Сабило Иван

Мастер

Иван САБИЛО

МАСТЕР

Повесть

Виктор Алексеевич Плетнёв опаздывал на работу.

Его нынешняя ночь прошла без сна, и утро из-за этого идёт кувырком. К чему он только ни прибегал, чтобы уснуть: мысленно считал в алфавитном порядке страны Европы, которых, как известно, сорок две, всякий раз не досчитывался одной-двух и начинал сначала - не помогло; вспоминал вальсы Штрауса и другие вальсы - безрезультатно; пытался представлять бесконечность мира - это его только раздражало. Весь вечер и всю ночь он думал о Нелли Георгиевне, которая вчера не приехала к нему, хотя договаривались. Потом она позвонила и сказала, что благодарит его за дружбу и за всё хорошее, что было между ними целых три года. Но все три года она чувствовала себя виноватой, и пришла пора в их отношениях поставить точку. Она говорила сухо, без волнения и сожаления. Ясно, что всё продумала и не случайно пришла к такому решению. «Не понимаю! - крикнул он в трубку. - Что с вами? Вы можете объяснить?» - «Ничего особенного, просто всё труднее скрывать от семьи мою отдельную жизнь. Но не только это». И прервала разговор. Он пытался дозвониться до неё, потребовать объяснений, но она отключила мобильник.

Всю ночь его томили воспоминания, он ворочался в постели и остро, как никогда раньше, видел, представлял себе её лицо, её нежное, совершенное в каждом порыве и движении тело и мучил себя единственным вопросом - почему? Он вставал, пил воду, включал телевизор и подолгу наблюдал каких-то уродов, какую-то дьявольщину, которой полнились почти все ночные программы. Ещё никогда он не чувствовал себя так зябко и одиноко. И думал, что завтра снова будет ей звонить, спрашивать, а если не поможет, то поедет к ней на почту, чтобы заставить её отказаться от своих слов. Думал и не верил в это, потому что понимал: такие решения принимаются неспроста. «Она же сына мне доверила, сделала его нашим тайным посредником - и нате... »

Утро тоже не задалось, и всё валилось из рук. Вначале замешкался с бритьём. Тут же прибежала соседка - ей, видите ли, нужно срочно на дачу, так она хочет оставить у Виктора ключи от своей квартиры, потому что муж отбыл в командировку, а когда вернётся, не сможет попасть домой, так как забыл ключи. Она видела, что Виктор торопится, но всё не могла закрыть рот. И умолкла лишь на лестнице, после того как он вышел вместе с нею и захлопнул дверь. В метро он тоже потерял немало времени, когда электричка по неизвестной причине застряла на одном из перегонов. Так что серьёзно опаздывал на работу в училище, где его ждала столярная группа первогодков. А тут ещё позвонила тётка Тамара и, глотая слёзы, рассказала, что вчера умер её муж Николай. И попросила помочь с похоронами, так как других помощников у неё нет.

Конечно, он поможет и сделает всё, чтобы облегчить её участь. Он любил Николая Михайловича и относился к нему с большим уважением. А вот опоздание на работу ему просто так не сойдёт. И поделом. Не забывай, что есть профессии, где опоздание граничит с преступлением. Не может учитель или, как он, мастер производственного обучения, опоздать даже на минуту. Тем более, когда твоя группа в училище не совсем на хорошем счету. В таких группах не редкость ЧП, в особенности, если ребята предоставлены самим себе. Но даже если в твоё отсутствие ничего не случится, всё равно за опоздание схлопочешь выговор. Шут с ним, с выговором, лишь бы пацаны потерпели со своими вечными выкрутасами. А то обязательно, как чёрт из табакерки, возникнет какой-нибудь Колганов или Ярёма, от кого только и жди очередной пакости. Вдруг превратятся в людей-пауков и полезут по стенам на крышу. Или пойдут воровать сигареты в «Пятёрочку». А могут вообще решить по-простому: нет мастера - и айда по домам. Короче, после разговора с Нелли Георгиевной он ко всему готов, а более всего к неприятностям.

Но, оказывается, он плохо знал своих «короедов», как их называли в училище и как они сами называли себя. И случилось такое, чего он никак не ожидал. Лишь вчера назначенный им староста группы Миша Матвеев, оценив обстановку, позвонил ему и сказал, что, пока Виктор Алексеевич в пути, он не будет держать ребят в училище, а потащит их на комбинат. И посоветовал мастеру катить прямо к проходной. Виктор Алексеевич мысленно похвалил Мишу за находчивость и впервые за это утро перевёл дыхание.

***

Он приехал на комбинат в тот самый момент, когда вахтёры проверяли его группу по списку. Будь при них мастер, они бы этого не делали, но без него решили не отступать от давнего, ещё не ими заведённого, порядка.

- Мои, мои! - бодрым, но и виноватым голосом произнёс Виктор Алексеевич вахтёру и, протиснувшись вперёд, ступил первым в помещение комбината. За ним направились ученики - двадцать пять будущих столяров. За проходной ребята построились в колонну по два и пошли. Он отыскал глазами старосту - маленького крепыша с насмешливым лицом и умными, чуть навыкате глазами, подождал, пока тот подойдёт, и молча пожал ему руку: молодец!

- Всё путём, - сказал Миша Матвеев. - Но если когда снова задержитесь, позвоните. Чай, мобила теперь у каждого.

- Годится, - кивнул Виктор Алексеевич. - Только обещаю: следующего раза не будет. Держи, командир, открывай наш офис, - усмехнулся он и в знак особого расположения протянул ему увесистую связку ключей. - Открывая дверь, прижми её коленом, а то погода сырая, и она слегка набрякла.

Чуть впереди подпрыгивающей походкой шагал долговязый Юра Бородин, сын Нелли Георгиевны. Голова и плечи опущены, руки глубоко засунуты в карманы светлой куртки - видно, что погружён в себя и нет ему никакого интереса до остальных. Все его мысли теперь о суде. Уголовное дело не пустяковое и крайне неприятное. В начале сентября он в компании друзей-фанатов возвращался вечером с футбола. Их любимая команда одержала очередную победу, и настроение парней зашкаливало за все пределы. Бесились как могли, ездили друг на друге, задирали прохожих. На радостях он остановил возле поликлиники девушку, чтобы, как он объяснил, поближе познакомиться. Девушке не понравилась такая настырность, и она сказала: отстань. Тогда он вытащил перочинный ножик и дважды уколол её в предплечье, заставляя назвать своё имя. Девушка закричала, приятели бросились врассыпную. Он побежал за ними, а ночью к нему в дом явилась полиция, доложила родителям о поступке сына и увезла Юру в следственный изолятор. Оказалось, девушка зашла в поликлинику, обратилась к врачам за помощью и рассказала, что произошло. Врачи сообщили куда следует. Прилетела полиция, задержала на улице нескольких парней, среди которых оказались и те, что были с Юрой на футболе...

Утром с ним разговаривал следователь. Юра во всём признался, и его отпустили, предупредив, что дело будет направлено в суд. Вскоре следователь потребовал характеристику на Бородина, и мастер написал её, указав в ней только положительные черты - других он здесь не проявил.

Этот нескладный и не слишком разговорчивый парень был у мастера на особом счету. Взять его в свою группу попросила мама - Нелли Георгиевна, с которой у Виктора Алексеевича сложились давние близкие отношения. Познакомились они в санатории под Сестрорецком три года назад. Виктор Николаевич, будучи абсолютно здоровым, впервые попал в оздоровительное учреждение. Два дня томился от скуки, хотел уехать, но потом стал по утрам бегать к заливу на зарядку, включая в разминку упражнения с увесистым булыжником... и остался. В первое же утро он увидел высокую стройную женщину-брюнетку в коротких шортах и прозрачной кофточке. Она стояла босиком на зыбком песке берега и следила за чайками, что низко летали над выступавшими из воды камнями.

Виктор Алексеевич прикрыл глаза и... оказался на необитаемом острове. Он здесь уже пятнадцать лет, истосковался по людям, потерял надежду хотя бы на случайный корабль, а тут человек, женщина, да ещё какая!

Остановился рядом, радостно выдохнул:

- С хорошей вас погодой!

- Сама удивлена, - сказала она, продолжая смотреть на чаек. - Радио нам обещало дождь и ветер.

- Ошиблись и на этот раз. Погоду сложно угадать.

- Разве? У них же там спутники, синоптики?

- Всё равно. А вы чайками любуетесь?

- Да, они успокаивают и заставляют думать, что всё будет хорошо.

- Согласен, они бесподобны. Я где-то читал, что души погибших моряков переселяются в чаек, поэтому их особенно любят моряки.

Она повернула голову - обычное женское лицо с карими глазами и ровным, узким носом. Под глазами небольшие голубые разводы, сеточки морщинок. Немолода, но привлекательна своей женственностью и улыбкой, точнее, полуулыбкой, когда губы не открывают зубов. Они познакомились. Виктор Алексеевич узнал, что у Нелли Георгиевны муж-дальнобойщик и сын-семиклассник. Теперь отец повёз его на машине на свою родину, в Аркуль, что на Вятке. Она же выбрала санаторий, так как в машине её всегда укачивает. Служит оператором в почтовом отделении и очень устаёт. Когда он сказал, что работает мастером в училище, она особенно внимательно посмотрела на него, расспросила о профессии столяра и предположила, что когда-нибудь её сын тоже придёт к нему.

Виктор Алексеевич поинтересовался, знает ли она, что многие родители и даже учителя пугают своих деток: «Будете плохо учиться - пойдёте в пэтэу!» Да, знает, но тяга сына к учёбе такова, что никаких других учебных заведений ему не одолеть.

- Из нашей системы тоже вышло немало выдающихся людей, - бодро сказал он. - Один из них - Гагарин.

- Вы считаете Гагарина выдающимся?

- Да, разумеется. Не учёным, не государственным деятелем, а человеком.

Они так долго ходили по берегу залива, так увлечённо разговаривали, что опоздали на завтрак и явились только к обеду. Тогда же он узнал, что Нелли Георгиевна старше его на семь лет и не представляет себе дружбы с юнцом. А когда он гордо заявил, что ему уже четверть века, Нелли Георгиевна сказала: «Успокойтесь, все ваши девушки ещё учатся в школе». В доме отдыха они радовались общению друг с другом, много разговаривали, ходили на залив, но только в самый последний вечер он её поцеловал. А чувства их раскрылись в городе, когда Виктор Алексеевич пригласил Нелли Георгиевну к себе на свой день рождения...

***

Вспомнив это, он почувствовал, как его телесная сущность остро напомнила о себе. И удивился, что Нелли Георгиевна решилась прервать их отношения именно сейчас, когда от него, мастера группы, что-то зависело в судьбе её сына. Значит, на самом деле причина серьёзная, раз даже это её не остановило. Он глубоко вздохнул, догнал Юру и положил руку ему на плечо:

- О чём печалишься? Суд назначили?

- Да, в понедельник.

- Родители переживают? Им сейчас труднее, чем тебе? - сочувственно спросил он.

- И не говорите. Мама совсем извелась. Она считает, её бог за что-то наказал. Просит батю, чтобы он кому-нибудь денег предложил.

- Предлагал?

- Нет, боится, что и его привлекут за попытку взятки.

- Я думаю, он прав. А тебе советую на суде попросить у девушки прощения. Она там тоже будет, должна быть. Вас не пробовали мирить?

- Мама пыталась, но её матерь ни в какую.

- Что ж, такова реальность. В котором часу начало суда?

- В четыре.

- Хорошо, что после занятий. Я тоже приду. И покайся. Главное, попроси у девушки прощения. Не веди себя гордо, как некоторые. Судьи тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо.

Он говорил это и слышал, как за спиной острили ребята:

- Наш мастак нынче жонку всю ночь петрушил, потому и дрыхнул до обеда.

- Ты чё, он не женатый. Он за библиотекаршей Мариной ухлёстывает.

- Во бухнул, откуда ты знаешь?

- Обээс вещает. Знаешь, что такое обээс? Одна баба сказала...

По голосам он узнал Юру Богданчика и Сашу Воронкова - известных болтунов. Оба из пригородного посёлка Левашово, оба в училище направлены комиссией по делам несовершеннолетних. Можно бы и в колонию за то, что отобрали у второклассника мобильный телефон и заперли учительницу математики в женском туалете. Но решили, что они ещё просто дурные, а давать срок подросткам за глупость, к счастью, пока непринято.

- Разговорчики! - обернулся мастер. - Трудились бы так, как языками фугуете.

Богданчик и Воронков заулыбались - до чего стеснительные, скромные мальчишечки. И никто не поверит, что минуту назад несли ахинею про своего мастера.

Что касается библиотекарши Марины, то и здесь они ошибались - не «ухлёстывал» он за ней, понимая всю бесперспективность этого дела. Сначала из спортивного интереса пробовал увлечь, заходил в библиотеку, вёл разговоры о писателях, и ей нравилось, что он начитанный человек. Даже собирался пригласить её в театр и спросил, какие спектакли ей по душе - драматические или музыкальные. Но она поблагодарила его и сказала, что у неё есть с кем ходить в театры. Ещё бы: умна, красива, только что с отличием окончила университет культуры и искусств, поступила на заочное отделение аспирантуры. А в училище пришла работать только потому, что здесь преподавателем компьютерной графики работала её мама, Евгения Борисовна. Та решила дать своей дочке возможность попрактиковаться, присмотреться в учебно-трудовом коллективе, чтобы затем целиком уйти в науку и стать профессором.

