тебя нет ни минуты спокойной.

— Что поделаешь! Надо работать. — И я принялась за божественные клецки со сливами дедушкиного приготовления. — Ты должен научить меня это готовить.

— Готовить бакобст клессен?! — прорычал дедушка. — Для этого нужно терпение. Сначала устрой свою жизнь, найди себе мужа, роди мне правнука, Габи! Потом можешь попросить у меня рецепт этих клецок. И когда ты, наконец, бросишь свое Яффо и придешь работать у меня в лаборатории, а, Габи? С моими порошками ты сделаешь намного больше денег, чем с теми детьми… Вон даже воры думают, что у меня есть сокровища…

— Не думаю, что их интересовали твои порошки, дедушка, — осторожно сказала я, стараясь не задеть его гордость. Попробуй, скажи ему, что его формула стоит намного меньше, чем ему кажется, и что сейчас на рынке в ходу гораздо более современные формулы… — Думаю, они надеялись обнаружить там какую-то картину.

— Да ну, чепуха!

— Дедулечка, подумай, пожалуйста, — ты уверен, что никогда не видел картину с тремя фройляйн в матросских костюмах?

Он рассерженно мотнул головой.

— А в меховых манто?..

— Ни в манто, ни в купальниках — я вам уже говорил! Найн, найн!

— Вам??? Кому это «вам»?

— Тебе и твоему отцу. Вы мне действуете на нервы! Забудь об этих картинах. Алзо, сейчас важнее знать, когда ты придешь ко мне работать, чтобы мы смогли снова открыть лабораторию.

— Сначала мне нужно выйти замуж и родить тебе парочку здоровых правнуков.

Он улыбнулся. Внуки и правнуки — это первоочередной проект в нашей семье.

— Сыграешь со мной партийку? — с надеждой спросил он, кивая в сторону кухонного стола, где стояли готовые к бою кони, пешки, ферзи и короли — красивые шахматные фигуры, вырезанные Якобом-Газетой. Я взяла с доски резного коня, погладила его пальцем.

— Я бы с удовольствием с тобой сыграла, деда, но мне нужно идти. У нас сегодня важная репетиция. Я и так пропустила утреннюю репетицию…

По правде сказать, мне хотелось ехать в Яффо не больше, чем доить албанскую ослицу. Я была напугана звонком того мерзавца, предлагавшего мне беречь дедушку.

— Обещай мне, что ты никому не откроешь. Договорились, дедушка?

Он весело ухмыльнулся:

— Думаешь, волк придет, Габиляйн?

Именно так я и думала. Большой, черный, страшный волк — злой и непредсказуемый. Но что мне оставалось? Я не могла испытывать терпение Сюзан — она и так была до сих пор необычайно сдержанна. Репетиция вступительной сцены мюзикла должна была вот-вот начаться.

— Где Газета?

— Бродит по дому… Наверное, учит Морица свистеть… — рассмеялся дедушка, выходя из кухни. — Езжай осторожно, майн кинд.

Поцелуй, объятия — и снова меня утешил и успокоил его приятный запах. Всё будет хорошо. Бояться не надо.

Я походила по дому, разыскивая Газету. Хотела сказать ему, чтобы не смел никому открывать дверь. Никому, даже войскам союзников! Ни в кабинете, ни в папиной спальне его не было. Я вышла во двор и громко позвала:

— Эй, Якоб!

Мориц ответил мне энергичным лаем — похоже, пес поправляется. Якоба во дворе не было. Я спустилась в подвал:

— Я-коб! Где ты? Я хочу тебе что-то сказать.

— Шшшш… — послышался шепот. — Уходить. Ты — уходить. — Он вышел из бойлерной и подошел к двери подвала. — Газеты есть? — спросил он, вперившись в меня стеклянными глазами.

— Что ты тут делаешь?

— Здесь они меня не найдут, — и он вытянул вперед руки, словно пытаясь оттолкнуть меня назад.

— Кто?

Газета закатил глаза вверх:

— Они. Нельзя им знать, что я здесь… Нужно молчать… Нельзя…

С ума можно сойти!

— Ты прав, Якоб. Тебе лучше остаться здесь, — сказала я.

Он по-военному щелкнул каблуками.

— Помни, солдат! — подыграла я ему. — Твоя задача — охранять Макса Райхенштейна. — Он вытянулся во фрунт, взволнованный возложенной на него ответственностью. — Никого не впускай в дом! Я могу на тебя положиться, солдат?

Он энергично закивал головой:

— Ни один человек сюда не войдет! — и четко откозырял.

Я завела «форд». Фары пропахали на темной улице желтые борозды. В какое-то мгновение мне показалось, что от противоположной стороны улицы отделилась длинная тень и исчезла вдали. Я почувствовала чей-то взгляд, изучающий каждое мое движение. Когда моя машина, проскользнув по темной тель-авивской набережной, приблизилась к границе с Яффо, я заметила в зеркале заднего обзора длинный «мерседес». Я въехала на Иерусалимский бульвар в Яффо — большая машина за мной. Повернула направо — она тоже включила правый поворотник и повернула направо, а потом налево — точно, как я! — на маленькую улицу, где расположен Культурный Центр, и остановилась напротив стоянки. Я вышла из «форда» и поспешно вошла в здание. Сердце дико стучало. Кто за мной следит?!

Позвонила в папин дом. Дедушка сразу же ответил.

— Помнишь, что нельзя никому открывать?

— Помню, Габи, помню. Но здесь Шамир, — прошептал он.

— Зачем ты открыл дверь?

— Он сказал «полиция» и показал удостоверение. Сейчас пьет чай.

— Дай мне с ним поговорить.

Голос Шамира звучал сухо и по-деловому:

— Вас-то я и ищу. Мы можем встретиться?

— По какому вопросу?

— По нескольким вопросам.

— Почему вы не ответили на мой звонок, капитан? Я же сказала, что кто-то звонил и угрожал мне.

— Я сам приехал посмотреть, что происходит. Жаль, что вы уехали. Было бы лучше, если бы вы были здесь.

— Ничего не поделаешь — мне нужно зарабатывать на жизнь. Я не могу целый день играть в сыщиков и воров.

— Это не игра.

— Я знаю, — ответила я и сквозь стеклянную дверь посмотрела на огромную машину с потушенными фарами. — Кто-то за мной следит — черный «мерседес» ехал за мной от самой набережной. А может они еще от Рамат а-Шарона за мной следили…

— Вы в этом уверены?

— Да… Вполне…

— Понятно, — сказал он, как говорил мой папа, когда я среди ночи залезала к ним в кровать и клялась, что в моей комнате огнедышащий дракон. — Возможно, есть смысл попросить разрешение на личную охрану…

— Ну, уж нет! Только этого мне сейчас и не хватает — чтобы за мной таскался какой-нибудь детина. Кто-нибудь проводит меня до дома, не волнуйтесь.

В вестибюле Центра стоял черный великан в серой майке. Он преградил мне путь:

— Извините, вы Габи? — и протянул мне руку.

Я посмотрела на него с угрозой.

— Я Натанэль, — застенчиво произнес он. — Отец Одайи.

— Очень приятно, — с облегчением сказала я. — Идан разговаривал с вами?

— Да. Мы договорились, что девочка сможет участвовать в спектакле при условии, что я буду рядом. Идан сказал, что это не проблема, и даже предложил мне тоже сыграть, — он смущенно улыбнулся. — Сначала я посмеялся, но теперь хочу попробовать. Он сказал, что у вас есть роль взрослого полицейского, так что…

— Вы имеете в виду роль кубинца — злого полицейского?

— Не знаю. Захотите злого — будет вам злой, доброго попросите — будет добрый. Хотите меня испытать?

— Считайте, что получили мою протекцию… Вы справитесь. Я в этом уверена. Главное, что Одайя выступит в спектакле…

Сюзан набросилась на меня сразу, как только увидела.

— Идем, Габи, идем! Мы ждем только тебя, — взволнованно закричала она и потащила меня в зал.

Гиль Шломот стоял в окружении молодых танцоров. Добрый и мягкий Гиль смотрел на них в полном отчаянии. Увидев меня, приветственно помахал:

— Габи! Наконец-то!

— Что тут у вас?

— Ничего, просто утренняя репетиция провалилась… Никак не могу научить их щелкать.

— Что это значит, Сюзан?

— Щелкать пальцами — помнишь, «кник-кнак»[32], который делали джетс и шаркс[33]?

— В «Южной набережной» не «джетс анд шаркс», а панки и фантомы.

— Да, да, верно… Тем не менее, я с утра показываю им этот «кнак»…

— Сюзан…

— Что?

— Ты свободна. Позволь мне поработать с ребятами, и я научу их делать и «кнак», и «клак», и «клик»…

Я поймала Душку и потащила его в репетиционный зал. Поставила его во главе банды фантомов, а сама возглавила группу панков. Репетиция началась.

Научить ребят щелкать пальцами правой руки оказалось делом непростым. Щелчки должны быть резкими, громкими, быстрыми и ритмичными. Все должны щелкать одновременно. Снова и снова повторяли мы первый шаг танца. Я знала, что если ребята освоят первый шаг, дальше всё пойдет гладко. Но им предстояла трудная работа.

— И еще раз сначала! — крикнула я. Душкина банда пошла на меня, с легкостью щелкая пальцами и хлопая, подбородки вздернуты, выражение лиц угрожающее. — Отлично! А теперь повторим еще раз.

Душка руками изобразил «тайм-аут». Ну что ж, парень прав. Наши дети окраин выбились из сил.

— Хорошо, — уступила я. — Мальчики идут на перерыв, а девочки остаются с Душкой разучивать вступление к танцу, в котором Мария и Тони впервые встречаются…

Спустившись со сцены, я смотрела на Душку. Приобняв Одайю, он умело вел ее в танце, — остальные девочки повторяли их движения. Он был превосходный танцор, а она — настоящая звезда. Когда она танцевала, по залу рассыпались искры.

Хриплый стрекот Душкиного мобильника взбудоражил тишину, вдруг воцарившуюся в зале.

— Выключить телефоны! — закричала Сюзан.

Я вытащила из рюкзака вопящую трубку и шепотом ответила:

— Да?

— Разве это не телефон Идана? — спросил до ужаса знакомый голос. У меня не было сомнений — Топаз. Я вышла из шумного зала в коридор.

— Да, это его телефон, — сказала я детским голоском. — Он в душе. Кто это?

— А ты кто?

— Его сестра. Сими. Что передать?

— Скажи ему, пожалуйста, что я нашел книгу, которая его интересует.

— А кто говорит? — спросила я писклявым голосом.

— И еще скажи ему, что всё так и есть, как мы думали, — уклонился он от ответа. — Не забудь, детка…

— Я никогда ничего не забываю! — пропищала я. — Я очень серьезная девочка.

Подойдя к входным дверям Центра, я выглянула на улицу. «Мерседес» исчез. Кто-то курил на другой стороне улицы. Обычный прохожий?

Тяжело дыша, ко мне подошел вспотевший Душка.

— Отличная репетиция! Я уверен, что у ребят получится… — он еще что-то говорил, а я рассеянно на него смотрела.

— Устала?

— Боюсь. Всё время боюсь. Видишь высокого мужчину вон там?.. Мне кажется, он за мной следит… И еще, после обеда был угрожающий телефонный звонок…

— Ты слишком взвинчена, Габи. Это можно понять, но тебе сейчас лучше лечь спать. Утром всё будет не так страшно.

— Да… Видимо, ты прав, но нам нужно еще немного порепетировать…

Я протянула ему мобильник:

— Твой новый друг тебя искал.

Это его ничуть не смутило:

— Топаз? Что он хотел?

— Сказал, чтобы ты ему позвонил. Что-то, связанное с книгой, которую ты искал.

Душка посмотрел на телефон, потом сунул его в карман.

— Почему ты не звонишь? Он ждет…

— Это не срочно… Пойду, приготовлю кофе. Хочешь?

Я хотела.

В одиннадцать свет в Культурном центре, наконец, погас, и все разошлись.

— Пошла спать… — помахала я Душке. — Завтра поговорим…

Единственное, чего мне хотелось, было быстрое развлечение, которое смогло бы меня отвлечь и погрузить в глубокий сон без сновидений. Алкоголь и мужчина — эта волшебная формула всегда прекрасно на меня действовала.

Я поставила машину на углу улицы Фришмана возле «Мартина и Игона» — нового модного бара, сменившего «Маленькую итальянку», построенную на развалинах испанского паба. Одед — выдающийся бармен и холостяк нарасхват — надраивал стойку бара. Увидев меня, он приветственно помахал.

— Смотри, — сказал он, когда я подошла. Повертев бокал на одном пальце, он подбросил его в воздух, поймал и снова завертел. Я влезла на высокий стул и лениво похлопала в ладоши.

— Потрясающе, — апатично сказала я. — Приготовь мне, как обычно…

Мы с Одедом вместе учились в театральной студии. Оба мечтали о театре «с кулаками», о боевом авангарде. Сидим, бывало в кафе, жалуемся на то, что государственный театр становится всё более коммерческим, а сами мечтаем, чтобы нас туда приняли. Чтобы дали шанс. Всего один шанс. Роль всей жизни.

Пару месяцев назад мы встретились в «Мартине и Игоне». Вот во что воплотились наши мечты — руководительница драмкружка и бармен, который иногда снимается в рекламных роликах или в дипломных работах друзей.

Одед бросил в шейкер два кубика льда, влил рюмку водки и капельку мартини и стал умело его встряхивать. Затем налил напиток в бокал и украсил его лимонной корочкой.

— Что нового? — спросила я.

Он показал на двух парней в конце бара.

— Кто это?

— Киношники. Новый товар. Правда, симпатяги? Думаю, что правый — тот еще бабник.

Без всякого промедления я уставилась на них, оценивая. «Бабник» сразу это почувствовал и улыбнулся, с подчеркнутой мужественностью приподняв пивную кружку. Он был точной копией Ривера Феникса — в местном исполнении. Слегка утонченный, слегка печальный. Второй, развернувшись, стал меня разглядывать. Он был не так накачан, но гораздо интереснее. Дело вкуса. Как водка с мартини.

— Переставь мой бокал на ту сторону, попросила я Одеда и направилась к этим двоим.

— Привет, — сказала я, медленно усаживаясь рядом так, так чтобы они смогли основательно оценить мою фигуру. — Как дела?

— Когда вы здесь, всё прекрасно! — усмехнулся Ривер Феникс, вставая. Он подошел ко мне сзади и положил руку мне на затылок. — Не хотите ли еще выпить? Ваш бокал почти пуст.

— Не откажусь. Скажите Одеду, пусть приготовит мне еще один.

Он сделал Одеду знак, и тот сразу понял. Рука «бабника» по-хозяйски лежала у меня на плече.

— Вы часто здесь бываете? — спросил он. Его друг не проронил ни слова.

— А что?

— Просто так… — смутился он.

Вот именно — просто так. Слишком просто…Меня словно окутало серое облако — это испарилась моя жажда приключений. Мне вдруг совсем расхотелось играть в эти эротические игры, расхотелось мужчину на одну ночь. Чья-то стыдная нагота, кисловатый запах незнакомого тела… С меня довольно! Не желаю слушать лживые, пустые слова, произносимые в темноте. Не хочу быть «милашкой» этого кичливого киношного студента! Мне нужно что-то настоящее. Мне хотелось закрыть глаза, упасть назад и быть уверенной, что тот, кто стоит за моей спиной, вовремя меня подхватит.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал Феникс мне на ухо. — У тебя такой грустный, мечтательный взгляд… Ты просто сводишь меня с ума.

— Неужели? — вывернулась я из-под его руки.

— Бармен сказал, что ты опасная женщина… — продолжал «бабник».

— Очень опасная, сказала я, слезая с высокого стула. — Жаль только, что не для тебя. — Я вскинула сумку на плечо. — Спокойной ночи!

Его будто ударили, а у меня от удовольствия даже голова закружилась. Я вышла на улицу.

Габи!

Что?

Быстро домой! Сейчас по телевизору детектив. В холодильнике есть вино. Игрун будет рад свернуться клубком у тебя на коленях и получить причитающуюся ему порцию ласки. Этого для тебя вполне достаточно, госпожа Габриэла!

19

Мягкими шагами кралась я вверх по лестнице, стараясь проскользнуть мимо заячьих ушей моей тетушки. Добравшись до третьего этажа, я открыла дверь своей квартиры и привычным жестом протянула руку к выключателю справа от двери.

Не тут-то было. Темно…

Только этого мне сегодня не хватало! Я выругалась и только собралась выйти на лестничную площадку, чтобы взглянуть на электрический щит, как легкий толчок в спину пригвоздил меня к месту. За мной кто-то стоял! Сердце провалилось в пятки…

— Вернись в квартиру, только тихо. Ти-хо, поняла?! — уверенно приказал мне низкий мужской голос. — То, что ты сейчас чувствуешь спиной, — это заряженный револьвер типа «смит&вессон-99». Корпус немецкий, мощность американская.

Железные слова! Очень впечатляет. Прямо вестерн какой-то!

— Это серьезно? — спросила я. Я было, подумала, что это те два бабника из бара решили поиграть со мной в идиотскую игру.

Ствол револьвера глубже вонзился мне в спину.

— Зайди в квартиру.

Не моргнув глазом, без слез и возражений я вернулась в темноту. Владелец пистолета был мною доволен:

— Вот так-то лучше… Давай-ка присядем…

Ствол пистолета вел меня до самой кухни, пока мои ноги не уперлись в стул.

Я села. Слышно было, как он притащил стул и уселся позади меня.

Я попыталась разрядить обстановку — враждебность еще никому не помогала:

— Позволите закурить?

Не отвечая, он завел мне руки за спину и связал их.

— У меня в спальне лежат в тумбочке сто долларов. Возьмите… Кроме этого здесь ничего нет. Только кот, который мне действительно дорог, но он…

— Заткнись! — Он связал мне ноги. Мой преступник был профессионал, лишенный чувства юмора. Не какой-нибудь мелкий воришка, который ищет доллары и украшения.

В дверях кухни показалась большая тень Игруна. Мягкий прыжок — и он точно приземлился на столе, затем соскочил на пол и стал бродить по кухне. Я надеялась, что гены тигра возьмут над ним верх и приведут к моему спасению. Но, вместо того чтобы вскочить на голову преступника и вонзить в нее острые когти, он стал тереться о мои ноги, требуя причитающейся ему вечерней ласки так, будто не было ни преступника, ни пистолета…

Язык остался моим единственным оружием.

— Ах… Как болят руки… Вы не могли бы немного ослабить веревку? — простонала я. — Нет? А я еще кое-что вспомнила. В ящике кухонного шкафчика, прямо за моей спиной, лежат сто шестьдесят шекелей…

Он затянул веревку на моих ногах:

— Заткнись!

Он стоял передо мной, обдавая меня крепким запахом никотина.

— …А в сумке почти новый фотоаппарат, — продолжала я, — и чековая книжка. Но по ней вы ничего не получите — нет покрытия…

Резким движением мерзавец всунул свой «смит&вессон» мне в рот.

— Если я говорю «тихо», значит «тихо»! Поняла?!

К горлу подкатился комок тошноты. Я закашлялась.

— Я рад, что ты поняла, — он вытащил ствол из моего горла. — Будешь нам помогать — с тобой ничего не случится, поняла?

Я испуганно закивала. Прилежно изучая книги Чандлера, я кое-что узнала о преступниках. Легендарный Марло[34] открыл мне, что получить по голове рукояткой револьвера — это очень больно. Я готова была сделать всё — даже замолчать — только бы не рассердить его.

В полной тишине я неожиданно услышала еще один голос. Другой мужчина шел по коридору по направлению к кухне.

— Не бойся, — сказал второй взломщик, приблизившись ко мне. — Слушайся нас. Только и всего.

— Нет проблем, — пробормотала я дрожащим голосом. — Только, пожалуйста, не суйте мне в рот револьвер… У меня аллергия на металл…

— Отлично! — Он подошел вплотную и наклонился, упершись руками в мои колени. — Ты ведь понимаешь, что мы ищем?

Он смотрел на меня устрашающе темными глазами. Лицо было слишком близко, чтобы можно было разглядеть его черты.

— Берите, что хотите!.. Мой компьютер тоже чего-нибудь стоит, — проблеяла я. Вряд ли Марло смог бы мной гордиться.

Он выпрямился и отошел в угол кухни.

— Нам не нужен компьютер. Нам нужна только картина.

— Да заберите хоть все! — Я попыталась пошевелить связанными руками. Веревки врезались в кожу, как ножи.

— Нам не нужен этот мусор, — по голосу было слышно, что он улыбается. — Нам нужна только одна картина… Цуциуса или Муциуса… Картина с пляшущими девицами.

Черт бы побрал этих венских дурочек!

— Клянусь вам! — простонала я. — У нас такой нет.

— Нехорошо, Габи, — сказал вежливый. — Жаль, что ты не хочешь по-хорошему, — и он отошел назад.

Его друг приблизился ко мне и пощекотал мне шею своим «смит&вессоном».

— Умничать вздумала? — прошептал он мне на ухо. — Нас предупреждали, что ты непростая штучка, и что у тебя синий пояс карате. А хоть бы и фиолетовый! Не советую испытывать наше терпение. Ты видела, что мы сделали с собакой твоего деда…

Я молчала.

— Я сделаю тебе очень больно. Сначала отрежу один палец. Потом два, потом пять… Пока не вспомнишь, где Муциус… Жаль тебя…

— Пожалуйста, не надо… — заплакала я. — Тут только старые семейные портреты. Нет ни Зуциуса и ничего такого. Я клянусь! Посмотрите сами и возьмите, что хотите…

— Считаешь нас дураками? — он согнул мне руку за спиной.

— Пустите, мне больно! — закричала я. — Нет у меня никакой картины!

Вежливый приблизился ко мне и жестом велел своему другу отойти. Потом навис надо мной:

— Такая красивая девушка… — запах из его рта забивал мне дыхание. Мерзавец ощупал мою грудь. — А не начать ли нам с этого? Как ты считаешь? — обратился он к бешеному.

— Ага, с правой, — ответил тот.

— Видишь, Габи, я человек спокойный. Меня не так-то легко вывести из себя, — сказал вежливый, и в его голосе послышалась сдерживаемая сила. — Но вот мой приятель… Сама видишь, он — совсем другое дело. Он человек нервный и ни за что не откажется от суммы, который наш покупатель обещал ему отстегнуть. Если ты нам не поможешь, мы отсюда поедем к твоему деду. Старый человек… Жалко его, правда? Мой бешеный приятель может для большей убедительности отрезать ему ухо… Что ты на это скажешь?

Что я скажу? То, что я говорю, до этих дебилов не доходит. Попытаюсь выиграть время.

— О’кей. Я поняла, что вам нужно. Дайте мне денек-другой, чтобы уговорить дедушку отдать вам эту чертову картину. Я поняла, что вы люди серьезные… Я сделаю всё, что вы скажете…

— Хорошая девочка, — проревел джентльмен. — Даем тебе время до завтрашнего вечера, поняла? Иначе с тобой и твоим дедом случится что-то плохое. И никакой полиции — запомни, детка! Мы будем постоянно за тобой следить. Ты всегда сможешь нас увидеть, только оглянись, — утром, днем и вечером. Мы будем сидеть у тебя на хвосте. Так что, выкинь глупости из головы и начинай действовать. Поняла, кукла? — он выдохнул мне в лицо облако дыма и бросил окурок на пол. Оба бандита вышли из кухни.

Я услышала, как открылась входная дверь. Свет с лестничной клетки слегка осветил кухню.

Дверь оставалась открытой. Два мерзавца разговаривали, обращаясь к кому-то. Мне показалось, что я различила женский голос, прошептавший пару слов.

Потом кто-то из них вернулся в кухню и резким движением разрезал веревку, связывавшую мои руки. Потом выбежал из квартиры и захлопнул за собой дверь.

Несколько долгих минут я продолжала сидеть. Потом, с трудом поднявшись, вышла на лестничную клетку. Подняла тумблер на электрощите, и квартиру залил яркий свет, открыв взгляду разрушение, учиненное гостями. Сорванные со стен картины валялись на полу, часть из них вынута из тяжелых рам. Содержимое шкафов свалено на кровати, ящики брошены на пол, дверь антресолей открыта, и груда старых одеял, хранившихся там еще при бабушке Йоне, вывалена. Грабители взломали двери двух запертых комнат, в которых хранились десятки картин и кое-что из старой громоздкой мебели. Они и там порезвились. Большие картины валялись на полу, часть — без рам. Основательные ребята эти двое!

Я уселась на диван.

Габриэла!

Что?

Приди в себя. Ты жива. Постарайся снова привести в действие серое вещество, которое застыло от страха.

Я потрогала ватин, торчащий из разорванной обивки. Они и диван растерзали. Что они в нем искали?

Я не решалась позвонить в полицию. Что, если эти двое не шутили, и после звонка в полицию они отправятся прямо к дедушке? Но кто-нибудь же должен мне помочь! Где, черт побери, мой папа, почему он не звонит?.. Почему всё это происходит именно тогда, когда его нет… Что ему известно о Зуциусе, о Саре Курт?.. Я в изнеможении откинулась на спинку дивана.

В голове со скрипом вертелась только одна мысль — что теперь будет? Я встала, побродила среди царящей в квартире разрухи и присела к письменному столу. Включила свой старый компьютер. Может быть, компьютерный бог сжалится сегодня надо мной, и я смогу подключиться к бескрайним просторам интернета.

Моя молитва была услышана. Взлетная полоса Гугла была сегодня совершенно свободна. Даже моя старая телега сумела беспрепятственно по ней проехать. «Зуциус», — набрала я и через пару минут уже рыскала по сайтам музеев Лондона, Вены, Парижа, Праги и даже Шанхая. В каждом из них был хотя бы один Зуциус. Не слишком качественно отсканированные картины создавали на экране праздник цвета и движения. Полуобнаженные молодые женщины, их бледные лица обрамлены алыми розами, в волосах золотые гребни… Босые ноги порхают по ковру из цветов… Но ни на одной из картин не было трех «моих» девушек… Была картина, на которой две женщины в матросских костюмах стояли, прислонясь к греческой колонне, но это были не они… Еще один круг по художественным галереям — на этот раз американским: Сохо в Нью-Йорке, Бостон, Монреаль… На сайте Центра Искусств в Чикаго я нашла краткую биографию Зуциуса и фотографию венгерской деревушки, в которой он родился. Там же был портрет его красавицы-сестры. Часть картин, написанных Зуциусом, — сообщалось на сайте, — были украдены из домов венских евреев во время фашистской оккупации. «По-видимому, речь идет о портретах, написанных художником по заказу богатых еврейских семей. О судьбе этих картин ничего не известно. Похоже, что эта тайна вечно будет сопровождать тайну смерти молодого Зуциуса — талантливого художника с мятущейся измученной душой… Что стало причиной его смерти — болезнь или самоубийство — осталось неизвестным…»

Было уже три часа утра. Игрун лежал на ватине, торчащем из разорванного дивана. Увидев, что я смотрю на него, он потянулся, встал и вспрыгнул на клавиатуру. Пора спать.

— Ты прав, — сказала я коту, почесывая ему макушку. — Еще один поиск — и в кровать…

Я набрала имя Сары-Леи Курт. «Амазон» выдал сухие сведения о ее книге «Исчезнувшая память», написанной по-немецки и переведенной на иврит и английский. Нужно будет обязательно ее прочитать, решила я. Возможно, там найдется ключ, ключик… Как знать. Завтра же утром поеду в библиотеку…

Игрун широко зевнул.

— Еще секундочку, — погладила я мягкую шерстку и, с трудом держа глаза открытыми, набрала еще одну строчку в окошке Гугла. «Зуциус» и «аукцион». Ссылки на сотни сайтов заполнили экран. На сайте «Арт-бай» нашелся каталог продаж, из которого следовало, что месяц назад коллекционер, пожелавший остаться неизвестным, купил картину Зуциуса. Картина называлась «Три девушки в вечерних платьях». Ни изображения, ни описания картины на сайте не было.

За эту картину коллекционер заплатил шестнадцать миллионов долларов.

О, Боже!.. Да если бы я знала, что речь идет о таких сказочных суммах, я вела бы себя с Топазом поделикатнее. У каждого есть своя цена, даже у меня. Шестнадцать миллионов долларов — это сумма, которая, несомненно, доставила бы мне несколько счастливых минут.

Ошеломленная новой информацией, я продолжала поиски. Сайт «Арт-окшн» предлагал всем желающим зарегистрироваться для получения сведений о продажах на сайте за последние пять лет. Я записалась под именем Клаудио Джулиано де ла Сте из Милана. Итальянский промышленник, проживающий в Бельгии. 65 лет. Коллекционер курительных трубок. Интересуется музыкой и искусством. Отец близнецов. Мне предложили выбрать пароль. Я написала «Котикигрун».

Компьютер сообщил, что я принята, и мне позволено ознакомиться со списком важнейших сделок за последние годы. Я бегло прошлась по ценам. Глаза выхватили знакомую сумму. Пауль Зуциус. В строчке данных была иконка, позволяющая увидеть картину.

Ну, наконец-то! Вот они, наши девушки! На сей раз не в матросках и не в мехах, а в облегающих вечерних платьях. Одна в красном, как кровь, вторая в зеленом, как абсент, третья в черном. Драматичные. Взволнованные. Чувственные. Руки до самых локтей затянуты в перчатки соответствующего цвета. Девушки держались за руки. Все три улыбались. Я попыталась увеличить картинку, но детали исчезли, сменившись слишком большими пикселями.

Рядом с картинкой была ссылка на дополнительные сведения. Я нажала на нее — новая картина заполнила экран. Снова три девушки. Это была уже знакомая картина. Та самая, снимок которой остался в дедушкиной спальне. Девушки, в мехах. Качества снимка было отменным. Цвета живые. Темноволосая девушка укутана в пятнистый мех, в волосах большой красный цветок. Та, что справа от нее, — светловолосая и застывшая, мех на ней серебристый. На третьей девушке с рыжими волосами мех снежно-белый. Полы белого манто утопали в пушистом белом ковре. Девушки танцевали.

«Еще?», — спросил сайт.

Конечно! Кликнула и тут же получила ответ: картину «Три девушки в вечерних платьях» купил частный коллекционер, проживающий в Европе. Коллекционер владеет огромной коллекцией картин, и среди них — «Три девушки в матросских костюмах». Картины находятся в трех принадлежащих ему домах — в Лондоне, Цюрихе и Риме. Коллекционер, сообщал сайт, согласился на предложение галерейщика Алексея Левинского предоставить три принадлежащие ему картины с девушками для выставки «Венская красота — Паулю Зуциусу посвящается». Предполагается, что картина «Три девушки в вечерних платьях» — часть серии из четырех картин, и на всех четырех изображены эти девушки. Владелец четвертой картины неизвестен. Мечта коллекционера — собрать всю серию.

Я тупо смотрела в экран. Уж не это ли тот «серьезный клиент», о котором говорила Сара Курт? Что же там, на четвертой картине?

Я выключила компьютер. Слишком много новостей за один вечер. Сбросив с кровати содержимое шкафа, которое на нее свалили, я закуталась в одеяло. Долго вертелась с боку на бок, разыскивая то место на подушке, через которое приходит добрая фея сна. Наконец не выдержала и проглотила таблетку снотворного из запасов, собранных на черный день, и, когда над городом занялось бледное зимнее утро, провалилась в тяжелый сон, полный сновидений. Во сне за мной гнались два киношника в терновых венцах и с конскими ногами — тонкими и быстрыми. Я от них убегала. Шлейф моего платья запутался в водорослях, я оступилась и упала в большую водяную лилию, плававшую в прозрачном пруду. На берегу пруда спиной ко мне стояли три девушки. Одна из них обернулась, и ее широкая улыбка обнажила острые черные зубы. Я попыталась крикнуть: «Эстер, спаси меня!», — но не смогла выдавить из себя ни звука.

Мерзкий сладкий запах афтершейва, смешанный с запахом пота, выдернул меня из этого сна. Знакомый «букет». Кто-то склонился над моей постелью. Я не могла открыть глаза. Веки были тяжелы, словно на них сидела пара буйволов. Кто-то прижал к моему лицу платок, смоченный жидкостью, с лекарственным запахом, который заглушил смрад афтершейва. Я пыталась возмутиться, но так же, как во сне, не смогла выговорить ни слова. Резкий запах заполнил ноздри, и к горлу подкатила тошнота. Это запах Илии Коэна, вспомнила я, — верного помощника известного мецената. Это его мерзкий запах.

— Зи вирд унс нихьт штурн[35], — сказал кто-то совсем рядом. Я попыталась поднять руку, чтобы сдернуть платок, но рука была тяжела, как цветочный горшок с землей. Пришлось прекратить попытки.

Мне захотелось плыть по течению и спать, спать… Пусть всё заберут. Умывальник, тумбочку, ковер, даже кота.

— Эстер, — пробормотала я. — Где ты? Помоги мне.

Я опять провалилась в большую лилию и стала плавать на ней кругами вокруг столба, уходящего в небо. Рядом возникла лодочка, а в ней — Шамир.

— Подождите, — закричала я. В его лодке сидели две женщины. — Кларисса, Хуанита, подождите… — но все трое удалялись от меня, исчезая за высокой белоснежной горой…

20

Мобильный телефон звенел, не переставая. Выкарабкавшись из глубин сна, я села в кровати. В голове медленно кружился залитый свинцом волчок… Рядом со мной на подушке лежала серая тряпка, со слабым больничным запахом. Теперь, окончательно проснувшись, я могла осмыслить события этой ночи. Две пары взломщиков, револьвер и чем-то пропитанная тряпка.

Я открыла жалюзи. Серый дневной свет залил разгромленную комнату. Возле дома стоял «мерседес» с затемненными стеклами. Взломщики номер один или номер два? Я набрала номер Шамира, потом папин. Ни того, ни другого. Вот и надейся после этого на мужчин, главная задача которых — тебя защищать! И главное — как я выйду из дома, если этот «мерседес» торчит прямо против входа? Мне совсем не хочется еще раз встречаться ни с кем из моих ночных гостей.

Габи!

Что?

Помнишь — когда-то у тебя в жизни была цель.

Да — театр…

Конечно! А вот и твоя главная роль — создай образ, загримируйся и убегай отсюда.

Я перерыла шкафы и собрала всё, что нужно. Тяжелая колючая шерстяная юбка. Черные чулки и длинная кофта мрачной расцветки. И как венец всего — шляпа, похожая на свадебный торт тети Сони, которая, бог знает какими путями, попала в мой шкаф, но была извлечена оттуда и с почетом водружена на мою коротко стриженую голову.

Теперь подкраситься, припудриться и перейти к отработке пластики образа — несколько шагов перед зеркалом, поворот… Походка, жест, легкая хромота, подергивание плеча — всё согласно правилам сценического мастерства, которые вдалбливали в нас на первом курсе «Бейт Цви»[36].

Выходя из квартиры, я поцеловала мезузу[37]. Уж если быть праведницей — так до конца! Утиной походкой, потупившись, я прошла мимо «мерседеса». Вышла на бульвар Ротшильда и пошла на восток, в сторону городской библиотеки.

— Я ищу книгу «Исчезнувшая память», — сказала я библиотекарше за стойкой. Она сняла очки с толстенными стеклами и подслеповато уставилась на меня. Похоже было, что она меня совсем не видит.

— Прежде всего, выключите, пожалуйста, мобильный телефон. А теперь скажите — кто автор книги?

— Вера-Леа Курт.

Она ввела имя в компьютер.

— Кто-то взял экземпляр на иврите. На полке вы можете найти один экземпляр на английском и один — на немецком языке. Но их нельзя выносить из библиотеки, — радостно сообщила библиотекарша, предпочитающая, чтобы книги оставались под ее защитой.

Во мне сразу же вспыхнул сигнал тревоги. Этот слизняк Топаз что-то говорил о книге.

— Пусть будет на английском, — сказала я, и в считанные минуты библиотекарша нашла и выдала мне книгу «Исчезнувшая память — беседы с уцелевшими в Катастрофе».

С фотографии на обороте обложки мне улыбалась Вера-Леа Курт с белыми жемчужными бусами на шее. Сходство с дочерью поразительное! Генетическая копия. Никто не сможет обвинить Газету, если он скажет, что, увидев Сару Курт, подумал, будто это ее мать вернулась из царства мертвых и преследует его.

Я перелистала толстую книгу. Искала чертеж, фотографию, рисунок или фразу, где было бы упоминание о веселых девушках Зуциуса, но ничего не нашла. Оглавление не прибавило информации. В конце книги был длинный перечень имен. Вот он… Якоб Роткопф. Страницы 147–156.

На указанных страницах была запись беседы др. Курт с Газетой. Они встретились в больнице для душевнобольных, когда Вера искала кандидатов для своего исследования избирательной способности памяти у людей, уцелевших в концлагерях. С самого начала главы детали потянулись одна за другой. Якоб Роткопф, — писала исследовательница, — внук Авраама Эрнеста Роткопфа, главы Музея истории искусств в Вене — Кунстисторишес Музеум. Оказывается, наш чокнутый приятель был молодым подающим надежды журналистом в газете «Нойе фрайе прессе»[38] — той самой, в которой писал Герцль. Вторая мировая война оборвала карьеру Якоба.

Далее Вера-Леа Курт описывала свои встречи с Якобом. На полях страницы был рисунок в тонкой черной рамке. Не Зуциус, не девушки, а просто каракули, вроде тех, что рисуют дети в саду, когда воспитательница велит рисовать, а их душа стремится к качелям во дворе. А вдруг — нет? Я снова и снова вглядывалась в рисунок, пытаясь разглядеть три фигурки. Но тщетно…

Ко мне подошла библиотекарша:

— Посмотрите, что я нашла, — прошептала она, расплывшись в улыбке. Читальный зал был совершенно пуст в этот утренний час, но библиотекарши всегда шепчут. Она положила на стол экземпляр «Исчезнувшей памяти» на иврите. — Это было на тележке со сданными книгами, — радостно сообщила она.

Быстро пробежав глазами перечень имен, я открыла страницы, посвященные Якобу… Сюрприз! Страницы были вырваны. Очень похоже на этого слизняка! Не говоря ни слова, я показала книгу библиотекарше. Она чуть не задохнулась от гнева. Несколько долгих секунд сверлила меня глазами, словно подозревая во вредительстве, потом пролепетала:

— Вандализм… Дикие звери… Что за люди… Кто мог так поступить с книгой…

— Ну что ж, придется читать по-английски, — примирительно сказала я. — Я специально приехала из Ариэля, чтобы прочитать о своем дяде, и на тебе — именно эту главу кто-то вырвал… — библиотекарша жалостливо на меня посмотрела и вернулась за стойку.

Др. Курт писала, что наш Якоб был самым трудным и самым увлекательным из всех больных, с которыми она общалась. «Из всех уцелевших в Катастрофе, с которыми я встречалась во время своей поездки, Роткопф был самым упрямым и скрытным. Он не общался с персоналом больницы и отказывался разговаривать со мной. По моему мнению, из его памяти стерлось всё, что с ним было в концлагере, и, кроме нескольких проблесков, он ничего не помнил. Он вел себя, как человек, без памяти, без прошлого, пришедший ниоткуда. Видимо, единственный, с кем он поддерживал связь, был Макс Райхенштейн, гражданин Израиля, уроженец Вены. Райхенштейн взял этого пациента под свою опеку, и тот стал членом его семьи…»

Еще исследовательница писала, что ей пришлось принудительно госпитализировать Якоба. «В течение многих дней пациент что-то бормотал. Он повторял имя мальчика „Лиор“ и обещал, что придет к нему. Думаю, что этот Лиор был плодом его воображения, замена мальчику, который у него не родился, или наоборот — мальчику, которым он сам когда-то был, если вдуматься в смысл имени „Ли-ор“[39]…»

Оторвав глаза от книги, я посмотрела в окно. «Плод воображения», — подумала я, и сердце сжалось от горя. Даже мертвым Лиор оставался самым настоящим, самым реальным! Как же сильно любил его дедушкин сумасшедший!..

Мои глаза вернулись к убористым строчкам. «Время от времени пациент с невероятной серьезностью повторял: „Не волнуйся, папа, я сберегу твоих фройляйн“. Смысл этой фразы остался неясен. В конце каждой встречи пациент кричал, чтобы его отпустили к Максу и мне часто приходилось вызывать санитаров, чтобы те успокоили его и вывели из кабинета…»

На полях этой страницы были каракули Якоба, а под ними — толкование ученой доктор Курт. «Это пятно, по всей видимости, — единственная картина, сохранившаяся в памяти больного», — писала она.

«Я была очарована этим человеком, — так закончила Вера описание своих встреч с Якобом. — Он был необычайно талантлив: наизусть читал книги Танаха из конца в начало, с поразительной точность мог просвистеть любую симфонию Малера, вырезал шахматные фигуры… Он отказывался общаться со мной и лечащим персоналом и, не переставая, требовал отпустить его домой, где, по его словам, его ждали родные…»

Таксист, подобравший меня у выхода из библиотеки, наверняка видел в жизни немало странного, тем не менее, когда я сняла с головы нелепую шляпу и расстегнула несколько пуговиц на блузке и кофте, он удивленно на меня уставился.

— Жарко сегодня… — пояснила я. — Теплый ноябрь.

— А разве у вас это можно?.. — он не сводил с меня пораженного взгляда.

— Дело в том, что я от них убегаю, — сказала я голосом девственницы. — Они хотят выдать меня за старика.

Таксист заметно повеселел. Ему будет что порассказать!..

— Куда?

— Улица Ахад а-Ам. И побыстрее, пожалуйста, — он завел машину, и мы поехали в полном молчании.

Я вернула к жизни свой мобильник. Он немедленно зазвонил, и на экране высветилось имя дедушки Макса.

— Габи, где ты? — он был взволнован.

— Что случилось?

— Якоба арестовали. Твой капитан ненормальный!

— Шамир его арестовал?

— Да. Приехал утром и забрал его.

— Успокойся, дедушка, — сердце пустилось вскачь бешеным галопом. — Ты говорил с адвокатом?

— Нет. Для этого я тебя и ищу. Найди кого-нибудь. Самого лучшего…

Так что я имею на сегодняшний день? Я попыталась разложить всё по полочкам: дедушку на грани сердечного приступа, папу, сбежавшего из наркологической клиники прямо в объятия женщины, приносящей нам зло, озлобленную тетю, на которую нельзя полагаться, и Газету в тюремной камере. И это не считая двух ночных визитов. Не многовато ли для девушки с пониженным весом?

— Дай мне полчаса, я что-нибудь придумаю, — заверила я дедушку и отключилась.

— Простите, госпожа, — водитель обеспокоено на меня посмотрел.

— Да?

— Вы заметили «жука», который едет за нами? От самого проспекта Царя Шауля сидит у меня на хвосте…

Я безнадежно пожала плечами:

— Это, наверное, сваха. Езжайте, пожалуйста, побыстрее.

Телефон зазвонил снова.

— Сюзан, — останавливаю залп воплей раньше, чем она успевает открыть рот. — Арестован Якоб, дедушкин друг. И папа пропал. И не спрашивай, что еще… Мне нужна помощь.

— Говори.

— Во-первых, имя лучшего адвоката по уголовным делам.

— Что еще?

— Позвони ей.

Сюзан моментально всё поняла.

— Твоя мать проходит лечение.

— Тем не менее… Позвони и скажи, что я хочу встретиться с ней и с папой. Вместе. Скажи им, что это очень срочно! Дело не терпит отлагательства! Хорошо?

— Хорошо, но ты… — я отключилась прежде, чем она вспомнила, что ей от меня нужно.

Такси приехало на улицу Ахад а-Ам. Я напялила на голову перевернутую кастрюлю и застегнулась до самого горла. «Мерседес» стоял в некотором отдалении, а у подъезда — кто бы вы думали? Капитан Шамир. Он безразлично скользнул по мне взглядом. И только, когда я, проходя мимо, шепнула «Привет!», он меня узнал.

— Это вы? — выдохнул он и поспешил вслед за мной по лестнице. — Вы с ума сошли? Репетируете спектакль?

— Скажите, — проигнорировала я его вопросы, широко распахивая дверь квартиры. — Почему вы арестовали самое слабое звено во всей этой истории?

— А почему вы выглядите так, будто перебрались на поселение за Зеленую черту?

— Вы подозреваете, что этот несчастный — страшный убийца женщин?

— Почему вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

— А почему вы не отвечаете?

Он растерянно остановился в дверях:

— Что это за разгром?

— Так кто постоянно задает вопросы? — улыбнулась я. Его присутствие прибавило мне смелости, и я решила безотлагательно выяснить вопрос о Якобе. Произошла ужасная ошибка, и Шамиру придется это признать. — Дайте мне пару минут, чтобы уничтожить поселенку, которую я на себя налепила, и приготовить кофе. Потом перейдем к ответам.

Мы сидели за кухонным столом друг против друга. Между нами две чашки кофе и полная окурков пепельница. Когда я рассказала ему, как прорвала осаду «мерседеса» и что нашла в книге Веры-Леи Курт, Шамир побагровел.