Виктор Николаевич знал, что так и будет. В мире немало папочек и мамочек, которые занимаются детьми с их рождения. Его родители не такие. Точнее, стали бы такими, если бы имели хоть малейшую возможность. Ему было семь лет, когда страну стала терзать перестройка. Отец и мать, чтобы «выжить», из инженеров превратились в челночников. Они ездили в Турцию и Польшу, привозили одежду и обувь и не то чтобы прохладно относились к его образованию и воспитанию, а просто верили, что он без посторонней помощи разберётся в школьных проблемах и найдёт, как распорядиться отпущенным ему на детство временем. Сыт, одет, а в остальном пусть действует, как бог на душу положит. Им некогда, они заняты. К тому же есть бабушка Нина, так что не пропадёт. Но бабушка вскоре умерла. Его ранняя самостоятельная жизнь привела к тому, что он неплохо окончил девять классов, затем это же училище, где получил специальность столяра пятого разряда, а напоследок - индустриально-педагогический техникум, после которого стал мастером производственного обучения. И считал, что, несмотря на разор в стране, который, по выражению отца, «учинила контра», судьба его ничуть не обделила, дала трудную и красивую работу - быть мастером и педагогом. А если к этому добавить, что все годы, проведённые в училище и техникуме, он занимался каратэ под руководством опытного тренера Владимира Сергеевича и выполнил мастерский норматив, то, в самом деле, можно считать, что жизнь удалась. Точнее, удалось её начало. Он и теперь частенько заходил к Владимиру Сергеевичу в спортзал, работал, что называется, «для себя» и помогал ему на тренировках.

Не удалась жизнь у родителей. Отца убили бандиты, узнав, что он везёт из Турции партию дублёнок. А мама скончалась от кровоизлияния в мозг через полгода после его смерти.

Осиротев, он стал жить у маминой сестры тётки Тамары и её мужа Николая, а летом вместе с ними переселялся в деревню, в бабушкин дом на берегу Кре- мянки. Его двухкомнатную квартиру в центре города практичная тётка сдавала надёжным людям. После техникума Виктор ушёл в армию, и тётка продолжала её сдавать. А когда вернулся, узнал, что на его личном счёте накопились немалые деньги. К тому же он имел неплохую по нынешним временам зарплату в училище. Пора было начинать семейную жизнь, и он, влюблённый в Нелли Георгиевну, просил её стать его женой, но она, хоть и радовалась такому предложению, всё же не собиралась разводиться. Однажды Виктор попросил её рассказать о муже. После долгого молчания она сказала: «Уже то, что я с вами, всё говорит о нём». - «Что именно?» - настаивал Виктор. - «Я не хвалю ни себя, ни вас за то, что я с вами, - сказала она. - Хотя, думаю, у меня есть оправдание... Я девятнадцатилетней второкурсницей вышла за него замуж, бросила университет, родила сына. И всё, как выяснилось, для того, чтобы он изменял мне с проститутками...»

То, что она рассказала, было не ново и по-современному тупо. Её муж- дальнобойщик в одной из своих поездок воспользовался услугами «плечевой», как называли дорожных проституток. Девушка оказалась не только профессионалкой своего дела, но и настоящей шантажисткой-вымогательницей. По номеру фуры она разыскала его телефон, заявила, что он заразил её венерической болезнью, и потребовала компенсацию в триста тысяч рублей. Он посмеялся над ней, сказал, что не болен, и положил трубку. Через день снова звонок - на этот раз к телефону подошла Нелли Георгиевна. Жёсткий мужской голос коротко доложил суть вопроса и посоветовал не упорствовать, а раскошелиться. И чем быстрее, тем будет лучше для него, для неё и для их сына.

«Вы себе не представляете, что со мной было, - сухо сказала она. - Я насмотрелась «учебных» кинофильмов по телевизору и знала, что бывает после таких предупреждений. Собрала все домашние деньги, получила зарплату за месяц, влезла в долги, но вышла из положения. Муж противился, говорил, что его только пугают. Когда тот же голос снова позвонил, я назначила встречу и отдала деньги».

Она ни словом не обмолвилась о том, что пережила, только добавила: «После этого моё замужество сделалось формальным. Ни его просьбы о прощении, ни заверения, что ему преподан жестокий урок и больше он никогда не оступится, не могли изменить моего к нему отношения. Мы остаёмся под одной крышей только потому, что есть сын, что он привязан к отцу и ничего не знает о моих переживаниях... Наверное, я бы сошла с ума, если бы не вы...»

Кровь бросилась в голову Виктора Николаевича при этих воспоминаниях. Он чуть не застонал, но рядом были ученики, а им совершенно неинтересны его чувства. Придя в себя, он снова услыхал голоса Воронкова и Богданчика, которые сейчас спорили о лекарстве от СПИДа, и подумал: «Миша Матвеев - ученик, и Воронков с Богданчиком - ученики, а какая разница!» Он с теплотой посмотрел на Мишу. Ему с первого дня знакомства понравился этот парень, его чистоплотность в поступках и словах. История жизни Миши Матвеева банальна до глупости: папа сидит за попытку ограбления ломбарда, а мама давно сделала своей лучшей подругой бутылочку. Приютила Мишу и взяла над ним опекунство бабушка - весьма пожилая, к тому же больная сахарным диабетом женщина. Виктор Алексеевич, войдя в положение парня, предложил устроить его в общежитие при мебельном комбинате. Но Миша поблагодарил и отказался. Нельзя ему отдельно от бабушки - без него ей будет ещё труднее.

***

В тяжёлых раздумьях мастер немного отстал от колонны и тут увидел, что в ней происходят какие-то перемещения. Ребята стали оглядываться на него, словно чего-то испугались. Оказывается, причиной их смущения явились двое молодых людей, которые вышли из сборочного цеха и, заметив колонну, почему-то остановились.

Виктор Алексеевич догнал Богданчика и Воронкова, что плелись позади всех, взял Богданчика за локоть:

- Кто они? - показал на молодых людей.

- Дак эти...

- Мы не знаем, - перебил дружка Воронков.

- Не врать! - тихо, но грозно сказал мастер.

- Дак наркоту продают, - сказал Богданчик. - Уже подходили, предлагали.

- А наши?

- Не, не брали. Ни у кого таких денег нету. Видно, снова будут предлагать.

Виктор Алексеевич отошёл от них, достал мобильник, набрал 02 и сказал в трубку, что, если полиция сработает оперативно, можно будет задержать торговцев наркотиками с поличным.

Он обогнал учащихся и поднял руку. И боковым зрением следил за теми двумя. Они отошли к цеху и топчутся, ожидая, когда группа двинется дальше.

- Почему я вас остановил? - сказал мастер. - Мы четвёртую неделю ходим на практику. Пришла пора немного рассказать вам о мебельном комбинате. Отсюда видны все три цеха: основной, стекольный и сборочный. Слева - основной, в нём, с помощью высокоточного оборудования, изготовляется мебель. Справа - стекольный, в нём ведётся работа со стёклами и зеркалами, а также наносятся тонирующие и укрепляющие плёнки. А по особому заказу можно сделать и рисунки на стекле.

Виктор Николаевич говорил и смотрел за спины ребят, в сторону проходной - не появилась ли полиция? Догадались бы в гражданских шмотках прикатить, а то эти двое пулей рванут, заметив полицейские мундиры, - ищи свищи их тогда. Из проходной вышли женщина в джинсовой куртке и трое мужчин, одетых кто во что.

«Нет, не они, вещаем дальше...»

- А прямо перед вами - сборочный цех, - продолжал он. - Сюда направляется продукция из первых двух цехов. Отсюда выходит полноценная мебель, готовая к долгой жизни и радостям того, кто ею пользуется...

Молодые люди у цеха бросали на мастера недовольные взгляды, что держит пацанов, но не уходили. В это время женщина и трое мужчин поравнялись с группой, женщина спросила:

- Вы - Плетнёв? Мы по вашему звонку.

- Хорошо, что вовремя. Видите у цеха двоих?

Он сказал это и продолжал рассказ. Женщина осталась рядом, а трое мужчин направились к тем двоим. Что-то заподозрив, парни стали отступать за цех, но полицейские догнали их и надели наручники. Подвели к учащимся, старший по возрасту полицейский спросил у задержанных:

- Вы кто и почему не на работе?

- На работе. Просто вышли покурить, - сказал один. Он волновался, дрожала нижняя губа.

- А какие вопросы? - напирая на басы, поинтересовался другой.

- Наши вопросы могучи, как матросы. Что держим в карманах? - Полицейский обвёл учащихся глазами: - Всех остальных прошу быть свидетелями.

- С какой стати? Вы кто такие? Не имеете права, - заверещал один из задержанных.

- Заткнись, - басом посоветовал ему напарник.

- Прошу извинить, - сказала женщина и стала проверять карманы. В её руках оказалось три прозрачных полиэтиленовых мешочка, в которых находились сложенные по-аптечному бумажные пакетики.

- Наркотой промышляем? - спросил полицейский.

- Мы не знаем, откуда это, - вскинул голову один.

- Посидите в кутузке, вспомните!

Все увидели, как открылись ворота комбината и на территорию въехал небольшой полицейский «воронок».

Наркоторговцев поместили в него, полиция записала фамилию мастера и номер его группы и укатила. Долго молчавшие ребята вдруг затрещали на все лады, обсуждая происшедшее. Мастер окончил свой рассказ и повёл их дальше.

***

Приземистое кирпичное здание столярных мастерских, где учащиеся проходили производственную практику, состояло из двух помещений. В первом установили тридцать верстаков для практикантов, второе предназначалось для механической обработки древесины. Здесь были старые циркульные, ленточные, маятниковые и лобзиковые пилы, строгальные, фрезерные и токарные станки, а также пять новых деревообрабатывающих станков с программным управлением. На широких столах для ручной сборки и склейки щитов покоились хомуты и струбцины. В углу на высокой прочной табуретке стояла электроплитка, на которой разогревался мездровый и казеиновый клей. При входе в мастерскую располагалась небольшая комната для мастеров, где стоял телефон и куда для назиданий и внушений приглашали провинившихся учеников.

Виктор Алексеевич сначала остановился на проблеме наркотиков и заявил, что он против отмены смертной казни.

- Лично бы я за торговлю наркотиками казнил! - сказал он. - В особенности за детей. Если втянул в наркоту несовершеннолетнего - смерть! С полной конфискацией имущества. Если ты в целях обогащения загубил детские души, а на вырученное бабло накупил кучу движимого и недвижимого барахла - всё, абзац. И тебе, и твоему барахлу. Вы согласны со мной?

Молчат. Только староста Миша Матвеев громко ответил:

- К нам это не относится.

- И хорошо. И правильно, - кивнул мастер. - Поднимите руку, кто хотя бы раз пробовал наркотики. Итак?

Поднялись две руки - Богданчика и Воронкова.

«И здесь они, - подумал, но не удивился мастер. - Две поганых овцы, которым нужен особый пастух».

- А сейчас? - грозно спросил он.

- Больше не тянет, - повертел головой Богданчик.

- То-то же, - сказал мастер. - Я думаю, те ребята, которых сейчас забрали, уже жалеют, что затарились таким дерьмом. А впереди следствие, суды, выявление организаторов и соучастников. Ох, коллеги, не хотел бы я оказаться на их месте... Богданчик, убери пилу с шеи Воронкова - она его зарежет... И скажу самое главное, что пришло сейчас в голову: нужно стремиться жить так, как жили первобытные люди. Что я имею в виду? А то, что у них не было и не могло быть ни спиртного, ни наркоты, ничего такого, что могло их рас-че-ло-ве-чить. У них было только то, что их о-че-ло-ве-чи-ва-ло: прежде чем поесть - пробежать двадцать километров за оленем, прежде чем попить - дойти до ручья. Прежде чем поспать, найти подходящую пещеру или высокое дерево. И не храпеть, чтобы не разыскал тебя по твоему храпу лев или тигр и не слопал тебя. То есть было стремление к тому, что продолжает жизнь, а не убивает её. Понятно говорю?

Всё, на этом конец. Остальные слова будут во вред всему уже сказанному. Теперь к делу.

Он, как обычно, отвёл несколько минут на подготовку к занятиям и, когда ребята, надев тёмно-серые комбинезоны, расположились на рабочих местах, поднялся на невысокую кафедру к своему верстаку.

- Стать столяром, - сказал он, - это значит в совершенстве овладеть более чем ста двадцатью инструментами. Сегодня вам предстоит освоить продольный распил доски. Что для этого нужно? Сначала при помощи метровой линейки и карандаша наносите по всей доске прямую линию. После этого зажимаете доску в верстаке, вот так. Берёте ножовку или лучковую пилу и начинаете пилить. Но не энергично, а в недодачу. То есть не пускайте полотно пилы на всю мощь, а немного придерживайте, чтобы можно было ею управлять. И чтоб сама она не пошла, куда ей захочется. Показываю!

Дав задание, прошёлся по рядам, наблюдая, как ребята приступают к делу. Затем отправился в комнату мастеров и присел на «трон» - так учащиеся называли высокое деревянное кресло из красного дерева, которое их предшественники сделали много лет назад. Прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он был доволен собой. Сегодня он нашёл для учеников слова, которые они запомнят. А то всё бурчим: этого нельзя и того нельзя. А почему нельзя? Чем ты можешь подкрепить своё «нельзя»? Вот сказал им про первобытного человека и не только протянул нить от них теперешних, современных и бесшабашных, к дальнему родственнику за гранью тысячелетий, но и дал простор для сравнения. Кто им ещё такое скажет, кроме меня?

Пока не ушло вдохновение, он хотел позвонить Нелли Георгиевне, но побоялся, что снова не получится разговора, и пересилил себя. А вместо этого позвонил директору училища:

- Валентин Трофимыч, это я, Плетнёв. Я вас не отвлёк?.. Да, в мастерской трудовой уклад. О чём хочу вас попросить: будет время, свяжитесь, пожалуйста, с директором мебельного комбината и напомните ему, что пора заключить новый договор. Как в прошлом году. Они нам - заказы и деньги, а мы им - продукцию. Уже к Новому году мы готовы сотворить несколько сотен платяных вешалок и табуреток, а после каникул приступим к производству прикроватных тумбочек для больницы. Таким образом, наша практика будет иметь не только оценочный, но и материальный интерес.

- Сколько тумбочек сотворите до лета? - спросил директор.

- Пока договоримся на сто, а там посмотрим.

- Хорошо, успеха! - согласился директор и готов был положить трубку, но Виктор Алексеевич остановил:

- Валентин Трофимыч, у моей родной тётки Тамары умер муж, завтра похороны. Прошу отпустить на один день, чтобы помочь. У ребят завтра теория, и я...