— Я знаю, — оборвал он меня, когда я начала пересказывать книгу. — Мы тоже достали эту книгу. Чему вы так удивлены, не знали, что бывают грамотные полицейские? Мы обнаружили связь между Якобом и Верой-Леей Курт — матерью убитой. Нам также известно, что Сара Курт оказалась во дворе вашего деда по собственной инициативе. Она интересовалась недвижимостью вашей семьи, но на самом деле имела в виду нечто другое. Ваш дедушка согласился что-то продать. Они назначили встречу, и вот тогда Якоб ее и увидел, подумал, что это Вера, и мы подозреваем, что…

— Что?! — закричала я. — Вы подозреваете, что он ее убил? Этого не может быть! Якоб никогда бы этого не сделал…

— Почему?

— Потому что… Собственно, вы же сами говорили, что убитая знала убийцу, она не сопротивлялась, — так зачем же вы это сделали, Шамир?! Хотели этим несчастным прикрыть задницу полиции?

— Габи! — обиделся капитан. — Я понимаю, что вы с дедушкой готовы на всё, чтобы выгородить этого человека, но он не вполне вменяем, вы согласны со мной? Видимо, убитая не ожидала, что он может напасть, может быть, даже улыбалась ему — она просто не понимала, с кем имеет дело…

Я разочарованно посмотрела на него:

— Вы сами в это не верите.

— Я человек фактов, а не веры. Якоб Роткопф сам рассказал нам, что он подумал, что Вера-Леа Курт разыскала его и приехала, чтобы снова забрать в больницу.

— Вот! На основании болтовни не вполне вменяемого человека вы его арестовали? Он же может умереть…

— Он не в тюрьме, а в психиатрической клинике «Абарбанель». Не думаю, что он предстанет пред судом. Скорее всего, суд вынесет постановление о его госпитализации, по крайней мере, на первых порах. И вашему дедушке будет легче, если его друг будет под медицинским надзором.

— Шамир! — вздохнула я. — До сих пор мне казалось, что вы всё понимаете…

— Мне жаль, что я вас разочаровал …

— Я прошу меня выслушать.

Он посмотрел на меня с усмешкой.

— На вашем месте я бы не улыбалась. В деле, которое вы шьете Якобу, полно дырок.

— Я слушаю.

— Как вы объясните таинственный налет на дедушкин дом? Кто ранил Морица? Что вы узнали от Топаза? Вы собирались с ним поговорить. Как вы объясните, что все вдруг стали интересоваться картинами Зуциуса, да еще и угрожают при этом оружием? Что вы зациклились на дедушкиной недвижимости?! Сара Курт не недвижимость искала у дедушки во дворе. Она искала картину! И Якоб тут совершенно не при чем. А теперь внимательно выслушайте мою версию: мать Сары Курт, Вера, выдающийся психиатр, услышала от своего венского пациента, внука директора музея, о картине, которую надо сберечь, или о девушках, которых надо беречь. Она написала об этом, и, возможно, даже рассказала эту историю своей дочери. Через много лет, когда Вера уже покоилась глубоко в земле, Сара встретила заказчика — сказочно богатого мультимиллионера, готового уплатить любую цену за картину с тремя девушками, которая была написана в Вене и исчезла. Он заявил, что пойдет на всё, чтобы все четыре картины принадлежали ему. Одержимый коллекционер сказал, что пока у него нет четвертой картины, он чувствует себя неполноценным, ущербным, несовершенным. Такой вот сумасшедший…

Шамир невозмутимо слушал меня.

— И тут в голове у Сары зазвенел колокольчик… Она вспомнила рассказ своей матери, перечитала книгу, чтобы освежить память, и отправилась на розыски того пациента.

— Если у коллекционера так много денег, зачем ему убивать?

— Возможно, — улыбнулась я, — кто-нибудь еще разыскивает эту картину? Пойди, пойми этих сумасшедших.

— Отлично, Габи! — кивнул Шамир. — Позвоните мне, если когда-нибудь захотите сменить профессию. — Его заносчивость мне не понравилась. Он поднял портфель и вынул три листа бумаги. — Посмотрите — те ли это картины? — И передо мной тут же предстали мои девушки во всем своем великолепии.

Я пораженно кивнула. А он не такой уж идиот!

— Если вы всё понимаете, зачем арестовали Якоба?

— Кто сказал, что я всё понимаю? Что я — исследователь живописи, что ли? Я, госпожа Габи, ловлю убийц! А Якоба арестовал потому, что он признался в убийстве. Вот и всё.

— В таком случае Вы скоро получите новую загадку, — обессилено пробормотала я.

— Простите…

— Вы не понимаете! Нас с дедушкой держат на мушке! — Мне уже нечего было терять. Я должна была посвятить его в угрозы бандитов, посетивших меня ночью. — Вы думаете, что всё началось с Сары Курт и на ней же и закончилось, а я говорю, что она — всего лишь звено в цепи.

— Я слушаю, — сказал он с таким выражением лица, какое бывает у Игруна, когда он мучает пойманного хамелеона.

— Арест Якоба Роткопфа ничего не прояснил. Я не знаю, кто убил Сару Курт, но зато точно знаю, что револьвер, который ночью засовывали мне в рот, это «смит&вессон», и что тряпка, которой мне накрыли лицо под утро была пропитана эфиром, а тот, кто сюда проник, сделал это не для того, чтобы стереть пыль с картин. Так что, будьте добры, капитан, прежде чем Вы улетите в Лондон, объясните мне это.

— О чем вы говорите? Опять какая-то игра, как тот маскарад?

— Если бы! Вы спрашивали, что это за разгром? Вот и ответ?

Он наклонился вперед и внимательно слушал, положив подбородок на ладони.

Я рассказала ему всё. Всё-всё.

— И теперь я не знаю, что делать, капитан. Может быть, я сделала ошибку, что сразу не позвонила, но я уже не знаю, как уберечь мою семью. Понимаете? Это всё, что у меня есть, — один дедушка, человек довольно тяжелый, и один папа, человек довольно слабый. И всё.

— Скажите, вы уверены, что всё то, что вы рассказали… То есть, вы не преувеличиваете?

— Идите сюда, — я подвела его к окну гостиной. — Видите «мерседес»?

Он наклонился и уставился в просвет между планками жалюзи.

— Нет там никакого «мерседеса», — сказал он.

— Они же всё время были там! — чуть не заплакала я. — Я же вам говорила! Вчера вечером они ехали за мной в Яффо. Когда я вышла из дому сегодня утром, они были здесь. И когда возвращалась — тоже… Я ничего не выдумываю. Шамир, вы должны мне верить! Наверное, они увидели вас и испугались…

Шамир растерянно смотрел на меня. Застрекотал мобильник.

— Что? — рявкнул он в трубку и покраснел. — Повтори! Нет, я не сержусь, с чего ты взял? Я разгневан! Головы полетят…

Он сунул телефон в футляр, висящий на брючном ремне.

— Ваш псих, этот Якоб, сбежал! Да, ему как-то удалось улизнуть… А мы собирались ночью произвести следственный эксперимент. Теперь у меня нет ни эксперимента, ни подозреваемого, ничего…

— Это такой человек… Он не может находиться в плену…Он из любого места сумеет сбежать. Дедушка всегда это говорил.

— Габи, я не знаю, что и думать о том, что вы рассказали. Я должен ехать в «Абарбанель». Я организую вам охрану на ближайшие сутки. Меня не интересует, хватает вам этого или не хватает! Кто-нибудь приедет сюда не позже, чем через час. А вы тем временем не выходите из дому и никому не открывайте. И ничего тут не убирайте, очень вас прошу! Я хочу, чтобы здесь поработали криминалисты. Всё ясно?

Ясно. Чего ж тут неясного? Я закрыла за ним дверь и вернулась к своему беспорядку.

Портрет Эстер Кеслер валялся на ковре. Взломщики разобрали деревянную золоченую раму. Картон, прижимавший полотно к раме, торчал из-под дивана. Я рассмотрела картину вблизи. В левом углу виднелась подпись. Я никогда ее раньше не видела. Наверное, рама заслоняла…

Это был не Зуциус а некто Басови. И на картоне толстым пером тоже было начертано Пол Басови. Слава Богу! Может он и не стоит миллионов, как Зуциус, но хоть одной неясностью будет меньше.

Кто-то позвонил в дверь.

— Дарлинг, открой! Я знаю, что ты там, — послышался Душкин голос. — Позвонила Сюзан и сообщила, что ты в беде. Открой, пожалуйста. — Он продолжал настойчиво звонить.

Я открыла. Он вошел, самодовольно улыбаясь, как будто собирался выпустить из шляпы голубя.

— Что это ты такой довольный?

— По двум причинам… — замерев на месте, он с ужасом обводил взглядом перевернутую вверх дном квартиру. — Господи, что это?.. Здесь побывали казаки?

— Да. Но давай начнем с хороших новостей. Итак, что во-первых?

— Во-первых, это твой кастинг. Я просто тащусь от твоей Марии, и отец ее тоже замечательно играет. Ты его видела? И вообще, все ребята молодцы, ты же видела вчера, как они выкладывались. А сегодня утром у нас была еще одна репетиция. «Южная набережная» будет хитом сезона — это я тебе говорю!

— Прекрасно! — улыбнулась я. — Но, по правде сказать, мне сейчас не до спектакля. А вторая причина твоей радости?

Не отвечая, Душка вытащил из рюкзака сиреневую пластиковую папку:

— Закрой глаза.

— Показывай!

— Ну, Габи!.. Закрой глаза — ты не поверишь, что я нашел! Закрыла? Молодец! Подожди секундочку… Па-па-па-пам, та-та-та-там, можно смотреть…

Я таки не поверила своим глазам! Еще один Зуциус на канцелярском листке бумаги. На этот раз никаких мехов, платьев или матросок. Только три девушки — нагие, как в день своего рождения. Груди, соски, бедра, лона… Дерзкие и раскованные. Неужели, это и есть четвертая картина? Вверху листа — название картины, а рядом дата: «Драй накет мейдхен»[40] Паул З. Вена, 1910.

Три девушки обнимали друг друга с неприкрытой сексуальностью. Их обнаженные розоватые тела были нежны и округлы. Запястья украшали тяжелые золотые браслеты, а в длинных распущенных волосах цвели темные лилии. Груди жались одна к другой, наподобие сочной грозди. Светловолосая девушка была выше других, и глаза ее, так же, как и на других картинах, казались мраморными. В центре стояла рыжая, а третья… Теперь уже невозможно было ошибиться. Это лицо было мне знакомо.

— Это недостающая картина, — прошептал Душка мне в ухо.

— Откуда ты об этом узнал?

— О чем?

— О серии картин…

— Топаз мне рассказал. Разве я с тобой об этом не говорил?

Я отрицательно покачала головой.

— Как ты ее нашел? Я вчера несколько часов провела в интернете и не видела ее…

— Чисто случайно. Наткнулся на сайт утерянных картин — они пытаются восстановить список картин, пропавших бесследно, тех, что были отняты у евреев фашистами, или украдены. Там упоминалась эта картина — фашисты ее искали, но так и не нашли. После войны были обнаружены собрания произведений искусства, украденных фашистами, спрятанные в соляных копях вместе с другими ценностями. Но и там этой картины тоже не было. Эта распечатка воспроизводит старую фотографию из австрийской газеты, еще до Первой мировой войны.

— А оригинал?

— Я же говорю — никто не знает, где оригинал… — он довольно потер руки. — Даже не верится, что на нас свалилось это дело. Как в кино… Подумать только — два руководителя кружка в яффском клубе замешаны в международном деле, взбудоражившем всех любителей живописи.

— Стоп, — осадила я его. — Что значит «на нас свалилось это дело»? Это мое семейное дело, ты не забыл? Кто-то был убит в дедушкином дворе, преступники побывали в дедушкином доме и у меня, при чем тут ты?

— Извини, я совсем не собирался влезать… — обиделся он.

— Перестань разыгрывать оскорбленную невинность. Что тебе сказал Топаз?

— Дался тебе этот Топаз!

Я могла поклясться, что он пудрит мне мозги.

— Душка! Я хочу знать, что сказал Топаз, — раздраженно повторила я.

— Ничего такого он не сказал. Только повторял всё время, что тетя твоего дедушки, та, что висела в прихожей, похожа на персонаж Зуциуса, — он встал и подошел к портрету Эстер Кеслер, который валялся на полу.

— При чем тут это?

— Вот! Теперь — главный сюрприз!

— Или главное разочарование. Это картина художника, не имеющего никакой ценности.

— Взгляни-ка… — встав на колени, он положил распечатку картины с тремя обнаженными девушками на пол, рядом с портретом.

— Что?

— Это она — Эстер Кеслер… Иди сюда, Габи. Посмотри сама. Я чуть сознание не потерял, когда до меня дошло… Ты видишь? Зуциус нарисовал бабушку твоей тети, или кто она там…

Но я смотрела не на портрет Эстер Кеслер, а на другой лист бумаги, выскользнувший из Душкиной сиреневой папки…

21

Душка, весь поглощенный картиной, взволнованно водил пальцем по лицу той, что была молодой девушкой сто лет назад.

— Это она, — повторял он снова и снова. — Клянусь тебе, это она! Посмотри — то же лицо, те же волосы…

— Да что ты говоришь!

— Габи, посмотри сама — тетя твоего дедушки, эта приличная венская девочка, была еще та штучка. Ты посмотри, как она стоит — совсем не стесняется! Кто бы мог подумать! Эти аристократы, наверное, ужасно за нее стыдились. Может, поэтому и спрятали картину.

Я опустилась на пол рядом с ним и, незаметно для него, потянула к себе листок, выпавший из папки, сложила его и засунула в карман джинсов.

— Ну, что ты скажешь, Габи?

— Не знаю.

— Я уверен на все сто: Эстер Кеслер — одна из наших таинственных девушек. — Он радовался, как ребенок, обнаруживший тайник со стеклянными шариками.

Я встала.

— Не знаю… Может быть. Мне нужно в туалет.

Я вышла из комнаты и заперлась в туалете. Усевшись на унитаз, расправила на коленях листок. Это была распечатка имэйла.

В строке «Тема» было написано: «По тому же вопросу…». Отправитель «Бемби3». Текст сообщения состоял из одной короткой строки: «Доброе утро! Вот эта картина. Выясни, что она о ней знает, прежде чем этот псих из Детройта до нее доберется. Т.»

Я вышла из туалета. Обещанный Шамиром охранник так и не появился, и мне стало страшно, как никогда. Псих из Детройта, который должен до меня добраться? Душка и Топаз?.. И всё это в тот день, когда Газету преследует посрамленная полиция. Больше всего мне хотелось убежать из дома. Шамир уже продемонстрировал, что в самые страшные моменты от него нет никакого проку.

— Душка, мне нужно уйти, — сказала я.

Он удивленно обернулся:

— Что случилось?

И хотя я видела выражение искреннего участия на его тонком лице, в горле больно защипало. Кто он этот парень? Честный и преданный человек или пятая колонна, алчный корыстолюбец? Во второе я не могла поверить. Но и отмахнуться от такого варианта тоже не могла.

— У меня гость! — выпалила я. — Из Детройта.

— Дедушка, я еду к тебе, — сообщила я Максу, усаживаясь в машину. Проклятый «мерседес» исчез.

— Хорошо, Габи. И захвати для нас по дороге суши.

— Непременно.

— И сашими побольше!

— Само собой!

Похоже, что всё не так уж плохо, если в дедушке проснулась страсть к японской кухне. Может быть, он что-нибудь узнал от Шамира? Или от Якоба…

Зазвонил телефон. Сюзан. Прерывистый шепот, как будто ей трудно говорить.

— Ты нашла адвоката? — крикнула я.

— Нет еще. Но ты не беспокойся.

— Я же сказала, что это срочно!

Она что-то просипела.

— Что? — закричала я в агонизирующую трубку. — Что ты сказала?

— Я говорила с твоей мамой. Они будут ждать тебя до…

Слабый гудок прервал разговор, и Сюзан умолкла. Неисповедимы пути сотовой связи…

Поставив машину напротив ворот, я достала из нее три картонные коробки, полные всякой всячины. Гордость японской кухни. Постучалась. Из дома донеслись тяжелые дедушкины шаги.

— Одну минутку… — крикнул он, открывая замок, и широко распахнул дверь. — Габиляйн! — он крепко обнял меня своими мощными руками. — Майн гот, на тебе же ни грамма мяса нет! Давай сядем, поедим…

Красивые шахматные фигурки Якоба по-прежнему стояли на кухонном столе. Осторожно сложив их в деревянную коробку, дедушка поставил на стол белые тарелки из тонкого фарфора. Суши, сашими или просто хумус — еда не так важна, но тарелки — всегда настоящий австрийский Розенталь.

— Ты нашла Якобу хорошего адвоката? — спросил он, окуная рулетик маки-суши в смесь сои и васаби.

— Нет еще. Этим занимается Сюзан. Ты не знаешь, где он?

— Что значит — где?

— Шамир тебе не сказал? Птичка упорхнула.

Дедушкино лицо озарилось счастьем.

— Я знал! Я знал, что он такой… — довольно улыбался он. — Якоба Роткопфа невозможно арестовать. Он — ветер, он — облако, он — вольная птица!

— Не уверена, что это хорошо для него.

— Он чист, как белая наволочка только что из стирки…

— Если он такая белая наволочка, почему он сбежал? Его побег только еще сильнее всё запутает, — охладила я его восторг. — Полиция в ярости, ее честь задета, Шамир неистовствует, и мне кажется, что даже величайшему из адвокатов нелегко будет вытащить Якоба из этого болота.

— Это мы еще посмотрим! — сказал дедушка, бросая Морицу солидный кружок суши.

— Но что более всего меня беспокоит, дедушка, — сказала я, серьезно и проницательно глядя на него, — что не дает мне покоя — это те тайны, которые ты от меня скрываешь. Я мечусь, как дура, не зная, как выпутаться из этой истории, а ты, как мне кажется, знаешь гораздо больше, чем мне рассказываешь!

Он молча смотрел на меня. Прошло несколько долгих минут, и он спросил:

— Ты говорила с папой?

Я кивнула.

— А с ней?

Теперь настала моя очередь не отвечать. Его голубые глаза пытались прочесть, что скрывается за моим молчанием.

— Послушай, Габиле! Сейчас нам важно найти Якоба, — сказал он, с трудом вставая.

Черный «мерседес» терпеливо ждал около дома. Я бросила на него испуганный взгляд. Дедушка ничего не заметил. А я решила пока ему ничего не говорить. Хватит того, что его внучка насмерть перепугана. К тому же до истечения срока их ультиматума оставалось еще несколько часов.

Дедушка погладил поцарапанный бок «форда» и уселся в него. Я завела машину и выехала из квартала.

— Куда? — спросила я его, подъезжая к перекрестку. — В Тель-Авив или в Герцлию?

— В Тель-Авив! — скомандовал Макс.

— Ты думаешь, что он…

— Не говорим! Кто-то может слушать, зайн штил[41], — сказал дедушка внимательно глядя в боковое зеркало. — Поезжай быстрее и постарайся отделаться от хвоста.

— Ты знаешь, кто они?

— Не знаю, но догадываюсь, что у них на уме. Им нужны мои формулы.

— Ну, хватит, деда! Это мы уже проходили. Никакие формулы и никакие порошки их не интересуют. Они ищут картину. Картину Пауля Зуциуса с тремя девушками, одна из которых, если я не ошибаюсь, — твоя тетя, фройляйн Эстер Кеслер…

— Ты с ума сошла!

— Я — нет! Она — связующая нить между нами и этой картиной.

— Она была шалунья, эта Эстер… — улыбнулся он. — Я помню, была тайна… Перешептывания…

Габи!

Что?

Не спугни, кажется, мы близки к разгадке…

Дедушка Макс смотрел на черное шоссе.

— У нас в семье поговаривали о большом скандале. О чем-то, что она натворила… Может быть, о романе с каким-то сумасшедшим художником. Из-за этого мой дед отправил ее в закрытую школу для девочек возле Берлина.

— Ты мне никогда об этом не рассказывал.

— Это просто старые воспоминания… Меня тогда уже не было в Вене. Так что за точность я не ручаюсь, — сказал он и снова уставился в боковое зеркало «форда». — Самая главная и самая печальная история о моей тете Эстер — это история ее смерти, которую она, так же, как и все, нашла в лагере…

Это воспоминание заставило его умолкнуть, что дало мне возможность обдумать новую информацию. Душка не ошибся…

Я поставила машину на тротуаре у самого дома. Мы вышли. «Мерседеса» пока не было. Наверное, скоро появится. Дедушка вынул из кармана брюк смятую пачку сигарет.

— Они тебе угрожают, — заявил он, закуривая.

Я тоже закурила.

Кто-то вышел из темного подъезда. Я помнила, что ночью истекает срок ультиматума, назначенный мне бандитами. Но тот, кто вышел из подъезда, не был бандитом. Это был Шамир.

От облегчения я чуть не расцеловала его.

— Добрый вечер, — сухо сказал дедушка.

— Как поживаете, господин Райхенштейн?

— Как видите — провожу время со своей красавицей-внучкой.

— Почему вы вышли из дома, Габи? И почему ваш сотовый телефон отключен? Опять секреты?

— Прошу прощения, капитан. Мой телефон слегка халтурит, а обещанный вами полицейский не пришел…

— Он пришел, но вас не было. Вы испарились…

— Кто испарился?! Дедушке нужна была компания. Я ничего от вас не скрываю, правда, — сказала я с невинной улыбкой ангела. А про себя подумала: «Разве что, Якоба-Газету в подвале, а больше ничего».

Шамир строго на меня посмотрел.

— Давайте поднимемся в квартиру. Я хочу удостовериться, что вас не ждет там новый сюрприз.

А сюрприз, действительно, нас ждал, но не в моей квартире, а в квартире Рут.

Как только Шамир зажег свет на лестничной клетке, дверь ее квартиры открылась, и Рут, перегнувшись через перила, заверещала своим нервическим сопрано:

— Это ты, Габи?

Капитан замер от неожиданности. Я сделала ему знак не отвечать. Вот, прилипала!

— Иди сюда, милочка, — не сдавалась тетя. — Посмотри, кто тебя ждет…

Увидев за моей спиной небольшую процессию, она умолкла.

— И ты здесь, папа? — спросила она, смущенно глядя на дедушку Макса, который поднялся по разделявшим их ступенькам и остановился перед ней.

— Да, это я. Здравствуй, Рут.

— Здравствуй, папа. Ты хорошо выглядишь…

Дедушка смутился, как ребенок, которого застукали, когда он рисовал на обоях.

— Жизнь такая, — сказал он, наконец. — На себя посмотри. Серая, как я.

Он протянул ей руку. Свет на лестнице погас.

— Где тут выключатель? — раздался сердитый голос Шамира.

И вслед за ним другой мужской голос сказал:

— Здесь.

Зажегся свет. Передо мной стоял Амнон Амит собственной персоной — мой папа.

— Ну, вот она, — сказал он и обнял меня. — Габриэла здесь, — сказал он в сторону открытой двери, обращаясь к кому-то в квартире. Он был худой и загорелый, как будто всю неделю охотился на крокодилов в Гватемале.