- Сколько лет было, и от чего умер? - поинтересовался директор.

- Точно не помню, около шестидесяти. Ночью во сне отказало сердце. Вечером напился чаю, лёг и уснул. И навсегда. Хороший был мужик, машинист тепловоза.

- Надо, значит, надо, - сказал директор. - Материальная помощь нужна? Тогда примите наши соболезнования. А я попрошу зама по учебной части, чтобы присмотрел за вашей группой.

«Нормальный мужик! - мысленно одобрил директора Виктор Алексеевич и пожалел, что отказался от материальной помощи. - От души хотел помочь, а я не оценил... »

В кармане заелозил и запел электронным голосом телефон. Звонила тётка Тамара. Сказала, что ей удалось быстро собрать документы, и, уточнив, сможет ли он завтра быть на похоронах, предложила оформить на него их загородный дом. Он не согласился. В памяти возникло далеко не новое деревянное строение с большими окнами и высоким крыльцом. Сколько летних каникул провёл он там, у бабушки Нади и потом у тётки Тамары. Сколько рыбы выловил с дедом Иваном в быстрой и полноводной речке Кремянке. Дом стоял на отшибе, словно выбежал из деревни и застыл на её высоком берегу, поражённый открывшейся красотой: река, берега в зеленых зарослях и два солнца - одно в небе, другое в воде. Лет пять уже он не был там и теперь невольно прикинул, сколько с домом будет возни. А так как у него есть хорошая квартира в городе, то без раздумий посоветовал тётке продать это недвижимое имущество и поставить крест на своей прошлой деревенской жизни.

- Вот так сказал - «недвижимое имущество»! - обиделась тётка. - Не называй такими казёнными словами наш родовой очаг.

- Извини, случайно.

- Во-вторых, продать значит лишиться его навсегда. Когда-то ещё твой дед - мой покойный батюшка - наставлял: «От родины не отрекайся и родного дома не продавай». Если б ты согласился, то можно было бы туда приезжать. Подышать воздухом, пойти на речку и в лес за грибами. А так... И разве ж его купят, когда пустуют дома и получше? В общем, подумай. Тем более ты мастер-столяр, тебя дом благодарить будет.

- Тёть Тамара, что мне думать? - сказал он, тяготясь разговором и удивляясь тому, что тётка даже теперь, в таком горе, думала о доме. Значит, не шуточное это место для неё, неизбывное. - Я понимаю твою привязанность к прошлой жизни, но он же поглотит всё моё время. Сколько лет прошло, как ты его оставила? А дом - живой организм, ему постоянный уход нужен.

- Не прекословь, я лучше тебя понимаю. И муж мой Коля понимал. Мы долго человека искали и всё-таки нашли. Там уже третий месяц живёт хорошая женщина - учительница нашей деревенской школы. Ничего не платит, зато за порядком следит.

- Вот и пускай следит, это самый лучший выход. Я ведь могу только налётами- наскоками: примчался, кое-что поделал и умчался. Откуда лишнее время, скажи? Кроме того, как только подумаю, сколько сил надо вложить, чтобы привести его в порядок, у меня изжога начинается.

- Нет, Витя, не убеждает. В каждой неделе два выходных...

- У меня один, - перебил он её. - Училище работает по субботам.

- Зато у тебя большой летний отпуск, ты мог бы проводить лето в деревне. Придёт пора, женишься, дети пойдут - лучшего места не найти. Нам с Колей Бог детей не дал, так я бы за твоими деткам и походила, за внучатыми племянниками. Подумай, родной. А для полноты понимания съезди туда, окунись в нашу природу. Глядишь, дрогнет сердце и подскажет решение. Коля тоже был против продажи.

- Хорошо, ладно. Завтра-то куда приезжать?

- К десяти часам в нашу больницу, где морг. И священник будет, сделаем всё по-людски.

Он посидел, размышляя над тёткиными словами, отключил телефон, чтобы никто не звонил, и пошёл к ребятам.

***

Больше о доме тётка не заговаривала. На похоронах было некогда и не до того. Лишь передала ему ключ на случай, если он всё же соберётся посмотреть. Он бы, может, и не собрался, но мучили, не давали покоя мысли о Нелли Георгиевне. Он пытался поговорить с нею, но в ответ слышал одно и то же. И от встречи отказывалась, боясь, что не выдержит обороны, не устоит. Нужно было чем-то занять себя, и он вспомнил тёткину просьбу. Через три дня после похорон он ей сам позвонил и сообщил, что в ближайший выходной планирует поехать и взглянуть что к чему. Позвал и её, но она, сославшись на то, что после смерти мужа совсем обессилела - «руку не поднять, шагу не ступить», - отказалась. В субботу вечером он пригласил своего друга Лёшу Калинкина, а тот огорошил его, заявив, что завтра собирается сделать предложение какой-то Марине, с которой познакомился лишь две недели назад. Хорош Калинкин! Два года встречался с Дашей Капустиной - и ничего, а здесь подкатило.

- Так возьми её с собой, и махнём втроём.

- Нет, Витёк, она церемонная, не может просто так рвануть неведомо куда. Отличное воспитание, сам понимаешь.

В словах друга сквозили как будто несвойственное ему самодовольство и даже некоторая хвастливость, и Виктор не оставил это без внимания:

- Я смотрю, ты ещё не женился, а уже расхваливаешь. Не забывай пословицу: «Умный хвалит мать, а дурак - жену».

- Фу, Витёк, как грубо. Не выспался ты, что ли? Сегодня суббота? Тогда прощаю. Надеюсь, ты меня тоже простишь, если и я когда-нибудь выступлю невпопад.

- Извини, - рассмеялся Виктор, оценив лёгкость, с которой Лёша Калинкин вышел из назревавшего конфликта. Впрочем, это не первый случай, он и раньше мог запросто перевести разговор на другую тему, если чувствовал, что в начинающейся перепалке оба готовы не на шутку повздорить. В чём тут дело? Не в том ли, что у Лёши за плечами университет, а значит, более зрелый и понятливый ум? Не в его ли профессии социального психолога? Или вся причина в Лёшином характере, который не позволял распустить язык и наделать кучу глупостей. - Извини, - повторил он, - просто лень ехать одному. К тому же ты меня рассердил, что не хочешь составить компанию. Я бы и сам не поехал, но тётка попросила.

- В другой раз, - сказал Лёша. - А пока, в случае положительного ответа моей избранницы, приглашаю тебя на свадьбу.

- Ну, то-то же, - рассмеялся Виктор, понимая, что они преодолели вдруг возникшие сложности и снова оказались на тропе мира.- Скажи, что вам подарить?

- Ничего не нужно, просто сам приди. А ещё лучше - с Нелли Георгиевной.

- Подарил бы вам книгу, но книга у тебя уже есть.

- Ага, я знаю этот анекдот. Лучшим подарком для меня будет, если ты придёшь не один.

- Не знаю, не уверен, - ответил он, а для себя решил, что подарит им по велосипеду. - Всё, пока. Привет невесте!

Положив трубку, задумался. Друзьями они стали ещё в детском саду, хотя были совершенно разными. Виктор - крупный, самый сильный в группе, с прекрасной памятью и музыкальным слухом - был активен во всём: дрался, читал стихи о «милой маме» и Новом годе, пел любимую песню отца «Прощайте, скалистые горы!». А Лёша, тоненький, светловолосый, отличался покладистым нравом и какой-то недетской задумчивостью. Они и в школе дружили, пока живы были Витины родители. А когда ушли из жизни, он переселился к тётке, и видеться почти перестали. Потом совсем разошлись, когда Виктор поступил в училище, а Лёша после средней школы - в университет. Прошли годы, и, вернувшись из армии, Виктор еле узнал своего закадычного... нет, никогда они вместе не выпивали, своего давнего друга. Это был уже не тот хрупкий, милый мальчик из детского сада. На него смотрел раздавшийся до невероятных размеров мужик с толстыми щеками, ранними залысинами и низким, рокочущим голосом. Такими же выглядели его родители; и всех троих, пока они жили вместе, соседи по дому называли слонами. Объяснение подобной перемены простое: когда началась перестройка, больным оказалось не только государство, но и так называемое общество. Телеэкран заполонили рогатые и хвостатые бесы - чумаки, кашпировские, ильины и прочие глобы. Тут же подоспела мода на гербалайф, и родители стали торговать этим, как утверждалось, волшебным продуктом. Хлынули деньги, да такие, что вскоре они открыли несколько торговых палаток, а затем большой продовольственный магазин в людном месте, у метро. Продавая гербалайф, не удержались от искушения, стали сами глотать его и принялись пухнуть как на дрожжах. Заметив это, бросили, но было поздно - они продолжали полнеть. Вначале шутили, как все ненормально толстые люди: мол, «хорошего человека должно быть много». Но когда их тела приобрели безобразные формы, бросились к врачам.

Лёша не особенно переживал, что перевалил за стодвадцатикилограммовую отметку. Умный, образованный, он надевал очки и весело спрашивал: «Тебе не кажется, что я - типичный Пьер Безухов?» - «Послушай, Пьер, - отвечал Виктор, - хочешь, пойдём к моим каратистам, пускай они тебя немного растрясут?» - «Да, как-нибудь», - соглашался Лёша, но дальше этого не шёл. Ему нравилось поддерживать отношения с другом детства, прежде всего потому, что он видел в Викторе надёжного человека. Он знал, что Виктор любит женщину много старше себя, а увидев её, сказал, что она прекрасна. И ещё сказал, что появление такой женщины в жизни друга не случайно - рано оставшись без матери, он видел в ней не только любимую. - «Не усложняй, - отвечал Виктор. - Вы, психологи, часто видите то, чего нет. Если хочешь знать, я сам чувствую себя старше её. Хочется приласкать, взять на руки, сказать ласковые слова, как ребёнку. И я это делаю, а она смеётся и называет меня “слепым и сумасшедшим”».

Лёше нравилось то, что рассказывал друг о Нелли Георгиевне. Ему самому в любви не везло. Будучи психологом, он преувеличивал женские недостатки, и это мешало ему находить их достоинства. Да и большинство женщин видело его ум и внешность, но не видело души и непоколебимой честности. У него и с родителями произошёл непреодолимый разлад только потому, что им, в отличие от него, не хватало этого редкого для наших дней качества. Он отказался быть торгашом, хотя отец готов был отдать ему магазин. И работал преподавателем психологии в педагогическом лицее. «Я хочу жить, а не существовать, как они. Меня не устраивает их богатство, их владение тем, к чему они не имеют никакого отношения. Они не создавали то, чем торгуют, они просто переваливают товары с одного места на другое, но за деньги». - «Декабрист ты наш, - сказал ему однажды Виктор. - Декабристы пошли против царя, а ты - против своих единокровных. И кто из вас хуже?» - «Оба хуже», - откликнулся Лёша. И тут же похвалил: «Молодец, умеешь обобщать!»

Да, решено: подарит им по велосипеду. Пускай медовый месяц проведут в седле. Но лично его Лёша своим приглашением невольно ударил в самое больное место. Опять нахлынули воспоминания, опять изнывало сердце от потери.

Он упал на диван и уснул, не раздеваясь.

***

В воскресенье утром Виктор Алексеевич отправился на вокзал, сел в электричку и поехал в деревню. За плечи закинул небольшой рюкзак, в который засунул батон, кусок телячьей колбасы и бутылку «Каберне». На случай, если придётся что-то срочное делать по дому, прихватил ещё кроссовки и шерстяные носки. Сидя в вагоне у окна, читал на уродливых, гигантских билбордах призывы к потребителям с тихим умом: «Живи большими глотками», «Вы этого достойны» и чувствовал, что не находит себе места: как будто вот сейчас он сидит, бездействует, а нужно куда-то идти, что-то делать, чтобы образумить Нелли Георгиевну, объяснить ей, как она не права, и вернуть их прежние отношения. Когда сознание устало мешать-перемешивать одно и то же, вспомнил тёткины слова о женщине, что поселилась в их доме. Тётка Тамара ничего о ней не сказала, и стало интересно: как она выглядит и сколько ей лет. Он пожалел, что не спросил у тётки мобильный телефон этой женщины, - правильно было бы сначала договориться с нею, а потом ехать. Ещё и сейчас не поздно позвонить, и он попытался связаться с тёткой, но, как назло, оператор сотовой связи казённым голосом отвечал, что абонент недоступен. Конечно, недоступен, потому как тётка, подкошенная свалившимся на неё горем, забывала подзаряжать мобильник, а от стационарного телефона, чтобы не платить, отказалась давно.

Дорога от станции пролегла сначала по лесу, в котором берёзы и осины уже стояли голые, а ели и сосны, вымытые осенними дождями, терпеливо дожидались первого снега. Потом она круто взбиралась на холм и сбегала к берегу реки, петляя вместе с нею по широким лугам.

Ночью лил дождь, а теперь тучи разошлись, выглянуло солнце, и осенняя природа предстала во всей своей предзимней красе. На приречном пространстве, сколько хватало глаз, всё ещё зеленели перестоянные и как будто одичавшие травы. Годами их никто не косил, не убирал, не гонял сюда на выпас коров и овец - извели теперь во многих деревнях домашних животных. На голых ветках прибрежных кустов и деревьев сверкали под солнцем ещё не высохшие после ночи капли дождя. Пахло прелью и свежими грибами, воздух был лёгким и чистым - только дыши.

Он шёл один. Вскоре показалась деревня Коляды - восемь десятков домов, в доброй трети из которых никто не жил. «Куда девается народ? - подумал он. - Вроде бы города уже переполнены жителями. Всё труднее находить в них даже самую простую работу. А люди бегут в города - и наши деревенские, и мигранты, которые с лёгкостью покидают свою родину и бросаются на поиски счастья в чужие места. Идёт бурный процесс вытеснения местного населения, а государство будто этого не видит, не принимает мер. Что за людская мешанина возникнет лет через двадцать, когда в русских городах станут проживать многочисленные разноликие племена? Кто сможет упорядочить эту стихию? Говорят, оглянитесь на Америку, там спокойно уживаются люди разных национальностей. Ну да, оглянитесь, но при этом не забудьте посмотреть на их образ жизни: там люди, если они работают, получают зарплату, на которую можно пристойно жить, рожать детей и даже оставлять кое-что на так называемый «чёрный день». У нас же только отдельные избранные распухают от обилия денег и богатства и никак не подавятся, вот в чём одно из главных удивлений.

Входя в деревню, он потерял нить своих размышлений. И не потому, что мешал на чём-то сосредоточиться унылый вид деревенских домов и вежливых сельских людей, что первыми здоровались с ним, а потому, что дальше обсуждать наедине с собой такие вопросы не хватало знаний. Он вспомнил друга Лёшу Калинкина и подумал, что Лёша, как никто другой, сведущ в подобных тонкостях жизни, и нужно будет с ним поговорить на эту, ставшую уже общей, тему.

Один дом по левой стороне улицы заметно отличался от других - из белого силикатного кирпича, с белой оцинкованной крышей и тёмно-синей «Ладой» во дворе. В нём жил врач Юрий Михайлович Коноплёв, которого любила вся округа. Многим людям помог он поправить здоровье, многих спас от преждевременной смерти. Была у него жена Маргарита, тоже медик, акушерка, и двое детей - сын Вадим и дочка Полина. Дочка окончила медицинскую академию и, к неудовольствию родителей, вышла замуж во Францию, «окнами на Эйфелеву башню». Он помнил девочку Полину - черноглазую, черноволосую красавицу, в которую одно время даже был влюблён, но постеснялся сказать ей об этом, пока она жила в деревне, а потом, когда стала учиться в городе, совсем потерял её из виду. В детские годы, проводя каникулы в деревне, он дружил с Вадимом: вместе загорали на берегу, купались и ловили рыбу в Кремянке. А когда Вадим приезжал к Виктору в город, ходили в цирк и на каток и даже, по приглашению Витиного дяди Николая - машиниста тепловоза - катались в его кабине. После школы Вадим поступил на юридический факультет, но не устоял перед наркотиками, и пошли коту под хвост все четыре курса. Тётка Тамара рассказывала, что он пробовал устроиться на работу в охранное предприятие, но получил отказ - наркоманов нигде не принимают. Вернулся к родителям в деревню, достал где-то ружьё и стал ходить на охоту. И каждый раз возвращался пустым - природа в нём охотника не признавала. Потом вообще случилась дикость. Возвращаясь как-то с охоты, напоролся на подгулявших парней, те остановили его, отняли ружьё и, слегка поколотив, пригрозили убить, если пожалуется в полицию. Вадим не испугался угрозы, явился к участковому и рассказал, что произошло. И оказался в ещё более трудном положении. Выяснилось, что ружьё не зарегистрировано, а за это статья. К тому же парни, отобравшие ружьё, заявили, что сделали это в целях самообороны, так как он грозился их всех перестрелять. Понимая, что влип, он попробовал откупиться от полиции, но и здесь прокол - ему предъявили статью за попытку дачи взятки. Был суд, на котором его приговорили к двум годам жизни в колонии поселения. Родители остались в доме без детей, но это не сломало их, а только опечалило, что из-за вечной занятости не уделяли должного внимания детям, и вот расплата.

Теперь, проходя мимо дома врачей, он поклонился в знак почтения к делу, которым были заняты его обитатели.

Посреди Коляд возвышалась старая кирпичная школа, в которой учились малочисленные дети ближних деревень. Сегодня выходной, школа закрыта, лишь высокий старик в брезентовой куртке подметает двор метлой на длинной палке. Виктор поздоровался с ним, тот пристально взглянул, стараясь припомнить, кто это, кивнул и продолжал мести. А Виктор пошел по узкой дороге за школу и повернул к речке, на берегу которой стоял дом его детства. Деревянный забор у палисадника покосился и еле держится на подгнивших столбиках - того и гляди упадёт. Шиферная крыша прогнулась и заросла зелёным мхом. Но окна по-прежнему при- зывно блестят, зеркально отражая солнечный свет и облетевшие кусты жасмина и сирени возле забора.

***

Он толкнул дряхлую калитку и пошёл по двору. За домом увидел гору берёзовых чурок, сваленных так, что они перекрыли вход в сарай. На одной колобашке лежал топор. Остро потянуло тут же расколоть её. Подавив в себе это желание, он достал из кармана ключ, открыл дверь в дом, прошёл через сени и очутился в большой, чисто прибранной комнате. Здесь, вроде бы, всё по-прежнему - два небольших окна: одно на двор, другое на улицу. Три иконы в углу над столом, застеленным свежей скатертью, на стене фотопортреты бабушки Настасьи в белом платочке и бородатого деда Ивана. Даже показалось, будто дед ему слегка подмигнул. Этажерка с книгами, диван и кровать под неброскими покрывалами, старый дубовый комод работы деда-столяра и шесть одинаковых стульев у стола и у стены. Справа - кухонный стол и застеклённый буфет для посуды. Слева - побелённая русская печь, на которой в январские морозы Виктор отогревал озябшие ноги. Она и сейчас тёплая, значит, утром протопили. На полу - яркие самотканые половики, изрядно прохудившиеся от времени, но всё ещё мягкие и красивые. И всё-таки при всей чистоте и ухоженности этой комнаты она не оставляла ощущения, что в ней кто-то живёт.

Он сбросил ботинки у порога и направился из большой комнаты в маленькую. И здесь увидел то, чего не находил в большой: на столе - открытый ноутбук, возле него - фотография молодого парня в светлой рамке. Справа - раскрытая книга и две стопки ученических тетрадей. Рядом шкаф, дверка приоткрыта, и за ней виднеется белое платье и вязаная кофта. Внизу - тёмно-вишнёвые туфли на высоком каблуке. За шкафом видна узкая деревянная кровать с двумя пышными подушками в изголовье. Он снова посмотрел на фотографию - симпатичный парень с небольшими залысинами. Лицо серьёзное, но кажется, что вот-вот улыбнётся.

«Не догадался поинтересоваться у тётки, что за квартирантку она пустила в дом. Но, судя по туфлям, молодая женщина - старухе такие каблуки ни к чему», - подумал Виктор и поторопился выйти из комнаты - вдруг явится хозяйка туфлей. Он снял куртку, вымылся под рукомойником, потянулся было к полотенцу, что висело над ведром, но передумал, достал из кармана носовой платок и вытер лицо и руки. Вытащил из рюкзака вино, батон и колбасу, нашёл в шкафчике штопор, однако открывать бутылку не стал - ещё не проголодался. Вспомнил гору нерас- колотых берёзовых чурок, и, предвкушая удовольствие от предстоящей работы, улыбнулся.

Надев шерстяные носки и кроссовки, он снял свитер и рубаху, вышел из дома и взялся за топор. То был настоящий колун в три килограмма весом - ёмкое орудие, только успевай поднимать над головой. Первыми он поколол чурки, закрывавшие вход в сарай, и освободил двери. Чем дольше он работал, тем выше становилась гора берёзовых поленьев, а куча нерасколотых чурок таяла на глазах, пока от неё не остался лишь один берёзовый кряж, на котором он колол дрова. Он бросил на него топор, сделал глубокий выдох и отправился в дом напиться. Воды в ведре оказалось мало, он выплеснул её в рукомойник и пошёл к колодцу. Поднял воду ведром на цепи, перелил в своё и принёс в дом. Медленно, маленькими глотками, как учил тренер, напился, вышел на крыльцо, поставил ведро на ступеньку и, черпая из него белой эмалированной кружкой, ополоснулся до пояса.

Вернувшись в дом, взглянул на стол, где были еда и вино, и проглотил слюну - давно пора закусить. Ввинтил штопор в пробку, со свистом выдернул её и тут услышал, как негромко стукнула входная дверь. Через мгновение на пороге появилась девушка невысокого роста, в чёрном осеннем пальто и чёрных сапожках. Ладная, плотно сбитая, с чёрными широкими бровями и розовой то ли от свежего воздуха, то ли от быстрой ходьбы щекой. Другую щёку и правую часть лица закрывали густые тёмные волосы, и это придавало ей вид порывистый и задорный.

- О-ёй! - смутилась она, увидев полуобнажённого человека, и хотела выскочить за дверь.

- Минутку! - остановил Виктор. - Вы кто?

- А вы ?

- Я - племянник тётки Тамары, которая, судя по всему, нашу хибару доверила вам. - Он поставил бутылку и надел рубаху. - Виктор, а вас как величать?

- Елена Владимировна, - представилась она и покраснела. - Так меня зовут ученики, а для вас просто Лена. Это когда ж вы успели возвести такую пирамиду?

Виктор засмеялся.

- Ничего особенного, просто топор хороший.

- Мне родители моих учеников обещали помочь, а вы раньше успели. Я вам что-то должна?

- Да, улыбку, - сказал он, радуясь этой встрече. - И что же вы преподаёте?

- Русский язык, историю, а ещё иногда физкультуру.

- Ого! Помощник нужен?

- В каком смысле?

- Носить портфель с деньгами. При такой нагрузке вы зарабатываете больше Абрамовича.

- Если бы. Но пока не жалуюсь.

- Выходит, мы с вами коллеги?

- В каком смысле?

- Вы - учительница, я - мастер производственного обучения в пэтэу. У вас ученики, у меня ученики, выходит, мы родственные души?

- Многие родители даже здесь, в сельской местности, пугают своих детей: если будете плохо учиться, отдадим в пэтэу. Мол, там одни сорванцы.

- Ну, правильно, сложный контингент. Только откуда они такие берутся, если не из школы? Нам и приходится выправлять то, что недоделали вы. И часто неплохо получается.

- Мы исправимся, - улыбнулась она. - Мы постараемся готовить для вас более подходящий материал.

- И то хорошо, - кивнул он и взглянул на стол: - Перекусить пора, так что раздевайтесь. Выбор небольшой - хлеб и колбаса, но зато есть вино.

- Как интересно: прямо с корабля на бал, - засмеялась она, сняла пальто и предстала перед ним в белой шерстяной кофте и чёрных брюках. Он отметил её узкую талию, высокую грудь и необычайно длинную для её роста шею. Сняла сапоги, ушла в свою комнату и вернулась в красных шлёпанцах. - Вы ведь не просто так приехали, да? Может быть, что-то изменилось, и вы предложите мне перебраться в другое место?

- Успокойтесь, ничего не изменилось. Умер тёткин муж, который худо-бедно занимался домом. Теперь она хочет передать его мне.

- Царский подарок!

- А я отказываюсь, полно своих заморочек. Приехал убедиться, что нашему долгожителю пора заказывать музыку.

Лена не согласилась. Она сказала, что дом вполне соответствует своему назначению, а если его немного укрепить, он ещё долго будет радовать своих обитателей.

- Одна печка чего стоит! - сказала она и погладила белый печкин бок рукой с длинными, изящными пальцами. Виктор невольно взглянул на свои и сжал их в кулаки - слишком отличались они от её рук. - Всего несколько полешек, и делается тепло, как при паровом отоплении.

- Печка - ещё не всё. Ещё нужна крыша, стены, окна, двери. А здесь немало проблем.

- Конечно. Только всё перечисленное вами не идёт в сравнение с печкой. Недаром же о легкомысленном, ленивом человеке говорят: беспечный. Не говорят же: бескрышный или бесстенный, а именно беспечный.

- А ещё хуже - бездомный.

- Да, здесь вы правы, - усмехнулась она чему-то, известному только ей, и сделала вид, что смотрит в окно. - Правда, сейчас, благодаря вашей тётушке, про меня нельзя сказать, что я беспечная. И в печке у меня кое-что есть. - Она открыла заслонку, взяла ухват и вытащила чёрный горшок. Сняла с него крышку, и дом стал наполняться аппетитным запахом.

- Макароны по-флотски, - сказала она. - Когда-то папа любил их готовить и меня приучил. Вы любите макароны по-флотски?

- Ещё бы! Когда я голоден, всё люблю.

В кармане заверещал сотовый телефон - позвонил Калинкин. Спросил, как дела, пообещал в скором времени назвать дату регистрации и попросил быть свидетелем.

- Обязательно буду, а теперь не мешай, - он отключил телефон и пояснил: - Друг собирается жениться. Умный парень, а смотрите-ка.

- Сочувствую, - шуткой же ответила она.

Сели к столу. Прежде чем разлить вино в бокалы, Виктор взглянул на дедов портрет, и дед Иван на сей раз не только подмигнул ему, но и кивнул. Ободрённый таким дружеским жестом, он поднял бокал и, глядя в серые глубокие глаза Лены, в её чистое, без косметики лицо, сказал:

- Если не возражаете, выпьем за наше знакомство. Мне нравится с вами разговаривать, и, надеюсь, это наша первая, но не последняя беседа.

Лена не возражала. Они обедали и разговаривали. Сначала Виктор рассказал о себе. Двадцать восемь лет. Учился, служил на флоте, работает. Всё просто, без особых взлётов, но и без падений. Поздний сын у родителей. Когда он родился, отцу стукнуло сорок два года, маме - тридцать шесть. Отец и мать были инженерами. Пять лет назад умер отец, а вскоре вслед за ним ушла из жизни мама. Родители находили, что у него хороший голос и музыкальный слух, советовали учиться пению. Даже подарили на день рождения гитару и самоучитель, но играть он так и не научился. Почему не женат? Это отдельная тема, но если коротко - не встретилась та единственная, что заменяет всех одной собой. Он вспомнил свои, пусть и шутливые, попытки завязать отношения с библиотекарем Мариной и весело добавил:

- Я женщинам не виден.

- Вы подумайте! - сказала она. - Полагаю, вы кокетничаете?

- Да нет, как-то не складывались отношения с теми, кто нравился. То ли напористости не хватало, то ли выбирал не тех. В общем, пока так.