— Папуля, — обняла я его. — Я поехала тебя навестить, но мне сказали… Почему ты мне не позвонил? Я так волновалась!.. — тут я замолчала.

Потому что на пороге стояла та, которую я когда-то называла мамой, мамочкой, мамулей. И хотя от нее веяло привычным ароматом жасмина, узнать ее было нелегко. Ее дерзкая красота поблекла. Голова была повязана зеленой шелковой косынкой. Серое лицо, высохшее тело — она выглядела намного старше своих лет.

— Вот и ты, моя Габри-Эла, — она всегда звала меня так, как будто я — это две девочки, Габи и Эла.

В глазах у меня защипало. Все заготовленные слова ушли, провалились. Я стояла перед ней, не в силах произнести ни звука.

— Поздоровайся, — прошептала тетя.

Я молчала.

— Сюзан сказала, что ты хочешь меня видеть, — хрипло сказала она.

На лестничной площадке повисла густая напряженная тишина, которую нарушила Рут, с деланной радостью сообщив, что идет готовить чай.

— Входите, входите все! И вы, капитан, тоже! — улыбнулась она Шамиру и потянула его за собой.

— Пойдем, девочка моя, — женщина прикоснулась к моей руке, вызвав вспышку боли. Отдернув руку, я вошла в квартиру. Уселась рядом с Шамиром, который сидел на диване, сохраняя аристократическое спокойствие.

Папа сел рядом со мной.

— Поговори с ней, — попросил он.

— Не сейчас, — прошептала я.

— Только сейчас!

Я молчала.

— Габи, удели ей пять минут, — прошептал он мне на ухо. — Пять минут. Не больше. Немного жалости, дочка, самую малость…

— Нет.

— Посмотри на нее, ты понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? Ты должна это сделать! Ты должна это ей и себе.

И тут меня прорвало — злость, копившаяся годами.

— Зачем она приехала сюда? Умереть на твоих руках? Отстаньте вы от меня со своей теленовеллой! — я резко встала и вышла из комнаты. Зашла в туалет и там заперлась. Тетина туалетная комната была обильно украшена искусственными цветами. Шелковые нарциссы и лилии заполняли большую глиняную вазу, края унитаза обрамляли белые тюльпаны. От запаха духов и кремов у меня закружилась голова. Усевшись на розовый коврик, я вытащила из кармана сигареты. Если бы Рут узнала, ее бы удар хватил. Но мне было всё равно. Я закурила. Клубы дыма слегка успокоили водоворот, и я позволила головокружению унести меня отсюда…

Ладно, сказала я себе. Ей нужно пять минут? Она их получит. Я бросила окурок в унитаз. Из зеркала на меня смотрело напряженное лицо со сжатыми губами и красными от усталости глазами. Он прав, сказала я себе. Немного жалости к ней, а может, и радости…

Ополоснув лицо, я вышла из туалета. Пятеро взрослых людей, в молчании пивших чай, вопросительно посмотрели на меня.

Я села с ней рядом.

— Вот и я, — хрипло сказала я. — Я тебя слушаю.

Шелковая косынка сползла, приоткрыв гладкий безволосый череп. Измученное серое лицо в морщинах всё еще было красивым. Маленькое хрупкое тело делало ее похожей на потерявшегося ребенка. Меня окатила волна жалости, но я не могла дать ей волю. Нет, мадам, ворчала моя память, не будет вам помилования! Не так это просто!

Да, это было не просто. Слезы душили меня. Всю жизнь я думала об этой встрече — что я скажу и о чем промолчу, что прокричу, а что прошепчу. А теперь я была беззащитна.

— Я не умираю, — прошептала она. — Не надо плакать.

— Я не плачу.

— Я поправлюсь, — она протянула ко мне прозрачную руку.

Краем глаза я увидела, что Рут, Шамир и дедушка выходят из гостиной и скрываются в кухне.

Я села на ковер у ее ног и положила ее руку себе на голову. В ее теле что-то глухо скрипнуло. Во мне всё сильней звучали голоса: «Она потеряна. Она потеряна. Я снова ее теряю».

— Ты не умрешь! — сказал кто-то моим голосом. — Ты не можешь умереть… — сердце, всегда сжатое в кулак и твердое от злости, оттаивало, становясь мягким и нежным.

— Не плачь, — снова прошептала она.

А я и не заметила, что плачу…

Папа смотрел на нас и всё понимал. Как всегда. Он знал, что всё произойдёт и без его вмешательства.

— Послушай, — прошептала она. — Эта история с картинами…

— Это не важно.

— Да, но послушай. То, что здесь сейчас происходит… Всё началось из-за меня.

Она закашлялась. Папа поднес к ее губам стакан с водой.

— Хватит, — попросил он. — Тебе нельзя волноваться. Поговорите завтра.

Но она не согласилась.

— Нет, не завтра. Габи должна услышать это от меня, — в ее взгляде, устремленном на меня, было всё — надежда и отчаяние, раскаяние и печаль. — Помнишь тот день, когда увезли Якоба? Это случилось из-за меня. Из-за того, что рассказал мне Лиор, а я не поняла. Вы были детьми, маленькими детьми, Лиор рассказал мне, что у Якоба в кладовке есть голые девушки, и он разрешает вам смотреть, как они танцуют раздетыми, а он трогает их… — она закрыла глаза. — Это был кошмар! Ужас! Я не решилась задать Лиору ни одного вопроса. Я испугалась. Я боялась Якоба, боялась того, что, как я думала, он делает с вами там, в своем подвале. Я спустилась туда и видела, как вы трое танцевали какой-то чудной детский танец, но всё это уже не казалось мне невинным… Я тут же позвонила Вере-Лее Курт, матери своей подруги Сары…

— Ты знала Сару Курт?

Она устало кивнула.

— Да, она жила недалеко отсюда. Ты не помнишь ее? Ладно, не важно… Вечером, когда Лиор вернулся домой, он плакал и кричал, что я ничего не поняла, что Якоба нельзя отправлять туда. Он кричал, что я… Что никто не понимает… Что эта картина… Когда Якоба госпитализировали, врачи обнаружили у него всякие отклонения. Больше никто не говорил о голых девушках, и я забыла. И только твой дедушка продолжал сердиться. Он не простил меня.

И я тебя не простила, мама. Ни за Якоба, ни за всё остальное.

— Но какое отношение это имеет к свистопляске, которая тут происходит? — сухо спросила я.

Ее щеки залил нездоровый румянец. Она закрыла глаза и опять закашлялась. Кашель разрывал ее тщедушное тело.

— Ну, хватит! — сказал папа, смачивая ей губы. — Тебе нельзя волноваться.

Ее лицо снова приобрело сероватый оттенок. Она сидела, закрыв глаза, и понемногу успокаивалась.

— Когда я переехала в Соединенные Штаты, мы с Сарой опять стали встречаться. Иногда мы с ней вместе ездили в отпуск. Полтора года назад мы с ней были в Берлине, — мама говорила, не открывая глаз. — Там была большая выставка под названием «Венская красота», ретроспектива художника, дотоле мне неизвестного, — Пауля Зуциуса. Мы несколько часов простояли в очереди в музей. Главная экспозиция была во внутреннем зале, который они назвали «Будуар венских девушек». Там были три картины Зуциуса, впервые представленные публике. В зал впускали маленькими группами. Мы долго ждали, я уже хотела уйти, но Сара сказала, что это должно быть что-то необычное. Единственное в своем роде. Наконец, мы вошли.

— Каждая картина висела на отдельной стене, и каждая была шедевром! Они поражали воображение. Это был гимн красоте, женственности, молодости и страсти. Четвертая стена была пуста. Экскурсовод сообщил, что эти картины предоставил для выставки европейский коллекционер. Он сказал, что Зуциус написал серию из четырех картин. На четвертой картине девушки нарисованы обнаженными. Она выставлялась один единственный раз, а потом исчезла. Я смотрела на картины с восторгом, который вызывает в нас большое искусство, и вдруг вздрогнула. Одна из девушек напомнила мне портрет, висевший в доме Макса…

— Портрет Эстер, — прошептала я.

— Вот именно! Я тоже так подумала. Я была потрясена. Со смехом, словно извиняясь за бредовую идею, я сказала Саре, что могу поклясться, что вон та рыжеволосая девушка — тетя отца Амнона. Она вовсе не сочла это бредом. Ей было известно, что семья родом из Вены, и, очевидно, она быстрее меня сумела связать вместе детали. Она спросила, были ли у нас дома такие картины, может быть, картина с голыми девушками. Я вдруг поняла, о чем много лет назад говорил мне Лиор, и разрыдалась. Она вывела меня на улицу. Я была в истерике. Я всё ей рассказала. Она сказала, что Вера — ее мать — много рассказывала ей о Якобе, что он произвел на нее сильное впечатление, и что он всё время говорил о своих девочках и рисовал непонятные рисунки… — мама замолчала.

— Что же ты ей сказала? — прошептала я. — Что ты сказала Саре Курт?

— Я сказала, что уверена, что эта картина находится в доме у Макса. Сказала, что он, наверное, прячет ее, что он даже не знает, что у него есть… — она замолчала и посмотрела на закрытую дверь кухни. — Сара сразу поняла, что плывет к ней в руки, и предложила мне обратиться к Максу, но он… Я для него… Ну, ты знаешь…

Макс, мой дедушка-сноб, который считал себя отпрыском венских аристократов, так и не смог примириться с выбором сына. Красивая женщина со смуглой кожей, отец которой был зеленщиком, а мать гладила простыни соседям по кварталу, была в его глазах неподходящей партией. До самой смерти Лиора он обращался с ней с холодной учтивостью, но после Лиора и после того, как она сорвалась и уехала, говорил о ней со злобой. Он во всем обвинял ее, а я, охваченная болью, с ним соглашалась. У нас с ним образовалась коалиция боли и ненависти.

— Помню, как странно посмотрела на меня Сара. Она сказала, что нужно всё выяснить. Что она поговорит с организатором выставки. Его звали Алексей Лев Левински. Я была так взволнована, что не возражала. И действительно, два дня спустя он сам пришел к нам в гостиницу и задал мне несколько вопросов. Мне нездоровилось, но он настоял, чтобы мы вместе пообедали…

Мама замолчала и подняла руки, прося сделать перерыв. Мы молча ждали, пока она соберется с силами и продолжит.

— Я рассказала ему о Максе, который приехал из Вены, и о коллекции, и о моем сыне, который говорил о трех голых девушках. Он всё записывал. На следующий день мы должны были возвращаться в Штаты, но Сара осталась в Берлине. Сослалась на какое-то срочное дело.

— И ты ее не подозревала?

— Он говорила о бизнесе. Я знала, что она планирует заняться недвижимостью и хочет сама находить сделки. У нее было деловое чутье…

— И тогда она поехала в Израиль?

— Может быть… Я не помню. Я уже была больна, я заболела за несколько месяцев до того. Я ждала этой болезни, ждала наказания… — и она печально улыбнулась.

— Вернувшись из своей деловой поездки, Сара часто навещала меня, и каждый раз просила связаться с Максом, уговорить его с ней встретиться. Она просила послать ему снимок картины, чтобы освежить память… Несколько дней назад она появилась в доме моих родителей в Хайфе, и снова спрашивала, говорила ли я с Максом… — ее сотряс новый приступ кашля.

— Хватит! — испугалась я. — Мы договорим завтра. Тебе нужно выспаться.

Она нежно гладила меня по щеке, и на том месте, которого касалась ее рука, расцветали белые лилии. Я положила руку ей на грудь. Я снова теряю ее… Она захрипела, и папа положил ей на язык синюю таблетку. Она закрыла глаза, улыбнулась и постепенно затихла.

Подожди, хотелось мне закричать, мы еще о многом не говорили — о ненависти, о любви. О злости. Мы не договорили, мама, мама…

Но она уже не слышала… Я погладила ее ступни. Они остались такими же, какими я запомнила их, — сильными, удлиненными, готовыми в путь.

Шамир открыл дверь кухни и смущенно посмотрел на меня.

— Не сейчас, капитан.

— Прошу прощения, Габи, но нам нужно продолжить разговор. Я должен задать вам с Максом несколько вопросов…

Папа укрыл спящую маму красным пледом, и мы пошли на кухню.

Но, прежде чем я успела сесть на стул, галантно предложенный мне Шамиром, зазвонил мой телефон. Из трубки донесся хриплый женский голос.

— Габи, золотко, это Кларисса! Помнишь?

— Помню, конечно помню! — как можно забыть работающую девушку по имени Кларисса.

— Слышишь? Не спрашивай. Быстро приезжай. У вас тут страсть что творится!

— Что случилось?

— У твоего деда стреляют. Это началось час назад. Мы беспокоимся за дедушку. Приезжай быстрее.

— Дедушка здесь, со мной.

— Золотко, откуда мне знать! У него во дворе так стреляют, что просто жуть…

22

За забором дедушкиного двора, прислонясь к полицейской машине, стоял Джейми Раанана. Завидев нас, он помахал рукой с радостью героя, сумевшего уберечь полицию от очередной оплошности. Своим пистолетом он указал на сидящего на земле человека в наручниках. Сомнений быть не могло — кто, кроме Газеты, мог с таким спокойствием сидеть на холодной земле со связанными руками?

— Так, значит? — повернулась я к капитану. — И вы мне ничего не сказали?

— Я удивлен не меньше вас.

— Не стреляйте! — попросил дедушка.

— Никто не собирается стрелять, — заверил его Шамир, выходя из машины. — Если только он не сделает чего-то, что будет представлять для нас опасность.

Дедушка выпрыгнул вслед за ним и побежал к своему питомцу.

— Снимите с него наручники! — кричал он. — Это же Якоб! Он как ребенок — не понимает, что хорошо, а что плохо…

В отличие от дедушки, Газета был абсолютно спокоен. Он мурлыкал под нос детскую песенку, которую не раз пел мне в подвале на улице Ахад а-Ам. Время от времени он поднимал скованные наручниками руки и приглаживал волосы. Он был похож на ребенка, забытого в детском саду.

— Что тут происходит? — спросил Шамир.

— Он еще там, — провозгласил Газета так, словно сообщал о выигрыше на тотализаторе. — Я его не трогал. Как он был — так и остался. Мертвее мертвого, — и он попытался встать.

— О чем это он? Кто мертвый? — спросил Шамир у Джейми.

— Понятия не имею, — смутился Джейми. — Я получил от тебя сообщение, что тут стреляют, приехал, нашел во дворе этого психа, который угрожал игрушечным ружьем своим фашистам, и арестовал его. Это же тот самый, который от нас сбежал, верно? Кроме него тут никого не было. Я ждал тебя…

— Он лежал мертвый, — повторил Газета. — Там есть фашист, зеер шлехтер ман[42].

Шамир безнадежно посмотрел на Джейми:

— Ты просто надел на него наручники и ждал? — нервно процедил он и кенгуриными прыжками рванулся к дому. Джейми побежал за ним.

— Там стреляли, и он сказал… Так я подумал… — бормотал он в отчаянии.

— А если окажется, что стрелял совсем не этот псих? И что стреляли совсем не из игрушечного ружья? — вскипел Шамир. — Ты об этом подумал? Убийца может быть уже на Аляске!

Мы с дедушкой помогли Якобу подняться, и он радостно прильнул к дедушке. Мы пошли за сыщиками. Я вошла вслед за ними в лабораторию и ощутила сильный запах пороха.

— Сюда, сюда! — закричал Джейми, будто между ящиками с дедушкиными порошками обнаружил самого Усаму Бен Ладена. Мы с Шамиром подбежали к нему, и там на полу впрямь увидели труп. Он действительно был мертвее мертвого. Щеки усопшего покрывала тонкая суточная щетина, а открытые глаза смотрели сквозь очки в роговой оправе. Его светлая льняная рубашка пропиталась кровью, на полу и стенах виднелись пятна…

Для такой чувствительной девушки, как я, второй труп за неделю — это уже слишком. Тем более, что на этот раз лицо трупа было мне знакомо, очень знакомо.

— Господи… — выдохнула я. — Я знаю покойника. Это Топаз.

— Простите? — Шамир в удивлении уставился на меня.

— Мики-Михаэль Топаз, друг тети Рут.

— Проверь, что у нас тут, — сказал Шамир. — А вы, — обратился он ко мне, — ничего здесь не трогайте и постарайтесь поменьше двигаться.

Джейми надел белые перчатки и опустился на колени рядом с трупом. Шамир выкрикивал в свой телефон короткие фразы:

— Мужчина. Ашкеназ? Не знаю. Лет тридцати пяти. Мертв уже несколько часов. Есть подозрение, что это некто по имени Михаэль Топаз. Застрелен в спину. Три пули. Одна пуля попала в плечо, одна в грудь, а третья в шею. Основательная работа, — он вздохнул.

Джейми снял с покойного очки и очистил его лицо от крови, затем выпрямился и опасливо покосился на Шамира:

— Капитан, я знаю покойного.

— И ты тоже?

— Шамир, это никакой не Топаз. Это Юда Магнук.

— Сыщик?

Джейми кивнул:

— Магнук, частный сыщик. Человек довольно мерзкий.

Шамир укоризненно посмотрел на меня, как будто я пыталась запутать следствию.

— Это Топаз, поверьте! Или его брат-близнец…

— Господин Магнук специалист по спекулянтам, — пояснил Джейми. — Слуга всех господ, которые скупают по дешевке.

— Позови стариков, — сказал Шамир. — Может быть, им что-нибудь известно. Вызови скорую и криминалистов. И найди мне двух шлюх, которые сообщили о выстрелах. Я хочу с ними поговорить. А вы, — обратился он ко мне, — вы не обязаны тут стоять. Это не для вас.

Я не сдвинулась с места.

В комнату вошли дедушка и Якоб.

— Будьте добры, господин Райхенштейн, посмотрите сюда, — попросил Шамир. — Понимаю, что это нелегко, но это необходимо. Может быть, вы тоже знаете этого человека?

— Он с ним не встречался! — я поспешила к Максу на выручку, но дедушка посмотрел на тело и кивнул.

— Йа, йа. Конечно, я видел его. Это Амир, сын Левина, который лежал рядом со мной в больнице. Хороший парень!

— Юда-Топаз-Амир? — ахнул Джейми Раанана.

— Йа, йа. Исключительный человек. Его отец был без сознания. Мы с ним играли в ремиз[43]. Он изрядно проигрался. Переживал за отца. — Дедушка умолк. Его лицо приняло выражение ребенка, застигнутого на краже сладостей.

— Что еще? — спросил Шамир.

— Он сказал, что разведен, что у него есть виноградник и он делает вино. Я думал, может, Габилайн захочет познакомиться…

— И о чем вы с ним говорили?

— О разном… Он… Он… — дедушка испуганно посмотрел на меня, как будто ему открылась страшная тайна.

— Он что?

— Он интересовался всякими вещами, полировкой алмазов, моими порошками и картиной… Ой, ой, мне плохо… — простонал он хватаясь за мою руку.

— Что, что еще он вам сказал? — настаивал Шамир.

— Что его очень интересует искусство, — проговорил дедушка слабым голосом. — Особенно довоенные художники… — его голос задрожал. Шамир записывал каждое слово. Дедушка был ужасно бледен.

— Хватит! Оставьте его в покое, — рассердилась я. — Ведь ясно, что этот покойник — многоликий мошенник. Амир, Топаз, Магнук — да пусть он будет кем угодно! Оставьте в покое моего дедушку, он ему ничего не сделал.

— Хорошо. Успокойтесь, Габи. С дедушкой мы закончили. — Шамир повернулся к Джейми. — Отвези психа обратно в «Абарбанель» и позаботься, чтобы на этот раз его охраняли более серьезно.

— Ну что вы, в самом деле, Шамир! — взмолилась я. — Отпустите Якоба! Вы же знаете, что он ничего не сделал!

— Голубушка, он признался в убийстве. Я бы не назвал это «ничего».

— Если будете на него давить, он признается в похищении Елены Прекрасной.

— В этом случае мы передадим его на попечение греков. А пока он останется у нас. А вам лучше оставаться рядом с дедушкой. Без психа это будет проще, не так ли? — сказал Шамир ласковым голосом.

— Нет. Дедушка без него не может!

— Ничего не поделаешь. Такова жизнь. Можете вернуться к своей семье на улицу Ахад а-Ам. Главное — не оставляйте его одного. Я организую вам постоянную охрану и прошу не играть со мной в безгрешных скаутов. Всё ясно?

Я вышла из лаборатории в темный двор. Итак, Топаз мертв. Еще одно звено в цепи неожиданностей. Недалеко от полицейских машин стояла Кларисса — женщина-каблуки. Три ее коллеги, размахивая черными сумками, стояли чуть в стороне. Я помахала ей рукой и подошла.

— Скажи-ка, ты знаешь парня, которого убили? — спросила я ее.

— Да, мы его уже видели здесь, — ухмыльнулась она, показывая зубы, желтые от никотина. — Он был здесь в ночь убийства… — сказала она и всхлипнула.

— Я думаю, что тебе надо поговорить с капитаном.

— Мне совсем так не кажется, радость моя, — она прижала сумку ко рту и попятилась. — Эти люди не уважают работающих девушек.

У этой девицы острый глаз!

— Кларисса, — сказала я, пытаясь ее удержать. — Он прекрасный человек, тебе нечего бояться. — Но она обратилась в бегство, оставив вместо себя тяжелое облако духов. Три девушки-сумки поторопились исчезнуть вслед за ней.

— Почему она убежала? — Шамир стоял рядом со мной и смотрел на удаляющихся девушек.

Габриэла! Дал слово — держи, скауты тебя не простят.

Вместе с тем, речь идет о важной свидетельнице, которая может вытащить Якоба из болота.

— Она боится, капитан.

— Боится только тот, кому есть чего бояться.

— Это не тот случай. Вам нужно с ней поговорить, — сказала я. — И было бы неплохо, если бы вы научились уважительно относиться к работающим девушкам.

— Вы хотите поучить меня, как обращаться со шлюхами?

— Я только хочу сказать, капитан, что ночные птицы видят больше, чем мы думаем.

Прежде чем Шамир успел навострить язык и ответить, рядом с нами остановилась мигающая «Скорая», и два санитара в белом, как пасечники, идущие за медом, вошли в лабораторию. Спустя пару минут они вышли с носилками, на которых в черном полиэтиленовом мешке лежал тот, что раньше был Топазом, Левиным или Юдой Магнуком.

Игрун встретил нас тоскливым мяуканьем. Не обращая на меня внимания, он стал тереться о дедушкины ноги. Подожди, подожди, изменник, — сказала я ему. Завтра приведем сюда Бой и Морица, тогда посмотрим, сможешь ли ты обойтись без моей протекции! Дедушка, довольный новым союзником, уселся с ним рядом на диван в гостиной.

— Ты не идешь спать, Габиляйн? У нас была трудная ночь.

— Еще пару минут. Я хочу спуститься, посмотреть на… — мне необходимо было еще раз увидеть мамино лицо. Услышать ее дыхание. Может быть, коснуться ее руки и ощутить жизнь, которая еще в ней осталась.

— Ты их разбудишь. Скоро утро.

— Я тихонько… Вдруг, кто-нибудь не спит. Если не откроют, уйду.

Дверь тетиной квартиры была не заперта. От легкого толчка она отворилась. Рут иногда забывала запереть квартиру. Старая дверь плохо захлопывалась, нужно было приложить усилие, чтобы сработала защелка. Почему она не потрудилась запереться изнутри, подумала я и вошла в тихую квартиру.

Она лежала на угловом диване, который Рут аннексировала из квартиры дедушки и бабушки, укрытая красным пледом. Глаза закрыты, рот слегка приоткрыт, как у вытащенной на сушу рыбы. Папа лежал рядом, головой на втором валике дивана. Они были похожи на старинную карту — король и дама вместе. Я смотрела на нее и думала — эта женщина причинила мне боль, бросила меня, отказалась остаться на земле, укравшей у нее сына, бросила всё, чем жила, и сбежала искать счастья в чужих краях. Такая маленькая, тщедушная. Мне хотелось взять ее на руки и укачивать, нашептывая ей, что все еще может быть хорошо, что я очень по ней скучаю, я тоскую по ней — и так до самого утра. Пока она не успокоится. Пока мы обе не успокоимся. Но я этого не сделала. Только стояла и смотрела на нее…

Я вдруг почувствовала, что очень устала. Глубоко вздохнув я уже собиралась уйти, но заметила, что дверь в спальню Рут открыта, и кровать ее пуста. Я вошла в большую аккуратную комнату. Что случилось? Где Рут? Ее похитили? Не то, чтоб я очень огорчилась, но все-таки, семья — это семья. Если тетя лежит связанная в темном пыточном подвале, и перед ней дуло «смит&вессона-99», кому-нибудь следует об этом сообщить.

Бледный свет уличного фонаря упал на письменный стол и высветил лист желтой бумаги, на котором было что-то написано крупным округлым почерком тети Рут. Я поднесла лист к глазам. Алексей Лев Левински. А под ним — номер телефона с европейским кодом. Это не было еще одним прозвищем Топаза-Магнука. Это было имя музейщика, о котором говорила мама. Но что общего с ним у тети? Пока стук моего сердца всех не разбудил, и пока тетя не обнаружила меня в своем святилище, я поспешила смыться.

23

— Доброе утро! — голос капитана звучал бодро и необычайно радостно.

— Который час? — я постаралась, чтобы и мой голос соответствовал атмосфере утра нового дня.

— Девять двадцать. Вы уже проснулись?

— Я давно на ногах, капитан!

— Отлично. Что скажете об охране, которую я к вам приставил?

Я выглянула в окно. Напротив дома стоял молодой мужчина в штатском и курил.

— Не знаю, кто его прислал, — хорошие или плохие — но смотрится он неплохо.

— Я рад, что вы довольны. А сейчас попытайтесь сосредоточиться. Что, по-вашему, делал ваш друг на месте убийства?

— Какой друг?

— Идан.

Бум! Сердце рвануло бомбой. Душка?!

— Не знаю…

— И все-таки, Габи. Какого черта делал этот человек в дедушкином дворе?

— Понятия не имею, Шамир, — я осеклась.

Он ждал с терпением рыбака, уверенного, что рыба, плавающая рядом с его удочкой, вот-вот попадется на крючок.

— Собственно, может быть…

— Собственно, — помог мне Шамир, — вы хотите рассказать мне, что он был знаком с Топазом, так? Видите — я знаю.

— Так что же он там делал?

— Он сказал, что они договорились встретиться во дворе вашего дедушки. Вам это кажется нормальным?

— Где он?

— Мы вызвали его на допрос. Но это еще не всё.

— Что еще?

— Юда Магнук застрелен из ружья.

— Ну и что?

— А то, что, судя по нашим спискам, у вашего дедушки есть ружье.

— Дедушка всё время был со мной. Как он мог стрелять в Топаза-Магнука?

— Я пока только проверяю. Это был «Моссберг 590» — неплохое ружье, Габриэла.

Еще бы! Старый «Моссберг» Макса.

— Этому ружью семьдесят лет, капитан. И на него есть совершенно законное разрешение.

— …и из него совершенно незаконно совершено убийство.

— Может быть, его у дедушки стащили?

— Где он его хранит?

— А что?

— Криминалисты хотят проверить оружие господина Райхенштейна — вот что!

— Под кроватью. Он всегда говорил, что может заснуть, только если под кроватью лежит ружье.

— Но почему, Габи?

— Потому что дедушка уверен, что все эти дела с Бин Ладеном затеяны только для того, чтобы украсть у него алмазный порошок.

В трубке послышался короткий смешок Шамира. Хоть от этой проблемы я его избавила.

— Запишите, пожалуйста: дедушка весь вечер был со мной. И, если не ошибаюсь, когда прозвучали выстрелы, вы тоже были с нами, господин капитан!

Глухо хмыкнув, Шамир отключился.

* * *

Дедушка спал в комнате для гостей. Его красивое лицо было спокойным и безмятежным. Я тихо вышла из дому и спустилась к тетиной квартире. Постучала. Услышала приближающиеся шаги и ее визгливое сопрано, провозглашающее: «Тебе нужно поторопиться, если хочешь, чтобы…». Она открыла дверь с телефоном в руке и улыбнулась мне медовой улыбкой.

— Так вот, — сказала она в трубку мягким голосом, совершенно не похожим на тот, которым говорила минуту назад, — как мы и договаривались, твой урок послезавтра в пять часов, — и отключилась.

— Какой урок? — спросила я.

— Сольфеджио. Этот мальчик — прекрасный ученик!

— Как его зовут? Алексей Лев?

Она даже глазом не моргнула.

— Габиле, доброе утро, девочка, — сказала она с кислой улыбкой. — Родителей здесь нет. Папа повез маму в больницу. Ты же знаешь, что у нее сегодня начинается новый курс лечения.

— Знаю. Кстати, где ты была сегодня ночью?

— Я? — растерялась она, но тут же взяла себя в руки. — Извини, дорогая, но я же не спрашиваю тебя, где ты проводишь ночи!

— Это не совсем так.

— Вот и у меня есть свои дела, не только у тебя! — она таинственно усмехнулась.

Интересно, что она от меня скрывает?

— Свои дела оставь при себе. Но кое-что нам с тобой нужно обсудить.

Она изумленно на меня посмотрела.

— Можно войти?

— Конечно, конечно! — преувеличенно широким жестом она пригласила меня пройти в гостиную.

— Это касается Мики Топаза, — осторожно сказала я.

— Что с ним? — ее голос дрогнул.

— Выстрелы в дедушкином дворе, о которых нам вчера сообщили, помнишь? Оказывается, он был в этом замешан.

— Что это значит? — она пронзила меня взглядом.

— Это значит, что кто-то в него стрелял. Он мертв.

Она молчала. Я погладила ее веснушчатую руку. Она откинула голову назад, будто пытаясь оценить расстояние, с которого сможет проверить правдивость моих слов.

— Я полагаю, что Шамир придет поговорить с тобой…

— Пусть приходит.

— Ты знала, что он выдает себя за другого? Его фамилия не Топаз, а…

— Юда Магнук, — равнодушно произнесла Рут. — Частный сыщик. Не бог весть, какой сыщик, — немного проходимец, немного мошенник, да простит меня покойник, но это правда. Пусть земля ему будет пухом.

— Ты наняла его?!

— Нет. Его наняла Сара Курт. Она сказала мне, что представляет собирателя картин, который хочет купить всю коллекцию моего отца и готов уплатить сотни тысяч долларов. Я не поверила, что кто-то готов платить такие деньги за эту замшелую коллекцию, но она говорила совершенно серьезно.

— Что она от тебя хотела?

— Она понимала, что Макс не захочет продавать, поэтому им нужна моя помощь. Чтобы я поговорила с Максом и ввела Магнука в его дом, и чтобы мы вместе попытались составить опись коллекции. Я сказала, что отец ни за что не согласится. Мы условились немного подумать и поговорить об этом через несколько дней.

— А что сказал дедушка?

— Потерпи. Через два дня сюда пришел Магнук, на этот раз один, и предложил что-то более интересное. Сара не говорила, о каких суммах идет речь, а Магнук сказал…

— Так ты всё время знала, что Топаз не Топаз, а наемный сыщик?

Она закрыла глаза, и ее ресницы затрепетали. Можно подумать, будто я только что догадалась, что передо мной сама Мата Хари!

— Да. Знала. И знала также, что Макс ни за что в жизни не согласится разговаривать со мной о коллекции, зато тебе он не откажет. Я решила, что ты, его любимица, станешь ключом к замку, который Макс навесил на деньги семьи.

Не думала я, что наша молодящаяся красотка окажется такой хитроумной.

— Почему ты мне ничего не сказала? И для чего вы придумали ему вымышленный образ? Думали, что маска музееведа заставит меня отнестись к нему благосклонно?

— Это была его идея. Я рассказала ему о тебе, он проанализировал ситуацию и решил, что если предстанет перед тобой в образе аристократа, интеллектуала и предложит феминистскую идею о еврейских женщинах, это убедит тебя помочь нам получить коллекцию.

— Дурацкая идея!

— Может быть. Но вернемся к нашим делам. Магнук догадался, что Сару Курт интересует не вся дедушкина коллекция, а только одна единственная картина, цена которой значительно превышает сотни тысяч долларов. Он узнал, что Сара работала на русского музейщика по фамилии Селебринский, который в свою очередь работал на кого-то гораздо более крутого. Европейского миллионера. Он сразу же связался с ним, предложил сотрудничество, и Магнук с Селебринским разработали новый план, а Сару вывели из игры.

— Вывели напрочь!

— Не поняла…

— «Вывести из игры» — это эвфемизм для того, что вы с ней сделали?

Тетино лицо приняло выражение дальней родственницы, скорбящей о незнакомом ей кузене.

— У меня был другой план. Я не знала, что это окончится убийством… — Она говорила совершенно спокойно с тонкой улыбочкой на лице. — И не забывай — эта Курт была мошенница та еще! Она хотела — нет, ты только послушай, какая наглость! — семьдесят процентов выручки за продажу картины. Магнук решил, что это безобразие. Он был прав, не так ли?

— Безобразие, что ты собиралась ограбить своего отца, — сказала я так хладнокровно, что даже сама удивилась.

— Не кажется ли тебе, что настало время и мне получить немного из того, что у нас есть? Мой отец сидит на всем этом имуществе, как орел, охраняющий свои яйца. Упертый, как семь мулов! Ты только посмотри на меня! При всех тех деньгах, которыми он владеет, я в моем-то возрасте вынуждена обучать гаммам бездарных учеников! Почему?!

— Потому что это его деньги, и они принадлежат нам всем.

— Не смеши меня! Вы с Амноном получите от него всё. Всё-всё! Уж я-то знаю этого старика…

— Не будем сейчас об этом, — сухо сказала я. — Рассказывай дальше.

Но Рут не могла успокоиться.

— Знаешь, сколько раз я предлагала ему что-нибудь продать — этот дом или его дурацкую коллекцию.

— Похоже, что коллекция не такая уж дурацкая…

Она презрительно фыркнула.

— Старцы с тяжелым взглядом и еврейки в чепцах? Мой отец сидит на имуществе, которое может обеспечить нам всем райскую жизнь!

— Ну что ты стонешь, Рут? Ты живешь в доме, который он построил, зарабатываешь намного больше меня и…

— Не строй из себя праведницу! — взвилась она. — Твой отец был на моей стороне!

— Мой отец никогда не пошел бы против Макса.

— Нет? Так знай: эти деньги предполагали вполне определенное назначение, о котором ты предпочла не знать. Твоя мать нуждалась в лечении, которое стоит бешеных денег. Бешеных! — Она закатила глаза. — У нее нет медицинской страховки ни в Америке, ни здесь. Это ты знала?

— Кажется, да, — прошептала я.

— Теперь ты понимаешь, зачем мы обратились к твоему отцу. Он надеялся, что сумеет убедить Макса.

— Но он не сумел.

— Правильно! Потому что Макс не знал.

— Что?

— Где картина. Теперь я понимаю, что только два человека знали, где спрятана картина. Лиор и…

И тут до меня дошло! Как же я не подумала об этом?! Якоб Роткопф. Маленький сумасшедший. Вечный дедушкин спутник. Газета. Тот, кто учил меня свистеть и петь смешные песенки про маленького Меира, сидящего на вершине Гималаев, и про утку, которая пошла погулять и встретила селезня кря, кря, кря… Картина у него! Но где? Подвал, в котором он жил, давно пустует и пережил несколько серьезных наводнений. Трудно поверить, что там что-нибудь уцелело, и, кроме того, Рут несомненно перевернула там каждую тряпку.

— Твоя мама рассказала, что она рассердилась на Лиора и наказала его, — глаза Рут сверлили белый пол гостиной. — Лиор что-то говорил о картине, но она тогда этого не поняла. Она боялась его. Этот Якоб совсем сумасшедший, Габи! Я думаю, что ты стала такой… из-за того, что он с тобой сделал…

Она умолкла. Я смотрела на нее со злостью:

— Какой — такой?

Она не ответила.

— Ты знаешь покупателя, ради которого Магнук пошел на убийство? — спросила я.

— Почему ты спрашиваешь, Габи? Ты замышляешь новую сделку?

— Не совсем, — сказала я и потащила ее к окну. — Видишь вон того красавчика? Это мой телохранитель. А знаешь, почему его ко мне приставили? Потому что твой покупатель любит отломанные пальцы, отрезанные груди и кровоточащие головы. Ты должна знать, с кем имеешь дело!

Она прижала руку ко рту, сдерживая крик.

— Да, мы провели с ним непростую ночку. Послушай, ты должна всё рассказать Шамиру.

— Ну ты загнула! — хихикнула эта сволочь. — Подумай — мы с тобой можем кое-что заработать, покупатель не постоит за ценой. Возможно, он кажется опасным, если не получает…

— Рут, я понятия не имею, где картина.

— Пойди к Якобу! Надави на деда!

— И тогда твой коллекционер разрежет меня без наркоза?

— Что ты несешь! Речь идет о тонком ценителе искусства, о культурном человеке, который…

— …который готов приобрести также дедушкины уши, твой нос и несколько моих пальцев, как же ты не понимаешь?! Кто бы он ни был — миллиардер, сделавший деньги на лифчиках или на бельевых прищепках, — он нанял нескольких амбалов, которые сделают для него всё!

— Габи, знаешь, что ты сможешь купить на полмиллиона долларов, которые получишь за картину?

Ах так?! Теперь уже она охмуряет меня?

— Так как, Габи, детка? По рукам?

Я посмотрела на нее с отвращением.

— Пропащий ты человек, тетя, совсем пропащий, — сказала я и вышла.

— Подожди, — догнал меня ее голос. — Давай присядем… Мы с тобой можем договориться… — Но я уже взбежала по лестнице в свою квартиру, где обнаружила дедушку, сидящего на диване с книгой в руке, которую он нашел, конечно же, в книжном шкафу, бывшем когда-то его, и шепотом читающего биографию некоего Проклятогогитлера.

— Дедушка!

— Габиляйн, где ты была? Я перечитываю, как этот гад покончил с собой вместе со своей сукой… Что с тобой? Ты так выглядишь… Ты была у своей тети?

Я кивнула.

Дедушка вздохнул:

— Ох уж эта девчонка! Ну почему она такая?..

— Действительно, почему? Какая кошка между вами пробежала? Она твоя дочь, деда. Что она тебе сделала?

— Сделала, сделала такое, что я никогда ей не прощу.

— Что? Потопила «Титаник»? Украла ребенка у Линдбергов?

Он не улыбнулся:

— Это она настроила бабушку Йону против Якоба, — в его голосе была горечь и злость. — Это она нашептывала о нем всякие гадости. Это она сказала твоей матери отправить его в психбольницу.

— Я думала, это была мамина идея…

Он отрицательно помотал головой:

— Рут, как змея, говорила твоей матери: «Сделай так, сделай так». Габиляйн, в твоей тете есть много зла, зи ист ейне шлахте персон[44].

— Дедушка, — я чуть не плакала. — С этим пора покончить. Мы должны найти эту картину.

Поблекшая синева его взгляда выдавала усталость, накопившуюся за целую жизнь.

— Ее уже можно открыть миру, дедушка. Это не такой большой скандал. Кого сегодня волнует, что еврейская девушка из хорошей семьи позировала обнаженной художнику-извращенцу?! Посмотри, во что мы впутались из-за этой тайны!

Он не ответил.

— Деда, ведь чем дальше, тем хуже! Сначала Сара Курт, теперь этот Магнук, один раз бандиты проникли к тебе в дом, два раза ко мне. Что еще должно произойти, чтобы ты понял, что эта картина приносит нам одни несчастья?!

И словно в подтверждение моей правоты, снаружи послышался вой сирены, визг тормозов и хлопанье дверей полицейской машины. Раздался топот на лестнице, и, выглянув в приоткрытую дверь, я увидела скверную прическу Шамира, который стоял у двери Рут и стучал в нее кулаком.

— Макс Райхенштейн, — сказала я, — что будем делать?

24

— Шамир сказал, что вам нельзя выходить из дома! — закричал мне вслед бравый парень, приставленный для моей охраны. Мы с дедушкой тем временем продолжали идти к папиному «форду».

— Шамир здесь, разве вы не видели? — крикнула я в ответ. — Он позволил мне выйти. То есть, он даже попросил, чтобы я вышла на пару минут…

Мой телохранитель только пожал плечами.

Две штрафные квитанции украшали лобовое стекло «форда», который в сером утреннем свете казался еще более старым и запущенным. Когда, наконец, пойдет хороший дождь, который отмоет город от летней пыли? Я смяла квитанции и засунула их в карман джинсов.

— Опять рапорт? — укоризненно сказал дедушка.

— Нет. Реклама. Куда поедем?

— В «Башни любви» в Нетанию.

— А что там?

— Это дом престарелых. Там живет Цви Вайнциблат. Помнишь его? Столяр, который сделал нам книжный шкаф, гардероб и…

— Помню, конечно помню! Ты называл его «Цви из нашего города».

Дедушка улыбнулся. Слова «из нашего города» были критерием его преданности. Дедушка ходил за продуктами в дальний, более дорогой, магазин, хозяин которого приехал из Вены, костюмы шил только у герра Опенгеймера, прибывшего «оттуда», пользовался услугами Вайса — электрика «из нашего города», Топача — садовника «из нашего города» и, конечно, Цви Вайнциблата. «Как можно доверять столяру из Бухареста или, того хуже, из Варшавы!» — говорил он без тени улыбки, но с искорками смеха в глазах.

— Чем Цви может нам помочь?

— Они с Кеслерами были соседи. Его сестра обожала Эстер. Она была моложе ее на несколько лет, но всюду за ней ходила… Мирьям. Чудесная была девушка. Такая тонкая, нежная. Деликат, — и Макс Райхенштейн покраснел, как школьник. Ага, попался!

— Дедушка! Ты никогда о ней не рассказывал.

— А что рассказывать? Мои родители лелеяли мечту нас поженить, но я уехал из Вены слишком молодым, и она вышла замуж за приличного человека, аристократа. Она репатриировалась в Израиль только в сороковых годах, — он был явно смущен.

Я балдела.

«Башни любви» в Нетании казались очень неплохим местом для времяпровождения в старости, если, конечно, вас привлекают курс макраме, пассадобль и иногда — минет не слишком скромной старушки.

Я припарковалась на автостоянке и, глянув в зеркало заднего обзора, обмерла — на стоянку въезжал знакомый черный «мерседес».

— Дедушка, мы совершили ошибку…

Он оглянулся.

— Позвони своему Шамиру. Сообщи ему, где мы, — просто сказал он, и я так и сделала.

В большом патио «Башен любви», облицованном белым мрамором, тренировались энергичные старушки в спортивных костюмах. Когда мы вошли, они перестали катать огромные резиновые мячи и все как одна уставились на Макса — высокого, с седыми волосами, стянутыми на затылке. Еще бы — новый парень на деревне!

— Цви Вайнциблат на пятом этаже, квартира пятьсот восемь. Если его там нет, посмотрите в телевизионной комнате, — сказала худощавая с голубыми волосами.

Дедушка легонько постучал в дверь.

— Цви? Это Макс.

Дверь распахнулась. Перед нами стоял сморщенный тщедушный человек с горящими глазами. Он радостно обнял дедушку.

— А это, конечно, Рут! — сказал он и погладил меня по плечу. — Ты изменила прическу, но выглядишь по-прежнему прекрасно. Пре-кра-сно! — уверенно заключил он.

— Это не Рут, это Габи — моя внучка. Они совсем не похожи…

Старик, нимало не смутившись, рассмеялся.

— Заходите, я рад вас видеть! Жаль, что ты не привез Якоба, мы были когда-то веселой компанией… Он приходил ко мне в столярную мастерскую. Как он там? Да, заходите же!

Он провел нас в маленькую, очень аккуратную гостиную.

— Садитесь. Мирьям скоро тоже будет. В двенадцать часов заканчивается ее кружок, и она приходит ко мне пить чай.

Дедушка не переставая скреб предплечье. Явный признак волнения.

— Я не видел ее более шестидесяти лет… — сказал он. — Это значит, что ей уже не меньше восьмидесяти…

— Да… — улыбнулся Цви. — Время идет. Два года назад она овдовела и решила переехать сюда.

Раздался слабый стук, дверь распахнулась, и на пороге появилась маленькая светлая женская фигурка. Мирьям. Если ей и перевалило за восемьдесят, то годы об этом не знали. Ее лицо было гладким, а глаза светились такой же насыщенной глубокой синевой, как у дедушки.

Она сразу его узнала.

— Макс! — звонко крикнула она. — Как я рада тебя видеть!

— И я тебя, Мирьям, и я. Ты прекрасно выглядишь… — дедушка волновался, как старшеклассник.

— Дедушка, — негромко сказала я, вынимая из сумки распечатку, — спроси их…

Цви и Мирьям склонились к журнальному столику, куда я положила картину с тремя обнаженными девушками.

В комнате воцарилась тишина. Мирьям взяла листок, потом опустила его на столик ипечально вздохнула.

— Я знала, что когда-нибудь она снова появится, — ее голос был слаб и дрожал. — Знала, что она не может исчезнуть навсегда… — Мирьям посмотрела на нас. — Не понимаете, о чем я?

Дедушка сидел, не шевелясь. Я отрицательно мотнулаголовой.