- Понимаю, - сказала она. - Я тоже осталась без родителей. Папу унёс теракт в пассажирском поезде, когда он возвращался из командировки в Москву. А мама была сердечница, в позапрошлом году её не стало. Я как раз окончила педагогический университет. Жили с братом в большой, хорошей квартире. Жили бы и сейчас, если бы не страсти-мордасти. Брат увлёкся играми в казино. До потери чувства реальности, до помешательства. Проигрался так, что пришлось продать квартиру. Иначе его пустили бы в расход.

- И потому вы здесь?

- Да, вы прозорливы.

- И где же теперь ваш брат?

- Не знаю. Он потом снова играл и снова проигрался, так что в бегах. Пыталась его искать, даже обращалась на телепередачу «Жди меня», но там сказали, что подобных «потерянцев» они не разыскивают - хлопотное, а главное, пустое дело. Они это знают по опыту.

- И нельзя как-то устроиться в городе?

- В принципе, можно, только лично для меня опасно. Они каким-то образом узнали номер моего мобильника и пригрозили, что, если не расплачусь за брата, моё лицо вымоют кислотой.

- Гниды, - сказал чуть захмелевший Виктор. Лена почти не прикасалось к вину, и вся бутылка досталась ему. - Всё дело в том, что у нас государство двуличное: по телевизору грозит, что закрывает казино, а казино чихать хотели на их угрозы. Зачем же вы их наплодили, если теперь закрываете? Где у вас были мозги?

- А ну их. Не хочется думать о государственных проблемах. Со своими бы разобраться. Однажды вычитала в какой-то газете, что сельской школе нужны учителя, и решилась.

- Гниды, - повторил Виктор. - Но и мы хороши: всё чего-то ждём, ждём. Всё думаем, что весь этот бардак временный. А посмотришь под другим углом - и сразу понятно, кто правит бал.

- И кто же?

- Мой отец называл новые власти, что пришли в Россию, оккупантами. Они ведут себя как завоеватели, а завоевателям всегда предоставлялось право грабить население захваченных сёл и городов. Раньше на это давали три дня, а по нынешним временам могут дать тридцать лет. Сначала ограбят, потом легализуют награбленное - и вот вам новая аристократия, кол ей в душу!

- Это данность, которую нужно пережить. Надо что-то делать в этих условиях, хотя бы с нашими детьми, - Лена вздохнула и сделала глоток вина.

На улице стало смеркаться, она включила свет.

- Ого, половина восьмого! - взглянул на часы Виктор. - Кажется, мне пора.

- Я вас провожу, - сразу откликнулась она и пошла одеваться.

* **

Выйдя на двор, Виктор предложил немного прогуляться. Они обогнули гору поленьев, при этом Лена улыбнулась и покачала головой, а Виктор пожалел, что уже поздно, а то он помог бы сложить их в сарай. Вскоре им открылась розовоголубая река, освещённая предзакатным солнцем. Несколько мгновений они любовались видом вечернего света, отражённого рекой, и теней от деревьев, падавших на воду. Неподалеку плеснула рыба, побежали мелкие волны. Глядя на них, Виктор мысленно преодолел водную толщу и увидел юного карасика, который улепётывал от старой щуки.

- Нет, не поймает, куда ей, - сказал они пояснил: - Щука-разбойница ведёт охоту на карася. Нынче не поймала, но завтра возьмёт-таки своё.

- Откуда вам известно?

- Вырос тут, потому и знаю. К сожалению, караси не могут объединиться, чтобы дать щукам отпор.

- По-вашему, и мы караси?

- А разве нет? Посмотрите вокруг, и станет ясно, кто мы. Какой-то сплошной сон, будто все, кому необходимо действовать, впали в летаргию. А в это время вечно бодрствующие бандиты творят что хотят. И с детьми тоже.

- Интересно, где вы учились?

- Окончил индустриально-педагогический техникум. А что?

- Да рассуждаете, как профессор.

- Читал много. И отец с матерью были открыты всему хорошему. Учили смотреть и понимать. Кроме того, есть образованный друг, я с ним обсуждаю некоторые вопросы.

- Тогда ясно. Я всегда завидовала людям, которые умеют видеть не только то, что на поверхности. К сожалению, мне самой это редко удаётся.

- У вас ещё всё впереди, какие ваши лета! В нашей жизни всё расписано, надо лишь подождать.

- Буду надеяться. Хотя я младше вас всего на четыре года.

От её слов, от доверительности, с которой они вели разговор, ему было хорошо и спокойно. Хотелось погладить её по волосам или хотя бы положить руку на талию, но он не решился. Нужно было ещё задать какой-то особенно важный вопрос, но он всё не приходил в голову. Подумал спросить, одна ли она или у неё кто-то есть, но не спросил - вдруг скажет, что не одна. Хотя, похоже, одна, если ей никто не помогает и если решилась на побег из города.

Лена словно почувствовала его затруднение, повернулась к нему и, глядя в глаза, сама спросила:

- Когда вы снова приедете?

- А вы бы этого хотели?

- Вы хозяин, моё желание здесь роли не играет. Просто буду знать и подготовлюсь лучше, чем сегодня.

- Тогда в следующий выходной. И советую не унывать. Если взгрустнётся, выходите сюда и река вас обязательно укрепит.

- Спасибо за полезный совет, но хорошее настроение для учителя - большая редкость.

- Много работы?

- Ну да, школа забирает всю меня, и это хорошо. Сегодня выходной, а я целый день провела у Ковалёвых. У них девочки-близнецы, учатся в шестом классе и вдруг стали катастрофически терять память. Родители обращались к врачам, к психологам, но те не могут найти причину. Посоветовали больше читать, разгадывать кроссворды, играть в подвижные игры.

- Такая болезнь чаще всего поражает взрослых, - сказал он. - Особенно, если нужно помнить что-то хорошее, что для тебя сделал другой человек.

- Интересное наблюдение, - отметила она.

- Оно из жизни. Из моей жизни. А что вы думаете по этому поводу?

- Я думаю, проблемы возникают тогда, когда люди перестают помнить Бога.

- Вы верующая?

Она задумалась, не зная, стоит ли случайному человеку поверять сокровенное, и ответила уклончиво, как будто не о себе:

- Надеюсь, да. Правда, в церковь редко хожу: то некогда, то какая-то робость мешает.

- Я не против церкви, даже ношу крест, но меня беспокоит, что нынче церкви у нас растут как грибы, а количество школ убывает.

- Я не знаю такой статистики, - сказала Лена. - Хотя убеждена: будут церкви, будут и школы.

Наконец, он вспомнил, о чём хотел спросить, и решился:

- В вашей комнате на столе фотография. На ней ваш брат?

- Нет, мой любимый. Мы с ним готовились к свадьбе, но его убили. Эти, как вы их называете, гниды.

- За что?

- Убийцы не найдены, а версия только одна - профессиональная деятельность. Он был журналистом.

В это время в воде снова раздался всплеск, но волн уже не было видно.

- Опять погоня?

- Нет, русалка, - живо откликнулся Виктор.

- Здесь и русалки водятся?

- Однозначно, как говорит один знаменитый политик. Услышали наш разговор и подплыли. Страшно любопытные бестии. Говорят, раньше по утрам и перед закатом даже на берег выходили. Их мой дед Иван часто видел. Говорил, они красивые, но грустные все до одной.

- Отчего же они грустят?

- Этого никто не знает. Может быть, из солидарности с нами, людьми. У нас ведь тоже грустного больше, чем весёлого. Веселятся только в телевизоре.

- У меня, как вы заметили, нет телевизора, а надо бы купить: иногда дети что- то посмотрят и обсуждают в классе, а я не знаю, о чём они.

Вечерняя заря стала гаснуть, подступала темнота. Они молча вернулись к дому и здесь расстались. Виктор поборол в себе искушение поцеловать её в щёку и пошёл на станцию. В домах уже зажглись окна, в конце села визгливо лаяла собака, в ближнем доме играла музыка.

На этот раз дорога показалась ему нескончаемо длинной. Но подошёл он к электричке как раз вовремя и в непонятном для себя настроении покатил в город. Дома позвонил тётке, поведал о своей поездке и сказал, что, возможно, примет её предложение и займётся обустройством дома. Тётка, выслушав, словно между прочим, спросила:

- Правда, симпатичная у нас жилица?

- Не знаю, она явилась, когда мне пришла пора уезжать, - слукавил Виктор, не собираясь откровенничать. Но только сейчас понял, что тётка не только о доме думала, когда предлагала ему съездить в деревню.

В понедельник утром его группа была на теории. Он приехал на работу к началу занятий, отправил учащихся на первый урок, и тут же секретарь директора Галина Львовна пригласила его к шефу.

Большеголовый, носатый Валентин Трофимович сидел в своём кабинете за компьютером и не сразу оторвался от него, хотя увидел, что к нему пришёл Виктор Алексеевич. Он вперил взгляд в экран, и, казалось, нет силы, которая сможет его оторвать от всевластного магнита. Но вот он перестал терзать мышку и повернул голову:

- Как дела?

- Вы о чём?

- О вашем опоздании на работу.

- И что? Я примчался к проходной, когда только начали пропускать моих ребят.

- Причина опоздания?

- Никакой причины. Просто не задалось утро, и всё. А тут ещё тётка позвонила - муж умер... Но как вы узнали?

- Короеды ваши постарались. Поймали меня во дворе училища и брякнули.

- Какие оригиналы! И кто же из них?

- Будете много знать - скоро состаритесь, - усмехнулся директор. - Честно говоря, я их сам не знаю. Первогодки, ещё не примелькались. Но ведь правду сказали?

- Ну да, если донос кто-то считает правдой, - не удержался Виктор Алексеевич.

- А как учащиеся без вас оказались на проходной?

Виктор Алексеевич лишь мгновение сомневался, нужно ли говорить директору, что привёл их туда староста группы. И, решив, что ничего зазорного в том нет, назвал Мишу Матвеева.

Валентин Трофимович почесал затылок и снова уставился в экран. Понятно, что ничего он там не разбирает, а думает. Виктору Алексеевичу даже показалось, будто он видит, как в большой голове директора крутятся массивные думательные шестерёнки. Он в училище самый старый и опытный. Тоже из мастеров. Сначала окончил тот же техникум, что Плетнёв. Потом много лет работал старшим мастером и заочно учился в техническом университете. Даже, как он выражался, рекорд мира установил - пятнадцать лет плёлся к диплому. Но доплёлся и теперь подчёркнуто бережно и всегда с большой буквы писал в графе «образование» - «Высшее».

- Хотел вам за опоздание поставить на вид. Но группа вышла из положения, в которое вы её поставили?

- Как будто.

- Старосту поощрить. А вас прошу больше не опаздывать. Дядьку похоронили?

- Да, на Северном кладбище. Хорошее место, песок. Тётка довольна.

- Ну и ладно, если довольна. Что у вас ещё? - спросил директор, как будто не он позвал Виктора Алексеевича, а мастер сам явился к нему со своими вопросами. Можно сказать, что сегодня должен состояться суд над Юрой Бородиным, но Виктор не стал торопиться. Скажет потом, когда будет известно решение.

- Пока всё.

- Тогда свободны.

Виктор Алексеевич вышел из кабинета, кивнул секретарю Галине Львовне и поднялся этажом выше, в преподавательскую. Здесь никого, он сел на диван и стал смотреть в окно. Отсюда видны железная крыша дома на противоположной стороне улицы и серое, низкое небо. Шёл дождь. Он вспомнил вчерашний день в деревне, поблагодарил погоду за то, что позволила порезвиться с дровами, и пальцами помял плечи, где ощущалась приятная боль от колуна. Тут же в памяти возникла учительница Елена Владимировна, её большие, умные глаза, высокая шея, тонкая талия. Он стал вспоминать свои разговоры с нею, в особенности её слова о том, что её любимого «гниды» убили. И вчера вечером, когда он ехал домой, и сейчас она не выходила из памяти, всё время хотелось думать о ней и хотя бы мысленно продолжать разговор. И усмешливо спрашивал себя: «Что с тобой, Витя? Не хочешь ли ты подтвердить вечную истину, что самое лучшее лекарство от любви - новая любовь?»

В кармане дал о себе знать телефон. Звонила мама Юры Бородина:

- Виктор Алексеевич, нам сын сказал, что вы тоже собираетесь на суд.

Кровь ударила ему в голову. От её голоса, от чувства, с которым она задала этот вопрос, сделалось жарко.

- Да буду.

- Приходите, пожалуйста, мы вас очень просим. Мы заявили вас как свидетеля.

- То есть как?

- Мы заявили вас не как свидетеля поступка, а как свидетеля его жизни в училище.

- Тогда иное дело.

- Такая у нас беда. Если бы вы знали, как нам плохо. В особенности сыну. Он так переживает.

- Вот видите, как всё может повернуться. Насколько я знаю, раньше у него не было неприятностей с полицией?

- Что вы! Хороший мальчик, мы просто поражены его поступком. Учиться не хотел, это правда. Но чтобы такое...

- Сейчас учёба мало кого увлекает. Но хорошо, что у него это впервые. Беда послужит ему уроком.

- Да, да, именно беда, - сказала она. - Ужасный случай, от которого он сам пострадал больше, чем девушка. Хотя поступок действительно гадкий.

- Глупый поступок, иного не скажешь. Дал бы вам совет не переживать, но вряд ли вы послушаете. Вообще в последнее время вы не хотите ни слушать меня, ни разговаривать...

- Большое спасибо, до встречи в суде.

Он хотел, чтобы она говорила ещё, и не только о сыне, однако Нелли Георгиевна выключила телефон. Можно снова связаться с ней, но он задумался, нужно ли сейчас, когда она думает только о сыне, и не стал. Уже хорошо, что позвонила, а там будет видно.

Несмотря на то что директор спустил на тормозах его опоздание, в душе остался неприятный осадок за гадкий донос, на который пошли его ученики. Он недолго думал о том, кто у него такой шустрый. Перед глазами всплыли две тщедушные фигуры - Богданчика и Воронкова. Конечно, они, больше некому.