— Он должен был ее уничтожить, — продолжила Мирьям, прикрыв глаза и бессильно откидываясь на спинку дивана. — Это была ошибка Роткопфа, деда твоего друга Якоба. Ты, конечно, помнишь тот скандал. Впрочем, тебя, наверное, уже не было в Вене… Они выставили все картины этого маньяка, и кто-то опубликовал в газете большую статью с отвратительным заголовком. Твой дед, господин Кеслер, был просто убит, когда увидел свою Эстер такой, совершенно голой…

Цви отрешенно дополнил:

— И тогда господин Кеслер обратился к Аврааму Эрнсту Роткопфу — самому видному музейщику в Вене…

— Да, да, — подхватила Мирьям. — Теперь я вспомнила, Макс, тебя уже не было в Вене. Может быть, тебе об этом и не писали. Это было таким унижением для господина Кеслера… Он попросил Роткопфа пойти к этому художнику-педерасту, маньяку, и забрать у него картину. Роткопф выкупил картину, и твой дедушка сказал ему сжечь ее.

— Так значит, никакой картины нет? — с надеждой спросил дедушка.

— Картина есть. Я знаю, что Эрнст Роткопф ее не сжег. Все это знали, все, кроме твоего дедушки. Поговаривали, что Роткопф так восхищался этим сумасшедшим Зуциусом, что считал произведение божественным. Совершенным. Говорили, что он спрятал картину. Я думаю, Макс, что твой отец обо всем знал. Только от дедушки это скрывали.

— Но это еще не всё, — сказал Цви. — Помнишь ту женщину?.. Как ее звали?

— Магда… — процедила Мирьям сквозь зубы, словно это было не имя, а проклятие или заклинание. — Магда…

Кто-то постучал в дверь. Я, как единственный представитель молодого поколения, встала и пошла открывать.

На пороге стоял Шамир, вне себя от возмущения.

— Габи, вы меня с ума сведете! Кончится тем, что я прикую вас к себе наручниками. Почему вы сбежали?

— Мне нужно было уйти! Я не могла упустить такую возможность выведать что-нибудь у дедушки. Вы видели черный «мерседес»?

Он кивнул.

— Видел. Вы даже не понимаете, с кем связались…

Я посмотрела на него взглядом девочки-простушки.

— Привет вам от тети Рут, — сказал он более спокойным тоном, проходя вслед за мной в комнату. — Она пережила сегодня утром несколько неприятных минут, очень неприятных… Но она вняла вашему совету, и всё мне рассказала…

Цви и Мирьям удивленно уставились на незнакомца.

— Это капитан полиции Шамир, — излишне церемонно представил его дедушка. — Мы попросили его приехать. С этой картиной связана целая история. Полиция проводит расследование, и мы, разумеется, хотим ей помочь… — и он многозначительно посмотрел на Шамира. — Так что, пожалуйста, Мирьям, продолжай.

Но Мирьям, смущенная неожиданным появлением представителя закона, молчала.

Имеющий опыт поведения в подобных ситуациях, Шамир заговорил сам.

— Позвольте мне рассказать вам о новых обстоятельствах, выявленных в процессе следствия, — начал он официальным тоном. — Коллекционер, владеющий тремя остальными картинами, — это господин Шопенгеймер, проживающий в Швейцарии. Мы подозреваем, что речь идет не только о вполне объяснимом желании любого коллекционера быть обладателем всей серии. Похоже, мы имеем дело с психом, страдающим манией величия, который хочет сидеть в подвале своего замка и единолично любоваться сокровищами, принадлежащими только ему. Тип инфантильный, но властный.

— Шопенгеймер? — переспросила Мирьям с дрожью в голосе. — Вы сказали Шопенгеймер?

Шамир кивнул.

— Немец… — она побледнела. — Он тоже хочет ее спрятать. Его не коллекция интересует… Они всегда хотели спрятать эту гадину, эту детоубийцу.

— О ком ты говоришь? — дедушка рассерженно вскочил.

— О ней, — Мирьям указала на высокую девушку с ледяными глазами. — О Магде Фридляндер — и она замолчала. Мы тоже молчали. Казалось, что одно наше слово может погасить волну воспоминаний, вспыхнувших в ней с непонятной силой.

Дедушка положил руку ей на плечо, она вздрогнула, будто очнулась от страшного сна.

— Ты знаешь двух других девушек? — спросил дедушка.

— Конечно. Все знали. Цви тоже знает. Вот эта, — она указана на девушку справа, — это Клара.

— Наша Клара?! — дедушка был потрясен.

— Да. Она потом вышла замуж за Эрнста…

— Это мать Якоба, — прошептал мне дедушка.

— А это, — Мирьям прикоснулась кончиком ногтя к средней девушке, — это чудовище… — Она закрыла лицо руками. — Это Магда Фридляндер… Она дружила с Эстер — обе красавицы, обе непоседы… Через несколько лет Магда вышла замуж за Йозефа Геббельса…

— О-о-о, — простонал дедушка, побледнев.

— Какой такой Геббельс? — вскрикнул Шамир.

— Нацист проклятый! — выпалил Цви. — Ответственный за пропаганду у Гитлера.

— Нацист женился на еврейке?

— Она не была дочерью Фридляндера по крови, — сказала Мирьям. — Господин Фридляндер официально удочерил Магду, когда женился на её матери, но она не была еврейкой. Несколько лет спустя после того как Зуциус написал эту картину, она вступила в нацистскую партию и вышла замуж за человека по имени Квант. Потом, во второй раз, она вышла замуж за Йозефа Геббельса.

— О-о-о, — опять простонал дедушка, бессильно обмякнув. — Моя тетя обнимает эту гадину… Это ужасное чудовище!.. Отравила маленьких детей…

— Магда Геббельс отравила шестерых своих детей. Она усыпила их каким-то снадобьем и засунула в их рты ампулы с цианистым калием…

— Фанатичная нацистка! Похоже, что не вам одним стыдно… — протянул Шамир.

— Вот именно, — слабо сказала Мирьям. — Нацисты… они искали эту картину как одержимые. К счастью, нас уже не было в Вене в то время, но нам рассказали, что они ходили из дома в дом и искали трех фройляйнс Зуциуса. Они хотели заполучить эту картину. Хотели спрятать позор. Истинная арийка танцует голой с двумя еврейками…

— Так вот почему здесь появились какие-то типы, говорящие по-немецки! Эта Магда Геббельс привела к нам отставных нацистов, сумасшедших коллекционеров и алчных женщин.

— А как девушки попали в мастерскую художника? — спросила я.

— Проделки юности — пояснила Мирьям. — Зуциус любил рисовать молоденьких девушек. Он наверняка пообещал им вечную жизнь на полотне, и они загорелись. Твоя тетя, Макс, — Мирьям с нежностью взглянула на дедушку, — была так красива, так раскована… Ну просто сорванец какой-то! Я ее обожала…

Шамир кашлянул:

— Я понимаю, что тема прошлого очень много для вас значит. Но давайте попробуем вернуться в настоящее. Мы расследуем двойное убийство, дело крайне запутано…

— У вас пока нет даже кандидата в убийцы, — язвительно заметила я. — Только старик, который ничего не сделал и которого вы держите взаперти в «Абарбанель». Верно, капитан?

— Не совсем. Одного убийцу мы, более-менее, нашли …

— Что означает «более-менее»?

— Нам помогли ваши подружки — Кларисса и Хуанита. Оказалось, что Сара Курт приехала в дом вашего дедушки не одна. С ней был господин Топаз-Магнук. Девушки его опознали. Они видели, как он выходил с ней из такси.

— Он думал, что картина уже у него в руках, и убил ее…

— Да, да. Но он не учел, что клиентами Сары Курт были не только сумасшедшие коллекционеры, но еще и парочка рассерженных нацистов…

— Эти типы из Детройта?

— Да, NSM — National-Socialist Movement, нацистская организация, беспрепятственно действующая на территории Соединенных Штатов под широким зонтом демократии и свободы слова. Курт была полна решимости раздобыть картину и продать ее любому, кто больше заплатит. Она была неглупа, эта госпожа Курт. Когда ваша мама рассказала ей о голых девушках Якоба, та сразу всё поняла. Она вспомнила рассказы своей матери о странном человеке, уцелевшем в Катастрофе, и предположила, что ключ к сокровищу находится у него.

Телефон Шамира застрекотал.

— Нет! — сердито крикнул он. — Этого не может быть! Опять?! — Потом, минутку помолчав, сказал: — Да, я спрошу у них, но я уже знаю ответ… — и посмотрел на меня. — Габи, у Якоба Роткопфа был внук?

— Нет.

— Я так и думал. Кто-то выкрал его из «Абарбанель». Молодой парень с длинными волосами…

Душка.

25

Как же хорошо я его знаю, этого Душку, этого Идана-предателя, перед которым невозможно устоять. Я явно вижу, как он крадет Газету из-под носа полиции: вот он очаровывает медсестер, разгадывает кроссворды с санитарами, снабжает Газету журналами, а потом приглашает его прогуляться, «понюхать цветы в садике». Охраннику у входа он, конечно, сказал, что он — любимый внук этого психа, и что он ведет его на анализ крови или черт-знает-куда-еще, и спокойно вышел, даже глазом не моргнув.

— Вам известно, кто это был?

Я с радостью его выдала.

— Это Идан, — быстро ответила я. — Тот, которого вы вчера видели в дедушкином дворе.

— Знаю! — бросил Шамир, выбегая из комнаты. — Он сразу показался мне подозрительным.

«Что с тобой происходит? — с болью подумала я. — Неужели баснословная сумма денег тебя ослепила?»

Я же была ему самым лучшим другом! Дедушка чуть его не усыновил. Неужели, деньги — это всё? Всегда? Для всех?

— Позвони ему, — велел дедушка.

— Душке? Ты сошел с ума?

— Позвони! Пусть он мне скажет, где они.

— Не хочу.

— Хороший парень, этот твой Душка. Нам не о чем беспокоиться.

Я набрала номер и протянула ему телефон:

— Поговори с ним сам.

Душка ответил сразу же. Дедушка задал один вопрос и слушал, кивая головой:

— Йа… Йа… Хорошо, мы приедем. Конечно, дождаться! — он отключил телефон и его взгляд напомнил мне штиль на море.

— Ну, что?

— Он у Лиора. Давай, Габиляйн, поехали! — он нежно и с любовью посмотрел на двух своих друзей: — Когда всё хорошо закончится, я приеду, и мы поговорим, — Мирьям покраснела. — А пока — вот вам номер телефона Габи, — он нацарапал номер на бумажной салфетке. — Если что-то вспомните, немедленно звоните, всё важно!

…И мы направились к знакомому памятнику на участке той проклятой земли, что поглотила Лиора, а вместе с ним — и нашу прежнюю жизнь. Не прошло и полчаса, как мы въезжали в ворота военного кладбища, где похоронили его тело, объяснив девочке, которой я была, что «Бог дал — Бог взял, да святится имя Его».

«Он избран Богом», — говорили мне мужчины, пахнувшие нафталином, и гладили меня по голове.

«Теперь он на облаке вместе с ангелами», говорили мне женщины, пахнувшие переваренной курицей.

Я сердилась на этого злого Бога. Я не хотела, чтобы Лиор сидел на облаках, хотела, чтобы он вернулся и научил меня атаковать ферзя, запирать ладью и сбивать коней. Какие еще ангелы? — кричала я, — какое ему дело до дурацких ангелов, которых собрал вокруг себя этот злобный Бог! Зачем он забирает юношей, которые даже не успели никого полюбить?! Не помню, что еще я говорила, но я видела, как люди качали головами, с любопытством меня разглядывая. Так уж устроены люди, что чужая боль для них — утешение. Вот, потом будут говорить, что у Амитов ничего уже не будет таким, как раньше, их жизнь дала трещину. Я могла представить себе, как они рассказывают о похоронах: «Его сестра металась и кричала, как ненормальная, отец упал в обморок, а мать требовала сжечь тело и не хотела, чтобы его хоронили в этой проклятой земле. Она билась в истерике. Эта женщина не разрешила его командирам присутствовать на похоронах. Сказала, что они не уберегли его, вопреки обещанию. И еще там был этот их сумасшедший, который кричал, что мальчик не умер, что он только спрятался от нацистов. И что он приведет его обратно». Я представляла себе, с какими интонациями они говорили: «Вы должны были видеть дедушку! Какой сильный старик, ни слезинки…» Что они понимали! Что они понимают…

Машина медленно скользила между могилами, проехала мимо павших в пятидесятых годах, шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых. Утро в кварталах мертвых было слишком оживленным. Бледные девушки в черной одежде высаживали на могиле полевые цветы, а две женщины в пестрых косынках стояли обнявшись у белого памятника. Женщина в цветастом халате разговаривала по-русски с большим памятником. Молодая женщина с младенцем на руках зажигала свечи, которые ветер настойчиво гасил. Несколько мужчин в соломенных шляпах беседовали, сидя на скамейке, рабочие подготавливали следующий участок к встрече нового тысячелетия. Наконец мы подъехали к участку девяностых. В этом квартале поселили Лиора.

Посетителей не было видно, сиротливо стояла деревянная скамейка, и только ветер гладил мраморные плиты.

Дедушка устремился вперед, помня дорогу наизусть.

Они стояли рядом с мраморной плитой Лиора. Оба. Газета повернул голову и помахал нам, а Душка пошел ко мне, протягивая руки.

— Привет, Ахитофель[45], — процедила я.

— Мне нужно тебе что-то рассказать…

— Заткнись, троянский конь!

— За что ты меня так?! Ты даже представить себе не можешь, что я обнаружил…

— Предатель, лицемер! — оборвала я его. — Не желаю тебя слушать. Зато Шамиру наверняка будет интересно узнать, что ты замышляешь.

— Я? Замышляю?! — он был так ошарашен, будто на него свалился таз с мокрым бельем. — Сумасшедшая ты женщина!

— Пойдем отсюда, дедушка, — сказала я. — Тут пахнет падалью.

Казалось, что Идан-предатель вот-вот заплачет.

— Ненормальная… Ты думаешь, что я… Габи, выслушай меня, я разгадал тайну вашей семьи.

— Я прекрасно справлюсь с этим сама. Идем, деда. Бери Якоба и пойдем.

Но дедушка не двинулся с места.

— Скажите ей, — умолял предатель. — Мне она не верит.

— Она растеряна, — объяснил дедушка.

— Она совсем не растеряна, она мне не верит, — и он посмотрел на меня несчастными глазами. — Ладно, пусть я Ахитофель, фараон, злодей. Ну так послушай, что скажет тебе Якоб.

Мы все уставились на Якоба, он начал раскачиваться и заговорил быстро и неразборчиво.

— Он слишком волнуется, — сказал дедушка, тяжело кладя руку на плечо друга. — Рассказывай ты.

— Я всё время думал, что кто-то что-то знает, но не говорит, — сказал Душка и посмотрел на меня. Его зеленые глазищи утащили меня к себе на дно. У Ахитофеля таких глаз уж точно не было! — Когда Шамир сообщил мне, что Якоб снова помещен в «Абарбанель», я решил к нему поехать. Я чувствовал, что слишком многое указывает мне путь. Я боялся, что головорезы, о которых говорил Топаз, доберутся до Якоба. Он умолял меня помочь ему уйти оттуда. Он был очень несчастен. Там был смех, а не охрана, — никто не принимал его всерьез. Я сказал им, что я его внук, и этого оказалось достаточно. Никто не задавал никаких вопросов. Как только мы вышли, Якоб сказал, что ему нужно к Лиору, просил отвезти его сюда. Он сказал, что спрятал картину в надежном месте. Он всю жизнь ее берёг, и только одному Лиору рассказал, где она.

— Ты хочешь сказать, что он закопал ее здесь, под камнем? С Лиором?

— Я тоже так подумал, но когда мы приехали, он сказал, что просто хотел рассказать мне об этом рядом с Лиором. Чтобы он тоже смог услышать. Он рассказал мне, где картина, — Идан вопросительно посмотрел на Якоба, и тот кивнул головой. — Он сказал, что его отец вынул картину из рамы и зашил ее под подкладку зимнего пальто Якоба. Всю войну Якоб проходил в пальто, в котором было обернутое брезентом полотно с картиной Пауля Зуциуса.

Я тут же вспомнила это пальто. Черное тяжелое пальто, которое Якоб носил не снимая, его полы волочились по земле, собирая на себя всякий сор. Бабушка Йона уверяла, что там полно червей и блох, и заставляла Якоба снимать его, перед тем, как войти в дом.

Дедушка поднял руки и бессильно их уронил. Он побледнел.

— Ой… — прошептал он хриплым голосом. — Ой-ой-ой… Майн гот… Мне плохо.

— Что случилось?

— Кажется, я его сжег много лет назад… Мне кажется… Майн гот, от него ужасно пахло, и Йона сказала… Противный мальчишка, почему ты мне ничего не сказал, Якоб?

Но Якоб улыбнулся своей сомнамбулической улыбкой и пробормотал:

— Я сказал Лиору. Лиору сказал…

Я в отчаянии повернулась к дедушке. Картина была в сожженном пальто? Владельцы «мерседеса» ни за что в это не поверят.

— Успокойся, Габриэла, — простонал дедушка. — Всё равно всему капут.

Якоб посмотрел на дедушку и что-то быстро прошептал по-немецки. К дедушке вернулся нормальный цвет лица.

— Руки вверх! — Две фигуры вынырнули из-за памятника и встали перед нами. Илия Коэн и щедрый меценат фон Шмидт. Илия держал пистолет. — Кто закричит, получит пулю в живот!

— Мистер Шмидт, — обратилась я к немцу, — как я рада вас видеть! Вы знаете, что Сюзан вас искала?

— Прекратите молоть чепуху, мисс Амит! — заорал фон Шмидт. Его английский язык был украшен остатками немецкого акцента.

— Хотите, поговорим о вашей чепухе? Только что нам стало известно, что обнаженной госпожи Геббельс с подругами больше нет с нами. Она сгорела. Да, да! Вот так вот… Нет, нет, не в «циклоне», — он ошарашено на меня уставился. — И не поверишь, как всё обернулось, а? — продолжала я. — На этот раз евреи сожгли ее. Справедливость восторжествовала.

— Закройте рот, мисс Амит! — крикнул этот мерзавец. — Жалкие евреи!

Думаю, что он сказал именно это, хотя последние слова он прокричал уже на вражеском наречии.

— А то что будет? Отведете меня в свои душевые?

— Молчать!!! — зашелся он в истерике.

— Встаньте рядом, — приказал Илия, целясь в голову дедушки. Я сжала дедушкину руку. Его ладонь была влажной. Глаза блуждали где-то вдали. Я поняла, что он что-то замышляет.

— Будете делать селекцию?

— Вам лучше помолчать, — прошептал Илия Коэн.

Я сказала:

— Предлагаю вам сдаться. Вспомните, что стало с вашим бесноватым усатиком. У меня есть фильм, если захотите…

Два садовника-таиландца прошли по тропинке между могилами, разглядывая нашу плотно стоящую группу.

— Ни слова, — процедил Илия. Его пистолет угрожающе щелкнул. Идан кивнул садовникам, будто хотел сообщить им, что всё в порядке. Еще как в порядке! Всё замечательно! Просто мы ждем окончательного решения.

— Идите к выходу из квартала. Вон туда.

Униженные и несчастные мы поплелись туда, где стоял наш старый «форд». Интересно, это очень больно, когда вырывают ногти? Якоб прижался к дедушке, который шептал ему, что сейчас прибудут американцы.

Влажная ладонь дедушки лежала в моей руке.

— Я собираюсь устроить маленький спектакль, — прошептал он. — Что-то вроде сердечного приступа. Будет суматоха, и ты убежишь отсюда. Поняла?

Я кивнула.

Голоса птиц и тигров разорвали напряженную тишину. Мелодия джунглей моего телефона. Илия убийственно на меня посмотрел.

— Дайте сюда! — потребовал он.

— Я должна ответить — это полиция, — объяснила я. — Мы условились звонить каждый час. Если я не отвечу, капитан Шамир пошлет все силы безопасности, флотилию и противовоздушные силы меня искать.

Телефон умолк, но через пару секунд снова зазвонил.

— Ответьте и скажите, что всё в порядке, — сказал Илия, втыкая мне в спину свое оружие.

Я ответила.

— Габи, это Цви Вайнциблат. Макс с тобой?

— Конечно, — спокойно ответила я. — Скажите капитану Шамиру, что я могу с ним говорить.

— Габи? Я тебя плохо слышу… Я хочу сообщить дедушке что-то важное. Ты сможешь ему передать?

— Да, никаких проблем, — сказала я. — Всё в порядке. Я жду.

— Что? Хорошо… Когда вы ушли, я вспомнил что-то очень важное. К шестнадцатилетию Лиора дедушка заказал для него шахматный столик. Очень красивый. Такой низкий и широкий из вишневого дерева. Может быть, ты его помнишь… — Краем глаза я видела, как фон Шмидт поторапливает своего подручного.

— Заканчивайте разговор, — потребовал мерзавец.

— Так вот, слушай, Якоб попросил уложить между досками стола это полотно. Сказал, что готовит сюрприз. Я ни о чем его не спрашивал. Полотно всё еще там. Я уверен.

— Хорошо, капитан, не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь. В моем дереве никогда не бывает червей или термитов. Ищите в шахматном столике!

Столик Лиора. Дедушка так им гордился! Он сам спроектировал этого неуклюжего уродца, которого после всех пронесшихся над нами бурь и ураганов папа спрятал в кладовую вместе с другими вещами погибшего сына.

Илия вырвал у меня из рук телефон и швырнул его о ближайший памятник.

— Давай и твой тоже! — велел он Душке. Еще один телефон был разбит о белый мрамор памятника. Мы остались без связи…

Я посмотрела на дедушку. Он тяжело задышал и испустил тяжелый стон.

— Ой… Я… Ой, плохо мне… — и наш венский аристократ исполнил драматическое падение, которое могло бы принести ему приз за лучшую роль. Он лежал на земле и стонал, руки его дрожали.

Браво, деда! Ты прошел кастинг! Илия и Шмидт в растерянности уставились на него.

— Он болен, нужно вызвать «скорую», — Душка озабоченно склонился над стариком.

— Не двигаться! — истерически завопил Илия, направляя пистолет на Душку.

— Перестаньте орать! — заорала я. — Вы что, не видите, что он… — тут я горько зарыдала. «Оскар» актрисе за второстепенную роль!

— Ахтунг! — злобно крикнул Шмидт и оттолкнул меня. Он и Душку оттолкнул, и сам опустился на колени рядом с дедушкой. С внушающей тревогу опытностью он прижался ухом к дедушкиной груди и взялся рукой за запястье, прощупывая пульс.

Дедушка не растерялся и стал сильно дергаться. Не знаю, что именно он пытался инсценировать, лежа на кладбищенской земле, — то ли сердечный приступ, то ли воспаление оболочки мозга, а может, какую другую холеру…

— Тащи его в машину! — заорал фон Шмидт, пробудив от задумчивости двоих раскосых садовников.

— Дайте мне подойти к нему! — потребовал Душка. — Я был санитаром. Я видел такие случаи. Он может умереть. Вам это нужно? Еще один труп?

Шмидт встал и подошел ко мне. Он крепко схватил меня за локоть:

— Дайте ключи от машины. А ты оставь старика здесь с парнем, — и он потащил меня за собой. — Девушку и психа мы забираем. Шнель! — крикнул он мне в ухо. — В машину! Быстро!

Илия поволок за собой бедного Газету, который во всё горло распевал немецкую детскую песенку:

— Баке, баке кухен, дер бекер хет геруфен, хет геруфен ди ганце нахт, хет геруфен ди ганце нахт…[46]

— Молчать! — завопил Шмидт, ударил Якоба по голове и затолкал в машину.

Я тоже влезла. Илия сел за руль, и машина ожила — быстро и со скрипом развернулась и поползла по дорожкам кладбища к выходу. Боже, умоляла я, пришли сюда Шамира, сделай чудо! Пожалуйста, Боже, я курить брошу, не буду ездить в субботу, не буду есть креветок в кокосовом молоке, завещаю свое тело науке, целую неделю проживу без секса, всё сделаю, только бы Шамир — король сыщиков приехал. Аминь. Но, похоже, моя линия связи с богом была нарушена, потому что у ворот кладбища вместо синей полицейской машины нас ожидал большой темный автомобиль марки «мерседес». Оттуда вышли двое мужчин в черных очках «аля Бандерас», в серых костюмах и с револьверами знакомого вида, вышли и загородили нам выезд. Они, а не Шамир, не непроходимые заросли и даже не Джейми Раанана.

— Что делать, босс? — спросил Илия.

— Думаю! — заорал фон Шмидт.

Но пока он думал, «форд» поравнялся с «мерседесом».

— Стоять, сволочь! — закричал один из гангстеров и стукнул в окно «форда». — Всем выйти из колымаги!

— Не останавливайся! — закричал Шмидт, который, даже не зная иврита, понял, чего хочет от него джентльмен в сером костюме. Но Илия резко затормозил.

— Выходите! — закричал «Бандерас». — Руки вверх, или я отстрелю тебе одно место, придурок!

Шмидт выставил в окно пистолет и выстрелил.

Реакция гангстеров не заставила себя ждать. Раздался выстрел, потом еще один. В машине резко запахло порохом. Шмидт и Илия выкрикивали друг другу бессмысленные команды.

Мы с Газетой спрятали головы между коленями.

— У нас появился шанс спастись, — прошептала я ему, он кивнул, и взгляд его при этом был совершенно разумным и вменяемым.

— Не волнуйся, Габи, — подмигнул он мне. — Ты меня знаешь — я шустрый страус, я бегаю, как борзая.

— Найди Шамира.

Он кивнул, соскользнул с сиденья и открыл дверь, выходящую в сторону забора. Перестрелка между любителями живописи была в самом разгаре. Я сжалась в комок и подняла планку обетов повыше. Подняв на минутку голову, я увидела, как тощее тело Газеты исчезло за забором кладбища. Ура!

— Патроны кончились! — завизжал Шмидт. Бой был окончен. Дверь с моей стороны открылась.

— Выходите! — приказал мне наш новый командир. Его подручный вытащил из машины обоих мошенников. Шмидт орал по-немецки и истерично размахивал руками. Очкарики смотрели на него с нескрываемым профессиональным отвращением.

На руки Илии Коэна и профессора Шмидта были надеты наручники, а их самих затолкали в большую машину.

— Вам нужно особое приглашение! — недобро пошутил один из бандитов, приближаясь ко мне. — Она у нас! — крикнул он в свой мобильник. — Мы сматываемся!

26

Близился полдень, и шоссе Нетивей-Аялон было почти пустым. На развязке а-Шалом «мерседес» повернул на запад. Когда мы приблизились к центру города, у меня уже не оставалось сомнений. Я точно знала, кто нас ждет и где.

Машина въехала на улицу Ахад а-Ам и встала на разбитом тротуаре прямо напротив моего дома.

— Без фокусов! — прорычал бандит, подталкивая меня в спину коротким круглым стволом.

Его напарник, склонившись над Илией и щедрым меценатом, зловеще улыбнулся.

— А вам господа я желаю спокойной ночи, — сказал он, сильно ударяя Илию по затылку, от чего тот потерял сознание. Ту же процедуру он проделал с меценатом. Я на какой-то миг почувствовала даже удовольствие.

— Шагай, — буркнул мой конвоир.

В тетину квартиру проводник мне не требовался. Поднимаясь по лестнице, я продолжала складывать в уме новые фрагменты информации. Тетя Рут, как и каждый член нашей семьи, знала не только о существовании ружья, но и где дедушка его прячет. Он так же, как и Топаз, считала, что дела лучше вести в одиночку, без компаньонов. Она послала этих мафиози разделаться с Топазом, а вчера, когда я не застала ее в квартире, она, должно быть, устраняла последние улики на месте преступления. Возможно, она торопилась вернуть на место ружье. А может, просто хотела убедиться, что Топаз не добрался до картины раньше нее. Теперь я поняла, чей голос слышала за дверью, во время визита первого звена взломщиков. Мерзавка! Это она подослала их ко мне.

Один из мерседесовладельцев толчком распахнул дверь. Второй втолкнул меня в квартиру и запер за мной. Рут сидела на своем большом диване в обрамлении свежеокрашенных локонов, напоминавших желтую мочалку.

— Здравствуй, тетя, — сказала я, и на меня снизошло странное успокоение. Рут ничего со мной не сделает. Она корыстная, она ненормальная, она способна сыпать угрозами, но она не позволит этим хулиганам хладнокровно убить свою единственную племянницу, дочь своей лучшей подруги.

— Сядь! — приказала тетя.

— Где папа и мама? Они еще не вернулись из больницы?

Рут не ответила.

— Где мой отец и его псих? — спросила она у своих горилл, которые стояли у двери.

— Немцы захватили только ее. С ней больше никого не было.

Ее холодный взгляд вернулся ко мне.

— Радость моя, — сухо сказала она. — Мы должны кое-что обсудить. Точнее, тебе придется ответить мне на несколько простых вопросов.

— Например?

— Например, куда Якоб Роткопф спрятал мою картину.

— С чего ты взяла, что я знаю ответ на этот вопрос?

— Мне звонил Цви Вайнциблат из дома престарелых в Нетании.

— Как у него дела? Он уже в полном маразме.

— Он в абсолютно здравом уме! Он сказал, что вы у него были, и что он вспомнил одну важную деталь, касающуюся картины. При этом он упомянул Якоба. Он сказал, что говорил с тобой, но ты отвечала как-то странно.

— Он со мной говорил? Тетя, он не в своем уме!

— Не ври! — она тряхнула гривой. — Он посоветовал к тебе присмотреться, ты показалась ему немного странной. И еще он просил, чтобы Макс позвонил ему и Мирьям. Кстати, кто такая Мирьям?

— Дедушкина любовь. Кто-то из прошлого, — сказала я севшим голосом, пытаясь унять дрожь в ногах. — Думаю, что она претендует на роль твоей мачехи.

— Очень смешно. Так что рассказал Цви Вайнциблат о моей картине?

— О твоей картине?! Если она твоя, почему ты у него не спросила о ней?

— Я спросила, но он вдруг заговорил как-то странно — попросил передать Максу, что у него есть хорошее пиво, и положил трубку. Итак, Габриэла, я жду! — и она дала знак одной из горилл подойти поближе.

— Подожди, подожди, тетя Рут. Можешь ждать до прихода мессии и его осла.

Горилла склонилась ко мне и крепко схватила за локоть.

— Ой! Мне больно! Скажи ему.

— Будет еще больнее, — сказала эта лупоглазая сова. — Что Цви сказал тебе о картине? Быстро! — угрожающе спросила она, пока мне выкручивали руку.

— Аааай!!! — вскрикнула я. — Цви ничего не говорил. Он просто старый маразматик, у него галлюцинации.

— Пойдем со мной, моя радость, — позвала тетя. — В той комнате тебе помогут понять, что я не шучу. — Амбал поволок меня за ней. Рут открыла дверь в спальню. На стуле, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту сидел мой папа. В его взгляде сквозило отчаяние. Моя мама лежала на тетиной кровати. Она казалась спящей. А может, была без сознания. Я в ужасе посмотрела на нее. У окна стоял еще один мордоворот.

— Молодчина! Ты прекрасно справляешься с умирающими больными.

— Теперь тебе ясно? — прогнусавила Рут. — Ты расскажешь мне, куда этот псих спрятал картину, а я освобожу твоих родителей и навсегда исчезну. Я хочу получить то, что мне причитается, только и всего. Мне надоело зависеть от его подачек, терпеть из-за него унижения. Настал мой черед жить!

— Хорошо, — простонала я. — Я расскажу тебе всё, что знаю.

Рут удовлетворенно улыбнулась:

— Я слушаю.

— Картина действительно была у Якоба, — сказала я, пытаясь быстро выстроить версию, которая вызволила бы моих родителей и меня из когтей этой твари. — Отец Якоба зашил полотно под подкладку его пальто. Он проходил в нем всю войну — помнишь его черное пальто?

Тетино чутье оказалось острее, чем я думала.

— Хватит болтать! Расскажи мне, что тебе сказал Цви. Цви — столяр, а не портной! Так что давай-ка без фокусов. Не для того я привезла сюда твою мать, чтобы играть с тобой в твои игры. Правду! И поскорее, иначе… — дежуривший рядом амбал подошел к изголовью кровати и склонился над мамой. Грубые руки потянулись к ее горлу.

— Думаешь, меня это волнует? — сухо спросила я. Папа задергался на стуле.

— Я же видела вас вчера. А ты, Амнон, успокойся. Скажи своей маленькой дурочке, чтобы заговорила.

В его глазах была мольба. Я услышала, как мама закашлялась, не просыпаясь.

Габи!

Что?

Какое тебе дело до какого-то Зуциуса, которого, может, и нет совсем! Ты должна спасать себя и своих родителей. Какие тут могут быть сомнения?

— Хорошо, твоя взяла — вздохнула я. — Цви звонил, чтобы сообщить, что Якоб просил спрятать картину внутрь одного из столов, которые он делал для дедушки… — Рут взглянула на меня с интересом.

— В какой стол?

Я молчала.

Она сделала знак амбалу, и он поднес руки к маминому горлу.

— Он задушит ее, не задумываясь, — сказала Рут ледяным голосом. — Я не буду возражать. Ты заговоришь наконец?!

— Его рабочий стол.

— Тот, что в лаборатории?

— Да.

Она рассматривала меня с некоторым сомнением.

— Надеюсь, ты говоришь правду, Габи. Ради себя и мамы… Сейчас мы с тобой туда поедем. Ты остаешься здесь, — сказала она обезьяноподобному амбалу, стоявшему рядом с мамой. — Жди моего звонка!

Пока мы предавались сомнительным развлечениям в спальне Рут, остальные два наемника вытащили из машины Илию Коэна и уважаемого профессора и уложили их на пол в гостиной. Рут презрительно посмотрела на них.

— Джо, ит из Рут, — торопливо сказала она в трубку сотового телефона. — Передай своему боссу, что всё в порядке. — Поколебавшись, она перешагнула через лежащие на полу тела. — Через час с четвертью мы будем в аэропорту. Ждите меня у въезда на стоянку. И не забудьте зеленые пачки… — нервно хихикнула она. — Да, да, как условились, в красной сумке. — Рут закончила разговор и радостно посмотрела на меня.

— Вперед! — поторопила она меня. — Мы уходим. А ты оставайся здесь и жди моих распоряжений, — приказала она своему сторожевому псу.

Она взяла огромный чемодан, стоявший в углу, и поволокла за собой. Так значит, всё готово, тетя? Аэропорт. Встреча на стоянке. Чемодан. Новая жизнь. Новый имидж. Куда же ты, все-таки, едешь? На Карибы? На Багамы? В Мексику? В Афулу?

Габи!

Что?

Положение — хуже некуда.

Зачем ты солгала? Почему ты не хочешь отвезти ее прямо в Рамат а-Шарон, отдать ей это чертову картину, которая засунута в шахматный столик Лиора, и освободить несчастных родителей?

Потому что я не умею проигрывать — вот почему! Потому что она меня достала! И потому, что Шамир еще не сказал своего последнего слова.

* * *

Я спустилась по лестнице в сопровождении двух типов из фаланги желтокудрой гусеницы. Они шли молча, дисциплинированно и не отставали от меня ни на шаг. Откуда она их выкопала? Наверное, приятели Топаза-Магнука, которых она переманила на свою сторону пригоршней долларов, после того, как кто-то прихлопнул этого идиота с помощью старого дедушкиного ружья… Или их прислал покупатель картины? Интересно, кто он, этот покупатель? Не тот ли это Алексей Лев Левински, чье имя было записано на листке, который я видела у нее на столе? И где, черт побери, Шамир?! Может быть, Душке с дедушкой не удалось его вызвать? А вдруг Душка ведет нечистую игру? Да, а что с Газетой?! Во всех детективах написано, что сыщик появляется в самую последнюю минуту, за миг до того, как злодеи перерезают связанному герою горло над булькающим котлом с кислотой, разъедающей внутренности и кости. Похоже, что моя последняя минута близка, слишком близка, а машины Шамира всё еще не слышно.

На город опустился вечер, верхушки пыльных фикусов зашевелились под напором холодного сырого ветра. Мне показалось, что на лицо упала капля.

Неужели, дождь? Но мне не пришлось насладиться первым долгожданным дождиком, так я уже сидела в «мерседесе», едущем теперь на север. Справа от меня ангел-вредитель, его хозяйка Рут тает от счастья на переднем сиденье, второй асмодей ловко управляет большой машиной. Вот он выруливает на дорогу, ведущую к дедушкиному дому и останавливается у ворот.

И вот мы уже у входа в до сих пор не прибранный кабинет Макса Райхенштейна — человека, свято чтившего порядок в делах.

— Это тот стол? — спросила Рут, приближаясь к массивному дубовому столу.

— Так сказал Цви.

— Я еще раз тебя спрашиваю: это тот стол, или мне позвонить на улицу Ахад а-Ам и покончить с ними?

— На твоем месте, тетя, я бы не показывала твоим бандитам, что здесь есть. Когда речь идет об этой картине, у всех вдруг разыгрывается аппетит.

Она сощурила глаза, как сексуально возбужденная жаба:

— Что это ты вдруг стала обо мне беспокоиться? Как трогательно!

— Я беспокоюсь о себе. Ты хочешь, чтобы они нас обеих зарезали?

— Ужасно смешно!

— Ладно, тогда я, как ты — забочусь о семейной ценности. Если уж ее украдут, так пусть хоть деньги останутся в семье.

— А тебе-то что с того?

— Может, когда-нибудь вспомнишь обо мне и пришлешь пару шекелей… Чтобы я смогла купить новый компьютер. Знаешь, мы смогли бы переговариваться по мессенджеру. Ты же будешь по нам скучать, тетя. Возможно, захочешь узнать обо мне и о правнуках, которых я собираюсь родить дедушке Максу…

— Ты на это не рассчитывай! — сказало семейное чудовище. — Пришлешь мне голубя с запиской, когда он умрет. А вы двое идите сюда, поможете мне, — приказала она своим головорезам.

Амбалы подошли и принялись раскачивать стол, как колыбель с плачущим младенцем. Бумаги разлетелись во все стороны, ящики повылетали на пол, толстое стекло, покрывавшее крышку стола, соскользнуло и раскололось.

— Разобрать, разобрать! — нетерпеливо крикнула тетя. — Я не велела просто ломать. Разберите его на части — ножки, доски!

Сразу же откуда-то возникли отвертка и пара ножей и эти два мордоворота начали отвинчивать от стола ножки и отдирать листы фанеры, покрывавшие его нижнюю часть. Они трудились так основательно, что через четверть часа от массивного стола осталась только груда деревяшек.

Тетя была красная и потная, будто это она разбирала стол.

— Тебе вздумалось нас дурить? Захотелось поиграть? — грозно спросила она.

— Может быть, есть еще один стол, — попыталась я оттянуть решительный момент, мысленно умоляя о чуде…

— При-вееет! — послышался радостный голос, и на пороге возникла рослая и расфранченная женская фигура. — Габи, золотко! Что у вас тут творится?! Какой бардааак?

Хуанита, дай ей бог счастья! Женщина-сумка.

— Выметайся отсюда, потаскуха, — процедила Рут. — Здесь частное владение.

— Хуанита, познакомься — это моя тетя Рут. Рут — это Хуанита… — я попыталась культурно представить их друг другу, но Хуанита впала в ярость.

— Кто это здесь назвал меня потаскухой? Кто посмел назвать меня потаскухой? — взъярилась она и начала лупить Рут и пинать ее ногами. Двое гангстеров изумленно взирали на это.

— Вышвырните ее вон! — заверещала Рут, выводя их из ступора.

И в ту же самую минуту в комнату ворвались полицейские. Как выяснилось, Хуанита была всего лишь передовым отрядом, разведчицей, которую послали разузнать, сколько в доме преступников, и сумеют ли Шамир и Джейми Раанана справиться своими силами с вражеской армией.

Гангстеры сдались без боя. Очевидно, на них произвели впечатление дула револьверов, направленные на этот раз в их сторону. Рут оказала достойное сопротивление. Она лягалась, щипалась и кусалась, но кончилось тем, что она тоже сидела со сложенными вместе руками, и не потому что собиралась сыграть «Pour Еlise», а потому что на них надели наручники.

— Спасибо, дорогая, — порывисто обняла я Хуаниту, благоухающую, как целый дьюти-фри.

— Всегда пожалуйста, — она уселась, с сожалением разглядывая свой шикарный маникюр, который пострадал во время битвы.

— И вам спасибо, дорогой Шамир. Как вы узнали?

— Якоб сообщил. Он пришел в отделение полиции, поднял руки вверх и закричал: «Сдаюсь, сдаюсь, только быстрее ехать на Эхад а_Ам, там беда». Мы так и сделали. Там мы обнаружили верзилу, двух мужчин без сознания, и еще — ваших родителей…

— Как они?

— Не беспокойтесь, с ними всё в порядке, — взгляд его мог растопить гораздо более твердый камень, чем мое сердце.

— А дедушка?

— Он в больнице. Завтра ему будут делать катетеризацию сердца.

— Какую катетеризацию?! Это была инсценировка. Он притворялся!

— Не совсем. Это началось, как представление, но потом перешло в нечто более серьезное. К счастью, ваш друг понял, что дело плохо, и вызвал «скорую», иначе всё было бы еще хуже.

Прекрасный Душка, подумала я, и мое сердце сделало пируэт. Я напрасно его подозревала. Им двигала любовь и искренность, и может быть, немного наивность и почти детское любопытство. Как же я ошибалась в этом милом человеке! Как ошибалась…

Шамир оглядел троих преступников, увядших, как розы в хамсин. В лабораторию вошли пятеро полицейских и подняли их на ноги. Рут истерично рыдала.

Я вышла на веранду и стала смотреть на темный двор. Мелкий дождик выбивал дробь по жестяной крыше, свежий аромат земли пьянил и успокаивал.

Вышел Шамир и облокотился о перила.

— Мы едем в Рамат а-Шарон на проводы трех австрийских девушек. Хотите с нами? Ваши родители уже там.

— А что с Якобом?

— Его привезут. Наши ребята о нем заботятся. — Он вынул из кармана пачку сигарет и протянул мне.

— Когда ваш рейс?

— Завтра вечером. Мы отлично уложились! — и он посмотрел на меня с нежностью. — Скажите, Габи, вы свободны завтра утром? Я думал, мы могли бы…

— Что вы такое задумали?

— Мы могли бы провести день вместе — что-то вроде заключительной беседы. Как вы на это смотрите?

Я улыбнулась.

— Отправляйтесь в Лондон, капитан, сходите в галерею Тэйт — там есть несколько картин нашего Зуциуса. Вы ведь уже специалист…

Он понял. Он был очень мил, этот капитан Шамир, и вполне достоин поощрения. Возможно, при других обстоятельствах, это сработало бы, но в эту минуту я чувствовала себя очень занятой женщиной, женщиной, которая решила, не боясь ничего, урвать кусочек счастья.

27

Все вместе мы поехали в Рамат а-Шарон на последний акт пьесы. Совсем скоро четвертую стену украсит недостающая картина!

Дождь весело плясал на крыше машины, и я подумала, что нужно позаботиться о появлении в заключительном акте моего героя.

— Шамир, могу я попросить ваш телефон? Мой остался на кладбище.

Он молча протянул мне мобильник. Я набрала Душкин номер.

— Это я.

— Знаю.

— Сокрушительная победа, — прошептала я. — Всё в порядке. Это закончилось.

— Рад за тебя, — и снова тишина.

— Я должна принести тебе массу извинений…

— Верно, — я представила себе его дрожащие от смеха кудри. — И я намерен взыскать их в полном объеме.

— Хорошо, ты получишь всё, что тебе причитается, — засмеялась я. — Если хочешь, приезжай на премьеру наших обнаженных фройляйн. В доме моего папы через четверть часа.

— Йес, босс! — засмеялся он, и у меня в душе расцвела радуга.

Мориц и Бой встретили нас хоровым лаем. Тут были все. Мама, бледная и прозрачная, со спокойным умиротворенным лицом, опирающаяся на папину руку. Якоб-Газета, Шамир Нана и Джейми Ранана. Последними появились мокрые от дождя кудри Душки.

— Ты ела что-нибудь? — спросил он, моментально возвращаясь в роль моего ангела-хранителя, и вложил мне в руку ароматный сабих[47] в промасленной бумаге.

— Я ждала тебя, Душка, — сказала я с набитым ртом, оголодавшая после суток без крошки во рту. — Это нельзя делать без тебя. Сейчас мы спустимся в подвал, — значительно произнесла я. У меня не было сомнений, что мы вот-вот станем участниками прекрасной сцены, в которой я представлю публике пресловутую картину и навсегда покончу с этой нелепой кровавой историей.

Я точно знала, где стоит шахматный столик. Время от времени я спускалась в подвал за какими-то вещами Лиора и видела столик, стоящий у северной стены впритык к запыленному клетчатому дивану. В ящиках столика лежали деревянные пешки, кони и ладьи, любовно вырезанные руками Газеты. Рядом папа сложил мешки с маминой старой одеждой.

Вся компания спустилась вслед за мной. Я зажгла свет и уверенно направилась в сторону столика.

Вот только столика там не было.

Я изумленно посмотрела на папу.

— Что ты ищешь, Габи?