Прозвенел звонок, и в кабинет, где он сидел, пришли преподаватели. Евгения Борисовна как-то особенно приветливо поздоровалась с ним за руку и вдруг сказала, что сегодня она его увидела во сне. Как будто Виктор Алексеевич пришёл к ней в гости и принёс букет ярких роз, но потом это оказался вовсе не букет, а факел.

- То было сердце Данко! - хорошо поставленным голосом произнёс физрук - высокий красавец Пётр Васильевич.

- Нет, совсем не то, - сказала Евгения Борисовна. - Это было - как факел, как часть утренней зари.

Она бы и дальше рассказывала свой сон, если бы Виктор Алексеевич не остановил. Он прикоснулся к её руке и сказал, что сейчас ему нужно в группу и он будет рад чуть позже узнать продолжение сна.

- Ради бога! - кивнула она, хотя было видно, что недовольна. - Потом доскажу, если не забуду. Он касается не только вас, но и Марины, и не только её.

Он пришёл в кабинет математики, где в это время была его группа, и сразу увидел Богданчика и Воронкова - они боролись за столом руками. Подождал, когда Воронков одолеет Богданчика, и попросил их выйти с ним. Привёл к спортивному залу и стал поочерёдно смотреть то на одного, то на другого:

- Вас директор благодарит, но не сказал, за что. Итак?

Оба опустили глаза. При этом Богданчик что-то пробубнил, но не разобрать, что именно. А Воронков сказал:

- Не наше дело. Мы ему ничего не говорили.

- Ладно, прощаю. Считайте меня своим другом, поэтому не отвлекайтесь на пустяки. Мы с вами одна команда, у нас впереди Олимпиада. Идёт?

Они закивали головами, и Виктор Николаевич их отпустил. А тут звонок, и многоголосье короткой перемены угасло - в училище продолжалась работа.

***

После занятий Виктор Алексеевич пешком отправился на суд. Дождь перестал. Сквозь толщу туч пробилось солнце, его лучи походили на прожектора, ударившие с неба упругим светом по жёлтым домам на другом берегу реки. На мосту суетились школьницы, они столпились у перил, бросали чайкам печенье и со знанием дела рассуждали о презервативах. У парапета пожилая женщина продавала разноцветные гладиолусы. Он давно не дарил никому цветов. Вспомнил Лену и представил себе, как преподносит ей букет. И тут же подивился такой картине: цветы Лене, а не Нелли Георгиевне. Это был первый сбой в его сознании. Значит, в нём происходят неуправляемые изменения, от которых может зависеть его дальнейшее отношение к обеим. Везёт ему на проблемных женщин, а беспроблемные есть? По крайней мере, лично он их не встречал.

«Не до букетов, - одёрнул он себя. - Сейчас приступят к судебному разбирательству, хотя что там разбирать? Так и скажу: дурак, мол, но никаких корыстных целей не преследовал. Значит, на первый раз можно ограничиться строгим внушением. И не ломать парню жизнь. А мне там посоветуют не путать дурака с бандитом, потому что дурак, как правило, вредит самому себе, тогда как бандит - всем окружающим. Поэтому лишить его свободы, и никаких гвоздей!»

Виктор Алексеевич поднялся по каменным ступенькам крыльца в здание суда, предъявил полицейским на входе паспорт и здесь заметил Юру Бородина - он стоял возле мамы и слушал, что она ему говорила. Виктор Алексеевич на мгновение зажмурился и тяжело вздохнул. И решил сейчас же, немедленно выяснить причину её ухода. Тут же к ним подошёл высокий мужчина, обрадовался, увидев мастера. И представился - адвокат. Виктор Алексеевич кивнул ему и, взяв Нелли Георгиевну под руку, отвёл на несколько шагов.

- Не сердитесь на меня, что отрываю от сына, только всё же хочу знать, в чём главная причина? Обещаю с уважением отнестись к вашим словам, но скажите правду.

- Я вернулась к мужу, - сказала она. - Все эти годы он действительно жил для семьи и был сыну отцом и другом. И я простила его. А вас прошу простить меня. Понять и простить. Идёмте, а то сын переживает.

Они вернулись к Юре и адвокату и все вместе направились к залу, где будет слушаться дело. Адвокат - сутулый человек, с жёлтым, явно болезненным лицом, хотел что-то сказать, но Юрина мама заговорила первая:

- Там уже пришла эта девушка со своей мамой, такие недоступные. Не поздоровались с нами и, судя по их виду, настроены решительно. Мы хотели с ними поговорить, предложить оплатить им моральный ущерб, но не получилось.

- Ну что ж, - сказал Виктор Алексеевич, - им важно не столько наказать, сколько отомстить.

- Вот именно, - сказал адвокат. - Они будут настаивать на максимальной мере наказания, поэтому с нашей стороны нужны особая сдержанность и такт. Вас, Виктор Алексеевич как свидетеля в зал не допустят, я вас вызову, когда вы понадобитесь.

- Да, знаю.

У дверей зала, где должно состояться судебное заседание, стояла пострадавшая девушка и её мама - обе рослые, черноволосые, в светлых коротких куртках и высоких сапогах. Мама что-то внушала дочери, а та, опустив голову, рассматривала свои руки. Тут же открылась дверь, выглянула секретарь и пригласила в зал всех участников процесса.

Виктор Алексеевич присел в коридоре на стул и задумался. Выходило так, что судьба пожалела его самого и не поместила на скамью подсудимых. А могла. Хотя бы за драки, которых не удалось избежать в нескольких стычках. Сложись обстоятельства иначе, он тоже оказался бы в роли ответчика. Здесь как повезёт.

Особенно, когда ты молод, силён, а тренированные в секции каратэ мышцы восьмидесятикилограммового тела радуют тебя готовностью к физическим нагрузкам и тоскуют от недостатка работы. Но уже после первых стычек стало ясно, что ему нельзя входить в боевой контакт со своими оппонентами, как нельзя киянке входить в контакт с бабочкой. Памятен случай, когда в армии, будучи салагой, он раскидал троих кавказских «дедов», что позволили себе издеваться над другим салагой - Гришей Топляковым. Сначала они исковеркали его фамилию и стали называть Сопляковым. А узнав, что он получил от родителей денежный перевод, потребовали половину. Топляков заартачился, спросил, на каком основании. «Деды» сначала удивились такому непониманию, а потом стали пригибать парня и устроили ему «пятый угол». Топляков летал от одного «деда» к другому, его стали бить, и Виктор, хотя понимал, что лезет на рожон, рявкнул, чтобы оставили парня в покое. Тогда все трое бросили Топлякова и навалились на него. Но два приёма каратэ - и двое «дедов» рухнули на колени. Третий, по фамилии Шалов, выскочил из казармы и вскоре вернулся, но не один, а с командиром роты капитаном Михеевым. Стали разбираться. У одного «деда» повреждена ключица, не может поднять руку, у другого - ребро, не может вздохнуть. Надо вызывать военную прокуратуру. Но капитан Михеев пошёл иным путём. Сначала объяснил «дедам», как они неправы. А затем предложил представить дело так, что это они сами схватились бороться и нечаянно нанесли друг другу травмы. «Деды»-кавказцы уважают силу, они быстро согласились, оба направились в санчасть и тут же оказались в госпитале, где провели две недели. В часть вернулись мрачными, но больше никого не задирали - понимали: себе дороже.

А случись на месте капитана кто другой, всё повернулось бы иначе. Тогда не отвертеться бы от статьи «за превышение необходимой обороны».

Вспомнился и другой случай. Произошло это четыре года назад, в подъезде его дома. Здесь, на первом этаже проживала со своим мужем молодая красивая женщина по имени Рита. Он часто встречал её и здоровался, хотя не был знаком, и по её ответу, по улыбке понимал, что между ними есть дружба, только не выявленная, не конкретная. Её муж Борис - крупный мужик с красным, как будто только что загоревшим лицом, - никогда не отвечал на приветствия. Он часто выходил из дома с огромной спортивной сумкой и хоккейной клюшкой, садился в чёрный «Форд-Фокус» и уезжал то ли на тренировку, то ли на соревнования. Как-то поздним субботним вечером Виктор возвращался домой от своей подруги. Вошёл в подъезд, и тут на этаже с грохотом распахнулась дверь, из неё в ночной рубашке выбежала Рита, а за ней с обломком хоккейной клюшки гнался муж - то ли хотел вернуть жену домой, то ли ударить, кто их разберёт. Как говорится, муж и жена - одна сатана. И ещё: милые ссорятся - только тешатся. Виктор, даже не думая, что делает, перехватил его руку, дёрнул на себя и остановил - не мог он видеть, когда у него на глазах сильный обижал слабого. И заметил, что перекошенное злобой лицо хоккеиста-нападающего выровнялось, глаза остановились, как будто перед их владельцем выросла скала. Но замешательство длилось недолго - Борис замахнулся обломком клюшки, и не отшагни Виктор в сторону, врезал бы ему по голове. Пока тот поднимал руку в новом замахе, Виктор коротко ударил его ребром ладони по горлу - Борис закашлялся, бросил клюшку и схватился обеими руками за шею. И тут произошло нечто совсем неожиданное. Увидев, что её муж оказался в плачевном состоянии, Рита с кулаками набросилась на Виктора, и гневу её не было предела. «Бандит! - кричала она. - Что ты сделал с моим мужем? Милиция! Убивают!» - она подхватила мужа под руки, повела в квартиру. Виктор постоял в растерянности, а потом нажал кнопку лифта и поехал на свой этаж. Так он помирил мужа и жену и сразу обоих сделал своими врагами.

С Борисом ничего страшного не произошло, просто несколько дней походил с повязкой на горле, похожей на корсет. Но теперь, встречая Виктора на улице, отворачивался и смачно сплёвывал на газон. И жена его больше не здоровалась - презирала за мужа. Ещё хорошо, что не догадались заявить в полицию.

И тогда он сказал себе: «Баста! Хотя многие считают, что добро должно быть с кулаками, лично мне это не подходит. Буду жить смирно». Однако такой возможности жизнь ему не предоставила. Он продолжал лезть на рожон, иногда проклиная своё владение каратэ, а иногда радуясь, что оно позволяет объяснить кое-кому, что этот кое-кто неправ. И усмехался, вспоминая умопомрачительные драки в американских фильмах с участием супермена Сигала. Ах, как он эффектно дерётся, причём его драка может продолжаться несколько минут, за которые он противникам и противники ему наносят десятки сокрушающих ударов. Хотя в реальной драке достаточно одного такого удара, после чего можно заказывать похоронную музыку.

Виктор Алексеевич подошёл к двери и прислушался - нет, не расслышать, о чём там говорят. Но вот она открылась, и его тоже пригласили в зал.

Это был даже не зал, а небольшая комната, где у стены за столиком с компьютером устроилась секретарь, справа от неё - пострадавшие и ответчики, а на возвышении за массивным столом сидела молодая судья в чёрном одеянии. Перед ней лежало несколько листов бумаги и торчал на подставке деревянный судейский молоток - символ строгости и лаконизма. И впрямь, не стучать же судье кулаком, чтобы кого-то утихомирить. Кстати, тоже столярное изделие.

После необходимых церемоний судья предоставила слово адвокату Юры Бородина, и тот спросил Плетнёва, что он может сказать о своём ученике.

Виктор Алексеевич оглянулся на Юру и его маму, перевёл взгляд на маму пострадавшей девушки - о, как она смотрела, настоящая орлица. И сказал, обращаясь к судье:

- Только то, что удивлён таким его поступком. В столярной группе, где он учится, его знают как сдержанного, работящего парня. Успевает по всем предметам...

- Хорошо, нам это известно из характеристики, - сказала судья. - А как вы оцениваете его поступок в отношении пострадавшей?

- С крайним удивлением, и жалею обоих - и девушку, и своего ученика. Для неё это большое разочарование и обида: как же так? Рыцарь, мужчина. Должен быть помощником и защитником, но вместо этого нанёс боль. А для него - большое несчастье, и я знаю, как он переживает...

- Переживать нужно до совершения преступления, а не после, - вскрикнула мама девушки. - Кто ему дал право устраивать пытку моей дочери?

- Прошу не перебивать, - судья возвысила голос. - Продолжайте, Плетнёв.

- Собственно, я всё сказал. Осталась только просьба, - он повернулся к девушке и её маме. - Пощадите мальчишку, и он отплатит вам добром. Представьте себе, что он ваш сын и брат, и тогда вам легче будет решать его судьбу.

Он посмотрел на Юру Бородина:

- Попроси прощения у девушки.

- Уже просил, - сказала судья. - Всё у вас? Тогда можете присесть.

- Спасибо, я неважно себя чувствую, так что пойду.

Уходя, он увидел благодарный взгляд мамы Юры Бородина. И мама пострадавшей девушки уже не смотрит на него орлицей. «Дай бог этим людям милосердия, а мне способности и дальше понимать таких, как Юра Бородин...»

Вечером, перед тем как лечь спать, Виктор Николаевич позвонил Бородиным и узнал, что суд приговорил Юру по статье за хулиганство к одному году условно и штрафу в пользу потерпевшей - в тридцать тысяч рублей. Мама Юры поблагодарила мастера за добрые слова на суде о сыне и пообещала впредь строже контролировать его. Прежде всего, не пускать на стадион. И уже лично от себя: «Вы славный человек, Виктор Алексеевич, мы вас очень уважаем!»

Он завершил разговор и ещё долго вспоминал фразу Нелли Георгиевны: «Вы славный человек, Виктор Алексеевич, мы вас очень уважаем». Она была не одна и не могла сказать ничего другого.

«В общем, парень легко отделался, - подумал он, понимая справедливость такого наказания. - Родители взбучку дали, потому что нет у них лишних денег на штрафы. Но зато сыну теперь можно жить спокойно, не помышляя даже о мелкой шалости. Посоветую заняться спортом. Он тонкий, высокий и будет ещё расти. Скажу физруку, чтобы взял на баскетбол».

В постели он уже не думал о Юре Бородине, а мысленно то встречал на пороге своей квартиры Нелли Георгиевну, то опять был в доме на берегу и, засыпая, вслушивался и пытался разобрать, что ему говорила сельская учительница Елена Владимировна.

***

Утром, выйдя из дома, он позвонил Лене. Она завтракает, собирается на работу. Сказала, что вчера после школы долго складывала дрова и на дворе теперь осталась только половина. Было видно, что она рада его звонку, и он попросил оставить дрова как есть - он сам перенесёт их в сарай, когда приедет.

- А если дождь?

- Накройте куском плёнки, что я видел в сарае. И пусть лежат.

- Ладно, я подумаю. Когда вы снова собираетесь к нам?

- Если позволите, в субботу вечером. Тогда в воскресенье будет больше времени, чтобы заняться домом.

Она замолчала, дышала в трубку. Ему показалось, вообще больше не заговорит. Но вот опять раздался её голос:

- Вы хозяин, решайте сами. Только мне придётся переночевать в другом месте.

- Почему? - рассмеялся он. - Боитесь, что я на вас нападу?

- Нет, просто не хочу лишних разговоров. Я учительница, мне далеко не безразлично, какой меня видят ученики и родители. Тем более здесь, где каждый человек на виду.

- Резонно, - согласился он. - Тогда утром в воскресенье. Или вот что: может быть, вы приедете ко мне в субботу? Я вас встречу на вокзале, мы сможем пообщаться, поговорить, а в воскресенье утром поедем вместе.

- Смелое предложение, только оно тоже исключено.

- А теперь почему?

- Потому что мне важно и ваше мнение. Так что буду ждать вас в воскресенье.

- Вы серьёзно?

- Да, вполне. Всё, что касается меня, очень серьёзно. Вы это ещё не поняли?

Он подходил к метро и не знал, что ответить. И потому задал, как ему показалось, лишний вопрос:

- Можно, я приеду с вином?

- Конечно! - сказала она, очевидно, довольная и своим разговором, и тем, что он собирается приехать.

Перед самым входом в метро его обогнала соседка Рита и впервые приветливо кивнула ему. С чего бы? Может быть, в его жизни начинается светлая полоса?

***

Явившись в училище, он привёл ребят на практику и дал задание. Позвонил директору и в нескольких словах рассказал о суде над Бородиным.

- Хорошо, что не посадили, - сказал директор.

- Не говорите! Взрослого бы точно упекли.

- Ладно, пускай думает. Завтра ваша группа на теории, и я прошу вас подойти ко мне в три часа - явится представитель мебельного комбината подписать договор. Ещё они предлагают нам сделать полсотни скворечен для детских домов, вы как?

- Запросто. Причём бесплатно.

- Оригинально! Только зачем нам обижать одних детей, чтобы радовать других? Комбинат возьмёт расходы на себя - для него это мизер.

- И то верно. Завтра буду.

Виктор Алексеевич положил трубку и вышел к ребятам. Сегодня они орудуют рубанками - строгают царги и проножки для будущих табуреток. В дальнем углу корпит Юра Бородин. Интересно, что он чувствует после вчерашнего суда? Дождавшись, когда он оглянется, Виктор Алексеевич махнул ему рукой - позвал в комнату мастеров. Тот пришёл, ждёт вопросов.

- Родители вчера долго выступали?

- Нет, не особо, всё уже высказали раньше. Батя признался, что он тоже в молодые годы не был мягким и пушистым. Но девушек не обижал. Они его обижали.

- А мама?

- Она вас хвалила. Сказала, что вы подействовали на судью.

Виктор Алексеевич кивнул и убрал руки за спину, почувствовав, что задрожали пальцы. Слова сына близкой ему женщины взволновали его. Он в который раз пожалел о том, что она прервала их отношения, и поскорее перешёл к её сыну:

- В школе ты в настольный теннис играл?

- Откуда вы знаете?

- Мама говорила.

- Ну да, на районных соревнованиях в призёрах был.

- А здесь? В баскетбол пойдёшь? У тебя рост подходящий, могут взять.

- Спасибо, я готов.

- Ладно, иди.

Нужно срочно чем-то занять себя, успокоиться и не думать сразу о двух женщинах. Виктор снова отправился к ребятам, стал обходить их, показывая, как нужно строгать, чтобы плоскость обрабатываемого вручную изделия выходила ровной и гладкой. Но не думать не получалось. Теперь, когда суд разобрался в деле Юры Бородина и вынес наказание не такое суровое, как ожидалось, он стал больше думать о Елене Владимировне и доме на берегу. Всё, что касается её нынешней жизни не только серьёзно, но и проблемно. Виктор Алексеевич попытался в своём сознании собрать по частям образ её непутёвого брата: маленький, закомплексованный, с бледным, подозрительным лицом и бегающими глазами. Одним словом, игрок. К тому же невезучий, а значит, потерявший уверенность в себе и падающий в пропасть. Ты падай, но не тяни сестру за собой. Что же ты, сукин сын, обвалил на неё такое несчастье?

Чем больше он думал о ней, тем понятнее становилось её состояние. Она одинокая, а что для молодой женщины может быть страшнее одиночества? Сейчас осень, впереди зима - как быть одной, хотя бы и учительнице? Шумное окружение, школьное многолюдье только подчёркивают её удалённость от людей и даже от самой себя. А сколько в стране таких, как она! Как по капле морской воды мы судим о целом море, так по ней одной можно судить о целой стране. Жуть, а не страна. С попсой, но без радости, с терпеливыми людьми, но без будущего.

Он увидел, что Богданчик отбросил рубанок и, подпрыгнув, сел на верстак. Отряхнул руки и закричал:

- Ко-онь!

Его дружок Воронков встал на четвереньки у своего верстака и поскакал по проходу к Богданчику. Здесь поднялся на дыбы, заржал и уселся рядом с дружком.

Мастер подошёл к ним:

- Что случилось?

- Ничего, тошно строгать, - объяснил Богданчик.

- Бывает, - подтвердил Воронков.

- Правда? - удивился мастер. - И в чём причина?

- Нет желания, - сказал Воронков. А Богданчик добавил:

- Питание плохое. А когда я подумаю, что всю нашу строганину можно сделать на станке, сразу в голове мысля: а на фига?

- Интересная мысля. По-вашему, если есть экскаватор, то и лопату вон?

- А то!

Ребята за ближайшими верстаками тоже бросили работу, прислушиваются к разговору. Пускай слушают, авось пригодится. Виктор Алексеевич отправился к своему верстаку и попросил внимания.

- Во всяком деле, - сказал он, - бывает такая черта, за которой вдруг чувствуешь - устал. Пропало желание, работа не приносит удовольствия, а только раздражает. И что же делать? Можно, конечно, бросить и заняться чем-то другим. Если пойдёт у тебя новое дело, слава богу. А если и там затор?

- Короче, в чём вопрос? - вытаращил глаза Воронков.

- Вопрос в правильном ответе самому себе: «Хоть мне и не хочется, но я проявлю характер. Скажу себе: надо - и вперёд! А когда сделаю это, возьмусь за другое». «Надо» - волшебное слово. Знаменитый немецкий философ Энгельс когда- то сказал: «Труд обезьяну сделал человеком». А лично я, ваш мастер, утверждаю: некто первобытный стал человеком, как только произнёс слово «надо».

- Словом «надо» мы убьём лентяя-гада! - вдруг пискнул у дальней стены маленький толстяк Миша Мартончик.

- Блеск! - похвалил мастер. - Когда будем осваивать художественную мозаику - маркетри, наберём буквы твоего стиха особо красивыми породами. И приколотим на самую видную стену.

- Нам не нужно марки-три, нам бы нужно евро-сто!- тоже пытался острить Воронков, но Виктор Алексеевич не поддержал его. Он вернулся к Богданчику, отправил Воронкова на место и взял рубанок. Несколькими точными движениями выровнял царгу и передал инструмент ученику.

***

Ещё никогда неделя не тянулась для него так медленно, как эта. В конце её он понял: нужна встряска. А чтобы расслабиться и чтобы нервы могли передохнуть от затяжного стресса, в который ввергла его Нелли Георгиевна, нужна баня! Да, баня на Боровой, что в пяти кварталах от его дома. «Где Лёша?- думал он. - Давненько мы не охаживали друг друга дубовыми и берёзовыми вениками. Давненько не натирал я хваткой мочалкой его широченную, как палуба авианосца, спину. Возьмём по термосу с чайком, чтобы не только снаружи чувствовать восторг, но и внутри».

Долго не мог дозвониться, Лёша не брал трубку. Но вот ответил, обрадовался.

- Послушай, мастер, - сказал он, - я часто ловлю себя на мысли, что из тебя получился бы лучший психолог, чем из меня.

- Поясни.

- С утра собираюсь тебе звонить и звать в баню. Ты настоящий телепат-приёмник.

- Сам ты телепат-передатчик! - засмеялся Виктор. - Идём?

- Но сегодня суббота, народу...

- Не факт. Все инвалиды и пенсионеры ходят в льготный для них четверг. В пятницу - тот, кто привык чистым встречать выходные. А мы - в субботу, и никаких гвоздей! Кстати, знаешь, откуда это выражение - «никаких гвоздей»?

- Похоже, из твоего столярного дела?

- Конечно! Истинное мастерство настоящего столяра и плотника в том, чтобы делать и строить без гвоздей. Отсюда различные соединения деталей - «ласточкин хвост», «потай», «полупотай», «потёмок» и так далее. Одним словом, лепота!

- Тебя послушать, так почти всё в мире сделано столярами.

- В мире нет, а в доме да. Оглянись вокруг себя и узришь, что это так. Кроме техники. Но разве техника сделала человека счастливее?

- Видимо, так, - согласился Лёша. - Берём чай или что покрепче?

- Нет, чай. Крепости нам своей хватает.

Из дома они вышли вместе. На Лёше тёплая кожаная куртка с меховым воротником и массивная вязаная шапка. На руках толстые краги. Глыба, а не человек.

- Ну и вырядился! Плюсовая температура, а ты одет как на мороз.

- Сойдёт, - сказал он, не поворачивая головы. - В эту пору года и нужно одеваться, как зимой. Переходный период, легче всего поймать простуду.

- Ну да, а тебе как жениху надо быть здоровым. Положение обязывает.

Лёша не ответил. Шагал тяжёлой походкой, слегка покачиваясь и высоко держа голову - будто вглядывался в море.

Им навстречу по проезжей части двигалась поливальная машина. Тугими струями воды она мыла асфальт и сигналила пешеходам хриплым, каким-то хрюкающим голосом. Они вместе с другими взяли влево, чтобы не задело.

Повернув на Боровую, увидели яркие окна бани - предзакатное солнце выкрасило их в золотой цвет.

- В хорошем городе живём, - сказал Виктор, чтобы не молчать. Он знал особую черту характера друга - тот медленно набирал скорость в разговоре. Но уж когда набрал, остановить его почти невозможно.

- Тонко подмечено, - отозвался Лёша. - А что ещё?

- Разве этого мало? Откуда бы кто к нам ни приехал, все в восторге. Это мы, местные жители, давно свыклись с красотой. Правда, москвичам не угодить, всё им кажется, что мы искусственные. И сони. Они считают, что мы ходим и спим.

- А как же с газпромовским клыком, которого мы не допустили на Охте?

- Да, здесь не проспали. Я часто ездил в Москву на соревнования и видел, как хаотично она застраивается. Денег много, а толку мало.

- Юрий Тынянов, сравнивая архитектуру Ленинграда и Москвы, говорил, что в Москве, куда ни посмотришь, взгляд упрётся в дом. А в Ленинграде он тебя обязательно выведет на площадь.

- Правильно говорил. Ты хотел бы жить в Москве?

- Я хочу жить в России, а нынешняя Москва далеко не Россия.

- Сильно сказано, а почему?

- Восемьдесят процентов всех российских денег крутятся в Москве и плодят олигархов, которым наплевать на государство. Причём заметь: ни один из них не заикнулся, чтобы для таких, как они, увеличили налоги.

- Что же, они враги себе?

- Они враги не себе, а нам.

- Интересно, что это говорит сам олигарх. Или почти олигарх.

- Извини, но олигархи не работают преподавателями в лицеях. Не путай мои копейки с миллионами моих родителей.

Виктор хотел пошутить, но шутки не получилось, и он хлопнул друга по плечу:

- Ладно, ты меня тоже извини. Давай о другом. День свадьбы назначен?

- Да, через месяц. Говорят, справлять свадьбу осенью хорошая примета.

- Конечно, фруктов много, молодые как следует навитаминятся, тогда и дети здоровые выходят.

- Кудряво ты объяснил, но в этом что-то есть.

- А как получилось, что ты столько встречался с Дашей, а до свадьбы дело не дошло?

- И не могло дойти. Она решила внести коррективы в мои отношения с отцом и матерью. Всё заставляла примириться с ними, пока я не понял, что не столько я интересую Дашеньку, сколько состояние моих родителей. И развалилось.

- Дела. А Марина?

- Я не буду ничего о ней рассказывать, просто представлю тебя ей, и ты сам увидишь. Она чем-то похожа на твою Нелли Георгиевну, только молодая. В этом году с отличием окончила университет. И осталась в аспирантуре.

Лёша говорил это, усмехаясь, а Виктор представлял себе училищную библиотекаршу Марину, и ему стало казаться, что Лёша водит его за нос. Неужели Марина и Лёша?..

- Стой! - сказал он и сам остановился. - Твоя Марина - библиотекарь?

- Ну да.

- Неужели...

- Да, Витёк, твоя сотрудница. Помнишь, я зашёл к тебе, когда по делам оказался рядом с твоим училищем?

Ещё бы он не помнил. Лёша приезжал навестить свою больную ученицу, которая попала под машину. Возил ей подарки из лицея и приветы от учащихся и преподавателей. Решил заглянуть к другу. Виктор Алексеевич показал ему несколько кабинетов, спортзал, а потом привёл в библиотеку. Там и состоялась судьбоносная встреча Лёши и Марины.

- Ну, ты крутой! - восхитился он. - Такая девушка, из такой семьи! То-то её мамочка хотела рассказать мне свой сон, а я не дослушал.

Восторгу Виктора не было предела. Изумляла его не столько Марина, сколько Лёша. Прежде всего потому, что две недели молчал, и только когда дело пошло к свадьбе, дал волю словам.

- Ты бесподобен. И ты, и Марина. Вы что, сговорились молчать?

- С чего ты взял? Просто не было повода, а теперь есть. Значит, одобряешь?

- Подожди, дай сообразить. Она такая юная, стройная, аспирантка. Честно скажу, в голову бы не пришло, что она решится...

- Выйти за такого кабана?

- Ну да, то есть нет, что вообще решится на замужество. Я полагал, в данный момент она и в голове не держит, чтобы становиться женой. Но возник сказочный принц, и бедное сердце библиотекаря Марины разлетелось на куски.

- Правильно понимаешь, ценю.

- Это ж я вас познакомил, это ж мне вы должны быть благодарны до гробовой доски. Она что, переедет к тебе? И будет жить в нашем доме?

- Ну да, мы уже договорились. А вот у тебя что? Судя по всему, тебя и Нелли Георгиевну устраивает неопределённость в отношениях?

- Уже не устраивает. И неопределённое™ нет.

- А подробнее?

Виктор повздыхал, помялся, но всё же рассказал, что с ним происходит. И про деревенскую учительницу не умолчал, надеясь, что Лёша посоветует, как быть. Но Лёша ничего советовать не стал, только заметил:

- Не теряйте равновесия, Виктор Алексеевич, а я буду ждать развития событий.

***

Они вошли в баню, взяли билеты и поднялись на второй этаж. Народу было полно, пришлось постоять, но недолго. Купили веники, разделись до крестов и направились в мыльную. Как всегда, завидев две колоритные фигуры, на них стали посматривать мужики. Те, что худосочны и малы, со скепсисом, а те, что по своей комплекции под стать мастеру и его другу, с любопытством.

Они тоже мельком взглянули на своё окружение. Сразу бросилась в глаза разница между пожилыми и молодыми. У пожилых - чистая кожа, без наскальных рисунков. А молодые, как правило, в татуировках. Тут и портретная галерея - женщины, сфинксы, русалки, девушка-змея, свернувшаяся кольцом вокруг то ли меча, то ли кинжала. Тут и Сталин на левой стороне груди молодого одноногого парня, который пристроился со своим тазиком у кранов с водой, положив костыль на подоконник.

Но зато на многих - молодых и стариках - кресты. Защищённые, значит. И то хорошо. Значит, способны и защищать.

Они расположились на свободных местах возле душевых. Ополоснулись горячей водой скамейки, набрали в тазики воды, утопили в них веники, чтобы распарились, и отправились в парилку прогреваться.

- Надо утром ходить, когда влажность почти нулевая, - сказал Виктор.

- Сойдёт и так, - ответил Лёша и открыл дверь.

Ух, радость! Мужиков немного, но и дышится с трудом даже внизу - так наподдавали. Виктору и Лёше в первый свой заход не надо сразу наверх. Поднялись на две ступеньки и встали. Прислушались. Басовито говорил тощий - в чём душа - старик:

- Я раньше по какому разряду делил женский пол? В детстве: эта девочка хорошая, а эта нет. Чуть подрос: эта девочка добрая, а эта нет. Ещё подрос: эта девушка красивая, а эта нет. Потом ещё подрос: эта женщина умная, а...

- Понятно, а теперь как ты их делишь? - со смехом поинтересовался бородатый мужик, лёжа на скамейке.

- А теперь по-простому: на тех, что мне дают и что не дают.

Мужики засмеялись, а бородатый опять донимает:

- Неужели находятся такие, что отказывают?

- А то! И не только мне. Вряд ли сыщешь мужика, которому бы не отказали. Дамочки стали много о себе понимать. Им теперь мало просто мужика, им ещё нужно что-то от него получить.

- Но есть и такие, что не отказывают, а как у тебя с ними? - хихикнул молодой.

- Лет в семьдесят было неважно, а сейчас, когда изобрели подъёмный кран под названием «виагра», - сам удивляюсь. Не пробовал?

- А ему зачем? - включился третий, с большим животом и широченными плечами. - У него пока ещё тестостерона больше, чем мозгов.

Тут уже вся парилка не выдержала и захохотала. Виктор с Лёшей тоже засмеялись, а молодой отчего-то покивал головой, спустился вниз и стал бросать ковш за ковшом в чёрную печную пасть.

- Хорош, кидала, а то всех сгонишь, - поморщился бородатый. Парень прислонил ковш к стене и вышел из парилки.

- По-твоему, кто этот старик? - тихо спросил Виктор у Лёши.

- По профессии, что ли? Судя по связности речи, а значит, и мышления, артист. И тембр голоса красивый, опереточный. Допускаю, что и сейчас подвизается в редких ролях на сцене.

- А я думаю - тренер. Может быть, занимался детьми, потому что вспомнил девочек и объяснил своё к ним отношение.

- Нет, сомневаюсь. Тренер в силу своей педагогической направленности не будет откровенничать на такую тему. Этика не позволит. Хочешь, спроси.

Виктор собрался это сделать, но тут заговорил ещё один мужик - молодой, с красным, разогретым лицом:

- Вот вы ведёте праздный разговор, а я вам - про другое, - он вытер лицо полотенцем, постелил его на лавку и сел. - Вот я отправил жену в роддом, в наш, питерский. Мы с ней питерские, в пяти-шести поколениях. Мои родичи и её родичи войну, блокаду пережили. Работали не покладая рук, отстраивали город. И мы с нею не сидим сложа руки. А положили её в палату, где шесть человек, правда, палата разделена перегородкой. А рядом, в соседней палате - двое, и обе чёрные, кавказки. И весь медперсонал только возле них крутится: чего изволите, что подать. Жена и её однопалатницы возмущаются, но тихо, чтоб не сотворили чего с их новорождёнными. Дожили, твою мать. В родном городе чужие.

Лёша взглянул на Виктора, потом на мужика:

- Ну, и что ты предлагаешь? Что будем делать?

Мужик опустил голову:

- Не знаю. Но что-то делать надо.

- Вот так всегда у нас: как что - не знаю. А может быть, и знать не хочу?

- Слушай, не нагнетай, а? - подал голос бородатый. - Дай помыться, пока ещё пар есть.

- Никакого пара нет, весь вышел! - вмешался Виктор. - И бронепоезд отволокли в тупик.

- Ты про что? - не понял бородатый. - При чём тут бронепоезд?

- Ладно, передохнём, - сказал Лёша и двинулся первый.

Вместе с ними вышел старик, что рассуждал о женщинах. Виктор спросил у него:

- Если не секрет, вы кто по профессии?

- Ах, кем я только не был! Но всё на сцене. Да, и суфлёром, и актёром, и помощником режиссёра. А почему вы спросили?

- Нам с другом понравилась ваша дикция, и мы поспорили, кто вы по профессии. Друг сказал: артист. И оказался прав.

Старик лишь развёл руками.

Они постояли под душем, вышли в раздевалку, уселись на свои места и открыли термос. Наливая чай в одноразовые стаканы, Виктор спросил, почему Лёша не захотел в парилке продолжить разговор с бородачом.

- Поздно, - сказал Лёша. - С такими, как он, поздно. Этот уже либо как-то встроен в систему, которая помогает ему «выживать», либо его сознание настолько сломано, что любая попытка пошевелить мозгами приводит к дискомфорту. Как при сломанной руке или ноге.

- А с кем не поздно?

- С тобой. И со мной. То есть с теми, кто имеет выход на молодёжную аудиторию.

- На подростковую, - поправил Виктор.

- И даже на подростковую, тем лучше.

- В каком смысле?

- У нас часто говорят о национальной идее, о модернизации, о коррупции, о наркотиках. Говорят - любо-дорого послушать. Особенно на телевидении, когда устраивают дебаты по всем этим вопросам, с одной стороны, демонстрируя свободу слова, а с другой - выпуская пар из недовольной части публики. Говорю «публики», а не народа, потому что с народом у нас большие проблемы. И мало кому приходит в голову, что вся эта свобода строго дозированная. Что на каждого совестливого «русака» по три свирепых либеральных собаки, готовых растерзать его вместе с его совестью.

- А без аллегории можно?

- Нельзя. Без аллегории можно только с оружием в руках, но до этого ещё далеко. Самая большая наша беда в том, что мы сейчас разъединены, как никогда. Наши враги добились главного: они воплотили в жизнь принцип всех захватчиков: «Разделяй и властвуй!»

- Кто именно?

- Либералы. Впервые за тысячелетнюю историю России они пришли к власти. Казалось бы, ну, пришли, так властвуйте. Но они не властвуют, а глумятся над властью, нагло набивая свои карманы несметными богатствами. При этом отнимают у людей последнее. Они два века добивались власти. В семнадцатом году они уничтожили русскую аристократию, наиболее ответственную за жизнь страны. Потому что именно аристократия не подпускала их к власти. В семнадцатом году они уже почти получили её, судя по тому, сколько их оказалось в партии и правительстве. Но жестокость, с которой они подавляли несогласных с ними, террор против целого народа, против его веры и сатанинские методы руководства привели к тому, что рухнула созданная ими система.

- Сталин виноват.

- Это простой ответ. Но Сталин виноват только до тех пор, пока был с ними. То есть до революции. Но после неё быстро понял их хищническую сущность и повёл против них непримиримую борьбу. А в войну фактически спас их. Представь, что было бы с ними, если бы Гитлер одолел Советский Союз! А затем Англию и Штаты! Он бы уничтожил их по всему миру.

- Отчего же они так возненавидели Сталина?

- Оттого, что не допустил к власти. Они ведь после войны прибрали к рукам Штаты, Англию, частично Францию и готовы были заграбастать Советский Союз. Но тут облом. Тогда они дождались смерти Сталина и пошли другим путём - стали искать в руководстве страны предателей. И нашли.

Увлёкшись разговором, они не обращали внимания на то, что их слушают другие мужики. Первым это заметил Виктор и сказал:

- Мы стали объектом интереса.

- Пускай. Здесь не то место и не тот люд, чтобы чего-то опасаться. Тем более, никакого секрета в том, что мы говорим, нет.

- Ну, а что с нашими аудиториями?

- Нужно наряду с программным обучением давать знания и понимание той жизни, которой мы живём. И говорить правду. Я убеждён, что именно учительско-преподавательский корпус может приблизить перемены. Это могучая, но не задействованная сила. Прежде всего, интеллектуальная.

- Я думаю, ты ошибаешься, - вздохнул Виктор. - Я думаю, наша с тобой так называемая интеллектуальная среда ещё то болото. Любое начинание увязнет по самую макушку и захлебнётся.

- Время покажет.

- И сколько же лет нужно говорить правду, чтобы наша, как ты говоришь, аудитория созрела для какого-то дела?

- Думаю, не так много. Этот режим схвачен на «живую» нитку и держится только до тех пор, пока мы его терпим. Как только наше терпение лопнет, он расползётся по всем швам.

- Это при такой-то армии? При таком эмвэдэ? А посчитай, сколько наплодилось разных охранников в магазинах, офисах, банках. Да они же в клочья порвут...

- Извините, что встреваю в ваш разговор, - обратился к ним сосед - рыжий увалень с золотой цепью на шее. - Я тоже охранник в магазине, но, случись заваруха, первый помогу удушить его владельца. Вот этими руками, - выставил он широкие ладони с короткими пальцами. - Думаю, так же и другие, кто рассмотрел своих хозяев и увидел, что они вытворяют. Только всерьёз позовите, и я с вами!

Виктора и Лёшу смутила такая готовность, они кивнули соседу в знак окончания разговора и снова направились в парилку. Но теперь уже с вениками. Виктор спросил:

- Марина разделяет твои убеждения?

- Ещё бы! Иначе разве согласилась бы стать моей женой?

Виктор и Лёша принялись хлестать себя вениками, и разговор иссяк. Теперь они слушали то, что говорили мужики. Ничего интересного: про выпивку, про баб, про ДПС. Правда, не обошлось без одной словесной находки, которую выдал говорливый футбольный фанат. Рассказывая о последней игре «Зенита», он со смехом вспоминал, как действовали у стадиона и на улицах понты. И здесь понты, и там понты, пока Виктор не спросил у него:

- Ты поясни, кто такие понты?

- Что вам пояснять? Была милиция - менты, стала полиция - понты. Понты - они и в Африке понты!

Друзья переглянулись. Лёша сказал:

- Ну народ, ну мастак! Так бы во всём, как в слове!

После бани они ещё долго бродили по городу, увлеченно беседуя, и расстались только в полночь.

***

Утром Виктор проснулся, как всегда, в половине седьмого. И это несмотря на баню, на позднюю прогулку с другом. Не зря говорится, привычка - вторая натура. Вчерашняя баня и несколько часов, проведённых с Лёшей, принесли облегчение - словно бы сузилась, затянулась ледком пробоина в ауре, которую сделала ему своим звонком Нелли Георгиевна. И если ещё вчера он думал только о себе, о своих переживаниях из-за потери любимой, то сегодня впервые подумал о ней, о том, что она чувствовала эти три года, скрывая от мужа и сына свою отдельную жизнь. Понятно, что такие отношения имеют предел, и она его достигла. Время покажет, действительно ли это конец, или только остановка, чтобы перевести дух и вместе двинуться дальше. Но, странное дело, в этом «дальше» он видел не только Нелли Георгиевну, но и Елену Владимировну, с которой познакомился неделю назад и которая уже начинала утверждаться в его сознании. Он вспомнил слова маминой любимой песни: «На тебе сошёлся клином белый свет...». Но, кроме этих слов, никаких других вспомнить не мог. Он не стал задумываться, на ком из двух женщин для него сошёлся клином белый свет, сбросил одеяло и выскочил из постели.

Легко позавтракал и собрался в деревню. Всё нужное он приготовил с вечера, а вспомнив женщину с цветами у парапета, купил в киоске три тёмно-бордовых розы, попросил завернуть их в непрозрачную бумагу и отправился на вокзал.

Content

Сабило Иван Мастер