Не отвечая, я начала отодвигать картонные ящики. Столика не было ни в правой части подвала, ни в левой. И за старым кондиционером тоже не было, и под ящиками с книгами…

Все вопрошающе смотрели на меня и молчали. Я взбежала на верхний этаж и ворвалась в пустую холодную комнату Лиора. Но проклятого столика и там не было. И в кабинете не было. Не было нигде. Может быть, папа вынес его во двор? Я выбежала из дома. Дождь усилился. Крупные капли намочили мне лицо. Холодный ветер раскачивал старые качели, и они скрипели, как от боли. Пекан швырнул на землю мокрые орехи. Столика не было.

— Габриэла! — Шамир вышел за мной во двор. — Что случилось? — он взял меня за руку.

— Капитан, она… они… нас провели.

— Я думал, что вы знаете…

— Я была уверена, что всё в порядке, что эта проклятая картина спрятана в старом шахматном столике, но столик исчез. Как вы думаете, нас кто-то опередил?

— Может быть речь шла о другом столе?

— Нет! Цви говорил именно об этом! Об этом!!! — закричала я.

На пороге дома стоял папа.

— Что случилось, Габи? — крикнул он, пытаясь перекричать шум дождя. — Объясни мне, наконец, что ты ищешь!

Я попыталась обуздать свою злость и отчаяние. Бедный папа. Любая мелочь может ему навредить…

Я подошла к нему.

— Дорогая моя, — он обнял меня. — Я хочу тебе помочь. Что ты ищешь?

— Шахматный столик Лиора.

Папа побледнел.

— Зачем он тебе? Это связано с картиной?

— Конечно же, связано! Что ты с ним сделал? Быстро! Кому ты отдал столик Лиора?

— Я… Я не знал… Год назад подвал затопило. Всё промокло. Я вынес мебель на солнце просушить. На следующий день тут проезжал алте захен[48] и предложил забрать столик и старое бабушкино кресло. Ну, я и продал их ему меньше, чем за сто шекелей. Но я же не знал… — он чуть не плакал.

Мир сделался серым и пустым. И это конец тайны?! Алте захен?..

— Габи, не надо. Не смотри на меня так…

— Как ты мог, папа? — закричала я. — Как же ты мог? Это был столик Лиора! И картина Зуциуса была внутри!..

— Успокойтесь, Габи, — Шамир положил тяжелую руку мне на плечо. — Это было сделано неумышленно.

Папа казался совершенно разбитым, когда я, собрав последние силы, выкрикивала всё, что накопилось внутри. Мне нужно было очиститься от этой боли, чтобы прийти в себя и успокоиться. Я хотела, чтобы он знал, как я устала. Выжата. Мне всё тяжело дается. Всегда так было. Я одна. Одна. У меня больше нет сил. И мне всё надоело.

Все высыпали из дома на мои крики и, сгрудившись под навесом, в ужасе смотрели на меня. Первым пришел в себя Душка. Он подошел и обнял меня. Он старался понять меня, успокоить, приласкать и объяснить, что не надо, хватит. Что пора отступить. Может быть, всё это было ошибкой…

Промокший под дождем папа смотрел на меня глазами, полными боли. Вдруг его измученное лицо озарилось улыбкой, и он произнес самые замечательные слова, которые только мог сказать в эту сумасшедшую ночь:

— Совершенно верно! Там что-то было, какая-то старая тряпка. Алте захен разобрал столик, чтобы засунуть его в пикап, и из него что-то выпало. Большой кусок брезента. Я его постелил на старый диван, Бой любит на нем спать…

…А все — мокрые и радостные — уже бежали в кабинет, и там на старом диване действительно что-то валялось. Обветшалый кусок ткани, измятый теплым телом Бой, которая, не ведая того, сидела на сокровище, охраняя его.

Душка потянул к себе брезент. Да, там внутри что-то было. Мы стали распарывать, разрывать остатки, сдирать брезентовую обшивку и обнаружили другой кусок ткани. Цветной. Как триумфаторы-победители предстали перед нами три обнаженные венские девушки — смеющиеся от бесстыдного счастья, что могут вновь продемонстрировать свою вечную красоту.

Первой появилась медноволосая Клара — маленькие груди торчком, руки обнимают живот, за ней — Магда, дерзкая и уверенная в привлекательности своего розоватого тела, последней вырвалась на волю Эстер Кеслер — ее волосы, покрывают плечи, а взгляд говорит: «Вы меня искали? Вот я перед вами!»

— Вот они, мои пропавшие девочки, — сказал Якоб-Газета. — Лиор сберег их, и теперь они здесь.

Бой залаяла, Мориц стал лизать ей шею, а мама сказала:

— Главное, что Габри-Эла улыбается.

Папа сказал:

— Это чудо.

А я подумала про Шауля, который отправился искать ослиц, а нашел царство[49], потому что Душка сзади шептал мне в затылок слова любви.

А снаружи дождь продолжал ласкать землю…

Папин дом остался позади. Душка вел машину, точно зная, куда ехать. Оставив машину полоскаться под благодатным дождем, посланным нам небесами, мы поднялись в квартиру, в мою старую добрую спальню. Его нежное дыхание вернуло к жизни мое тело и вселило в него покой. Я держалась за его руку, как за парус, который унесет меня в открытое море… Не нужно было спрашивать зачем или почему, не нужно было искать стен и укрытий. Всё было ясно и понятно.

Он прислонился всем телом к стене, протянул руки, и я вошла в них, отдавая ему себя. Всё было так просто. Женщина, желающая мужчину. Мужчина, желающий женщину. Я почувствовала, как его сердце мчится ко мне.

Он положил голову на то место, где бесстыдно колотилось мое сердце. Не знаю, сколько времени мы так простояли, — его голова на моей груди, глаза у обоих закрыты, он дышит мной и нежно гладит мне плечи, будто проверяя что-то очень важное. Его рука терпеливо сглаживала страхи и сомнения, усмиряла бури и опасения, всё еще роившиеся во мне, и освобождала место для любви.

Я привлекла его к себе, взяла его прекрасные руки в свои и провела их по пылающим тропам вверх и вниз, указывая путь. Мне было хорошо. Он ласкал мое тело до тех пор, пока я не утратила чувство места и времени. Я отстранилась только для того, чтобы сбросить одежду и освободиться от всех преград, а затем, свободная и счастливая, вернулась к нему. Увидев мою грудь, он вздохнул, как младенец, наконец-то добравшийся до маминого соска.

…А мне было хорошо.

Мне было так хорошо, что всё забылось и исчезло, и не было ничего — только я, его нежное дыхание и пара рук-волшебниц, которые творили со мной самое чудесное на свете действо.

Мы были мужчина и женщина. Всё остальное было не важно.

* * *

Пришли все, кроме Игруна — моего чудесного котика. Ну, почти все, так как три фройляйн были отправлены самолетом в лондонскую клинику на серьезную реставрацию — им предстояли подтяжка лица, поднятие подбородка и бровей, восстановление красок и другие приготовления к грандиозной выставке, намечающейся в венском музее. Но и без них премьера «Южной набережной» в Культурном центре Яффо «Д» была волнующим событием, по крайней мере, для тех, кто приложил к нему руку, или вложил душу и сердце.

Сюзан развязала свой конский хвост и распустила локоны. Она стояла у входа, исполняя роль уверенной в себе хозяйки, и была похожа на мать, которая нашла для своей беспутной дочки жениха с высшим образованием. Каждому приглашенному она вручала красную гвоздику — дар цветочного магазина «Сами и Сосо» — а те искали, как бы незаметно от нее избавиться.

Дедушка, облаченный в парадный костюм, энергично катил перед собой кресло на колесах, в котором сидел Цви «из нашего города», слишком слабый, чтобы идти пешком. Катетеризация дедушкиного сердца прошла успешно, а бурный роман с «дорогой Мирьям» вселил в него силу и бодрость. За ним, улыбаясь и краснея, шла сама «дорогая Мирьям» в девически голубом платье, держа за руку Якоба-Газету, который, не переставая, отдавал честь Джейми Раанане и докладывал, что сегодня у него нет ни одного покойника. Все четверо — сплоченные и счастливые — они выглядели как представители организации «Новая семья»[50].

Шамир в клетчатом пиджаке из Лондона и с нарядным букетом лилий в руках уселся в ряду для почетных гостей, стараясь не смотреть на глубокое декольте Сюзан. Вслед за ним появились Кларисса, Хуанита и с ними еще несколько работающих девушек со сверкающими сумками и устрашающими каблуками-шпильками.

— Привет, капитан, — сказали девушки, и он, ужасно покраснев, встал и выразил нашим ночным героиням подобающее им почтение.

Папа носился за кулисами, в сотый раз показывая русским музыкантам, согласившимся на добровольных началах нам аккомпанировать, что такое латинский ритм, повторял гаммы и пируэты с взволнованной Одайей, которая уверяла, что кто-то вынул у нее из горла голосовые связки.

— Это от волнения, — мягким голосом говорил он ей. — Мне это знакомо. Всё будет хорошо.

Мама осталась в больнице рядом с экраном компьютера. Душка подключил ее компьютер к сайту Культурного Центра, и она обещала, что будет смотреть нас в прямом эфире.

Даже мэр города пришел, сфотографировался с тремя девушками из ансамбля и сразу исчез, оставив вместо себя заведующую городским отделом культуры, озирающуюся с видом гордой наседки. Казначей мэрии не пришел, не было также заведующего отделом водоснабжения и руководителя отдела парковки, чада которых так и не получили главные роли. Зато родственники Одайи заполнили зал, украсив его цветом шоколада, и раздавали книжечки псалмов всем желающим.

— На счастье, — приговаривали они, сверкая глазами.

Я влилась в закулисную суматоху. Девочки из ансамбля хихикали, тесно прижавшись друг к дружке, как стая перепуганных цапель. Танцевальные костюмы туго обтягивали их тоненькие фигурки. Они ждали, когда Душка подаст им знак.

— Второй звонок, — объявил мой мужчина. — Третий звонок…

В животе у меня бушевала мировая революция.

Душка начал обратный отсчет:

— Десять… Девять… — Затянутый в галстук Фима, руководитель спектакля, кивнул нашему трио музыкантов и взялся за шнур занавеса, сделанного из покрывала с дедушкиной кровати.

Танцоры застыли, девочки замолчали, папа отбил пальцами такт: три, четыре, и… «Южная набережная» отправилась в путь.

Единственным моим желанием было исчезнуть. Не быть там. Не видеть провала. Я вышла из зала. Я хотела домой, хотела плавать в озере Кинерет, танцевать с утками, кататься на лодке с гориллами — только бы не торчать там, за кулисами, глядя на освещенную сцену. Вчерашняя генеральная репетиция была ужасна! Сюзан сказала, что это ничего, что провал генеральной — верный знак того, что премьера пройдет успешно, но я превратилась в комок нервов. Я беспокойно ходила по переполненной стоянке то дуда, то обратно, пинала камни, стучала кулаком по забору, дождь смывал мои соленые слезы, а я клялась, что никогда в жизни не буду больше ставить никаких спектаклей. Даже спектакль одного актера не буду! Даже спектакль в детских яслях… Ничего! Совсем ничего! Перееду в кибуц и буду разводить голубей, поеду в Австралию дрессировать крокодилов, но в театр не вернусь! Не вернусь к своему провалу… К созданному мной фиаско. Сюзан меня уволит. Родители заберут своих детей из Культурного Центра. Все кончено. Наверное, все уже разошлись…

…Музыка великого Ленни, выплеснувшись из зала, расцветила серую стоянку, окатила линялые дома Яффо, разгладила зияющие трещинами тротуары и взмыла вверх, украсив крыши и антенны. И тут я услышала их — панки и фантомы ритмично вышагивали по сцене, вместе, как один человек, щелкая пальцами. Кто-то обнял меня и прошептал: «Победа, Габи, победа». И тут же раздался шквал аплодисментов.

Что было потом? Я не помню, как попала на сцену, откуда взялись у меня в руках букеты цветов, но я точно помню, как дедушка кричал: «Браво! Это все сделала моя внучка!» Помню Якоба-Газету, протягивающего мне букет белых нарциссов, лилии Шамира, а когда от аплодисментов чуть не снесло крышу, и мы стояли на сцене среди мальчиков и девочек самых разных оттенков кожи, данных людям Всевышним, Душка прошептал мне:

— Я уже говорил, что люблю тебя?

— Не помню, — сказала я, отвешивая очередной поклон. Под овации зала мы скрылись за кулисами, но Фима жестом велел нам снова выйти к ликующей публике, а Душка крепко обнял меня и прошептал:

— Ну, так в миллион девятый раз — люблю, люблю! Обожаю тебя, моя красавица!

Габи!

Что?

Может быть, к следующей Хануке поставим «Мисс Сайгон»? Скромно так — не более сорока танцоров и дюжины вокалистов. И вертолет…

А может, лучше «Призрак оперы»?..

Все равно Сюзан скажет, что это ее идея.[51]

Моей Габриэле.

Ты так хотела этот рецепт клёцок со сливами — самый знаменитый рецепт бабушки Йоны. Ну, так я тебе тут расскажу то, что я помню, как она делала и немного — как моя мама. Только знай, что для меня клёцки со сливами были лучшее блюдо в нашем доме, давно еще, в Вене. И ещё знай: моя мама делала клёцки лучше всех, но это отнимало у нее много сил и причиняло боль в ногах. Она подавала нам огромное блюдо, у которого был запах, как, наверное, был в раю. Снаружи они были покрыты хлебными крошками и сахаром, а внутри был сок от слив, которые кипели, и весь сок впитался в тесто. Это мечта!

Поверь мне, что ни разу не осталось ни крошки. Только потом, когда блюдо пустое, нечем дышать, потому что все нападали и съедали шнель.

И ещё я должен тебе сказать: потому что нельзя достать на рынке настоящие сливы Санта-Роза, которые подходят лучше всего, тебе придется взять то, что тебе продадут на рынке. Только выбери спелые и мягкие сливы, цвет которых сильный, как сердце Душки, а кожа упругая, как у тебя.

NB. Я не уверен, что у тебя получится. Чтобы приготовить такие клёцки, нужно много терпения и точности, чего, я думаю, у тебя пока недостаточно. Но хватит болтать, теперь делаем.

Еще один NB. Дорогая Мирьям говорит, что она пришлет тебе такие клёцки всегда, когда ты попросишь. Она такая!

Клёцки со сливами — или, как мы говорим,

«бак офст клайте», это название

для разных клёцок с фруктами

А это надо приготовить, чтобы было под рукой:

— полкило картошки красивой, как камни после дождя

— стакан белой и чистой муки, из которой выкинули весь мусор

— одно свежее яйцо номер 1 (номер 2 тоже хорошо)

— 50 грамм масла (твоя бабушка заботилась о моем холестерине и клала маргарин, но это не то)

— соли совсем чуть-чуть, чтобы тесто было эластичным

— и самое главное, это сливы. Сколько? Примерно двенадцать или немного больше. Помнишь, что я сказал? Такие сливы, к которым только притронешься — и услышишь звук сока.

Еще очень важно для финиша приготовить глазурь, которая превратит клёцки в бриллианты.

— полпачки масла, делать нечего, я тебе говорил — от вкусного полнеют

— два стакана хлебных крошек, которые бабушка сама молола из сухого хлеба, но ты, конечно, купи готовые, и это тоже хорошо, только чтобы были свежие

— и еще пачка сахарной пудры, которой потом надо посыпать клёцки для цвета

А теперь — как делать: пожалуйста, Габиляйн, запиши и хорошо запомни, хорошие вещи не делают кое-как.

1. Сварить картошку в мундирах в соленой воде. Сколько времени? Скажем, примерно полчаса, но важно, чтобы они были мягкими, как сердце твоего отца. А если не знаешь, сколько времени? Попробуй вилкой, если входит — значит готово. Потом сливаешь воду и сразу же очищаешь под струей из крана. Это очень легко. Только немного горячо.

2. А теперь осторожно и с терпением, которого у тебя, наверно, пока нет, разомни картошку (лучше всего вилкой. И не дай бог оставить комки!), постепенно добавляй масло, продолжая разминать, пока не получится густое пюре.

3. Что теперь? Положи в миску, добавь муку и яйцо и хорошо вымеси руками. Твоя бабушка говорила, что тесто надо чувствовать. Долго месить и прислушиваться к нему. И дорогая Мирьям тоже так делает. Если чувствуешь, что тесто липкое, добавляешь немного муки, а если слишком твердое — немного горячего молока. Пока не будет липким — тесто должно быть мягким и нежным, чтобы делало все, что ты захочешь.

Положи тесто на час в холодильник, чтобы оно отдохнуло и все, что ты положила, хорошенько соединилось.

Только не дай бог не заморозить! И не забыть, чтобы не получилось твердое, как голова твоей тети Рут.

Теперь займемся сливами: хорошенько помой их и хорошенько высуши. И не забудь вынуть косточки. Вот и все.

Теперь как готовить:

Начинаем разделывать тесто на клёцки. Тут, Габриэла, нужен большой опыт. Пробуешь и пробуешь, пока поймешь, сколько взять теста, до какой толщины раскатать, как свернуть и защипать, чтобы потом ничего не раскрылось. Но если несколько штук не получатся, не страшно. Нужен только опыт.

Итак. Берешь большую ложку теста, распластываешь его на ладони легкими похлопываниями, пока не станет как обертка. Кладешь посредине сливу и оборачиваешь ее тестом (на руках должна быть мука, чтобы не прилипало). Когда сделаешь первый раз удачно, поймешь.

В большой кастрюле, что я тебе купил на Рош а-Шана, вскипяти много воды с ложечкой соли. Когда вода закипит, опускай в кастрюлю клёцки, только осторожно, медленно, чтобы не ударились, как будто это маленький ребенок, который в первый раз съезжает с горки.

Теперь все в кастрюле. Ложкой с дырками помоги им подняться со дна, чтоб не сидели там и не разговаривали. Клёцки должны плавать наверху, как плавала дорогая Мирьям, когда нас на Песах возили на Мертвое море.

Когда вода опять закипит, вари 10 минут на среднем огне.

Тем временем — не бездельничать! В большой сковороде растопи масло, добавь часть хлебных крошек, немного пожарь и добавь 2 ложки сахара (жарить всего 2–3 минуты).

Посыпь блюдо крошками и выложи клёцки, которые достаешь из кастрюли этой странной ложкой с дырками. Полей глазурью из сковороды. Сверху посыпь на клёцки оставшиеся крошки.

Даже не придется приглашать семью к столу. Клёцки сами приведут всех в кухню. Две минуты — и всё! Нет клёцок.

Вот так-то, Габиляйн. Твой Душка наверняка попросит добавки, так что тебе придется приготовить двойную порцию. И помни — потом целую неделю надо соблюдать диету.

Дорогая Мирьям просит сказать тебе, что она кладет в тесто из картошки ложку манки. Возможно. У нас дома было не так. Но может быть и так.

Если ты их сделаешь и пригласишь нас, мы возьмем такси и приедем. Только знай, что наш Якоб всегда плачет, когда видит такие клёцки. Это вкус его дома.

Благодарю:

Альму Коэн-Варди — чудесного редактора и много более, чем просто редактора.

Кармелу Аври Неэман — за немецкий словарь и прекрасный рецепт.

Тали Быковски, преподавшую мне урок по алмазным порошкам.

Примечания

1

Маленький Меир и большие Гималаи (идиш).

2

Сумасшедшими (идиш).

3

Евреи, помогите, помогите мне, евреи… (идиш)

4

Ненормальный (идиш).

5

Всё в порядке (нем.).

6

Дорогая (нем.).

7

Ты приедешь? Пожалуйста! (нем.)

8

Имя бабушки — Йона, что означает «голубь».

9

Хватит (нем.).

10

Всё в порядке. Открой, пожалуйста, дверь (нем.).

11

Випассана — одна из наиболее древних техник медитации Индии.

12

Этот пес (нем.).

13

Яркон — река в северной части Тель-Авива.

14

Дорогой Якоб (нем.).

15

Шамир (иврит) — укроп.

16

Раанана — город в Израиле.

17

Нана (иврит) — мята.

18

Яэль Бар-Зоар, Эсти Закхайм — популярные израильские актрисы.

19

Габима — драматический театр в Тель-Авиве.

20

«Мир сейчас» — внепарламентское общественное движение в Израиле, требующее территориальных и политических уступок во имя мира.

21

Хулиганка Габи слегка изменила официальное объявление, исходя из похожести слов «дирекция» и «обувь».

22

Речь идёт о южном и северном концах Тель-Авива, население которых резко различается по этническому составу и имущественному цензу. Яффо, до 1950 года бывший самостоятельным городом, входит в состав южного Тель-Авива.

23

Абир (иврит) — рыцарь.

24

Сейчас (нем.).

25

Быстрее, пожалуйста (нем.)

26

Свиток Эстер повествует о событиях, происходивших в Персии во времена правления Ахашвероша (Артаксеркса), когда царица Эстер спасла еврейский народ от истребления.

27

«Давар» и «а-Арец» — газеты с ярко выраженной левой окраской.

28

Узо — греческая анисовая водка.

29

Да, да, понимаю (нем.).

30

Намёк на фильм Ф.Феллини «Джульетта духов».

31

Дорон Джамчи — израильский баскетболист.

32

«Кник-кнак» — искажённое knick-knack (англ.).

33

«Джетс» («реактивные») и «Шаркс» («акулы») — враждующие уличные банды в мюзикле «Вестсайдская история».

34

Филип Марло — частный детектив, герой романов американского писателя Реймонда Чандлера.

35

Так она не сможет нам помешать (нем.).

36

«Бейт Цви» — высшая школа сценического искусства в Рамат-Гане.

37

Мезуза — пергаментный свиток со священными текстами в металлическом или деревянном футляре, прикрепленный к дверному косяку. Благочестивые евреи касаются мезузы пальцами, которые затем целуют.

38

Новая свободная пресса (нем.).

39

Ли ор (иврит) — мой свет.

40

«Драй накет мейдхен» (нем.) — «Три обнажённые девушки».

41

Молчи (нем.).

42

Очень плохой человек (нем.).

43

Ремиз — карточная игра.

44

Она плохой человек (нем.).

45

Ахитофель — советник царя Давида, подстрекавший сына Давида Авессалома к бунту против отца.

46

Пеки, пеки пирог. Пекарь звонил, звонил всю ночь, звонил всю ночь… (нем.)

47

Сабих — род бутерброда со сложной начинкой, обязательными компонентами которой являются жареные баклажаны, печеные яйца и зелень.

48

Алте захен (идиш) — старые вещи. Так в Израиле называют арабов-старьевщиков.

49

История, описанная в Танахе: «Книга Шмуэля», глава 9.

50

Организация «Новая семья» — группа адвокатов, содействующая заключению альтернативных браков.

51

На следующей странице вы найдете знаменитый рецепт бабушки Йоны — клецки со сливами.

Content

Адива Гефен
Алмазная пыль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания