Слипенчук Виктор Трифонович

Звёздный Спас

Виктор Слипенчук

Звёздный Спас

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Не ищите чудес – их нет.

Ищите знание – оно есть.

Всё, что люди зовут чудесами,

есть только та или иная степень знания.

Тибетская мудрость

Пролог

В почтовом ящике лежал необычный компакт-диск, в целлофановом пакетике величиной в спичечный коробок. Диск и пакетик были настолько прозрачными, что возникала иллюзия, будто они сделаны из воздуха. Однако стоило прикоснуться к нему, как отсвет от диска стал настолько тёмно-сапфирным, словно вдруг пролилась ночная синь.

Наверное, кто-то ошибся адресом или реклама, подумал Кеша.

На лестничную площадку друг за другом поднялись две загадочные личности: женщина, наголо стриженная, в каком-то тёмно-синем лапсердаке, и заросший мужчина в сосульчатом малахае. От мужчины, когда он остановился, повеяло не то застарелым винным перегаром, не то нафталином. И ещё, переступая с ноги на ногу, он так громко звякал подковками тяжёлых ботинок, что Кеша решил не задерживаться на площадке, а ознакомиться с диском в своей квартире.

Заново разглядывая диск, он опять подумал, что кто-то ошибся адресом, но всё же вставил его в компьютер и чуть-чуть прибавил звук. В последнее время новогодняя реклама перебивалась популярными хитами. Но нет, он стал как бы слушателем доклада на форуме, касающемся земных цивилизаций.

«Человек – это космическая субстанция, и, тем не менее, кроме дарвинизма, он не создал подобной стройной теории о своём появлении на Земле. Более того, он никогда всерьёз не рассматривал гипотезу о Земле как о питомнике по разведению духовно и нравственно чистых людей. Человек погряз в деньгах, коррупции и не замечает, что новые люди (назовём их индиго) уже здесь, среди нас. А между тем в Библии сказано:

“Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно Духу моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди” (Бытие 6, 1–4).

Когда человек был делегирован на Землю, его не пугали пространства и одиночество, напротив, он вдохновлялся ими. Порядок и техническое совершенство на материнских планетах, благодаря которым всё было доступно (даже не надо было пошевелить пальцем), ему наскучили. Он утрачивал свою материальность. Для него было откровением созерцать землян-аборигенов. Он вдруг прозрел, что удовлетворению потребностей тела вовсе не нужны грандиозные сооружения и аппараты, которые поглощают его существо. И он устремился на Землю. И не оттого он брал дочерей земных в жёны, что они красивы, а потому, что находил в первозданности красоту.

Первые цивилизации пращуров не оставили следа не потому, что их не было, а потому, что были экологически чистыми и самоуничтожались. Прервав подпитку от материнских планет, они взяли строительным материалом камень, песок, глину. Остатки некоторых необъяснимых творений археологи находят и поныне. Но сегодня, велик человек или мал в сравнении со своим пращуром, определяется не этими остатками, а уровнем памяти, закодированной и сохранившейся в его теле. В теле как в сосуде – самом древнем и самом стойком. Это трудно постичь, но цивилизации материнских планет, откуда прибыл пращур, сокрыты в нас, мы носим их в себе. Нам расскажут о жизни Вселенной не только полёты в космос, но и погружение в себя самоё. Человек никогда не утрачивал способности перемещаться с планеты на планету, он рождён с этим даром, надо только о нём вспомнить. Но прежде из всех знаний, предоставленных Библией, человеку надо уяснить, что Бог – рачительный Садовник, а люди – цветы, и даже самые прекрасные из них – лилии – никогда не узнают о Его смерти. Да-да, знать о смерти Садовника лилии не дано».

Резкое вибрирующее скольжение звука и полное молчание. Шелестящее гудение компьютера – и вновь голос:

«Стеклянные мензурки и палочки стеклянные. Блеск искусственных капилляров и искусственной крови в хрустальных сосудах. И ещё, сапфирный перстень, выплёскивающий звёздный пламень. Пламень последней надежды всё искупающей любви. Да-да, отсюда Адам и Ева, и отсюда, конечно, яблоки добра и зла. Но, как и прежде, произрастает в Эдеме дерево жизни, и оно, как и прежде, – светоч для всех людей. Людей, жаждущих возвратиться в некогда утерянный рай. Рай с новыми людьми – это возможно. Да-да, возможно.

Что такое время? Этого никто не знает, это одна из самых сокровенных и оберегаемых тайн Вселенной. И эта тайна всегда за семью печатями, потому что за нею иное время, возможно, бегущее вспять. Нам неведом подлинный возраст Вселенной, для нас она всегда молода, и всегда неизменно прекрасен её наряд. И только по внезапному дуновению солнечного ветерка, в чём-то схожего с полунамёком, приходится строить догадки об истинных формах материи в последовательной смене явлений, называемых временем.

Нет-нет, время – не только и не столько череда каких-то повторов. Время – ещё и яблоки из сада Гесперид и эдемские яблоки. Время невозможно потрогать, но возможно ощутить как пространство современной или ушедшей цивилизации. Время всегда возвращается к своему началу, но на другой ступени понимания».

И опять вибрирующее скольжение звука и полное молчание, усиленное шелестящим гудением компьютера. И вновь голос, но уже другой, женский:

«Это началось с первым появлением астероида Фантом в 2008 году, как раз накануне мирового финансового кризиса. Его называют в народе Фантомасом».

– Позвольте-позвольте, а сейчас какой год? – поинтересовался любопытствующий мужской голос.

«В 2029 году астероид вдруг вновь появился со стороны Солнца. Его заметили в тридцати тысячах километров, когда он уже сбил несколько спутников и удалялся от Земли».

– Позвольте-позвольте, я настаиваю – сейчас на дворе какой год? – опять возник мужской голос.

«Поймите, в 2036 году впервые даже скальные кремниевые породы планеты стали раскалываться и раздвигаться, не имея на то никаких видимых причин».

– Позвольте-позвольте?!

Послышалось осторожное бульканье.

Такое впечатление, будто наполняют рюмки. Кеша усмехнулся – тайное философское общество, мистерия, школа?!

И сразу, без всякого логического перехода, весёлый бодрый голос сообщил, что Всемирная Интернет-паутина prim.ru приглашает всех желающих на совместную встречу Нового года. Предлагаются: дискотека, фокусы и фейерверки. Сбор возле главного корпуса сельскохозяйственной академии в двадцать ноль-ноль.

И опять с механической монотонностью докладчика, читающего по бумажке, прозвучало оповещение, что до времени «Х», пересечения орбит Земли и гигантского астероида Фантом (неофициально – Фантомас) осталось… (Сколько осталось – шум сипящего микрофона заглушил.)

«По решению стран Совбеза ООН, во избежание паники населения вся информация о Фантоме считается конфиденциальной и подлежит огласке в средствах массовой информации только с разрешения службы СОИС [1] ».

Затем шёл длинный перечень стран и процентный рост суицидальных явлений, уже обнаруживающий прямую зависимость от приближения времени «Х».
Больше на компакт-диске ничего не было. Создавалось впечатление, что приглашение на новогодний праздник записали по ошибке на уже использованный диск. Поэтому недолго думая Кеша вынес его в коридор и положил на полочку поверх почтовых ящиков. Он был уверен, что адресат найдётся.

Часть первая

Глава 1

Иннокентий Иннокентьевич Инютин, или попросту Кеша, вернулся домой четвёртого числа месяца тебеф. Все четыре дня новогодних торжеств он провёл на явочной квартире своей возлюбленной. Конечно, никакой явочной квартиры не было, то есть не было вообще никакой квартиры. Была коммуналка из трёх комнат, так сказать семейное общежитие. Обыкновенное, покосившееся, на деревянных сваях, под которым находился дровяной склад. В помещении общежития имелись три окна, почти вывалившиеся наружу, – даже постоянные жильцы (три подружки) побаивались ходить под ними. Это было видно по натоптанной тропке, опасливо оббегающей рискованное пространство.

Кеша прошёл по снегу напрямую к лестнице. Но не потому, что ничего не боялся (он действительно не боялся). И даже не потому, что таким образом мог загодя удовлетворить своё любопытство – увидеть бо́льшую часть ветхого помещения. Главным было его внутреннее сопротивление обстоятельствам: и в мыслях, и в словах, и в действиях. Впрочем, сам он этого не понимал. Относил свои действия и определения наподобие «месяца тебеф» и «явочной квартиры» к чувству юмора и иронии, которые, несомненно, присутствовали, но не преобладали. В нём преобладала жажда противоречия, какое-то инстинктивное желание вырваться из круга, как он говорил, замызганной и замшелой повседневщины. Во всяком случае, он хотел как-то приподняться над нею.

Возлюбленную звали Фива, что в переводе с греческого – светлая. Наверняка все знакомые называли её Фифой.

В общем, Кеша обозвал Фиву Фифочкой. Опять же не потому, что она была вызывающе одета и вела себя соответственно, – вовсе нет. Просто так само получилось – для удобства произношения.

Когда Кеша познакомился с нею и назвал Фифочкой, она поправила его. Но не на дискотеке, а на следующий день, утром, когда ещё лежали в постели.

– О, Фифочка! – горячо лобызая её грудь, шептал Кеша.

Он весь дрожал, он не верил свершившемуся «счастью». Она вполне могла высвободиться из его объятий ещё вчера, но не высвободилась. А когда, как говорится, поезд ушёл и никакие выяснения отношений уже не имели того особого смысла, она вдруг сказала (нет, не сказала, а одёрнула Кешу):

– Какая я тебе Фифочка? Я – Фива Кенхрейская!

– Кент-хренская?

– Да не Кент-хренская, а Кенхрейская!

Это была такая странная и неожиданная поправка, что Кеша растерялся, не знал, что подумать. То есть он подумал, что она ему грубит. Так сказать, поздно опомнилась, запоздало машет крыльями.

Однако что произошло, то произошло, самодовольно подумал Кеша. Теперь, сколько ни маши, а случившегося не отменишь.

И вдруг он почувствовал, что девушка, с которой он занимался любовью, плачет. Чтобы удостовериться, он прильнул к ней, и она, осознав, что ей уже не скрыть слёз, задыхаясь, всхлипнула, а потом, уже ни о чём не заботясь, заголосила, как голосят деревенские бабы.

– Да, конечно, я для тебя всего лишь какая-нибудь Фифочка, Кент-хренская. Так знай же, что и ты для меня никто!

Она отвернулась от него и, захлёбываясь слезами, уткнулась в подушку. Этот её внезапный плач задел Кешу, проник в самое сердце. Он вдруг понял Фиву – всю-всю, до капельки, до донышка, и ему стало жаль её. Он сам был готов заплакать.

Кеша придвинулся к ней, уткнулся в плечо и стал осторожно гладить её руку. Сколько это длилось – бог весть. Наконец она успокоилась, повернулась к нему: знает ли он, что Фива Кенхрейская – то же, что и Коринфская?

Нет, он не знал.

– Была такая царица в Древней Греции из города Коринфа, – сказала Фива. – Она была блондинкой и настоящей красавицей среди черноволосых гречанок.

Кеша и Фива обнялись и очень долго лежали не шевелясь. И это было совсем не то, что было прежде. Прежде они стремились друг к другу, словно продираясь сквозь чащу, – не замечали ни ссадин, ни царапин, ни рваных одежд. Теперь ничто не ускользало от их внутреннего взора – они были полны нежности, как единый сосуд.

Только пополудни Кеша пошёл в магазин. Новый год продолжался, и ему захотелось продлить праздник. Для этого он решил купить яблок, мандаринов, апельсинов и ещё бутылку шампанского.

Новый год, Фива, фрукты – всё это должно было воссоединиться, продлиться и отложиться в памяти. Во всяком случае, он с детства не представлял Нового года без апельсинов. Без их запаха вечного лета, смешанного со снегом.

Самое яркое впечатление детства – ему позволили сорвать с ёлки настоящий апельсин. Он держал в руке ярко-оранжевый плод, и ему казалось, что он держит полыхающее солнышко. Потом обронил его, и на снегу долго-долго горела как бы капелька отдельно живого пламени.

Они с отцом вернулись, но никак не могли отыскать волшебный плод.

– Нету, нету, – говорил отец, перешагивая сугробы.

И он повторял за ним:

– Нетю, нетю.

А потом перед глазами у Кеши словно развернулся и свернулся тёмно-синий веер, усыпанный мерцающими звёздами. И сразу он увидел солнечный апельсин на подтаявшем снегу, ощутил его прикосновение к щеке и почувствовал запах вечного лета, смешанного со снегом и хвоей.

Внезапно Кеша подумал о деньгах – хватит ли на фрукты и шампанское? Всё внутри сжалось – или сбежалось? – в леденящий кружочек – вчера на дискотеке он был щедр, как олигарх. Кружочек лопнул, но ещё прежде он вспомнил о новенькой «подкожной» тысячерублёвой, спрятанной в брючный карманчик для часов. Всё в нём ещё сжималось, а он уже нащупал хрустящий банковский билет. И опять на какую-то долю секунды мелькнул перед глазами тёмно-синий веер, усыпанный мерцающими звёздами, и его охватила неудержимая радость – праздник продолжается.

Когда Кеша вернулся, над крыльцом горела электрическая лампочка, хотя из-за обилия снега было светло как днём.

Фива убрала комнату, а на общей кухне накрыла белой скатертью стол. На нём стояли два прозрачных фужера и бутылка минералки. Разбирая пакет с покупками, она радовалась, словно ребёнок. И, глядя на неё, он тоже радовался.

А потом они пили шампанское и, смеясь, вспоминали подробности вчерашнего знакомства. Особенно их смешила встреча перед главным корпусом сельхозакадемии, которую Фива так и не привыкла называть академией, а называла Тимирязевкой.

Она стояла одна, не зная, куда себя деть – подруги уехали домой, а ей не хотелось возвращаться в свою коммуналку, общежитие землеустроителей. И вдруг она увидела его, Кешу, и сразу, словно в пространстве синих полотнищ, усеянных звёздами, явился парень в космическом комбинезоне и полумаске. Очень, очень похожий на человека из будущего или волшебника.

– Вы сюда пришли по приглашению?..

Парень сделал внушительную паузу, но она не знала, что ответить. И тогда вмешался Кеша.

– Мы пришли сюда по приглашению сети Интернет, – сказал он и тут же поправился: – То есть по приглашению Всемирной Интернет-Паутины.

– Так, стало быть, вы ВИП-персоны, – сказал парень и словно из пустоты выхватил и раскрыл золотой портсигар. – Тогда угощайтесь, и без церемоний.

Кеша вытащил две сигареты с длинным фильтром и позолоченным ободком и тут же высек огонь – в портсигар была вмонтирована зажигалка.

Она никогда не курила, но не отказалась – решила попробовать.

Кеша был полностью согласен с Фивой, за исключением того, что в пространстве синих полотнищ, усеянных звёздами, в космическом комбинезоне и полумаске явился именно парень. Он хорошо помнил, что явилась девушка, молоденькая танцовщица в ярко-красной юбке, усыпанной серебряными блёстками. Впрочем, он мог принять её за танцовщицу, потому что длинные концы юбки, когда она явилась, метались, как пламя костра. А потом, будь это парень, Кеша ни за что бы не взял сигарету – некурящим приходится быть и принципиальными, и категоричными.

Покуривая, они пытались пускать кольца, им было очень весело. К ним подошёл старец в золотисто-голубом плаще с капюшоном, надвинутым на голову.

– Что, встретились, покуриваете, – добродушно сказал он, и они решили, что это переодетый преподаватель, участвующий в конкурсе бал-маскарадных костюмов.

В общем, курение сблизило их, они пошли на дискотеку вместе. Весёлое настроение не покидало их ни на минуту.

– А эта девушка-волшебница, которая угостила сигаретами, кое на кого похожа.

Кеша намекал на Фиву, но она реагировала как-то неадекватно.

– А этот парень в космическом комбинезоне тоже кое на кого похож.

Её замечание казалось верхом остроумия, они весело смеялись и ни разу не озаботились различием своих впечатлений. Только на следующий день, когда вспоминали подробности, вдруг обнаружили, что им привиделись абсолютно разные люди.

Наверное, они накурились, наверное, их угостили сигаретами с травкой, предположил Кеша. И настолько сам утвердился в этом предположении, что в дни праздника, когда Фива по известным причинам вдруг начинала горько всхлипывать, он оправдывался и даже негодовал. Пусть бы только встретилась ему эта нахалка, он бы ей показал Интернет!

– Не нахалка, а нахал, – улыбаясь сквозь слёзы, поправляла Фива, чем ещё больше распаляла Кешу.

Четыре дня праздников прошли как один день. Их уже не забавляли подробности знакомства. Вот-вот должны были приехать подруги, все мысли невольно вращались вокруг предстоящего расставания.

Вернувшись домой, он испытал что-то наподобие шока, когда прочёл записку хозяина квартиры Никодима Амвросиевича.

«Аспирант Кеша, твоя тысячерублёвая на месте – не пригодилась. Февральские деньги распылять не хочу».

В другое время словосочетание «аспирант Кеша» задело бы самолюбие, в нём проскальзывал некий намёк на неполноценность «аспиранта». Своеобразная кличка, какой одаривают шутя, в расчёте на иронию. И что с того, что хозяин квартиры ничего подобного не имел в виду? Зачастую непреднамеренная ирония ранит гораздо глубже преднамеренной. В ней как бы присутствует промысел Божий.

В данном случае ничего этого Кеша не уловил. Он подбежал к книжной полке и, сняв однотомный энциклопедический словарь, торопливо раскрыл его на тысячной странице. На странице, где была приведена таблица Дмитрия Ивановича Менделеева. Кстати, таблица всегда приводила его в восторг, он воспринимал её как неопровержимый документ, свидетельствующий о величии человеческого разума. Впрочем, на этот раз Кеша даже не заметил её. Всё его внимание было приковано к денежной купюре, на которой лежал уже известный прозрачный диск.

Стало быть, он не положил его сверху почтовых ящиков. Но он клал. Ладно – потом. (Факт с диском показался Кеше малозначащим.)

Если эту тысячерублёвую он отдал хозяину квартиры (а он вспомнил, что действительно отдал, а отдавать не хотелось, потому что купил новое демисезонное пальто и изрядно потратился), тогда непонятно – откуда взялась ассигнация, на которую купил апельсины, яблоки и шампанское?

Он осторожно положил раскрытый словарь на стол и с ещё большей осторожностью взял купюру.

– Билет Банка России. Тысяча рублей, – сказал он вслух и оглянулся, словно адресовал свои слова кому-то ещё, стоящему за спиной и вместе с ним разглядывающему банкноту.

Откуда, откуда взялась эта тысяча? Он, конечно, не против неё, но откуда она взялась?!

– Хорошо было бы туда запустить руку, – опять вслух сказал Кеша и опять оглянулся, словно почувствовал за спиной чьё-то невидимое присутствие.

На самом деле никакого присутствия он не чувствовал. Просто таким способом пытался иронизировать, старался ослабить впечатление от факта, не поддающегося объяснению. Впрочем, поймав себя на мысли, что оглядывается и разговаривает с самим собой, как с невидимым собеседником, – умолк. Ему стало не по себе: может, он сходит с ума? Однако не это обеспокоило. Хотя он был и невысокого мнения о себе, но всё же не настолько. Вдруг вспомнилось, что подобные, не поддающиеся нормальному объяснению факты бывали и раньше. Особенно врезался в память случай с апельсином, который он уронил на снег и который они с отцом нашли. А потом, уже дома, он стоял на крыльце и, всмотревшись в сугроб, опять увидел оранжевое солнышко.

– Во-он, – указал отцу рукавичкой.

Отец удивился, как удалось его сынишке так далеко бросить заморский плод. Проваливаясь по колено, добрался до сугроба, взяв апельсин, хотел возвратиться назад, но Кеша остановил. Опять указал рукавичкой – во-он. Так повторялось много раз. Отец рылся в очередном сугробе, а Кеша «проявлял» апельсины то там то сям. В поиске «солнышек» отец растерянно озирался, а Кеша, радостно смеясь, хлопал в ладоши – какая хорошая игра!

Отец поднялся на крыльцо с полной шапкой апельсинов. Все они были похожи на тот, который Кеша снял с ёлки, то есть все были перевязаны крест-накрест красной ниточкой с петелькой. Кеша думал, что отец начнёт баловаться с ним, подкидывать вверх или, взяв за руки, кружиться, как это всегда бывало, когда они заканчивали игру. Но отец поднялся на крыльцо расстроенный, испуганно оглядываясь, затолкал шапку под кожух, присел на корточки и крепко-крепко прижал его к груди.

– Кеша, сыночек, не делай так больше никогда, понимаешь, не делай! Скажи, прямо сейчас, что не будешь так больше делать, никогда не будешь!

Отец просил его так взволнованно, с такой болью и страхом, что и ему стало страшно. Не понимая ничего, пообещал:

– Не будю, не будю.

Кеша захлопнул словарь и открыл окно. Ветер ворвался в комнату вместе со снегом, но не принёс облегчения. В груди всё горело, он словно глотал испепеляющее пламя.

В горнице отец молча водрузил шапку на стол, и мама, самая добрая, самая лучшая в мире мама, охнув, присела на табуретку и молча заплакала. Кеша прижался к ней и, ничего не понимая, опять пообещал:

– Не будю, не будю.

Мама заболела и слегла. Он перестал ходить в детский садик и целыми днями сидел возле её кровати и играл. Отец принёс ему досо́чки , так он называл выгнутые предметы, похожие на ладошки, точнее на горсть. С внутренней стороны досо́чки были из чёрной, как уголь, керамики – толстой и всегда тёплой. А с тыльной – алюминиевыми, всегда холодными, покрытыми зелёной краской. Кеша состыковывал досо́чки , ставил их одну на другую, получалось что-то в виде полусферы. Осторожно, чтобы не развалить, он всовывал в неё голову, и сразу открывался новый мир, полный воздушного сияния и внутренней радости, исходящей от всего, на что бы ни посмотрел. Сны были лучшей частью его реальности.

Кеше больше всего нравилось лежать на зелёном холме и смотреть вдаль, на блещущее зеркало речки, в излучине которой высился белокаменный храм, а в сосновом бору прятались крыши изб. На холмах паслись тучные стада коров и овец, а между холмами встречались и расходились, как бы ускользая друг от друга, голубовато-зелёные электрички.

Мир был настолько прекрасен и настолько всеохватно доверчив, что Кеше не составляло труда войти в него. Он откуда-то знал, что всё, что он видит, настолько благоволит ему и настолько внутренне связано с ним, что стоит только подумать, и сейчас же его любое желание исполнится. Исполнится не только для него, но и для всего окружающего, потому что его желание непременно прибавит радости этому удивительному миру. В Кеше словно бы включалось какое-то не подвластное ему устройство, преобразующее мысленные образы в физическую реальность.

Однажды, созерцая сосновый бор и ручейки, впадающие в речку, он подумал, что хорошо бы спуститься с холма по тропинке и встретиться у ручья с кем-нибудь, кто хотел бы встретиться с ним. Только что он подумал, как тут же увидел тропинку, сбегающую с холма к лесному ручью, а у ручья – девочку белокурую-белокурую и с такими глазищами, что у него даже закружилась голова от синевы её глаз.

– Ты хотела меня видеть? – спросил Кеша и потупился, он впервые видел, чтобы белки глаз отливали такой яркой голубизной.

– Я хотела тебя видеть, но не знаю зачем, – сказала девочка.

Было бы очень хорошо посадить вместе с нею цветок, подумал Кеша и увидел в руках синюю луковицу.

– Давай мы посадим этот цветок. А потом будем приходить сюда на бережок и смотреть, как он растёт, – опередив Кешу, сказала девочка.

Они посадили цветок, и Кеша вновь очутился на кровати. Кто и когда перенёс его, он не помнил. С девочкой тоже больше не встречался, потому что досо́чки исчезли, а с ними – и зелёные холмы, и тропка к лесному ручью. Тогда впервые он ощутил грусть своей жизни. Его словно обманули, предоставив возможность жить здесь, а не там. Потому что там для него жизнь была более реальной. А эта казалась всего лишь сном, в котором таятся только лишь загадки той, настоящей жизни.

Однажды к ним пришли святой отец с матушкой. Всё вокруг окропили святой водой, а на окнах и входной двери написали Божии крестики.

А потом ещё приходил загадочный старец, в длинных золотисто-голубых одеждах, с капюшоном на голове. То есть не приходил, а уже стоял посреди горницы, когда отец подвёл Кешу.

– Боже правый, это же звёздный ребёнок! И ты просишь меня?!.

Старец в капюшоне осёкся, но его зелёные глаза полыхали восторженным огнём. Он распрямился.

– А я-то думал, что Бэби Кис, Бэмсик, – наш Звёздный…

Он опять осёкся.

– Вся наша беда в том, Иннокентий Иванович, что мы боимся своей победоносной силы. Всё тормозим, тормозим, ладно бы только себя – за детей взялись, а новый человек индиго и новое небо уже здесь, с нами, но мы не понимаем своего счастья.

Старец перекрестился и, возложив левую руку на чело Кеши, а правую с жезлом приподняв над ним, строго сказал:

– Сынок, когда тебе захочется доставать «солнышки» из снега или всё, что ты ни захочешь, брать прямо из воздуха, скажи в сердце своём твёрдо – никогда, не буду, не хочу.

Человек в капюшоне легонько коснулся жезлом его темени. И жезл, потрескивая, зашипел, словно раскалённый в огне прут, опущенный в воду.

– А теперь ступай, отдохни, поспи.

Уже засыпая, Кеша услышал:

– Остановить-то я остановил, но такой внутренней силы ещё не встречал. Если однажды он скажет – всегда, буду, хочу , мои затворы рухнут, я не всесилен.

– А вы, Досточтимый Отец , и затворы запечатайте. Сделайте привязку к тому, чего никогда не случится, например, к ускорению земного времени. Только тогда пусть затворы рухнут. Вы понимаете?!

– Понимаю, – сказал загадочный старец и вздохнул. – Мы даже окошка не оставляем, ведь в результате катаклизмов никакого ускорения не предвидится. Скорей всего, земные сутки растянутся, – он опять вздохнул.

– Да, конечно, – сказала мама. – Но пока я здесь – он свободен. А когда окошко потребуется – я уже буду там и оттуда помогу ему.

– Возьмите эту вещицу. Положите в короб с кубиками, она его, – строго и ещё как-то очень недовольно сказал старец. (В его руках сверкнул то ли кусочек стеклышка, то ли синий перстень.)

За окном метель и сумерки смешались, белая снежная мгла волнами врывалась в комнату, но Кеша не чувствовал холода. Ему казалось, что порывы ветра опаляют лицо.

Мама, конечно, имела в виду, что скоро умрёт…

–  Никогда, не буду, не хочу , – простонал Кеша и почувствовал такую необоримую усталость, что, едва добравшись до дивана-кровати, тут же уснул.

Глава 2

Расставшись с Кешей, Фива почувствовала ужасную опустошённость и даже тоску. Ей хотелось не просто плакать, а выть от ощущения безысходности и незащищённости перед своим будущим. Которое, как ей казалось, она непростительно легкомысленно связала с Кешей. Нет, не то чтобы он был плох (высокий, синеглазый и светло-русый, он ей понравился), – она была плоха. С первым встречным – в постель. И это она, которую в школе называли недотрогой , а в Тимирязевке – неприступной ! Сколько раз Фива слышала за своей спиной шутливые и в то же время восхищённые возгласы парней, мол, всё есть, да не про их честь. И вдруг?!

А он что? Он ей понравился. На дискотеке многие приняли их за брата и сестру. А уходя, денег дал, действительно словно брат (незаметно положил в карман пальто).

Фива сквозь слёзы улыбнулась. Братьев у неё нет, сёстры – младшенькие, хороший пример им подаёт! Вспомнила, что во всякий её приезд домой отец напивался, а мать ругала её почём зря, что денег нет, что тратит их «на какую-то косметику». Требовала, чтобы попусту не приезжала, а раз уж такая, то как-то устраивалась бы там, в городе. А у них нет денег на французские духи.

Самое удивительное – сестрёнки. Только что мать ушла к соседке, бросили свои уроки, прибежали в слезах, принесли все свои сбережения – семьдесят рублей с копейками.

– Не слушай её, она сегодня злая, потому что папка пьяный. – Когда они вырастут, такими же, как Фива, будут. Не посмотрят, что денег нет, всяких французских духов накупят.

И плакали, и смеялись они, и нюхали друг друга, потому что остатки из флакончика Фива на сестрёнок истратила.

А когда мать пришла и услышала этот запах в избе, села на табуретку, закрыла лицо ладонями и тоже заплакала.

С тех пор Фива не была дома. С отцом разговаривала по телефону через бухгалтерию – он работает на колхозной пилораме. А дома не была. Хотела по окончании Тимирязевки заскочить, не получилось, решила подзаработать на составлении землеустроительных карт. Да и приодеться надо было, и общежитие выхлопотать – она теперь инженер-землеустроитель областного масштаба. Правда, в полевых условиях её называли попросту – землемер.

Вспомнив о сестрёнках, Фива ещё больше расстроилась. А представив, что скоро заявятся подруги, по приезде из дома всегда радостные, с неуёмной жаждой рассказывать и самим выслушивать рассказы о проведённых праздниках, она и вовсе отчаялась. Нет, ей никого не хотелось видеть. И неожиданно для себя подумала – кого бы, именно сейчас, она хотела видеть?! Кешу – невозможно, только что ушёл.

Она вскочила с постели – бабушка! Сто лет не была у неё, а тут за сутки смотается.

Фива посмотрела на часы – двенадцать двадцать. Кажется, с Рижского вокзала до Новопетровского электрички каждый час бегают, а там до Андрейково, бабушкиной деревни, не больше трёх километров, она даже пешком засветло доберётся. А может, ей повезёт и кто-нибудь из деревенских на личном транспорте подбросит.

Она обрадовалась решению (ей не придётся встречаться с подружками) и, не теряя времени, засобиралась к бабушке. Наверное, такое решение было правильным, потому что всё как-то сразу собралось: и шапка-ушанка, и полушубок, и утеплённые брюки, и меховые перчатки, и даже сапоги с войлочной подбивкой, которые в экспедиции не хотела брать в счёт полевой формы (экономила деньги), но ей навязали – стандарт зимней экипировки. Теперь всё было как нельзя кстати, а сапоги особенно. В нынешнюю зиму не шибко походишь в городских полусапожках.

В общем, Фива довольно быстро собралась, замешкалась только, когда доставала из сумочки кошелёк – брать Кешины пятьсот рублей или нет? Деньги немалые. Взяла – вдруг подвернётся бабушке какой-нибудь хороший подарок? Тут вспомнила, что по осени купила ей в Рузе тёмно-коричневый кашемировый платок с красными цветами. Достала, накинула на плечи – хорош подарок для бабушки. Всё же спрятала Кешину пятисотрублёвую ассигнацию в энциклопедический словарь, аккуратно сложила платок и сунула в пакет. Посидела перед дорогой, мысленно произнесла молитву, а уходя, забрала-таки пятисотрублёвую – любые деньги в дороге не лишние. Пусть будут у неё, она постарается их не тратить.

С электричкой тоже всё получилось как нельзя лучше, успела на ближайшую, отправлявшуюся в четырнадцать двадцать три, и место у окна нашлось, потому что пассажиров было немного. Да и время в пути (час десять) пролетело мгновенно. Она даже не успела насладиться дорогой, то есть мечтами о бабушке, полной своей тёзке Фиве Феодосьевне Флоренской.

Больше всего помнился поход в церковь – на Флора и Лавра. Тридцать первое августа, на улице жара, зной, а в церкви – приятный полумрак, прохладно, свечечки мигают под образами, и они с бабушкой молятся, просят у их фамильного ангела Флора, чтобы поспособствовал в учёбе (она шла в одиннадцатый класс).

А потом околицей, через лески, возвращались домой. Бабушке попадались подосиновики, она складывала их в лукошко и так быстро накрывала белым платком, словно прятала что-то особенное. Тогда Фива впервые подумала, что, наверное, поэтому, то есть за такие вот необъяснимые странности, бабушку называют по-за глаза колдуньей, а в глаза улыбаются и подобострастничают.

В тот день Фиве ничего не попадалось, но так хорошо, так спокойно было на душе, что, присев у встретившегося родника отдохнуть, невольно задремала. А когда проснулась, прямо между пальцами у неё рос белый-белый цветок, похожий на колокольчик, с розоватым пестиком и золотыми тычинками внутри. Она ещё никогда не видела таких цветов – чуть пристальнее обычного посмотрела на него и вдруг услышала далёкий-далёкий серебряный звон, или зов, или отзвук звенящего ручейка, бегущего между деревьями.

Когда бабушка нашла её и она рассказала, как внезапно задремала и цветок вдруг оказался в её руке, бабушка радостно взяла цветок и мгновенно, точно он был дороже любого золота и изумруда, спрятала в лукошке и тут же опасливо прикрыла своим платком. В ответ Фива засмеялась, так ей всё было понятно в бабушке, то есть понятнее самих слов, которыми можно было бы объяснить её странное поведение.

– Смейся-смейся, – сказала бабушка, осторожно выкапывая ножичком синюю луковицу цветка.

Когда-то и она такою же смешливой была. Да отчего же не посмеяться и не повеселиться, если сам ангел Флор цветик-семицветик преподнёс?

А дома, застав дедушку в тени под берёзой (он разрезал арбуз, а на столе уже стояла большая эмалированная миска с нарезанными из рамок сотами с мёдом), бабушка вся засветилась и так бочком-бочком подступила к нему, что он вдруг отложил арбуз.

– Неужто ангел опять облагодетельствовал?

Бабушка согласно кивнула и так осторожно и благоговейно сняла платок с лукошка, словно под ним находилось что-то сверхчудесное.

Дедушка в восторженном изумлении вскинул брови и, не скрывая радостного трепета, взял цветок в руки. И словно серебряным росчерком ударил солнечный луч сквозь зашелестевшую крону и мелкими-мелкими воздушными звёздочками стал медленно осыпаться. И Фива онемела очарованная – бабушка и дедушка стояли, будто собрались под венец. Дедушка в белой рубашке, а бабушка, как и положено в такой день, в фате и белом как снег подвенечном платье. Они были настолько молодыми-молодыми, что их лица, озарённые светом глаз, казалось, лучатся радостью.

– Это тебя он одарил, или внученьку, или кого-нибудь ещё? – спросил дед.

– Её, – сказала бабушка.

И они вместе посмотрели на Фиву, и она почувствовала, что все они трое, и ещё цветок-колокольчик, есть одно неразделимое целое, и это сознание целостности сделало её счастливой. Она в одно мгновение как бы обняла весь белый свет.

Потом, позже, дед иронично усмехался в свою интеллигентскую бородку, а бабушка, пряча цветок за икону, обещала:

– Теперь, внученька, ежели тебе встретится твой суженый, об том я первая узнаю, святой Флор не соврёт.

Как бабушка узнает, «как ей об том святой Флор не соврёт», Фиве было неведомо, и она счастливо смеялась от всей души.

А под вечер приехал отец на колхозном «уазике» и забрал домой. Фиве не хотелось уезжать, но бабушка, поцеловав, сказала, что надо учиться, и не просто, а с отличием – отныне её ангел всегда будет стоять рядом с нею.

Фива в своём полевом обмундировании сошла на перрон, и общий поток увлёк её в тоннель, а потом выплеснул с другой стороны автострады. У последнего киоска ещё раз осмотрела себя, затянула кожаные ремни наколенников на сапогах, чтобы уже пуститься в дальний путь, и вдруг, бросив взгляд на старуху, стоящую чуть поодаль от неё с клюкастой палкой, обмерла: неужто бабушка?!

Высокая, статная, в тёмном пуховом платке, обтягивающем поднятый воротник серого длинного кожуха, в белых высоких катанках и красных шерстяных варежках, да ещё с палкой, она была похожа на грозную боярыню, зорко оглядывающую свою мельтешащую челядь.

Ещё не веря себе, то есть полагая, что обозналась, Фива неуверенно окликнула:

– Бабушка, это ты?!

И сразу грозная боярыня обмякла, словно что-то сломалось внутри, превратилась в неуклюжую сутуловатую старушку – в общем, в родную бабушку, сделавшую широкий шаг навстречу и едва не упавшую в снег – благо, успела опереться на свою клюкастую палку.

Фива цепко обхватила её своими крепкими руками и, оберегая, прижала к себе, удивляясь, что бабушка вовсе не такая большая, как показалось, а, наоборот, маленькая и сухонькая, даже сквозь кожух она почувствовала её старческую костлявость.

– Я это, я, внученька. Ну а кто же ещё придёт тебя встречать?

Фива отстранилась.

– Ты что, встречала меня?!

– Со среды, с тридцать первого.

– И вот так все эти дни стоишь, высматриваешь?!

– Да, стою, высматриваю, но только дневные электрички. Ещё следующую подождала бы, и всё, а дальше уж совсем темно, пошла бы домой, – сказала бабушка.

– Господи! – воскликнула Фива и опять, крепко-крепко прижав к себе костлявое старческое тело, всхлипнула. – Дак я ведь могла не приехать, я же случайно приехала.

Теперь отстранилась боярыня.

– Как это – не приехать?!

Она лучше Фивы знает, что Фива должна была обязательно приехать.

Воткнув палку в сугроб, привлекла внучку в свои объятия, и Фива вновь почувствовала бабушку большой-большой, а себя словно в детстве – маленькой-маленькой.

Глава 3

Проснулся Кеша затемно – продрог. Открыл глаза, и первое, о чём подумал, – Фифочка. Он улыбнулся. Так много было для него в этом слове, что невольно пропел:

– Фифа, Фифочка моя!

Фифа, Фифочка, я – твой!

Он радостно засмеялся и, вскочив, накинул на плечи новое демисезонное пальто – в нём он с нею познакомился. Потом, закрыв окно, заглянул в холодильник. Пара куриных яиц и начатая бутылка растительного масла. Постоял, посмотрел – да, негусто. Опять лёг отдыхать, а точнее, мечтать о Фифочке. Какая белая и красивая кожа у неё, а на щеках румянец. Наверное, глядя на таких, как она, говорят – кровь с молоком. А глаза синие-синие, и волосы как лён: белые, мягкие – небесная женщина, небожительница с какой-нибудь Проксимы Центавра. Неожиданно Кеша начал сочинять стихи. Вначале хотел использовать две внезапно явившиеся строчки, но дальше них ничего не получалось, и он сменил угол зрения. Посмотрел на себя и Фиву как бы сверху.

– Наши жизни – твоя и моя —

Обернулись единой судьбой.

Линий две, но одна колея,

Я всегда буду рядом с тобой.

Кеша самодовольно улыбнулся (представил, как приятно удивится Фифочка четверостишию), подумал, что надо записать его. Не записал. Блаженно улыбаясь, уснул. Однако не так, как обычно – теряя связь с действительностью, проваливаясь в пустоту или, наоборот, попадая в какие-то сложные перипетии, в которых не было никакой логики. Нет, всё было по-другому.

Вначале в дверь постучали: громко, отчётливо, трижды тройным стуком. Так стучать мог только Никодим Амвросиевич, хозяин квартиры. Они условились, что, хотя у него и есть ключ, он должен прежде стучать, извещать квартиранта.

Услышав стук, Кеша недовольно отозвался:

– Сейчас открою.

Недовольство объяснялось вполне понятной причиной: прервали радужные мечты, он представлял, что читает своё стихотворение Фифочке.

Накинув пальто и нащупав шлёпанцы, включил свет. Половина шестого – ужас! Наверное, в Озёрки собрался, туда чуть свет выезжают, подумал Кеша и, вспомнив, что Фива из Озёрок, тут же решил – надо как-то смотаться с нею на «Икарусе» Никодима Амвросиевича.

– Опять ни свет ни заря дальний рейс? – сказал Кеша и, щёлкнув замком, открыл дверь.

Всё что угодно он мог представить, но чтобы за дверью стояла Фива – ни в жизнь.

На ней были чёрная вязаная шапочка, из-под которой выбивалась льняная прядь, светло-серое изящно приталенное пальто, весьма длинное (почти скрывало полусапожки на каблуках), и тёмная сумочка на ремешке, небрежно накинутом на плечо. Ещё в глаза бросались красный шарф и чёрные шёлковые перчатки – особенно перчатки. Нервно пружиня пальцами, Фива как бы играла в ладушки, невольно приковывала к ним внимание.

Она улыбалась, но смущённо и неуверенно, словно загодя просила прощения за свой неожиданный визит.

– Фифочка, ты?!

Кеша опешил, потерял дар речи. Синеглазая, розовощёкая, с огнисто вспыхивающими на шапочке снежинками, она была само совершенство.

Почувствовав, что Кеша больше, чем она, растерян, Фифочка обрадованно засмеялась, сделала вид, что ей всё нипочём.

– Давай-давай, приглашай в свои апартаменты.

Они вошли. Фива позволила поухаживать за собой, то есть Кеша принял из её рук шарф, сумочку и пальто. Полусапожки он снимать не позволил, а шапочку – сама не стала.

Комнату осматривала с любопытством и даже некоторой придирчивостью, словно ей предстояло здесь жить. Именно это пленяло Кешу, хотя понимал, что таким образом она пытается составить о нём представление.

– Комнату снимаешь один или у тебя семья?

– Один, – ответил Кеша.

Фифочка смущённо хохотнула.

– Хорошо устроился. Диван-кровать, тахта, раздвижное кресло – тут вполне хватит места для троих.

– Да, вполне, – согласился Кеша. – Если третий человек будет маленьким.

Почему так сказал – сам не знает. Они переглянулись, и Фива тут же перевела взгляд, подошла к книжной полке. Но он всё равно увидел, как покраснела она, как зарделись не только её щёки, но даже уши и шея.

Пауза получилась довольно-таки продолжительной, наконец Фива, опять с видом, что ей всё нипочём, весело заметила:

– А ты богатенький! Разбрасываешься тысячерублёвыми.

Она подняла с пола банкноту и, улыбаясь, подала Кеше. На какое-то мгновение он увидел синие всполохи и мерцание звёзд, всё в нём сжалось – никогда, не буду, не хочу ! Он машинально стал складывать купюру так, как складывают «подкожные деньги», чтобы подальше спрятать. Но Фива остановила и несколько осуждающе сказала:

– Прекрати, разве так можно обращаться с деньгами?

Очень ловко выдернула купюру из рук, положила на стол, на раскрытый словарь, и придавила прозрачным диском.

– Мог бы и пригласить, – сказала Фива, не уточняя, куда пригласить.

Кеша очнулся. Лично он – всегда, пожалуйста.

– Чуть рассветёт, пойдём в кафе, здесь неподалёку круглосуточное, – воодушевился он.

Фива засмеялась. Ей понравилось предложение, но она вовсе не это имела в виду, а простое приглашение присесть.

– А потом, пока рассветёт, не слишком ли долго ждать – целая ночь впереди!

Она весьма выразительно посмотрела на часы. Он тоже посмотрел.

– На моих без десяти шесть.

– И на моих, – подтвердила Фива.

– Как? Не может быть?! – удивился Кеша и тут только прозрел. – Сейчас что – утро или вечер?

Оказалось, что вечер. Кеша схватился за голову, даже постучал себя кулаком по лбу – а он-то думал!

Они радостно засмеялись и потом ещё долго не могли успокоиться, смеша друг друга своей радостью.

Наконец умолкли. Кеше хотелось обнять, поцеловать Фиву, но так, сразу… Он посмотрел на неё, а она на него. И вдруг между ними словно электрическая искра проскочила. Проскочила и сожгла разделяющее пространство. Позабыв обо всём, они бросились друг к другу. Однако Кеше не повезло, он обо что-то споткнулся и со всего маху грохнулся на пол. Грохнулся и – проснулся.

Проснулся, но сон был настолько реален, что он испуганно вскрикнул:

– Фифа, Фифочка!

Следующие слова о том, не ушиблась ли она, Кеша произнёс тоже с тревогой за Фифочку, но по инерции. Он уже понял, что всё, связанное с нею, – сон. Реально лишь его падение с дивана-кровати и этот полусумрак уличного электричества, неярко освещающий деревянный пол и нижнюю часть мебели (ножки стола, тахты и раздвижного кресла). Впрочем, сон был более правдоподобным, чем эти не до конца проявленные предметы мебели. Какая-то странная реальность, как бы из повести Гоголя «Портрет».

Кеша поднялся с пола и отряхнул новое пальто. Он нарочно не усердствовал, чтобы не развеять остатки сна. Хотелось поскорее лечь и опять уснуть. Он слышал, что бывают случаи, когда прерванные сны возвращаются, главное – как можно быстрее лечь и уснуть.

Кеша сейчас же лёг, закрыл глаза и сразу почувствовал, что его сознание мягко обволакивается дрёмой, он словно плывёт в синем дыхании океана. И вдруг – громоподобный тройной стук.

– О! – простонал Кеша. – Никодим Амвросиевич!

– Он самый, – сипловатым голосом отозвался из-за двери хозяин квартиры и поторопил: – Открывай, у меня времени в обрез.

Открывая дверь, Кеша посмотрел на часы – без десяти шесть. Мысленно отметил – совпадает со временем, что вот только что они вместе с Фивой наблюдали.

Никодим Амвросиевич явился в шубе и унтах.

– В Озёрки? – уточнил Кеша.

Догадаться было нетрудно, но правдоподобность сна всё ещё не отпускала.

– Ну а куда же? – подтвердил Никодим Амвросиевич.

Кроме того, и цель, с которой явился хозяин квартиры, не противоречила раннему визиту. Никодим Амвросиевич опять хотел взять на всякий случай тысячерублёвую – мало ли что в дороге? В связи с праздниками его попросили сделать дополнительный рейс.

Более ничего Кеша не расспрашивал, отдал слегка помятую купюру, лежавшую на раскрытом энциклопедическом словаре под пакетиком с диском, и, не попрощавшись, быстрей на диван-кровать. (Спасибо Никодиму Амвросиевичу – банкноту в карман и бегом за дверь.)

Кеша закинул руки за голову, ещё и глаз не сомкнул – опять постучали. Ну, как водится, в спешке что-то забыл, подумал он, и ему захотелось бросить в лицо Никодиму Амвросиевичу какую-нибудь такую колкость, чтобы он наконец почувствовал, что у квартиранта тоже есть человеческие права, тем более в такую рань.

Подгоняемый недовольством, весьма прытко подскочил к двери, распахнул – и обомлел. Перед ним стояла Фифочка. Розовощёкая (только что с мороза, на вязаной шапочке вспыхивали нерастаявшие снежинки), в светло-сером пальто, чёрных шёлковых перчатках, с сумочкой на плече – в общем, в том же самом одеянии, в каком вот только что приснилась. Даже улыбалась так же: смущённо и неуверенно, словно извинялась за свой столь ранний визит.

– Фифочка – ты?! – удивился Кеша.

Его недовольство мгновенно сменилось радостью и восторгом. Он и сам словно опять очутился во сне, потерял дар речи. Синеглазая и розовощёкая Фифочка была как бы из сна, но гораздо красивее.

Почувствовав Кешино волнение, она засмеялась и, явно строжась, приказала, чтобы немедленно собирался – они пойдут в лабораторию, посмотреть его обезьянок.

– Каких обезьянок?! – воскликнул Кеша. – Сейчас шесть утра.

Он поинтересовался – встретился ли ей человек в шубе и унтах?! Это хозяин квартиры, едет в Озёрки, а рейс в Озёрки по расписанию в шесть тридцать. И это ей должно быть известно лучше, чем ему.

Фива сказала, что всё ей известно. И мужчину в шубе и унтах она не только встретила, но даже подъехала с ним на «Икарусе» прямо к подъезду, потому что собиралась ехать домой, а потом передумала.

– На «Икарусе», домой, – растерянно повторил Кеша. – Но автобус идёт в Озёрки в шесть тридцать утра.

– Вот и не угадал, – засмеялась Фива. – Не в шесть тридцать утра, а в семнадцать тридцать вечера, потому что это автобус дополнительный.

– Ах, вот оно в чём дело! – наконец-то дошло до Кеши.

Он пригласил Фиву в квартиру, но она отказалась, сказала, что подождёт на лестнице. А он пусть поторопится, ей не терпится взглянуть на обезьянок.

Кеша не стал спорить, побежал одеваться. За четверо суток, проведённых с Фифочкой, он много чего рассказал ей, чего прежде никому не рассказывал. А именно, что он аспирант кафедры философии, занимается изучением сверхчувственного , проводит психологические опыты с обезьянками, а потом моделирует их поведение на компьютере.

Они шли по длинному коридору, и Кеша никак не мог решить – надо ли говорить Фифочке, что лаборатория у них закрытая и достаточно большая (в ней работают ещё пять аспирантов и научный руководитель Богдан Бонифатьевич Бреус – философ-идеалист, кандидат наук, кроме того, выдающийся биоэнергетик).

Впрочем, сейчас это не имело никакого значения. Тем более что лабораторию «закрыли» такие же аспиранты, как они, во времена, когда Богдан Бонифатьевич сам был аспирантом. А «закрыли» потому, что все кому не лень, узнав об их опытах по изучению сверхчувственного , откровенно смеялись над ними как над шарлатанами, сумевшими обвести вокруг пальца не только ректорат МГУ, но и Академию наук.

Естественно, никто никого не обводил, им позволили создать лабораторию только потому, что в других странах уже были созданы подобные. Особенно после того, как НАСА, Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства США, провело ряд опытов по телепатической связи с астронавтами.

Да-да, их не жаловали, Кеша сам не раз был свидетелем, мягко говоря, ироничного отношения к ним. Однажды по поручению Богдана Бонифатьевича он отнёс в ректорат заявку на новый компьютер для лаборатории и был унижен до крайности. Какая-то секретарша проректора по хозяйственной части, по сути завхоза, беря у него бумагу, прыснула едва не в лицо: это от философа Брехуса?

Впрочем, сейчас это не имело никакого значения, то есть имело иной смысл.

Если он откажет ей – она вправе обидеться, подумать, что он не хочет знакомить её со своими коллегами. А стало быть, его отношение к ней несерьёзное. И у него на примете есть другая девушка, которую он уже познакомил с ними или собирается познакомить. Но всё это не так, кроме Фифочки, Кеше никто не нужен. Да никого и нет у него, и не было никогда. Потому что он – недотёпа, с отсутствием всяких способностей. Если признаться, он потому и пошёл в парапсихологию, что уверен – однажды либо из окна высотки выпадет, либо под машину угодит. В общем, с ним что-нибудь такое произойдёт, после чего в нём просто обязательно откроются паранормальные способности. Как ни странно, но чувство открытия в себе каких-то новых необычных способностей не покидало его никогда. Так что, идя по длинным лабиринтам коридора, он только и нашёлся сказать, что все его коллеги, включая и завлаба, страшные остряки и оригиналы. В особенности любимчики Богдана Бонифатьевича: Зоро, Зиновий Олегович Родионов, и его подруга Седна, или МКС, Мавра Ксенофонтовна Седнина. Кстати, в присутствии Мавры Зоро всегда выпендривался. Правда, МКС – Международной космической станцией – называл по-за глаза, а в её присутствии величал Седной, эскимосской богиней океана. Слава богу, что её не будет (перед праздниками уехала домой в Великий Новгород).

Ещё о Зоро надо сказать, что внешне он ничем не походил на своего киношного тёзку, созданного Аленом Делоном. Конопатый и рыжий, с красными, как медь, волосами, коротко стриженными и всегда стоящими дыбом. С широким и слегка приплюснутым носом, он, между тем, подобно своему тёзке, был статен и привлекателен. И уж совсем как у настоящего Зорро, в нём чувствовалась геройская, то есть весёлая, почти бесшабашная удаль. А его уникальные способности вообще поражали. Он мог глазами, точно рентгеном, просвечивать людей, указывать им с абсолютной точностью, где и что болит, и даже изъяснять, почему болит. И при этом обладал вполне нормальными тёмно-карими глазами, во всяком случае, из них не сыпались искры и молнии. Что касается его неровного, а точнее, нервного отношения к Мавре, то это объяснялось идентичностью их экстрасенсорных способностей, которые у Мавры были развиты намного слабее, чем у Зоро, зато в её присутствии сенсорика Зоро всегда усиливалась вдвое.

Понятно, что их способности удивляли всех, а особенно Кешу. В отличие от коллег, каждый из которых по-своему и в известной степени обладал какими-то уникальными способностями, Кеша, как говорится, был чист. Единственное, что ценил в нём Богдан Бонифатьевич, – с его появлением приборы, регистрирующие биополя обезьянок, да и сами обезьянки, вели себя более устойчиво, так что и результаты опытов получались более приемлемыми. Из-за этого свойства Богдан Бонифатьевич довольно часто водил его по лаборатории за руку и просил постоять то здесь, то там. И неукоснительно требовал, чтобы Кеша ежедневно приходил в лабораторию и нужную литературу прочитывал не в читальном зале, а здесь, среди приборов. А уж если у него была причина пропустить занятие, то завлаб просил, чтобы он сообщал о том загодя, и некоторые опыты отменял до его возвращения.
Кеша только потому и пошёл с Фифочкой, чтобы предупредить Богдана Бонифатьевича, что Сочельник и всю рождественскую неделю, вплоть до двенадцатого (понедельника), он будет отсутствовать по семейным обстоятельствам. Что за обстоятельства, он ещё не придумал, в конце концов, и у фанатиков науки должны быть праздники.
Перед дверью в лабораторию Фива остановила Кешу и взялась за среднюю пуговицу его нового пальто.

– Иннокентий, – строго сказала она. – Если произойдёт что-нибудь непредвиденное, то знай, эту пуговицу я вырву с мясом, на память, чтобы в следующий раз неповадно было.

Они вошли в огромное помещение с высокими потолками, окнами и длинными трёхъярусными столами, на которых размещались металлические клетки с приматами, мониторы, компьютеры и всевозможные штативы с электроприборами и разноцветными проводами, скрученными и собранными в пучки, с тонкими прозрачными трубочками из полимеров.

Первым вошёл Кеша. На его приветствие почти никто не отозвался (у них всегда так – пришёл и пришёл) – каждый занят своим делом. Но он задержался в дверях. Все приподняли головы – ба!.. Да с ним красавица, похлеще «Мисс Вселенной».

– Здравствуйте, знакомьтесь – Фива, – сказал Кеша, увлекая Фифочку к своему столу.

Она, конечно, смутилась, но обезьянки в клетке, заверещав, отвлекли. Кеша тоже немного растерялся, но тут вмешался Богдан Бонифатьевич.

– Извините нас, сударыня…

Он сделал красноречивую паузу.

– Фива, меня зовут Фива, – подсказала Фифочка и так застенчиво улыбнулась, что Кеше захотелось приободрить её, но Богдан Бонифатьевич не дал.

– Извините, Фива, через минуту я верну вам вашего кавалера. Впрочем, вы можете следовать за нами.

Он взял Кешу за руку и подвёл к обезьянке из контрольной группы.

– Как всегда, высший предел интеллекта, даже немного зашкаливает, – выглянув из-за стола, весело сообщил Зоро.

Желая удостовериться, Богдан Бонифатьевич поспешил к нему, а Фива подошла к Кеше и осторожно оперлась на его плечо. Кажется, даже ещё и не оперлась как следует, а все в лаборатории враз испуганно вскрикнули: дескать, кирдык приборам – сгорели. А потом удивлённо вышли из-за ярусных столов и многозначительно уставились на Фиву. На их лицах читалось, что они подозревают её главной виновницей аварийного сбоя приборов.

Тогда в ответ Кеша демонстративно обвёл всех презрительным взглядом и крепко-крепко обнял свою Фифочку. Он ещё ощущал ни с чем не сравнимую гибкость её тела, а в лаборатории опять что-то произошло. Отстраняясь, она держалась за пуговицу пальто, а прямо перед ним, наполовину высунувшись из клетки, сидела обезьянка. Уцепившись хвостом за верхний прут, она тщательно осматривала свои маленькие ручки. При этом с таким завораживающим интересом, что не сразу улавливалось, что она напевает:

– Фифа, Фифочка моя!

Фифа, Фифочка, я – твой!
Кеша почувствовал, как волосы зашевелились на голове, – он опять проснулся.

Глава 4

Они шли по тропке через лесок, чтобы спрямить путь. Фива спросила у бабушки – как у неё получается, то она маленькая, обыкновенная, а то вдруг становится как боярыня, высокой, статной и неприступной – даже боязно подходить к ней.

– А ты вот так вот встань, носки врозь, а пятки сдвинь на ширину ладони и, насколь сможешь, выпрями шею, – сказала бабушка и застыла перед Фивой как изваяние. – И от пяток и ладоней мысленно направь потоки крови к своим плечам и ещё дальше вверх, чтобы за ушами они прошли и, не соединяясь, как бы пронзили небо.

– И я сразу подрасту? – удивилась Фива.

– Подрастёшь и не боярыней будешь, а царевной, – уверенно сказала бабушка.

– И это у всех людей так или только у нас с тобой? – спросила Фива.

– У всех, – ответила бабушка.

И тогда Фива решила удостовериться в правоте её слов, проверить их истинность на себе.

Она действительно вся выпрямилась, внутри будто стержень стальной обнаружился. Конечно, саму себя она не вполне могла видеть, но бабушка сказала, что точно, пока стояла как памятник, была не царевной даже, а царём, начальником полевой экспедиции, потому что в соответствующем обмундировании.

Они рассмеялись, а потом Фива спросила – почему так происходит, если происходит? И бабушка объяснила, что у человека кроме видимого тела есть ещё невидимые.

– Их ровно пять, как пальцев на руке. Мы в них, одно в другом, как матрёшки. Когда они в совпадении – мы сильнее и крепче. Так что потоки крови промеж ушей – это только способ для соединения всех пяти тел в одно единое тело, в одну общую матрёшку, или, скажем так, общую материю. Причём у каждого свой способ: у меня и у тебя – такой, а у кого-то – другой. Бывает, что по болезням, по недоразвитию все эти тонкие невидимые тела обретаются вокруг нашего видимого тела подобно вееру и лишь мешают нам передвигаться в этой жизни. Человеку, знающему, чего он хочет, впятеро легче добиться своего потому, что он впятеро сильнее обычного человека за счёт собранности своих тел в единую матрёшку, как бы в сжатый кулак из пяти пальцев.

А ещё она сказала, что в каждом теле человек уже пребывал, и каждому телу соответствовал определённый мир, и небо соответствовало. И эти миры, и небо и сейчас существуют. И человеку надо вспомнить себя всего – и видимого, и невидимого. И научиться овладевать каждым телом, чтобы пребывать в них, как он это прежде делал, потому что реальный мир перестраивается – и уже близится и новая земля, и новое небо. И много будет всяких космических катастроф, и, чтобы человеку не пропасть, Бог дал ему множество тел, чтобы, в каждом из них пребывая, сотворил себе новое тело. Сам сотворил, потому что он, человек, создан по Божиему подобию и ему дана полная свобода во всём.

– Ой, бабушка, как это интересно! И как страшно! И откуда ты всё это знаешь?

– Оттуда, – ответила бабушка. – Я там была и краешком глаза уже видела и новое небо, и новую землю.

И чтобы уже не задерживаться в леске, решительно продолжила путь. Фива какое-то время шла молча. Потом сказала:

– Наверное, всё это ты узнала от дедушки – он тоже видел новое небо и новую землю?

Бабушка остановилась.

– Ой, Господи! Ты же ничего не знаешь про дедушку?.. Ну да, ты же была в поле.

Она опечалилась, несколько раз кивнув головой, утвердилась в какой-то своей горькой мысли.

– По осени, в октябре, как раз на Флорентия Солунянина, поехал в Москву, надумал рамок для ульев взять, а главное, у него дымарь прохудился. Говорил: Фифочка, к вечеру обернусь – жди. Я ждала-ждала, а его всё нет. Думала: у тебя заночевал. Уже ночь на дворе, но я крючки не стала накидывать ни на калитку, ни на дверь – авось, вернётся. Может, с кем-нибудь из своих дружков-пчеловодов встретился, медовушки попили и припозднился с отъездом. А то возьмёт ещё и с дружком нагрянет – такое бывало.

Вдруг бабушка спросила: не застудится ли внученька, а то бы они на минутку присели под елью. В кожухах – не страшно.

Они присели на сугроб, устроились напротив друг дружки. (Свою клюкастую палку бабушка по обыкновению рядом воткнула в снег.)

– Легла почивать, сон сморил, но одним ушком бодрствую, слышу сквозь дрёму стукнула калитка – шаги, его и ещё чьи-то, лёгкие, быстрые. Не успела подумать, мол, как хорошо получилось, что не закрылась на запоры, а они вдвоём уже в избе.

– Это ты хорошо сделала, голубушка, что не накинула крючки, а то бы ни в жисть не уговорил Флорентия Солунянина заглянуть к нам.

А уж этот Флорентий, Фифочка, такой представительный, в длинном голубом плаще, с откинутым назад капюшоном, хоть и седой весь, но волос на голове курчавистый. Да и борода и усы под стать, а взгляд зоркий, пронизывающий – даже боязно стало.

А он усмехнулся и озарился весь.

– Да уж я тут только сполняю волю Божией Матушки Небесной. Это Она смилостивилась указать мне, чтобы уважил просьбу твого Флора, мово тёзки, в честь Иверской иконы Божией Матери, ежели, конечно, ты, хозяюшка, не зачинила запоры и ждёшь свого суженого. Так что виной всему – ты сама.

Мой Флорушка выступил вперед, и сердце так радостно затрепетало в груди – мой Флорушка, мой суженый, молодой-молодой! И рубашка на нём белая, как в день свадьбы.

– Ты ли Флорушка?! – говорю ему, а сама знаю – он (рубашку белую с тонюсенькими рубчиками, из белого зефира мы вместе покупали).

– Ты на себя, Фифочка, посмотри! Ты ведь тоже в белом подвенечном платье, и горько расставаться, но это временно.

Обнял меня и жарко-жарко в губы поцеловал, а может, я поцеловала. Мы оба, как на свадьбе, едва не задохнулись в поцелуе.

Бабушка усмехнулась, зачем-то потрогала клюкастую палку. Фива смотрела на неё во все глаза.

Потом меня охватила необъяснимая тревога – что за горькое расставание? Говорю:

– Ты, Флорушка, здесь, со мною, или это сон?

– Сон, голубушка, но я с тобою, потому что тело твоего сна такое же, как и моё тело.

– А где ты сам сейчас? – ухватилась я.

Он посмотрел на Флорентия в плаще, тот насупился, а потом резко так откинул полу небесного плаща. И я, как бы в проёме оконном, увидела деда в леске, посреди пасеки, с новеньким дымарём в руках. И я уже рядом с ним оказалась. А всё кругом цветёт – знойный полдень, пчёлы гудят, и слышен звон горного родника – райское местечко. Мне захотелось, обнимая ромашки, упасть в траву – благодать какая! Но зачем-то говорю:

– Ты, Флорушка, вижу, и рамки для ульев взял, и новый дымарь у тебя, и пчеловодческая шляпа.

В ответ он горько-горько улыбнулся, и сразу же мы оказались в избе. У Флорушки в глазах слёзы, а этот-то Солунянин и говорит:

– Ты, хозяюшка, ни о чём его не спрашивай и не ищи… Через неделю привезут твово Флора как раз те, кто погубил его. Помогут похоронить, батюшка побеспокоится. Ошибка случилась, сошёл с автобуса, а на него люди в форме напали. Повалили, скрутили, тыкают лицом в снег: «Ты Фрол, ты?!» А он вырываться начал, мол, не Фрол, а Флор. «А дак ты всё-таки Фрол!» – вскричал один из них и лежащего на спине ударил наганом в висок.

Тут опять Флорушка обнял меня и опять поцеловал.

– Не печалуйся о теле, скоро человек научится его из воздуха обретать. А поцелуи мои – на память. Первый, что буду ждать тебя, а второй – ты здесь нужнее. Во всех пяти мирах наступает время нового неба – Звёздного Спаса, или Звёздного Ребёнка. В миру его называют ребёнком индиго, хотя он уже давно не ребёнок, но покудова не примет своей природной силы, будет оставаться хотя и звёздным, но всего лишь ребёнком. А сила у него такая, что, согласно пророчествам святых отцов, ему открыты все пять миров и более того. Как некогда Адам и Ева были изгнаны из Рая, так сегодня Звёздный Ребёнок, повстречав свою земную любовь, может помочь человечеству вновь обрести утраченный Рай. Великие силы таятся в нём.

Они с Флорентием Солунянином переглянулись, и я поняла – сейчас уйдёт. Тогда сжала его руку и говорю:

– Флорушка, оставь мне пуговку со своей рубашки.

Когда сжала его руку, пуговка врезалась в мои пальцы. Он согласно кивнул. Я потянула за ниточку и словно сдула пуговку. Она слетела с манжетки и покатилась по полу, а я испугалась, что сейчас закатится в какую-нибудь щёлочку, – и проснулась. Проснулась, и так отчётливо запомнилось и отпечаталось в памяти, что прокатилась пуговка возле кровати. Встала, включила свет – точно, лежит рядом с ножкой кровати.

– Бабушка, – взмолилась Фива. – Ты покажешь пуговку?

Бабушка сняла варежку, вывернула, и на тыльной стороне обнаружилась пришитая белая пуговка. Фива не удержалась, потрогала пуговку, а потрогав, восхитилась:

– Надо же, на красной варежке – пуговка из другого сверкающего мира.

Бабушка тихо и счастливо улыбнулась внученькиному восхищению. Вернула варежку на правую сторону. Вскарабкалась по клюкастой палке – стало быть, встала на ноги. Они легко отряхнули друг друга от снега и пошли. Остальное – дома.

Глава 5

Кеша посмотрел на часы – пятнадцать ноль-ноль. Слава богу, что не шесть, стало быть, это не сон, подумал и в угоду сомнениям включил телевизор. В новостях извещалось о последствиях землетрясения, произошедшего двадцать шестого декабря близ острова Суматра. Волна-убийца высотою с трёхэтажный дом буквально растерзала всё живое на нескольких островах. Пострадали Индонезия, Таиланд, Шри-Ланка, Индия, есть жертвы даже на берегах Африки. По сообщениям ООН, погибли более ста пятидесяти тысяч человек (и это ещё не окончательная цифра).

Кеша потрясённо опустился в кресло. Он ничего не знал. Однако двадцать шестого, в воскресенье, он проснулся поутру в смертельном поту. С ним произошло нечто подобное тому, что произошло с американским журналистом, который, находясь за тысячи миль от места события, стал свидетелем извержения вулкана Кракатау (1883) – увидел во сне. Более того, необъяснимым образом Кеша стал ещё и участником трагедии.

Он хорошо помнит, как, вдыхая йодистый экваториальный запах, следил за игрой морских бликов, которые в просветах пальм и береговых строений как бы падали с неба. Это чем-то напоминало лёгкий бег пальцев по клавишам фортепиано. И вдруг небо лопнуло, синева отслоилась, океан поднялся и, закрывая солнце, ринулся на сушу. Палаточные навесы, увеселительные аттракционы, стоянки машин – всё сорвалось, скомкалось и разлетелось, точно ненужный мусор. Люди, собаки, кошки – всё в едином порыве бросилось наутёк от смертоносной волны.

Кеша тоже побежал. Впереди него маячила толстая спина европейца, очевидно туриста, бежавшего с белокурым мальчиком на руках. Когда выбегали на дорогу, ведущую к пальмовой роще, мужчина упал. Он выронил мальчика, и Кеша машинально схватил его за жёлтенькую рубашонку, и волна, полная людского крика, накрыла их.

С ужасом, леденящим сердце, Кеша проснулся. В руке он держал небольшой лоскуток материи, который, как ему показалось, оторвал от простыни.

К утру впечатление сгладилось настолько, что, подобрав валяющийся возле дивана-кровати жёлтый лоскуток, Кеша не задумываясь бросил его в корзину для бумаг.

Сейчас же Кеша сидел словно притюкнутый: в телевизоре словно бы прокручивался его сон. Он увидел двухлетнего мальчика, которого спасатели нашли на дороге в нескольких километрах от пляжа. Тележурналист сообщал, что до недавнего времени считалось, будто родители мальчика погибли. Однако, как оказалось, его отец попал в другую больницу. Увидев мальчика, мужчина ничего не смог сказать в микрофон, а только задрожал и, подавляя рыдания, прильнул к сынишке. Весь в ссадинах и кровоподтёках, он был неузнаваем, но когда повернулся спиной, то Кеша узнал его и узнал мальчика.

Некоторое время Кеша продолжал сидеть не шевелясь. Потом взволнованно вскочил, подбежал к корзине и, высыпав содержимое на пол, увидел жёлтый лоскуток. Подняв его, он уловил йодистый запах экваториального моря. И это было главным, потому что он где-то читал, что наша память более всего хранит характерность запахов, так что забыть их или спутать с другими – практически невозможно.

Кеша опять опустился в кресло. На фоне дымовых шашек и дезинфицирующего огня, полыхающего над руинами фешенебельных отелей, теледиктор бесстрастно сообщал, что накануне землетрясения в районе пролива между островами Ява и Суматра были замечены два метеорита, падение которых сопровождалось взрывами. Учёные предполагают, что именно они могли спровоцировать землетрясение, то есть столкновение литосферных плит, океанической и материковой, в результате которого не только возникло цунами, но и вращение нашей планеты ускорилось. Отныне, бесстрастно возвестил теледиктор, время на ноль целых две десятых секунды для всех нас побежало быстрее. Далее он говорил о гигантской высвободившейся энергии, перед масштабами которой человек – всё ещё беспомощное существо. И в качестве наглядной иллюстрации привёл совершенно свежие примеры, когда один за другим два гигантских астероида, едва не столкнувшиеся с Землёй, были замечены людьми с опозданием, так сказать вдогонку.

Впрочем, всего этого Кеша уже не слышал, его внимание сосредоточилось на том, что отныне время для всех нас побежало быстрее. Этот факт Кеша воспринял как чрезвычайный. Во всяком случае, в его душе он отозвался такой непосильной тяжестью, что, не отдавая себе отчёта, Кеша застонал – никогда, не буду, не хочу. Слова, которые как будто бы сами вымолвились, несколько ослабили впечатление, произведённое информацией о землетрясении. Мелькнула успокаивающая мысль, что жёлтый лоскуток – просто случайность (необъяснимая, как в случае с американским журналистом), но всё же случайность.

Кеша переключил телевизор на другой канал. Шёл анимационный фильм «В поисках Немо». Синяя королевская рыба почему-то напомнила Фиву. Лицо посветлело, если она – Фива, то он, несомненно, рыба-клоун. Да-да, несомненно, машинально подумал и стал припоминать подробности сна сегодняшнего, то есть с Фивой.

Кажется, она уговорила его сходить в лабораторию. И это ей удалось, потому что он хотел отпроситься у Богдана Бонифатьевича на рождественские праздники. Якобы домой, на самом же деле он хотел провести праздники с Фивой. Однако неплохая мысль. Очень даже неплохая, но торопиться не нужно. Вообще ему надо жить размеренной жизнью, так сказать, войти в свою колею, и всё у него наладится. И все «необъяснимости» в конечном итоге будут объяснены. Да, не надо торопиться, надо жить размеренной жизнью. Лучше всего отпроситься завтра, а сегодня он появится в лаборатории и, как бы между прочим, скажет, что отец звонил – некому крышу на баньке починить.

Кеша, умышленно не торопясь, умылся, привёл себя в порядок – странное дело, но впервые ему не хотелось идти в лабораторию. Наверное, и не пошёл бы, но неожиданно увидел на полу, под дверью, конверт с университетским логотипом.

«Дорогой Три-И, ваше вчерашнее отсутствие нас обеспокоило. Получив письмо, будьте любезны, явитесь на кафедру немедленно».

«Шестое января», и – размашистая подпись Богдана Бонифатьевича, которую ни с чьей не спутаешь.

Кеша несколько раз перечитал письмо – руководитель писал в явном раздражении. Но не на Кешу, нет, потому что именем Три-И он называл его только в хорошем расположении духа. Выходит, что руководитель был раздражён на кого-то другого? Кого?! И тут только Кеша обратил внимание, что письмо датировано не пятым, а шестым января. Этим, казалось бы, незначительным фактом он опять был настолько выбит из колеи, что едва не воскликнул – никогда, не буду, не хочу ! Но не воскликнул, а только с силой опёрся о спинку кресла.

На первый взгляд его взволнованность была немотивированной. В самом деле, что за беда?! В конце концов, Богдан Бонифатьевич мог ошибиться – простая описка, мало ли? Нет-нет, Кеша откуда-то точно знал, что причина раздражения и факт самого письма кроются именно в этой, кажущейся незначительной ошибке.

Впрочем, Кеша не долго рассиживался. Надев новое демисезонное пальто, которое, встретившись с Фивой, считал счастливым и которое, по его представлению, должно было произвести впечатление на обитателей лаборатории (впрочем, как и любые покупки каждого из них, меняющие внешность), он, тем не менее, облачился в него практически машинально. И не мешкая почти бегом отправился на кафедру. (Тут, конечно, сыграло и то, что предпраздничный день близился к концу.)

Уже на лестнице, увидев, что дверь на кафедру распахнута и какие-то незнакомые молодые люди спортивного вида выносят оттуда коробки с компакт-дисками и папками с документацией, Кеша замедлился. Сделав вид, что он здесь случайно, что-то ищет, заглянул внутрь помещения. Ему одного мгновения было достаточно, чтобы увидеть: и другая дверь, непосредственно в кабинет Богдана Бонифатьевича, тоже распахнута.

– Так нельзя, нельзя, надо было их предупредить загодя, – услышал взволнованный голос руководителя. – Сразу производить выемку документов – это же недоверие!

Ему захотелось пройти к нему, ведь в том не было ничего предосудительного, тем более с письмом, требовавшим явиться. Однако что-то удержало Кешу. Нет, не что-то, а предчувствие, что заходить к руководителю именно сейчас никак нельзя.

Молодые люди, орудовавшие на кафедре, подняли головы.

– Вы к кому?

– Я ищу туалетную комнату, – нашёлся Кеша.

– Это в другом конце коридора или этажом ниже, – подсказали ему.

– Пожалуй, спущусь ниже, – сказал он, потому что таким способом хотел узнать: выемку каких именно документов проводили молодые люди из СОИС, службы охраны интеллектуальной собственности, которую иногда, между собою, аспиранты называли СОИ – службой охраны информации.

В том, что они оттуда, он сразу понял по их спортивной подтянутости. Подобные молодчики бывали в лаборатории, монтировали к компьютерам приставки, регистрирующие утечку информации.

Проходя в лифт, он увидел коробку, которую когда-то сам подписал. «Генетика. Поведение приматов. Контрольная группа».

Что-то произошло, подумал Кеша, и на какую-то долю секунды догадка перехватила дыхание. Нет, не может быть, чтобы на его сон отреагировали приборы. Но во сне мнимость реальна. То есть всплеск эмоций на происходящее во сне зачастую даже превышает подобный всплеск в действительной жизни. Сейчас он спустится в лабораторию и всё узнает.

Кеша остановился в зоне «Б». Через общежитие идти не хотелось. Там этих тараканов – с потолка «капают». Когда-то из-за них переехал к Никодиму Амвросиевичу. Конечно, если пробежать через общежитие – окажешься рядом с лестницей. Но она завалена всякими отбросами. Нет-нет, он пойдёт через двор.

Выйдя на улицу и вдохнув чистого свежего воздуха, Кеша повеселел. В свете электрического освещения студенты покуривали, оживлённо что-то рассказывали друг другу, и снег, словно внемля их настроению, искрился, вспыхивал разноцветными огоньками. Кеша вдруг вспомнил встречу с Фивой возле главного корпуса Тимирязевки и неожиданно для себя стал напевать:

– Фифа, Фифочка моя!

Фифа, Фифочка, я – твой!

Он до того увлёкся, что продолжал напевать и в коридоре, идя по его длинным подвальным лабиринтам.

Перед дверью в лабораторию его слегка стукнули по плечу – Зоро! Они обменялись рукопожатием. Коллега подозрительно оглянулся по сторонам. Впервые Кеша увидел его не весёлым и бесшабашным, полным геройской удали, а мрачным и даже потемневшим. Во всяком случае, волосы на его голове отсвечивали не металлической краснотой, а красноватостью торфяника.

– Прекрати, немедленно прекрати!

– Что «прекрати»? – не понял Кеша.

– Немедленно прекрати напевать свою идиотскую песенку, – зловеще прошептал Зоро.

Впрочем, «зловещность» могла показаться, потому что Зоро сообщил, что все обезьяны, и подопытные, и контрольные, с утра напевают этот незамысловатый мотивчик.

И опять Кеша испытал что-то наподобие мгновенного потрясения, на какую-то долю секунды пол ушёл из-под ног, но кресла, чтобы опереться, не было, и он упёрся одной рукой в стену, а другой вытащил из внутреннего кармана пальто уже известное письмо Богдана Бонифатьевича.

– Скажи, сегодня какое число? Когда вы положили его под дверь?

Теперь настала очередь удивляться Зоро.

– Сегодня – шестое.

Оказывается, никакого письма под дверь никто не клал. Вначале Богдан Бонифатьевич хотел кого-нибудь из них послать с письмом, а потом выяснилось, что на кафедре – старый адрес, а нового никто не знал.

– Кстати, из-за этого у СОИС дополнительные подозрения. Они считают, что мы уже сделали какое-то сногсшибательное открытие либо стоим на пороге…

Кеша перебил.

– А что, обезьянки действительно заговорили? На каком языке они напевают?

– Ну ты совсем уже, – крутнув указательным пальцем у виска, заметил Зоро и вернул Кеше совершенно чистый лист бумаги, то есть лист, на котором не было никакого письма. – Просто удивляешь – абсолютно неуместная, дурацкая шутка!

И чтобы сгладить свою опять внезапно прорвавшуюся грубость, пояснил, что, будь так, они бы все уже сидели в наручниках, потому что их лаборатория подключена к другой лаборатории, в которой параллельно с ними велись те же исследования, по существу, дублировались их опыты. И там тоже произошло ЧП, чрезвычайное происшествие.

Что за происшествие, Зоро объяснить не успел, открылась дверь, в проёме нарисовались два плотно сбитых молодых человека. Оценивающе взглянули.

– Заходите, вместе побеседуем.

Один как стоял у раскрытой двери, так и остался стоять. Второй же, пропуская, вышел в коридор, а войдя следом, так плотно закрыл её, что и Кеша, и Зоро почувствовали себя в некотором роде арестованными.

Впрочем, это не интересовало Кешу. Обезьяны! Они не просто кричали, а верещали, словно перед кормёжкой. То есть в крике не было никакого ритма, они называли это их состояние – «обычный голодный ор». Но, как только этот обычный голодный ор подхватывала другая макака или несколько макак, освободившаяся от крика обезьянка действительно начинала напевать хорошо известный ему мотивчик. Особенно удачно это получалось у обезьянок возле его стола, точнее рундука, в котором он прятал рабочие халаты и бахилы.

Чтобы лучше слышать их, он торопливо прошёл вглубь лаборатории. Обезьянка Чита (он всегда выделял её лишним бананом), увидев его, точнее, перехватив взгляд, визгливо заверещала, повиснув на хвосте на верхних прутьях клетки, а потом, как ни в чём не бывало, спокойно спустилась на деревянный настил и миролюбиво стала почёсывать спинку своей соплеменнице.

Обезьяны в других клетках тоже успокоились и как по команде занялись своим обычным досугом. То есть почёсыванием, поглаживанием и выискиванием в своём волосяном покрове каких-то мифических насекомых.

Подскочил охранник. Стал выяснять, что Кеша сделал или произнёс какое, так сказать, волшебное слово, что обезьяны утихомирились. Следом за ним и другой, более рослый детина, угрожающе приблизился.

Кеша пожал плечами – ничего он не делал и не произносил. Бегло окинул взглядом пространство лаборатории, надеясь найти поддержку у коллег, но все отстранённо опустили головы, скрылись за своими трёхступенчатыми столами.

– Почему вы вчера не были в лаборатории?

– Потому что хорошо встретил Новый год, а потом отдыхал, – сказал Кеша несколько с вызовом. – Я и сегодня пришёл, чтобы отпроситься на рождественские праздники.

Охранники переглянулись и невольно заулыбались, мол, хоть один нормальный нашёлся. А то, понимаешь, в праздники они читают Фрейда, Рериха, Блаватскую и даже, понимаешь, офтальмолога Белибердяева. Неприлично громко захохотав, посоветовали Кеше снять пальто, достать чистый лист бумаги и присоединиться к остальным – написать объяснительную записку, отобразить своё времяпрепровождение в течение последних суток.

Дело в том, что какие-то злоумышленники проникли в обезьянник. Заманили обезьян в клетки. Привезли в лабораторию и начали неподготовленные, а может быть, подготовленные, но не санкционированные СОИС опыты. В результате которых большинство приборов выведено из строя, нанесён ущерб университету и другим способствующим организациям на сумму более трёх миллионов рублей.

На вопрос Кеши, что это за способствующие организации, охранники опять переглянулись, но прежнего дружелюбия уже не было.

– Я бы на вашем месте не умничал, а быстрее занялся делом, тем более что чистосердечное признание смягчит вину, – сказал рослый детина в жилете, который вот только что пригласил их с Зоро в лабораторию.

Больше Кеша ни о чём не спрашивал. Положил пальто на рундук. Вынул из конверта чистый лист бумаги, на котором, как он думал, имело место быть письмо Богдана Бонифатьевича, а на самом деле ничего не было – исчезло. И, сев за свой трёхступенчатый стол, задумался.

Глава 6

Остальное – дома, сказала бабушка. Однако услышанное в леске разве можно так просто забыть или выбросить из головы, если оно уже в сердце?! Смерть деда, его приход во сне вместе с Флорентием Солунянином, обещание ждать бабушку и весть о новом небе, о каком-то Звёздном Ребёнке, точнее, о времени Звёздного Ребёнка, которого «в миру» называют индиго. Что всё это значит? Нет-нет, такое не выбросить из головы.

– Бабушка, а где похоронили деда?

– Известно где, на погосте, за деревней Рождествено, рядом с церквушкой, сам батюшка побеспокоился.

– Выходит, всё по слову ангела вышло.

– Именно, именно – и душегубы приезжали, повинились. Ох! – горестно вскрикнула бабушка.

До самой калитки они шли молча, потом Фива спросила:

– О каком Звёздном Ребёнке индиго говорил дед?

В ответ бабушка приостановилась и с такой проницательностью взглянула на Фиву, что Фива, невольно потупившись, покраснела. (Ей показалось, что бабушка знает про Кешу.) Потом, неожиданно даже для себя, рассмеялась. (Она попыталась представить его Звёздным Ребёнком, но не смогла.)

Бабушка уловила бурю чувств в душе внучки, пряча улыбку, отворила калитку.

– Об том мы поговорим после.

Они вошли во двор, и сердце Фивы радостно затрепетало. Всё здесь ей нравилось. И высокое крыльцо с навесом, огороженное низкими широкими перилами, на которых можно было посидеть с бабушкой. И летняя кухня, и банька с поленницей дров. И сараюшка с живностью – козой и курами. И примыкающий к сараюшке небольшой сеновал. Но больше всего ей нравились стол под берёзами, яблоневый сад и новый омшаник в саду. Даже не омшаник, а петляющая тропинка к нему. Летом вся в зарослях смородины и малины. А зимой – в высоких сугробах снега, круто срезанных по краям, так, что, казалось, идёшь и не по тропинке вовсе, а по запутанному лабиринту, ведущему либо в логово чудовища, либо в сказочный дворец.

Возле калитки снег был расчищен, но не полностью, а ограниченным и как бы вытоптанным пятачком. Те же пятачки у крыльца, летней кухни и за оградой денника – у сараюшки. Всё остальное пространство – царство снега и белизны. Причём такое, что уже и расчищенные пятачки воспринимались как неуместные – нарушали гармонию заповедной нетронутости. В особенности бросились в глаза толстый пуховик снега на столе, под берёзами, и змеистый след от валенок к омшанику. Фива вдруг остро почувствовала, что нет дедушки, навсегда нет, – спросила:

– А где у нас лопаты – за летней кухней?

Кивнув, бабушка осторожно поднялась на крыльцо и, присев на перила, стала отговаривать внучку, мол, поздно уже, сама потом всё расчистит. А для Фивочки есть радостное сообщение. Именно сообщение вынудило её каждый день ходить на вокзал.

Фива духом воспрянула, но от решения не отказалась – до темна ещё сколь? Успеет. Да на снегу и не бывает темно. А радостное сообщение пусть до ужина прибережёт. У неё тоже есть кое-что для бабушки.

В общем, сменила полушубок на телогрейку (всё остальное обмундирование на ней оказалось как нельзя кстати) и опять – на улицу. Конечно, бабушка – за ней. Но Фива назад отправила, пусть приготовит настоянный на травах чай, который в городе ей иногда даже снится.

Фива трудилась без устали более часа. Бабушка, выглядывая в окошко, только диву давалась – какая силища в ней. Всё убрала, всё расчистила, а главное – дорожку пробила к омшанику, да такую змеистую, словно сам дед помогал ей. Когда бабушка вышла принять работу, первое, что сказала Фива:

– Уж и не знаю, но сдаётся мне, что дед был бы доволен.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, она так весело засмеялась, что и бабушка в ответ зарделась, отдала палку и, словно лебёдушка, легко проплыла по дорожке взад-вперёд. И заверила:

– Непременно, непременно – Флорушка доволен!

И опять, как при встрече на вокзале, Фива удивилась бабушкиному умению превращаться из одной, ей известной бабушки в другую, хотя и узнаваемую, но совершенно неизвестную. Но больше всего её поразило, что бабушка не воспринимает деда умершим – он для неё живой, находящийся рядом. Когда примеряла просторный платок, сказала, смотрясь в зеркало:

– Ну что, дед, насмотрелся – доволен подарком внученьки? А уж как я, старая, довольна – тому и слов нет!

Подошла к Фиве, обняла и поцеловала.

А потом они ужинали. Еда была весьма скромной: гречневая каша с квашеной капустой и ржаным хлебом и чай со смородинным листом и малиновым вареньем. В общем, как раз такой, какою и должна быть в строгий пост .

Затем лепили рождественские пельмени. Что это за прелесть – лепить пельмени и разговоры разговаривать, отдаляя и отдаляя радостную весть, которая уже в каждом предмете и в самом окружающем воздухе наступающего Рождественского сочельника!

Наконец и с пельменями покончили. На широких фанерках Фива вынесла их в летнюю кухню, чтобы за ночь прихватило морозцем. А когда вошла в избу, почувствовала запах леса и родника в знойный полдень. Бабушка стояла на табуретке и заглядывала за икону Божией Матери, точнее, запустила руку за празднично вышитый рушник, в который она была наряжена. Ещё бабушка ничего не сказала, а Фива уже чутьём поняла – цветок, колокольчик. Бабушка осторожно слезла с табуретки.

– Вот тебе весть от ангела Флора, тёзки мово Флорушки.

Протянула белый цветик-семицветик с розоватым пестиком и золотыми тычинками внутри. Так сказать, преподнесла.

– Лежал себе, лежал сухой былиночкой. А это, как раз перед Новым годом, протирала икону Царицы Небесной – слышу, духмяным горошком повеяло, будто из родникового леска. Запустила руку за рушник – вот оно в чём дело! Объявился у нашей Фивы Иван-царевич, добрый молодец.

Взяла Фива лесной цветок и засмеялась всем своим существом, всем своим сознанием.

– Не Иван-царевич, а Иннокентий – Кеша.

Понюхала цветок, а он в её руках ещё сильнее и вольнее заблагоухал, словно и не зима, и не ночь вокруг, а знойный летний полдень.

Пока любовалась колокольчиком и ставила его в кефирную бутылку, бабушка легла отдыхать. А когда подвинула цветик-семицветик к своему изголовью, словно светом голубых зарниц озарилась горница – кристаллы мерцающих звёзд вспыхнули в воздухе. Фива услышала далёкий-далёкий серебряный звон – услышала и тут же уснула.

Глава 7

Задуматься было о чём.

Неистребимая тысячерублёвая банкнота в энциклопедическом словаре, которую дважды «потратил»: на апельсины и шампанское для Фифочки, а ещё прежде одолжил хозяину квартиры Никодиму Амвросиевичу. Давнишнее происшествие с новогодними апельсинами, перетянутыми красной нитью крест-накрест. Синеглазая девочка из прекрасной страны зелёных холмов. Странный сон или сны, в конце концов обернувшиеся для него потерей одного вполне реального дня, а для лаборатории – ещё и потерей дорогостоящего электронного оборудования. В общем, задуматься было о чём.

Он невольно взглянул на экраны почерневших мониторов, на обуглившиеся пучки проводов, на спёкшиеся в коричневые оладьи полимерные трубочки, но не почувствовал ни страха, ни сожаления – ничего. Перед масштабами стихийного бедствия, вызванного цунами и унёсшего тысячи человеческих жизней, всё это выглядело несущественным.

Внезапно зазвонил дверной звонок. Прежде обезьянки всегда реагировали на него, а в этот раз будто не услышали. Только с появлением обслуживающего персонала (двух мужчин и одной женщины в тёмно-зелёных халатах) подняли обычный ор, почуяли, что их забирают на ужин.

Воспользовавшись сумятицей, вызванной перемещением макак в обезьянник, подошёл Зоро и сунул Кеше вчетверо сложенный лист бумаги.

Кеша не торопясь развернул его, на нём на всю страницу были запечатлены они с Фивой, причём в обнимку. Снимок был чёрно-белым и весьма слабо пропечатанным, словно его напечатали на принтере с выработанным картриджем. И всё же изображение было достаточно отчётливым, чтобы узнать их. Он стоял вполоборота, его лица почти не было видно, зато лицо Фивы, обрамлённое вязаной шапочкой, было видно вполне. Какая она красивая, невольно подумал Кеша и строго спросил:

– Где ты взял это?

Зоро указал стол, возле которого он поднял лист. Прямо над ним возвышались главный компьютер и электромагнитор, преобразователь магнитных полей, названный ими в честь писателя-фантаста Толкина Властелином колец.

Кеша узнал торец стола – возле него стояла клетка с обезьянкой из контрольной группы, к которой во сне подвёл его Богдан Бонифатьевич. А потом Фива оперлась о Кешино плечо, и все разом вскрикнули: кирдык приборам – сгорели. В ответ Кеша крепко-крепко обнял Фифочку и в потрясении проснулся, потому что обезьянка вдруг стала напевать: «Фифа, Фифочка моя! Фифа, Фифочка, я – твой!»

Кеша молча спрятал изображение во внутренний карман пиджака. Встал. И, захватив чистый лист бумаги (прежде на нём было исчезнувшее письмо Богдана Бонифатьевича), подошёл к столу, на который указал Зоро, и недолго думая положил его на край стола, придавив рукой. И сразу же на листе выступили уже известные строчки руководителя лаборатории, рекомендовавшего Кеше немедленно явиться на кафедру.

– Как это?! – удивился Зоро.

Неожиданно у них за спиной вырос охранник в жилете, потребовал письмо. Кеша, не возражая, отдал, заметив, что письмо сугубо личное.

– Сугубо личные письма мы возвращаем, – парировал охранник и поторопил их – уже все вышли в коридор, а они мешают обслуживающему персоналу вывозить из лаборатории подопытных животных.

Слово «животных» резануло слух. В применении к столь милым и маленьким существам оно воспринималось неотёсанно грубым, но Кеша воздержался от каких бы то ни было замечаний, промолчал. Он не хотел раздражать охранников, более того, побаивался какой-нибудь неосторожностью навлечь на себя их гнев и таким образом подставить Фиву. Ведь её изображение на фоне лаборатории находится не где-нибудь, а у него в кармане. Вдруг его пропустят через сканер, умеющий всё считывать?

В коридоре, как только уединились, Зоро напустился на Кешу:

– Зачем отдал письмо? Прежде чем вернуть его, они поинтересуются – кого именно Богдан Бонифатьевич посылал к тебе? Это же элементарно, Кеша.

Впервые Зоро оживился, в глазах блеснули весёлые огоньки. Было понятно, почему он повеселел. Кешу осенило.

– Помнишь сны, которые у нас были одинаковыми, ты ещё шутил о родстве душ, о психологических близняшках?

Ничего в жизни Кеша не желал сейчас так страстно, как подтверждения факта, которого никогда не было, но который в бесконечности времени, конечно же, был, повторялся в его реинкарнации множество раз.

– А в чём дело?

– Дело в том, – сказал Кеша, – что настоящий виновник неотправленного письма и вообще всего происшедшего в лаборатории – ты, Зиновий. Точнее, твой экстрасенсорный дар.

– Как это? Я бы знал о своих возможностях.

– Совсем не обязательно, – безапелляционно заявил Кеша. – Мы все здесь такие. Когда-то каждый из нас ничего не подозревал о своих возможностях. А потом вдруг раз – и точка. Ты ведь не сразу обнаружил способность просвечивать взглядом, словно рентгеном? Так и здесь.

– Нет, не так, – возразил Зоро. – Тогда я в колодец упал, это было в пятом классе, я даже число помню – пятое августа.

Кеша весьма некстати засмеялся. Зоро обиделся, мол, чего смеёшься?

– Завидую, – нагло соврал Кеша.

На самом деле он засмеялся оттого, что прозрел. На какую-то долю секунды увидел загадочного старца в длинных золотисто-голубых одеждах с капюшоном на голове. Ощутил прикосновение жезла, который, потрескивая, зашипел на Кешином темени, словно опущенный в воду раскалённый металлический прут. Услышал убаюкивающий голос матери.

– А вы, Досточтимый Отец , и затворы запечатайте. Сделайте привязку к тому, что никогда не случится, например к ускорению земного времени. Только тогда пусть затворы рухнут…

Вот оно, вот оно в чём дело, обрадовался Кеша. Кажется, все «необъяснимости», которые терзали его, наконец-то сами собой разъяснились. Это же очевидно, что для экстрасенсорных способностей, дремавших в нём, таким «колодцем» стало землетрясение. И в итоге – ускорение земного времени. Раньше Кеша не мог видеть невидимого мира, так сказать, поезд шёл слишком медленно. Теперь время ускорилось – веселей побежали вагоны, и в просветах между ними вполне различимо предстал прежде не видимый мир. Более того, этот новый мир можно было не только видеть, но, наверное, и входить в него?! Во всяком случае, жёлтенький лоскуток, пахнущий экваториальным морем, давал надежду. Даже не лоскуток, а что-то в самом Кеше, вдруг включающееся во сне.

Кеша созерцал себя словно бы извне, откуда-то сверху.

Может быть, так чувствует себя любой, когда накопленное вну количество вдруг переходит в качество? Впрочем, этот философский закон всегда был для него за семью печатями.

Иннокентий Иннокентьевич представил себя конечной пылинкой на самом верху гигантской пирамиды. Да-да, он идентичен мириадам пылинок, но потому, что среди них он есть ещё и самая верхняя, и самая конечная пылинка, он тождественен всей пирамиде. И эта тождественность, и то, что он понимает своё место среди мириад пылинок, есть его новое качество, именно качество , которое при всей его внешней схожести с мириадами пылинок обособляет и отличает его от них пониманием своей значимости, то есть информированностью.

– Ты что, совсем уже отключился?! В который раз повторяю – чтобы завидовать, надо быть уверенным, что предмет зависти имеет место быть.

– Господи, он ещё сомневается! – очнувшись, вскричал Кеша с несколько фальшивой приподнятостью.

Но Зоро не заметил фальши. Всех честолюбивых людей, даже сверхгениальных, единит один недостаток – они прислушиваются только к тому, что может увеличить их личную власть, а всё остальное, как правило, пропускают мимо ушей.

Кеша перешёл на полушёпот. Он сейчас задаст Зоро несколько наводящих вопросов, на которые он пусть честно ответит не ему, а себе. Да-да, себе, потому что у Кеши нет никаких сомнений в его сверхспособностях.

В этот момент он действительно не сомневался, ему хотелось, чтобы всё, что произошло с ним во сне, привиделось бы и Зоро. На какую-то долю секунды, а может, это длилось вне времени, он вдруг ощутил себя под полотнищем звёздного всполоха, на вершине гигантской пирамиды, в обвале лопающихся пузырьков эха – всегда, буду, хочу !

– Может быть, ты наконец задашь свои вопросы? – неожиданно резко сказал Зоро, не скрывая нетерпения.

Как-то вдруг почувствовалось, что он не только гордится своим даром, но и благодаря ему считает себя Заратустрой, неким непризнанным сверхчеловеком, о непризнанности которого, дайте срок, ещё многие пожалеют.

Кеша невольно представил себя на месте птички, подпускающей охотника всё ближе и ближе.

Конечно, рискованно быть мишенью, но ничего не поделаешь – только потакая честолюбию коллеги, он обезопасит Фиву, весьма некстати запечатлённую в лаборатории.

Первый вопрос касался снов – снились ли Зоро в эту ночь какие-либо сны? Если «да», то один из них Кеша готов пересказать. Тот, в котором приснилось, как открывается дверь в лабораторию и появляется он, Кеша, с неизвестной красавицей. Ну, «неизвестной» – сказано слишком сильно, скорей всего, она знакомая Зоро или плод его художественного воображения, так сказать идеал, а ещё точнее – идея. Здесь Кеша прервался и напрямую спросил: кто она?

Видит бог, этот вопрос был самым трудным для Кеши, он буквально окаменел, ожидая ответа.

Зоро усмехнулся, в тёмно-карих глазах блеснули и тут же погасли знакомые весёлые огоньки. В нём как бы приоткрылся клапан, и всё, чего желал Кеша, вошло в него, словно вдруг вспомнилось. Наверное, Зоро сожалел, что рядом нет Мавры – некому оценить его иронию.

– Ты что, её знаешь или хочешь с ней познакомиться? – спросил он.

Кеше показалось, что его с ужасной силой ударили ровно промеж глаз. Он перестал что-либо видеть и соображать. Впрочем, сам Зоро и спас его. Сказал, что для проблемы, которую они обсуждают, этот факт сам по себе не имеет никакого значения.

Кеша немедленно согласился, продолжил пересказ сна, в котором всегда невозмутимый Богдан Бонифатьевич использовал его появление для улучшения показателей опыта, то есть использовал его способности усилителя, или, как они говорили, катализатора. Дальше Кеша особо выделил заявление Зоро, что все приборы зашкаливают. Да, именно это он особенно выделил, потому что якобы именно это было последнее, что запечатлелось в памяти.

– А момент, когда сгорели приборы, когда все выскочили из-за столов? – явно гордясь собою, спросил Зоро.

Нет, такого факта Кеша не помнил.

– Однако согласись, Зиновий, что, не будь меня, моих, пусть весьма скромных способностей катализатора, твои великие способности так бы и остались под спудом, не вскрылись.

– Ты это к чему?

– К тому, что все вы, в том числе и ты с Маврой, считаете Кешу бездарностью. Мол, Кеша – катализатор общего впечатления. Будет драка – Кеша усилит драку. Будет мир – Кеша усилит мир. А сам по себе Кеша ничего не стоит, не велика потеря, если его отчислят, исключат из аспирантуры. Однако же я помог тебе! Я тебе вот что скажу.

Кеша весьма подозрительно оглянулся по сторонам и, хотя вокруг всё было спокойно (обслуживающий персонал выкатывал тележки с обезьянками, коллеги в коридоре мирно покуривали), перешёл на шёпот.

– Может, Кеша и бездарность, но только в окружении бездарностей, но в присутствии одарённого человека Кеша ох как может пригодиться! Неспроста сам Богдан Бонифатьевич уважительно относится к Кеше.

– А, ты вот о чём, – усмехнулся Зоро.

Он посмотрел в даль коридора с устремлённостью полководца, умеющего видеть за горизонтом.

– Если подтвердится, вот тогда посмотрим…

– Что подтвердится, что посмотрим? – изображая придурка, спросил Кеша.

Зоро повеселел, теперь он отливал празднично начищенной самоварной медью.

– Не о том думаете, Три-И, – он похлопал его по плечу, как обычно хлопают младших по рангу или возрасту. – Сейчас надо думать о том, каким образом письмо Богдана Бонифатьевича оказалось в твоих руках.

Глава 8

Зоро решил выгородить Кешу: он скажет сотрудникам из СОИС, что вот только что у дверей лаборатории передал ему письмо. Тем более что Богдан Бонифатьевич именно его посылал в деканат философского факультета справляться об адресе. Кроме того, предупредил Кешу, чтобы ни словом не обмолвился ни о каких снах. Вполне возможно, им будут устраивать всякие очные ставки, ловить на слове.

– Их интересуют не столько сгоревшие приборы, сколько открытие новой энергии. Передача интеллекта на телепатическом уровне, представляешь?

В общем, Зоро предупредил Кешу, что никаких снов никто из них не видел. В остальном – будут выруливать по ситуации.

Получилось, что предупредил кстати. Потому что, как только обезьянки были увезены, а лабораторию прокварцевали и проветрили, в сопровождении Богдана Бонифатьевича появился главный начальник СОИС МГУ. При его появлении охранники встали, и как-то сразу почувствовалось, что они готовы выполнять любые его поручения.

Однако никаких поручений не было, главный был настроен доброжелательно. Прежде всего представился – Агапий Агафонович Акиндин. Своих сотрудников представил: в защитном жилете – старший лейтенант Назар Матвееич Наумов и его напарник – лейтенант Мефодий Онуфриевич Кимкурякин.

Сообщил, что за сгоревшие приборы никто материальной ответственности не понесёт. Рассказал о подобной ситуации в лаборатории великого Резерфорда, которая сгорела во время экспериментов с электричеством. В телеграмме-отчёте на имя учителя Пётр Капица лаконично сообщал, что лаборатория уничтожена полностью, но зато они теперь представляют, что такое электрическая дуга в шесть тысяч вольт.

– Нас интересует, откуда берётся и что это за энергия, которая напрямую материализует мысль экстрасенса? Материализация из ничего – что это?!

Кеша почувствовал, что ему трудно дышать. Вопрос адресовался как бы ему одному. Но он и сам хотел бы знать – что это? Казалось, что сейчас сосуды лопнут или сердце выскочит из груди. « Никогда, не буду, не хочу !» – непонятно к кому мысленно воззвал Кеша, и сразу по телу разлились успокаивающие слабость и бессилие. Безвольно свободный, не имея ни карт, ни ветрил, он словно бы поплыл на волнах невесомости.

Между тем Агапий Агафонович напомнил о задачах, стоящих перед лабораторией, о долге каждого учёного перед человечеством. О недавней трагедии в Юго-Восточной Азии, масштабы которой хотя и ужасны, но всё же мизерны в сравнении с предстоящей катастрофой.

– По последним сведениям, до так называемого времени «Х», то есть до столкновения с астероидом Фантом, осталось ровно три года и сто дней.

Агапий Агафонович поинтересовался: всем ли известно, почему, собственно, астероид 2004VD17 больше называют Фантомом, нежели обозначают цифрой в соответствии с присвоенным ему номером открытия?

Оказывается, в секретных инструкциях разъяснялось, что, используя методику русского астронома Н.А. Козырева о фиксации реального местоположения звёзд на небе, учёные НАСА с помощью телескопа Хаббла установили, что в 2102 году состоится ещё одно столкновение с Землёй. То есть спустя почти восемьдесят лет после ожидаемого нами столкновения. Получается, что, перестав существовать после первого столкновения, астероид каким-то образом опять возникнет в будущем небе 2102 года. Ну чем не причудливый призрак, то есть фантом?

Выдержав паузу, Агапий Агафонович немножко порассуждал на тему последствий столкновения.

– Конечно, человечество выживет, но как минимум будет отброшено в каменный век. К сожалению, человечество находится на таком уровне развития, что не в состоянии гарантировать спасения даже для миллионной части флоры и фауны Земли.

Остановился на последних решениях ООН.

– Хотя для предотвращения паники среди населения во всех СМИ имеются инструкции, а по сути, наложено табу на публикации материалов о предстоящей катастрофе, всё же встречается недопонимание со стороны некоторой части молодёжи. А есть и попросту деструктивные силы, готовые ради своих амбиций положить на жертвенный алтарь весь мир.

Поэтому Агапий Агафонович призвал всех к бдительности и сразу же принёс извинения за предстоящие неудобства – для работы в лаборатории будет введена новая схема допуска. И здесь же пообещал, что у амбициозных сил ничего не получится.

– Однако всем надо стараться. Как ни банально звучит, но спасение утопающего – действительно, дело рук самого утопающего.

Посоветовал посмотреть на всё происходящее с простых человеческих позиций, чтобы потом, в ответственный момент, не оказаться слишком близорукими.

В заключение (теперь это не казалось странным) предоставил слово Богдану Бонифатьевичу. Завлаб очень волновался, краснел, потел (вытирал платочком лоб), но высказал надежду, что опыты по изучению сверхчувственного продолжатся. А пока на две недели он отпускает всех на каникулы. Попросил Зиновия Родионова и Иннокентия Инютина задержаться, подняться к нему на кафедру. В общем, неубедительно выступил, как-то враз бросилось в глаза, что отныне в лаборатории не он полновластный хозяин.

Да и на самой кафедре, в своём обширном кабинете, он любил, беседуя, прохаживаться взад-вперед. Вдруг застывать напротив собеседника, сомкнув руки на круглом животике. Сейчас же утомлённо и безучастно сидел в своём кресле, а расхаживал Агапий Агафонович.

– У меня один вопрос к вам обоим – каким образом письмо Богдана Бонифатьевича, отправленное в урну и всё это время действительно находившееся в урне, оказалось в руках адресата?

– Элементарно, – сказал Зоро. – Была копия письма, которую я передал Инютину – догнал его в подвале, как раз перед дверью в лабораторию.

И пояснил, что любая бумага, согласно постановлению СОИС, должна оставаться на кафедре, а им, аспирантам, предписано работать только с копиями. И если руководитель опустил оригинал в урну, то это его не касается. Лично он, Зиновий Родионов, если бы не встретил Инютина, просто подшил бы копию в спецпапку, а содержание ввёл в свой компьютер.

– Прекрасно, – сказал Агапий Агафонович, потирая руки. – Теперь остаётся только сравнить наши индикаторы истины.

Он открыл шкатулку головного компьютера и усмехнулся.

– Самые плохие показатели мои и Богдана Бонифатьевича. Что касается вас, молодые люди, вы свободны.

Глава 9

Фиве привиделось, что она малышка, сидит у лесного ручья и ожидает синеглазого мальчика, с которым ей предстоит посадить синюю луковицу волшебного цветка. Увидев её, мальчик обрадовался, а потом смутился, боялся даже взглянуть на неё. Они очень старались, а когда посадили цветок, решили прибегать к нему каждый день, чтобы смотреть, как он растёт. Но с тех пор мальчик не появлялся у ручья, и Фива забыла о нём.

Теперь она стояла в саду, и ей почему-то вспомнился синеглазый мальчик, который даже боялся взглянуть на неё. Она стояла под раскидистой яблоней, а дедушка с дымарём в руках наклонялся над ульем, вынимал рамки и над тазом обрезал лишки сот с мёдом. Вокруг царила небесная благодать: щебет и порхание птиц, танцующий полёт бабочек и, конечно, пчелиный гуд, звучащий в пространстве ветвей, цветов и россыпей солнечного света.

– Дедушка, а что это за время Звёздного Ребёнка , которого в миру называют индиго ? Кто он такой? И почему он уже не ребёнок? – спросила Фива почти скороговоркой, показывая всем своим видом, что эти вопросы для неё малозначимы.

В ответ дед даже головы не приподнял, чтобы взглянуть на внучку, – как работал, так и продолжал работать с тою же неторопливостью. Он тоже сделал вид, что и для него её вопросы обыденные.

–  Время Звёздного Спаса  – это и есть Время Звёздного Ребёнка , или индиго . Это время испытаний человека, его человеческого смысла, когда благодаря Звёздному Ребёнку он сможет входить в любое из пяти пространств, соответствующих его телу, а точнее, пяти телам. Но у нового человека, индиго , должно быть шесть тел, как шесть граней у медовой соты. Потому что шестигранник – это самая оптимальная и самая устойчивая конструкция.

–  Звёздный Ребёнок  – кто он такой? – повторив вопрос, дед невольно призадумался. – У него шесть тел, он таким родился. Он – сердцевина будущего человека. Ему дано входить в любое из наших пяти пространств. Это талант, положенный ему Богом. А в остальном нет никакого отличия от нас. Мы ведь тоже в своих телах как матрёшки. Умрёт физическое тело, и вместе с ним все энергетические тела отомрут, но духовное, Божие, – никогда, оно вечно. По свидетельству древних мудрых книг, мы здесь, на Земле, для совершенствования своего духовного тела, для нарабатывания духовного ключика. Все святые мученики нарабатывали и получали от Бога свой ключик . В древних книгах ещё называют этот ключик Звёздным , отсюда и Звёздный Ребёнок.

– А почему он уже не ребёнок ? – повторила свой вопрос Фива и незнамо чего смутилась, и, пряча смущение, отвернулась – будто разглядывала яблоневые листочки.

Дед не торопясь, поставил дымарь на уголок открытого улья, стянул с лица защитную сетку (отбросил назад, словно капюшон плаща) и весело, но совсем не обидно засмеялся, мол, того не знает. И потому, что не знает, Фива ещё больше смутилась. Она вдруг почувствовала, что Звёздный Ребёнок  – Кеша. И вновь, как при разговоре с бабушкой, ей вдруг стало смешно и весело.

– А как его станут называть, когда он перестанет быть Звёздным Ребёнком ?

– Думаю, его будут называть Новым Адамом или, в соответствии с его синей аурой, излучаемой шестым телом, Адамом-индиго. Именно он укажет человечеству путь, как обрести утраченный рай. С него-то и начнётся новое небо, потому что наше солнце и наши планеты вошли в пору такого воздействия мировых пространств, что человеку, чтобы выжить, надо уже внутренне перестроиться. Наступает время созревания человека, его духа, которое позволит создавать из хаоса материи одухотворённые формы жизни.

– Кеша – Новый Адам, Адам-индиго ?!

Ей хотелось воскликнуть: не смешите меня! Но она осеклась – никто ничего не должен знать про Кешу. Но, к её удивлению, дед сказал:

– Смешите, не смешите, но, ежели духовные силы пробудятся в нём, именно с него начнётся новое племя людей – Человечество с большой буквы. Но вот пробудятся ли?! Это, как говорится, бабушка надвое сказала. Может – да, а может – нет. Потому что мало повстречать земную любовь, надобно ещё разрушить заслон великим силам, который в самом раннем детстве был установлен ему. Установлен не по злому умыслу, как заклятие, а как спасительный родительский оберег. Воистину, воистину сказано, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Фива коротко взглянула на деда и испугалась – это не её дед. Седовласый, в голубоватом плаще с откинутым капюшоном, он был не то чтобы страшен – чужд ей, она почувствовала необъяснимую угрозу.

Внезапно чёрная туча, словно тень Змея Горыныча, набежала на солнце, Фива ощутила мелкую-мелкую дрожь яблони, под которой стояла. И внутренний мир, и всё-всё вокруг внезапно стало сворачиваться и сбегаться как бы в огромный вращающийся шар. Шар отдалялся и сжимался, а главное – ускорялось его вращение, и ускорялся бег времени. Он превращался в некую исчезающую пронзительную точку, исчезновение которой связывалось с исчезновением всего земного, в том числе и её самой.

–  Всегда, буду, хочу ! – неожиданно для себя воскликнула Фива, и мир как бы взорвался новым великолепием россыпей цветов и солнечного света.

– Вот-вот, произошло небывалое – время ускорилось. Теперь только эти слова Звёздного Ребёнка имеют великую духовную силу. Да-да, если однажды он вдруг скажет в сердце своём, навсегда скажет: всегда, буду, хочу! – затворы рухнут, а вместе с ними – и ваши сегодняшние мечты.

– Но почему мечты? Мы что, умрём? И почему мы должны умереть, если в Звёздном Ребёнке проснётся великая духовная сила? Это нелогично.

Ей показалось, что её и Кешино будущее во многом зависит от этого строгого старца.

К её удивлению, он смутился – ей следует самой спросить у своего суженого обо всём, что на сердце. Потому что её суженый и есть Звёздный Ребёнок , которому, чтобы исполниться, всего-то и надо отвергнуть – никогда, не буду, не хочу. И принять как данность – всегда, буду, хочу !

Теперь смутилась Фива. Она, конечно, не против спросить, но его нет рядом. Старец, улыбнувшись, указал глазами на стену.

Это было так странно, вдруг увидеть дверь, которой здесь не должно было быть. Обитая дерматином, с вырванными клоками поролона, она была самой непритязательной на лестничной площадке. Но как раз это сразу и убедило Фиву, что перед нею дверь именно в Кешино жилище. Повеселев, она сказала старцу, точнее – хотела сказать, что узнала её, потому что когда-то она здесь уже была. Впрочем, сказать было некому, старец исчез.

Она постучала. Дверь отворилась довольно быстро, в проёме нарисовался Кеша в накинутом на плечи пальто.

– Фифочка – ты?! – испуганно воскликнул он.

Впрочем, его испуг мгновенно сменился радостью и даже восторгом. Почувствовав, что он совсем уже ошалел от встречи, она засмеялась и, явно стро́жась, приказала, чтобы немедленно собирался – они пойдут в лабораторию, посмотреть его обезьянок.

Пока ждала Кешу, не покидало чувство, что она уже когда-то здесь была. Странно это: не была, а была. Ей даже вспомнилось расположение мебели в его комнате. Кажется, она подняла с пола тысячерублёвую банкноту, подала Кеше, а он смутился, стал складывать её в гармошку, словно шпаргалку. Фива даже отняла банкноту и, положив на письменный стол, на раскрытый словарь, придавила её сверху небольшим прозрачным диском.

Может, всё это снится ей, может, ничего такого не было и нет? И Фива решила, что поступит как бабушка. То есть в момент, когда они будут в лаборатории и все приборы перегорят и выйдут из строя от внезапного избыточного напряжения, она прильнёт к Кеше и возьмёт у него что-нибудь на память. Хотя бы пуговицу с нового демисезонного пальто. Да-да, вырвет с мясом, весело подумала она, уверенная, что ничего подобного не произойдёт, потому что всё происходящее – реальность. Однако что это за реальность, если в ней она загодя знает события, которых ещё не было? Обеспокоенная противоречием, Фива нисколько не удивилась, когда уже в лаборатории едва прикоснулась к плечу Кеши, все враз испуганно вскрикнули – кирдык приборам! Она только и подумала: так всё-таки это сон или нет? Подумала и, воспользовавшись тем, что Кеша обнял её, ухватилась за пуговицу его пальто. Пуговица была большой и слегка вогнутой, впрочем, так казалось на ощупь из-за толщины выпуклого ободка. На самом деле пуговица как пуговица, но вот ощущение её присутствия в кулаке благодаря этой выпуклости было настолько отчётливым, что Фива проснулась.

Проснулась и внутренне вздрогнула – она почувствовала, что в кулаке что-то есть. Что именно?

Тихо, чтобы не разбудить бабушку, Фива поднялась с кровати и, выйдя в прихожую, включила свет. Включила, но так страшно было разжимать кулак, что некоторое время стояла в раздумье. Если в нём пуговица с Кешиного пальто – она узнает. Однако Кешино новое пальто Фива видела по-настоящему только во сне. Конечно, у неё ещё будет возможность сличить сон и явь, но само присутствие пуговицы? Пугаясь необъяснимых догадок, разжала кулак и едва не вскрикнула – на ладони лежала большая пуговица с толстым выпуклым ободком. Фива непроизвольно сжала пальцы.

Стало быть, сон и явь каким-то образом пересекаются и сон материализуется. Однако как это может быть?!

Она опять раскрыла ладонь. Ей казалось, что сейчас непременно что-нибудь произойдёт. Но ничего не произошло. На ладони лежала та же большая пуговица с толстым выпуклым ободком. Пуговица была настолько реальной и непритязательной на вид, что сама мысль о её необыкновенности представлялась более всего необыкновенной. Причём с каждой секундой это ощущение усиливалось, а сон как-то стушёвывался и выветривался из памяти. Не будь бабушкиной пуговицы, Фива, наверное, и Кешину положила бы куда подальше, а потом бы благополучно позабыла о ней. Сейчас же подошла к вешалке, откинула полу своего полушубка и на матерчатый мешочек кармана прикрепила булавкой неизвестно откуда взявшуюся пуговицу. И сразу – тёмно-синий всплеск полотнища, и мерцание звёзд, или это блеск синтетических ниток в откинутой шторе? Но главное – запах цветика-семицветика, который теперь, при приближении Фивы, благоухал с таким неистовством, словно стоял не в кефирной бутылке, а в тени лесных дерев, возле звонкого ручья, где был найден, а точнее, сам дался в руки.

Фива осторожно, чтобы не потревожить бабушку, легла на кровать, укрылась одеялом и, закрыв глаза, почувствовала себя как бы в лесу среди знойного лета. Они с синеглазым мальчиком старательно сажают волшебный цветок. И сразу бабушка – радостно выкапывает синюю луковицу, они с нею возвращаются домой (ходили в церковь на Флора и Лавра – тридцать первого августа). А тридцать первого декабря, тоже на Флора, она встретилась с синеглазым Кешей, Кешей-индиго , подумала Фива и, засыпая, улыбнулась. Наверное, бабушка права: их фамильный ангел Флор оберегает её.

Глава 10

Господи, какое это удовольствие – ходить с бабушкой в церковь, слушать рассказы об отце, дядях, тётушках, обо всей родне в пору её комсомольской юности. О том, как жили при советской власти, как избегали в церковь ходить, потому что боялись прослыть умственно отсталыми, а то и вовсе слугами мракобесия.

– Бабушка, а почему комсомольцам нравилось думать, что Бога нет? Они что, не хотели жизни вечной? Им нравилось полагать о себе как о тростнике колеблющемся? Умрём, сгниём, превратимся в навоз – ах, как хорошо! Так, что ли?

– Ну, не совсем так. Во-первых, не все были комсомольцами и не все комсомольцы были комсоргами, которым вменялось в обязанность быть воинствующими безбожниками. А потом, не забывай о главной цели советской власти – построить коммунистическое общество.

– Выходит, что лидеры советской власти получили и в жизни, и в истории как раз то, чего добивались?

– Нет, не выходит. Потому что они не только для себя добивались, а для всех советских людей. Мы же в большинстве своём считали себя советскими. Вот они и призывали нас строить светлое завтра – коммунизм. И представляли коммунизм как земной рай, как Царство Божие на земле, понимаешь?

– Бытиё определяет сознание, бытиё первично – сознание вторично, – сказала Фива.

– Вот-вот, – согласилась бабушка. – На эти темы любил дед рассуждать. «Битиё определяет сознание, битиё первично».

– Он что, часто бил папу?

– При чём тут «часто»? И при чём тут «бил»? Зазря дед никого не наказывал, да и наказывать избегал, предоставлял мне, а уж я, если кто заработал (в том числе и твой отец), шлёпала без зазрения. Когда дед говорил «битиё» вместо «бытиё», он имел в виду, что советская власть гнала всех в коммунистический рай палкой, а насильно мил не будешь, вот и рухнуло всё. Тебе бы об том надо было с ним, дедом, разговоры разговаривать, а я что?

Бабушка как-то враз сникла и так тяжело стала опираться на палку, что Фива вдруг неожиданно для себя сказала – снился ей дедушка, она и его расспрашивала обо всём, что у неё на сердце.

Бабушка приостановилась, выпрямилась, и это уже была как бы другая бабушка, хотя и не грозная боярыня, но весьма строгая старуха.

– И что же он ответил на твои расспросы, если не секрет? – спросила бабушка и вдруг опять сникла, превратилась в неуклюжую старушку в громоздком кожухе и валенках.

– Сказал, что хотя и наступило время Звёздного Ребёнка , а всё же он может не исполниться, если не преодолеет заслон-оберег. Всего-то и надо ему отвергнуть – никогда, не буду, не хочу и принять как данность – всегда, буду, хочу !

– Ничего себе данность! – воскликнула бабушка и, прикрыв рот, заоглядывалась по сторонам, смущаясь своего внезапного восклицания.

А смущаться было кого. Днём шёл снег, а к ночи распогодилось, луна так ярко сияла над макушками деревьев, что полотно дороги казалось белой-белой бумагой, на которой и группами слов, и алфавитной россыпью как бы виднелись люди-буковки. Впрочем, и воздержаться от восклицания Фива Феодосьевна не могла – в этой данности: всегда, буду, хочу  – она почувствовала гораздо больше неистовости, чем в коде-обереге. А весь опыт жизни ей подсказывал, что добро не бывает неистовым. Наверное, она совсем уж стара, опечалилась Фива Феодосьевна, и принимает за неистовство обычную жизненную силу, свойственную молодости? А может, действительно, уже наступило новое время и необыкновенные способности, данные им Богом, которые утаивали, теперь уже нельзя утаивать? И они должны быть пущены в оборот, чтобы проявились не только и не столько в родной внученьке, сколько во всех людях?

Фива уже давно пожалела, что обмолвилась о дедушке, но и внутреннее несогласие требовало выхода.

– Я тебя не понимаю, бабушка, ты пугаешься того, чего не надо пугаться. А всё потому, что во всём прежде всего видишь плохую сторону. Но я тебя не виню – у тебя такое зрение, а у меня другое. Сама не знаю почему, но я во всём вижу хорошую сторону. Скажу даже больше, если мой суженый – Кеша, и пусть он на самом деле не звёздный , а обыкновенный, всё равно я буду относиться к нему так, словно именно он звёздный. Я употреблю все свои способности, чтобы он не прятался от жизни под замком – никогда, не буду, не хочу ! А радовался ей, отдавал в жизни предпочтение открытости – всегда, буду, хочу ! И все должны так же поступать. Тогда уж точно мы не пропустим времени Звёздного Ребёнка. И он исполнится. Дед сказал, что Звёздный Ребёнок есть будущее человека, когда мы разовьёмся, мы все станем такими, как он. И увидим и новую землю , и новое небо !

– Ладно-ладно, успокойся, – сказала бабушка.

– А то что, люди оглядываются? – с вызовом спросила Фива.

Ей почему-то захотелось огорчить бабушку и всех-всех этих людей, которые спешат к всенощной на праздничное богослужение, а того не понимают, что им всем надо заново рождаться или перерождаться, потому что любое время, в том числе и новое, начинается в человеке и с человека.

– Нет-нет, внученька, будь на то моя воля, я бы твои слова ещё громче высказала.

Она горделиво оглянулась и прошептала, что ныне им надо поторапливаться, но теперь ей точно известно, почему дед, прощаясь, говорил, что она нужна ещё здесь.

– Я буду тебя оберегать.

Фива Феодосьевна так радостно посмотрела на внучку, что она растерялась – хотела огорчить бабушку, а получилось, что обрадовала. Впрочем, любая радость приятнее огорчения, а нечаянная тем более. Ничего не спрашивая и ничего не выясняя, они поспешили к храму – ещё как бы две прописные буковки на белом листе, или на странице Книги жизни? Как бы там ни было, а не этими ли буковками сам себя изъяснял Господь: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец…»

В церкви во время богослужения народу было не продохнуть. Чтобы затеплить свечечку в честь праздника, приходилось её передавать через головы верующих. Надо сказать, что и раньше так бывало, но сегодня и Фиве, и бабушке хотелось самолично поставить свечечки – и за здравие, и за упокоение. И они добились своего.

Несколько раз церковный служка пробирался мимо них с подносом для подаяний, и всякий раз и бабушка, и внученька находили в карманах необходимую денежку. В конце богослужения пономарь опять к ним приблизился. Фива нащупала монетку, так ей показалось. На самом деле, сдавленная со всех сторон, она нащупала пуговку с Кешиного пальто. Шевельнулась, пономарь застыл в ожидании, и тут Фива осознала, что это не денежка. Тогда она другой рукой нырнула за отворот полушубка. Не глядя, достала пятисотрублёвую банкноту (опять же Кешину). Внутренне смутилась, но и отступать было поздно. Точнее, не пожелала она отступать, положила её на поднос, словно копеечку, и, совершая крестное знамение, повернулась к Царским вратам, к образу Спаса нашего Иисуса Христа. Служка и все, кто рядом были, изумлённо раскрыли рты – деревня, она и есть деревня. Но самое удивительное – как только она положила на поднос банкноту, свечи во всей церкви враз как бы вспыхнули, то есть весьма ощутимо прибавили света, в особенности под образами Спаса и Флора.

Многие заметили это чудо, но никак не связывали с пятисотрублёвой банкнотой. И только бабушка, находившаяся рядом с Фивой, мигом всё сопоставив, догадалась о таинственной связи происшедшего с её внученькой. А догадавшись, сама засветилась, словно свечечка.

На следующий день и Фива, и бабушка спали допоздна. А потом были пельмени и чаепитие. Бабушка не могла нарадоваться на внученьку – молодец, во всём видит хорошую сторону, ничего не боится. Поставила заглавной целью относиться к своему суженому словно к звёздному . Теперь и ей, бабушке, понятен смысл пребывания на земле, отныне она будет молиться, чтобы желание Фивы исполнилось. Именно-именно потому, что своими глазами видела, как радостно вспыхнули свечи под образами Спаса и Флора. Это они так согласно одобрили направление мыслей и действий внученьки.

Уже на вокзале бабушка напутствовала Фиву, чтобы блюла себя и цели своей не меняла. А за цветик-семицветик, оставленный в кефирной бутылке, не беспокоилась. Бабушка вновь положит его за иконку – до лучших времён, то есть до новой встречи с нею, внученькой.

О Господи, неужто наступает Время Звёздного Спаса ?!

Глава 11

Фива вошла в вагон, и едва присела у окна, как поезд тронулся. Она даже толком не успела помахать бабушке. Впрочем, все её мысли были о Кеше. Единственный раз, когда стояла на перроне, мелькнула мысль – домой заскочить, но тут же и улетучилась. Она, если получится, на Восьмое марта приедет. А сейчас перво-наперво ей надо встретиться с Кешей. В её решении относиться к нему как к звёздному , то есть необыкновенному, прежде всего был вызов. Но после того, как бабушка одобрила его и напутствовала: не менять своей заглавной цели , Фива почувствовала, что Кешина жизнь не просто пересеклась с её жизнью, а отныне их жизни слились в одну, во всяком случае, будут идти рядом.

Самое удивительное, что это чувство не страшило её, а радовало, придавало уверенности в себе. Хотя она, конечно, понимала, что любая другая девушка на её месте вряд ли обрадовалась бы. В особенности столкнувшись с фактами, с которыми ей довелось столкнуться. Впрочем, и в этом она находила радость, потому что ощущала, хотя и косвенным образом, свою избранность. То есть что именно она суженая Кеши. Да-да, она, а ни какая-то другая. Правда, вместе с уверенностью вползал в грудь и холодок тревоги – как он встретит её после всего, что произошло с ними? Ведь он не знает, что она – суженая. Однако главное – встретиться.

Она украдкой достала пуговку, оторванную во сне от Кешиного пальто, и, насладившись созерцанием, так же украдкой спрятала, чтобы через некоторое время опять достать её. Всё это она проделывала почти машинально, однако холодок тревоги угасал именно в момент созерцания. Если бы Фива была в другом состоянии, то непременно заметила бы влияние пуговки на перемену в её настроении. Но, думая о Кеше, она не чувствовала себя, весь её внутренний мир как бы растворялся вовне. Так что и ответы на всё, что тревожило, она искала не в себе, а вокруг.

В очередной раз созерцая пуговку, Фива опять подумала не о внезапном облегчении, навеянном этой самой пуговкой, а о том, что главное – встретиться с Кешей, остальное…

Неожиданно мысль перескочила. Она вспомнила давнишний поход с девчатами в так называемый ночной клуб. Тогда, вернувшись из полевой экспедиции в свою завалюху на курьих ножках, они решили поужинать в каком-нибудь недорогом, но уютном ресторанчике, так сказать, отпраздновать возвращение в столицу.

Вечная заводила Агриппина Лобзикова, зная привычку Фивы не покидать свой жилой район в угоду любым увеселительным мероприятиям, загодя подговорила свою подругу Ксению Баклажкину (такую же, как и она, квартиросъёмщицу в завалюхе), мол, на примете есть такое заведение – они бывали. И недорого, и сервис на высшем уровне. Единственный недостаток – далековато. Зато новая библиотека МГУ рядом и вся Москва из окна кафе как на ладони. А уж музыка – кайф, закачаешься!

В общем, уговорить Фиву. Увы, ничего не решилось.

Кафе оказалось вовсе не кафе и не рестораном, а одним из тех клубов, что во множестве стали возникать после публикации сообщения в «МВЧС» («Международном вестнике чрезвычайных ситуаций») о новых расчётах траектории астероида Фантом. Расчёты представил некий молодой учёный из Института физики небесных тел. Представил как частные, взятые за основу его дипломной работы. Из расчётов выходило, что вероятность столкновения астероида с Землёй равна соотношению не один к ста, как прежде считалось, а один к одному. В крайнем случае один к десяти.

Сообщение было набрано петитом и без комментариев. Впрочем, какие комментарии могли быть к публикации под заголовком «Наобум»? И всё же именно после неё повсюду стали множиться так называемые клубы по интересам. В большинстве интерес сводился не к тому, как выжить или, во всяком случае, не потерять человеческого лица перед надвигающейся катастрофой (конечно, были и такие клубы), а, напротив, как уйти из жизни, не считаясь ни с чем. Естественно, что в этих заведениях во главу угла ставились уже не добродетели, а пороки. Всякого рода наркомания, разврат, непотребные шествия, самоистязание, насилие и прочее-прочее. Казалось, что завсегдатаи таких клубов обуреваемы только одной страстью – во что бы то ни стало пасть, причём пасть настолько ниже плинтуса, чтобы уже и гибель Земли для них была справедливой карой небесной.

Когда Фива вместе с подружками остановилась у вывески «Сталкер», на пороге вырос радушно улыбающийся швейцар, во всяком случае, им так показалось. Сияя серебряными позументами, он не спросил у них членских билетов, а, услужливо отворив дверь, пригласил войти.

Вначале под предводительством швейцара или человека, изображающего швейцара, они миновали несколько проходных комнат. Потом оказались в затемнённом зале (лампы едва просматривались под плотными зелёными абажурами). На диванах и креслах в напряжённом ожидании сидели какие-то таинственные личности. (Они как будто ждали первого, кто войдёт.) Однако на их появление не среагировали, то есть как сидели, так и продолжали сидеть. Естественно, что такая неадекватная реакция насторожила – куда они попали?

Фива уже давно поняла, что Агриппина и Ксения солгали ей. Они никогда не были в этом так называемом кафе. Теперь же по тому, как испуганно стали оглядываться назад, догадалась – в любую секунду девчата готовы дать дёру.

– Нав-верное, эти т-таинственные л-личности и есть ст-тал-керы?! – заметно заикаясь, спросила Агриппина Лобзикова. (До этого она не заикалась.)

– Ну уж! Больше всего они похожи на самоубийц, – как всегда грубовато и безапелляционно, правда, на грани отчаяния, констатировала Ксения Баклажкина.

– Пожалуй, можно сказать и так и эдак, – согласился сопровождающий и пояснил: – И то и другое верно. Каждый из этих людей, на первый взгляд странных, является действительно сталкером, проводником, причём лучшим в своём роде.

– Проводником куда? В мир иной? – со смелостью отчаяния спросила Фива.

Девчата в ужасе остановились. И, наверное, бежали бы, но так называемый швейцар, весьма галантно взяв Фиву под руку, неожиданно ловко распахнул следующие двери. Широкие, двустворчатые, они вели в огромный ярко освещённый зал с колоннами и паркетом, под потолком которого красовался транспарант: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!».

По обе стороны зала вдоль колонн стояли П-образно состыкованные столы, ломившиеся от яств и вин. Люди, раскрасневшиеся от выпитого и съеденного, возбужденно разговаривали между собой. В зале стоял тот особый гул торжества, которое наконец-то собрало всех близких родственников.

Из-за колонны вынырнул молодой человек в розовом смокинге и розовой бабочке, надетых на голое тело.

– Генерал, именинник интересуется сокровенным – огонь, вода, петля, пуля, нож или прыжок из бездны?

Фива решительно высвободила руку, отстранилась от сопровождающего.

– Мы не туда попали, немедленно проводите нас назад, на улицу, – строго сказала она.

В голосе появилось нечто такое, что заставило подчиниться.

Сопровождающий нехотя пожал плечами, мол, как хотите.

У выхода опять появился молодой человек в розовом смокинге и розовой бабочке.

– Именинник извещает вас, что главное – встретиться со своей судьбой, остальное само решится.

– А кто именинник? – спросила Агриппина, явно осмелев у выхода.

– Известно кто – я, – ответил странный молодой человек.

Ответ был настолько неожиданным, что все, в том числе и Фива, изумлённо воззрились на него.

Он был более чем белокурым. Он был альбиносом. Кожа лица, брови и волосы на голове сливались, как молоко. И только глаза – зрачки, налитые кровью, даже боязно смотреть в них.

Однако именинник первым смутился, отступил в тень.

Открывая дверь, генерал или швейцар, похожий на генерала, подтвердил:

– Да-да, он именинник.

– И всё же главное – встретиться с судьбой, не разминуться, остальное само приложится! – неожиданно громко, словно бранясь, прокричал в спину именинник, и дверь захлопнулась.

Здесь, в электричке, Фива настолько отчётливо услышала его слова и стук захлопывающейся двери, что невольно оглянулась. А оглянувшись, пришла в себя: «Этот именинник-альбинос прав, главное – не разминуться с судьбой». Почувствовав в кулаке Кешину пуговку (её толстый ободок), Фива радостно улыбнулась – она не разминётся.

Глава 12

Оставив кабинет Богдана Бонифатьевича, Кеша и Зоро вместе спустились в лифте. Они почти не разговаривали. Перебросились парой фраз о том, чем займутся в предстоящие две недели внезапных каникул, и разошлись.

Зоро шепнул, что побаивается прослушивающих жучков. Служба охраны информации наверняка обладает неисчерпаемыми техническими возможностями.

А Кеше вообще не хотелось ни с кем разговаривать, тем более с Зоро, который вот только что бросил тень на Богдана Бонифатьевича, своего научного руководителя. Дескать, он, Зоро, обязан работать с копиями писем, а где оригинал – его не касается. Так-то оно так, но получилось весьма подозрительно: почему руководитель, опустив письмо в урну, не отменил своего распоряжения? Конечно, Кеша знал, что отменять было нечего, никто его не разыскивал и в прямом смысле никакого письма ему не передавал. Однако начальник «соишников» Акиндин этого не знал, и немудрено, что уже заподозрил Богдана Бонифатьевича в целенаправленном обмане. Да-да, заподозрил! Это было видно по тому, как он самодовольно усмехнулся, заявив, что самые плохие показатели индикаторов истины – у него, Акиндина, и у Богдана Бонифатьевича. А его резюме? «Что касается вас, молодые люди, вы свободны». Только глухой мог не услышать в его голосе «немотивированного» сарказма.

Ловко, весьма ловко Зоро «навёл тень на плетень». Опасный человек этот Зоро. Но, с другой стороны, Зоро-то как раз и ни при чём. Всё дело в нём, в Кеше. Это по его вине «соишники» взялись за лабораторию, а Зоро подставил научного руководителя. Это благодаря ему происходят необъяснимые паранормальные явления. Да-да, наконец-то и он упал в свой «колодец», но ясности как не было, так и нет.

«Что касается вас, молодые люди, вы свободны», – опять отозвалось в сознании Кеши, и он подумал, что ещё никогда в жизни не был так фатально несвободен. Более того, чувствовал, что эта вошедшая в плоть и кровь несвобода никогда не отпустит его, пока не разберётся, кто он и что он. Все эти сны, материализующиеся в реальность… И реальность, кажущаяся сном…

Однако самого главного он добился – убедил Зоро, будто бы это его сны стали причиною аварии в лаборатории, и тем самым обезопасил Фивочку. Кеша потрогал их совместный портрет в кармане, и сердце учащённо забилось. Даже мимолётная мысль о Фиве меняла не только настроение Кеши, а как бы и физическое состояние тела (оно становилось лёгким, подвижным и ещё эфирно текучим, что ли). Такого за собой прежде не замечал.

Кеша шёл мимо памятника Михайло Васильевичу Ломоносову, вынужденно остановился (ноги не касались земли), опасливо оглянулся на стайку молодых людей, шумно разговаривающих и вдруг умолкших. Наверное, они заметили его шествие по воздуху, подумал он, но как-то уж очень отстранённо, словно не о себе подумал, а о ком-то постороннем.

Внезапно вспомнились хроники современников Ломоносова о том, что он, Михайло Васильевич, был великим ясновидцем. Иногда сама императрица пользовалась его услугами.

То ли перемена в мыслях как-то изменила его состояние души, то ли ещё что-то, но Кеша вновь ощутил асфальтовую твердь.

– Нет, пацаны, я пас – больше никакого вина! У меня уже и так галлюцинации – люди по воздуху ходят!

На заявление товарища группа молодых людей отозвалась дружным весёлым смехом. А Кеше вдруг стало грустно, и это была какая-то новая грусть, никогда прежде не посещавшая. Грусть обо всём человечестве, его скорбях и о своём невыразимом одиночестве. Да-да, одиночестве. Потому что отныне он не сможет, подобно этим парням, весело смеяться. Между ними – непроходимая пропасть. Да-да, пропасть. Он отделён от всех людей своими, внезапно проявившимися паранормальными способностями, с которыми как-то надо жить.

Может, надо отказаться от них, воспользоваться заслоном – никогда, не буду, не хочу ? Всё существо его передёрнулось в негодовании. Каким заслоном – Фива в опасности! Как-то же другие люди живут – и ничего? Напротив, если вдуматься, то это даже очень хорошо, что он обрёл сверхспособности. Теперь только их и возможно употребить, чтобы не подставить Фиву и не привлечь внимания «соишников». (Кешу пробил холодный пот.) Чтобы употребить сверхспособности, надо уметь пользоваться ими, как пользуется любой человек зрением, обонянием, слухом. А этим-то он как раз и не может похвастаться, они действуют в нём непроизвольно, как бы в отдельности от него. Словно кто-то посторонний управляет ими.

Ему сделалось и вовсе не по себе. И тогда он решил, что надо встретиться с Фивой и с отцом, но прежде – с отцом. Он объяснит, что происходит! Кешей овладело невыразимое ощущение одиночества, даже не одиночества, а одинокости, словно он вдруг ступил на чужую планету. Ему даже пригрезилось, что он идёт не по площади, сверкающей праздничной иллюминацией, а по безбрежному пустынному полю, в скачущей круговерти вьюги.

Неожиданно прямо напротив Кеши распахнулась дверь какого-то ресторанчика, и с низкого крылечка, вслед за усатым человеком в серебряных лампасах, сбежали на тротуар три девушки. Он невольно отпрянул и обмер: среди девушек была Фива.

– Фифа?! – обрадованно воскликнул Кеша и простёр руки, чтобы обнять её. Но она, словно голографическое изображение, прошла сквозь его объятие и, поравнявшись с другими девчонками, растаяла.

После всего, что с Кешей происходило, он не очень удивился призракам. Явилась мысль, что в его душевном состоянии, в котором он пребывает (он встревожен и не контролирует своих чувств), паранормальные способности проявляются подобно слуху, зрению, то есть обычным чувствам. Отсюда и реакция на памятник Ломоносову – он увидел его как экстрасенс, подключивший необъяснимое сверхчувственное восприятие. Именно поэтому явилась мысль об учёном как о ясновидце, которая тут же отозвалась в нём как бы внезапной левитацией. Своеобразный рефлекс на раздражение некого паранормального нерва, точнее нервного узла. Более того, Кеша вдруг почувствовал, что точно знает – Фива с девчатами была здесь по осени и покидала заведение в спешке, причём изрядно напуганной. Вот это «напуганной» – его взволновало.

Он подошёл к переливающейся огнями вывеске, на которой красовался герб заведения – портрет молодого человека в бабочке, надетой на голое тело.

«Сталкер» – гласила вывеска. На ней же, чуть ниже пояснялось: «Клуб индивидуумов, приобщающихся к тонкому миру». В окне на специальной доске было вывешено объявление, написанное красным маркировочным карандашом: «Клуб работает круглосуточно без выходных. Дирекция гарантирует высокое качество услуг для всех членов клуба независимо от возраста».

Вновь распахнулась дверь. Кеша внутренне вздрогнул. На крылечке появился усатый человек в серебряных лампасах. Девушек, естественно, не было.

– Прошу-с, заходите, – на манер лакеев позапрошлого века, учтиво кланяясь, пригласил служитель клуба.

В раскидистых усах и приплюснутой фуражке с блестящей кокардой (гербом клуба), он производил какое-то двойственное впечатление гармонии и дисгармонии одновременно. Наверное, виною был его смокинг, побитый молью и отдающий нафталином. То есть как бы побитый и как бы отдающий. На самом деле писк моды и пик взлёта текстильной и парфюмерной промышленности, смело отозвавшихся на эстетику ведущих российских кутюрье.

Впрочем, и сам швейцар как индивидуум прибавлял двойственности. Молодой, сверкающий белыми зубами, он являл собою не только вопиющее противоречие пронафталиненному наряду, но и придавал ему какую-то потустороннюю гармонию. Да-да, гармонию, потому что конопатая с желтизной кожа на его лице была как бы иссечена оспой и структурно перекликалась с «побитым молью» костюмом. Эту гармонию структур Кеша ощутил внезапным страхом, вдруг проросшим сквозь кожу и вздыбившим волосы.

Дирекция заведения гарантировала качество услуг для всех членов клуба независимо от возраста. Зачем это бессмысленное уточнение?! Так уж и бессмысленное? Ой ли!

– Скажите, а клубы «Харон», «Орфей и Эвридика», «Медиум» тоже ваши? – подавив внезапный страх, спросил Кеша.

– Совершенно верно, всё это клубы сети «Сталкер», или, как мы поясняем в лицензии, сети «Спасатель».

– И многих удалось спасти? – невольно усмехнулся Кеша.

Ему вдруг открылось, чем были напуганы девушки. Они были напуганы психокоррекцией пространства, в котором, грубо говоря, мог нормально себя чувствовать только ненормальный. Гармония антигармонии – вот в чём была причина страха. Причём такого, что, ступив за двери клуба, тут же хотелось бежать из него. Да-да, куда угодно, лишь бы бежать. Даже расставание с жизнью казалось вполне приемлемым избавлением от этой так называемой потусторонней гармонии.

– Присядем, – предложил усатый.

В полумраке огромной проходной комнаты, уставленной столами с лампами под зелёными абажурами, сидели какие-то загадочные личности, как будто бы кого-то ожидавшие и в то же время настолько погружённые в себя, что не замечали окружающих. Во всяком случае, на появление Кеши никто из них не среагировал: как сидели, как манекены, так и продолжали сидеть.

– Вам не стоит бежать, вы – наш, – сказал служитель клуба, усаживаясь за круглый стол напротив Кеши. – Вы вернётесь к нам потому, что от себя не убежишь.

Кеша почувствовал по всему телу как бы мельтешаще-пляшущие уколы иголочек, какие случалось чувствовать в сауне после ледяной купели. Иголочки пробегали волнами, как бы разбегаясь и скатываясь с плеч. Единственное отличие: в области висков и шеи они образовывали некий устойчивый полукруг, от которого как раз и исходили наподобие волн от камушка, брошенного в воду. Ощущение этих мельтешащих по телу иголочек не было в диковинку. Им сопровождались почти все лабораторные опыты, в которых он участвовал как «катализатор».

– Я и не думаю никуда бежать, – ответил Кеша и сказал: – Все эти люди находятся здесь под очень мощным экстрасенсорным воздействием. Чьим? Кого они ждут?

Служитель клуба с бесцеремонностью хищника цепко ухватил запястье Кешиной левой руки.

– Вас, вас ждут! Под чьим воздействием? Мо-им!

Он оскалился. Очевидно, хотел засмеяться в лицо Кеше, но внезапный спазм перехватил его дыхание, служитель застонал, синяя жила на лбу вздулась от напряжения.

Кеша вспомнил, что во время итоговых опытов Богдан Бонифатьевич непременно брал его за руку и тоже за запястье. Они вместе ходили по лаборатории в поисках наиболее сильной энергетической зоны. Тогда ему была в удовольствие цепкость пальцев научного руководителя. Сейчас же прикосновение служителя клуба было похоже на прикосновение оголённого провода. Кешу словно ударило током, да так, что чуть не вскрикнул: никогда, не буду, не хочу !

Мысленно произнося эти слова, он всегда, быть может подсознательно, преследовал одну цель – ослабить силу паранормального воздействия. И оно всегда ослабевало.

Кеша и сейчас хотел таким образом защититься от внезапного экстрасенсорного нападения странного индивидуума, но в сознании, как-то независимо от него, вдруг мелькнуло, что во имя Фивы ему надлежит не гасить свои способности, а, напротив, обнаруживать их и овладевать ими. Словом, наперекор себе он изменил направление мысли: « Всегда, буду, хочу !» И время остановилось.

Глава 13

Время не может остановиться или бесследно исчезнуть. Если принять его за некое вещество, то закон сохранения энергии более всего справедлив именно к веществу времени. Но что это за вещество, если его нельзя взвесить или измерить линейкой? Если оно не обнаруживает себя, а стало быть, и не поддаётся измерению? Конечно, нельзя взвесить обоняние, зрение или слух, но измерить их остроту – вполне по силам. Вот здесь и обнаруживается самое непостижимое, мы принимаем за единицу измерения то, о чём понятия не имеем, то есть опять же время.

Мы говорим: этому человеку пятьдесят лет, а этому дереву – сто пятьдесят. До этой звезды расстояние пять световых лет, а до этой – десять парсеков. (Естественно, нашего, солнечного времени, с тремястами шестьюдесятью пятью днями в году.) Мы как бы пользуемся временны́м стандартным метром или стандартной гирькой, но самоё время как вещество живое здесь не улавливается. Тут для расчёта потребовался бы некий коэффициент квинтэссенции сегодняшнего дня. Потому что время как вещество живое – это сила воздействия и сила ответной реакции на воздействие. То есть взаимодействие между предметом возмущения, скажем так, и возмущающейся средой, на которую воздействует предмет.

В упорядоченном мире природы сила вещей воздействия и сила реакции на воздействие (противодействие) – всегда пропорциональны. Поэтому движение времени осуществляется как бы по прямой, из прошлого – в девятисекундный миг настоящего, и дальше – в многовариантное будущее. Но бывает, что сила предмета воздействия (возмущения) столь велика, что локально, в одном каком-то месте, предмет нарушает геометрию пространства. Он поглощает среду, точнее, втягивает в себя её вибрацию и превращается в «вещь в себе». А «вещь в себе» имеет свойство находиться вне связи с окружающими предметами. То есть быть и в то же время не быть, что свойственно вибрациям будущего.

Если же во взаимодействии произойдёт преобладание силы среды, то есть она поглотит силу воздействующего предмета, то он сейчас же утонет в ней, как бы провалится в прошлое.

Впрочем, в упорядоченном, но невидимом мире природы и среда, и предметы, хотя и находятся в виде однородных электромагнитных полей, сами поля, скажем так, строго пронумерованы характерной для них вибрацией. Как бы далеко в прошлом или будущем ни оказался предмет воздействия (возмущения), он непременно вернётся в настоящее, как только амплитуда колебаний его временно́го поля совпадёт с амплитудой колебаний временно́го поля среды. Предмет как бы выпадет в осадок, явится из ничего. Но в соответствии с вибрацией среды он может навсегда остаться в будущем. То есть как бы в будущем, а на самом деле, не вписавшись в девятисекундное пространство настоящего, сразу окажется в прошлом. Стало быть, будущее может накапливать прошлое, как и прошлое – нереализованное будущее. Целые материки и даже планеты непроявленного пространства, не пересекаясь с настоящим, существуют невидимыми объектами, точнее, некими многомерными энергетическими нишами прошлого и будущего. Движение литосфер, вулканы, вздыбливание и понижение земной коры и как результат землетрясения и цунами – во всём этом или за этим – живое вещество времени, которое мы не улавливаем. Не видим и не предвидим, то есть видим лишь последствия излившейся энергии времени. Мы слепы, а потому наши объяснения времени отрывочны и сумбурны. Живое время неодушевлённого мира даже в катастрофах (в некотором смысле одушевляясь) проходит у нас сквозь пальцы, как вода сквозь песок. Мы уверены, неодушевлённый предмет возмущения не оставляет в ином времени следов присутствия. Во всяком случае, он не способен мыслить, а стало быть, и осмыслить своё присутствие в ином времени и своё возвращение в настоящее время. Его как бы нет нигде: ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Да его и нет, потому что его присутствие – это только присутствие в нём амплитуды колебания вибрации настоящего времени, а лишаясь её, предмет превращается в пыль, в ничто. Неодушевлённый предмет – это только кусочек пространства, завёрнутый в некий пергамент времени. Рвётся пергамент, рассыпается форма предмета, увеличивается пустота пространства – временна́я ниша.

Одушевлённый предмет, тем более человек, наделён душой, Божией искоркой, которая с самого рождения теплится в человеке. Познавая плоть, она являет пример прозрения и лицезрения живого времени. Ведь тело человека без души – тоже не более чем пергамент. Где бы человек ни был (в прошлом, будущем или настоящем, на Земле, на Марсе или на неведомой планете, отдалённой от Солнца на тысячи парсеков), пока он хранит в себе душу, Божию искорку, – спасён. Потому что Бог повсюду, в любой многомерности. И в нас, и вокруг нас. И Он для своей искорки всегда рядом. Потому что Он и есть Живое Время Мироздания, Его Слово, которое было у Бога. Помните:

« В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога.

Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков;

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его » (От Иоанна. 1, 1–5).

Да и как она может объять, если свет есть жизнь человеков, а жизнь – живое вещество времени? Изнашивается тело, умирает человек. Рвётся пергамент, обнажается Божия искорка, чтобы слиться со своим Создателем, который всегда рядом, потому что для Него нет времени, Он бессмертен, Он Сам – Время, в котором нет ни прошлого, ни будущего, а есть единое многомерно проявляющееся настоящее, которое и есть Он Сам. «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний».

Кеша сел в поезд на станции метро «Университет» в расчёте на «Охотном Ряде» перейти на «Театральную», а там уже без пересадок доехать до «Речного вокзала». В принципе, до «Ленинки» – его обычный маршрут на квартиру Никодима Амвросиевича. Однако сейчас он ехал не на квартиру, а домой, к отцу. И с первой минуты, как только вошёл в вагон, почувствовал большую разницу между своей обычной поездкой по этому маршруту и нынешней. Странно это, те же станции: «Спортивная», «Фрунзенская», «Парк культуры», «Кропоткинская», а всё как бы внове. И вагоны, и люди, и даже станции кажутся другими. Чем это объяснить? Настроем. Но что такое настрой? Наверное, это мысль, которая содержит в себе ощущение времени. Его выпуклость, составляющую каждого человека, живущего сегодня, сейчас. Именно это ощущение выпуклости времени, составляющее нас и нашу цивилизацию, является своего рода меткой, родимым пятнышком, которое отличает его от любого другого времени, делает его единственным, неповторимым. Если бы человек будущего под воздействием способствующих сил окунулся в психоэнергию нашего времени, то, несомненно, он оказался бы рядом с нами. Время как физическое вещество обладает массой, а стало быть, тяготением. Попасть в сферу тяготения того или иного времени или светила – это очень понятно поэтам и физикам.

Кеша, как и планировал, перешёл на станцию «Театральная» и продолжил путь. Он и прежде любил в вагоне мечтать или обдумывать какие-нибудь задачи. Сейчас же поймал себя на том, что его мысли, по сути, сентенции, уже кем-то обдуманные и каким-то образом предоставленные ему, он лишь обживает, приспосабливает для своего пользования. (Усмехнулся.) Интонация, как у докладчика на диске, чересчур назидательная.

Он опять отвлёкся, чувствуя не рассудком, а каким-то выходящим за пределы его «я» надсознанием, что в нём уже началась невидимая подспудная работа, которая должна если не объяснить его паранормальные возможности, то хотя бы предостеречь от нервного срыва. Который, увы, возможен, и явное тому свидетельство – клуб «Сталкер».

Кеша мысленно увидел сузившиеся зрачки человека в серебряных лампасах. Они смотрели глаза в глаза. Обычно так смотрят, когда состязаются, кто кого пересмотрит, кто первый не выдержит и отведёт взгляд.

Человек отдёрнул руку, которой вот только что держал Кешу за запястье, цепко ухватился за край стола. Его словно уносило ветром или какой-то иной невидимой силой. Во всяком случае, на его лице застыла напряжённая гримаса человека, противоборствующего стихии. Тем более странным было, что изо всех сил он пытался навязать Кеше, чтобы он упал на колени, бил поклоны и чтобы ещё и заскулил по-собачьи. Последнее показалось Кеше особенно возмутительным.

Ну это уже слишком, подумал он и сказал:

– Сила, с какою вы обрушиваете удар на стену, – с тою же силой этот удар будет возвращён вам. Тут даже придумывать ничего не надо.

Кешино замечание не столько прибавило сил ему самому, сколько отняло их у человека в серебряных лампасах. Он от напряжения оскалился, глаза вылезли из орбит, казалось, что вспухшая на лбу вена вот-вот лопнет.

– Напротив, я предлагаю вам заскулить, раз уж вам так хочется, – сказал Кеша.

И сразу почувствовал ужасное давление крови и звон в ушах. Боль была не сильной, но какой-то стягивающейся в тяжёлый комок, голова сделалась как бы металлической. Он потерял нить разговора, мысль ускользала, да и был ли сам разговор?! С некоторым усилием вспомнил о своём предложении.

– Да-да, сделайте сами то, что требуете… Это избавит вас от невыносимых мучений, и мы, так сказать, приватно побеседуем на любые темы.

Кеше показалось, что он не думал ни о чём. Тем более о невыносимых мучениях. Он определённо чувствовал, что мысль пришла извне. Её словно бы нашептал некий искуситель, а Кеша лишь смягчил её, сделал более приемлемой.

Оторвавшись от столешницы, человек в серебряных лампасах швейцара внезапно тявкнул и, откинувшись на спинку стула, облегчённо обмяк.

Некоторое время он и Кеша сидели молча. Они словно бы отсутствовали. То есть сидели отключившись, подобно загадочным личностям, неизвестно кого ожидающим под зелёными абажурами. Кстати, личности зашевелились, ищуще заозирались по сторонам и, не скрывая своей внезапной воинственности, уставились на Кешу.

– Не отвлекайтесь – всё хорошо, – успокоил их Кеша.

И опять почувствовал, что переиначил чужую мысль, в которой главным было: «Уничтожим! Всё плохо! Конец!»

Теперь Кеша не сомневался, что, подобно телепату, улавливает чужие мысли. Отсюда и ощущение, будто они являются откуда-то извне, словно кто-то их нашёптывает.

– А что если всю негативную энергию, к которой вы имеете доступ и которую направляете на людей, взять бы да направить на вас, извините, не знаю вашего имени.

– Моё им-мя?

Человек в серебряных лампасах замолк, словно бы поперхнулся, и, обхватив живот, внезапно скорчился в болезненных судорогах.

– Я не сказал, что направить именно сейчас. И именно на вас как на одного-единственного. Уверен, что за вами стоят более важные персоны.

Человек в серебряных лампасах опять откинулся на спинку стула и опять обмяк. Однако чувствовалось, что после встречи с магнетической силой он не был напуган, нет. Скорее он был озадачен и теперь заученно расслабился, чтобы побыстрее восстановиться.

Неожиданно подал голос.

– Если бы вы были агентом СОИС, я бы знал вас.

Он сидел с закрытыми глазами и всё так же безвольно уронив руки.

– Нет, я не агент СОИС, – ответил Кеша.

– Но, возможно, вы, как и я, из аналогичной фирмы? Я знаю, что такая имеется в стенах МГУ.

Человек в лампасах швейцара снова скорчился от мучительной боли. В голове Кеши словно отозвался перекликающийся отзвук затухающего эха: нельзя-льзя-нельзя…

– Имейте в виду, что к воздействию на вас болью я не имею никакого отношения. Во всяком случае, сейчас. Наверное, вы закодированы на момент пользования секретной информацией, отсюда пресекающая боль, – не то предположил, не то подсказал Кеша.

Человек в серебряных лампасах, не поднимая поникшей головы, приоткрыл вначале один глаз, потом другой.

Проницательность Кеши (больше похожая на осведомлённость) не только не напугала его, но даже не насторожила.

Передёрнув плечами, он встряхнулся и, как ни в чём не бывало, пододвинул стул. Он даже руки положил на стол, как обычно это делают уверенные в себе люди.

Кеша насторожился. Человек, изображающий швейцара, не походил на слишком умного, но и на глупого не походил. Вероятнее всего, его уверенность объяснялась надёжным прикрытием или, как ныне говорят, надёжной крышей. Кеша вдруг почувствовал, что именно СОИС обеспечивает охрану клубов сети «Сталкер». Впрочем, чтобы подтвердить знание, внезапно явившееся как озарение, нужна хоть какая-то логика.

«Если бы вы были агентом СОИС, я знал бы вас. Но, возможно, вы, как и я, из аналогичной фирмы? Я знаю, что такая имеется в стенах МГУ», – неожиданно вновь прокрутилось в голове Кеши, и он подумал, что в их лаборатории подобные сравнительные задачи они решали на сверхмощных компьютерах, и всё равно компьютеры отставали от интуиции. Богдан Бонифатьевич даже придумал новую компьютерную программу, по которой логика и интуиция отслеживались по разным правилам. Поначалу, когда ошибались, он частенько наставлял их: есть геометрия Евклида, а есть – Лобачевского, прошу не путать.

Действительно, не надо путать, подумал Кеша и услышал, что прибыли на станцию «Речной вокзал». Конечную. Всех пассажиров просят, покидая вагоны, не забывать личные вещи.

В маршрутку на Зеленоград пришлось садиться с боем, благо, подошёл дополнительный автобус. Когда дверь захлопнулась, водитель подал голос. Неожиданно поздравил всех: «С наступающим Рождеством!» Пожелал, как водится в таких случаях, доброго здоровья, успехов, счастья и, естественно, благополучия. И сразу в полумраке салона стало словно бы светлее, пассажиры облегчённо зашевелились и в ответ пожелали водителю того же. И опять Кеша заметил, что после взаимных поздравлений время в салоне изменилось, стало другим: ласковым и уютным и как будто более медленным и расточительным, то есть совсем не таким яростно быстрым, каким было вот только что ушедшее, когда они брали маршрутку с боем. Во всяком случае, теперь оно располагало к мечтам о доме, о матери (Евгении Ивановне Ильиной), рука которой мягко сползала с кровати и осторожно опускалась ему на голову (он вспомнил, как играл вогнутыми досо́чками ).

– Кеша, сыночек, возьми у меня под подушкой конфетку. Сегодня Сочельник, а у нас с тобой день ангелов: преподобномученицы Евгении и преподобномученика Иннокентия.

Кеша запускал руку под подушку, а мама привлекала его к себе и целовала. Он вытаскивал конфетку, и они вместе разворачивали и рассматривали фантик.

– Ласточка, птица счастья, – говорила мама.

И опять привлекала его и, целуя, горячо шептала на ухо, что там, под подушкой, есть всё, что он захочет. Это ангелы им принесли, только не надо об этом никому говорить, а то ангелы обидятся и перестанут прилетать.

Кеша опять запускал руку и вытаскивал оранжевый, как солнышко, апельсин, крест-накрест перетянутый красной ниточкой. У мамы влажнели глаза, она снова и снова целовала его. Потом вместе они взрезали ниточкой кожуру и, почистив апельсин, вместе наслаждались не столько сладостью сочных долек, сколько запахом вечного лета.

Кеша откинулся на спинку кресла и крепко-крепко прижал ладони к глазам. Потом повернулся, чтобы открыть окно, но его довольно чувствительно потянули за локоть.

– Молодой человек, вы уронили.

Он оглянулся. Девушка, сидевшая у парня на коленях, держала на ниточке апельсин. Пряча в карман, Кеша сказал:

– Это с детсадовской ёлки.

В салоне вновь все повеселели, и Кеша опять подумал, что время изменилось и в этом времени ему должно хватить сил, чтобы разобраться – кто он и зачем?

Глава 14

В истории людей был период, когда боги ещё царствовали на земле, но земля уже становилась непригодной для их обитания. Потому что истинной сферой их обитания была не земля, а человеческий разум. Это он, разум, воспринял для себя Олимп как место пребывания богов. Это он выстроил храмы и святилища для встреч с богами. А так как все цари (помазанники божии) утверждали, что ведут свою родословную от богов и являются их отпрысками и прямыми наследниками на земле, то какую-то часть функций богов они, естественно, примеряли на себя.

Богов это очень забавляло. Всю черновую работу среди людей за них выполняли так называемые наследники. Им даже не надо было спускаться в храмы и святилища, помазанники божии вполне достойно заменяли их.

Однако фимиам, молитвы, а за ними бесчисленные просьбы, просьбы весьма утомляли богов однообразием. И они решили особо разумным царям и правителям предоставить как можно больше своих полномочий. Их очень веселило, что чем больше полномочий они отдавали людям, тем выше и выше поднимались в их сознании. Так что со временем они смотрели на людей и на их поселения только с высоты Олимпа.

Теперь они не думали о земных делах, а всё больше отдавались своим божественным играм и забавам. Самыми захватывающими, конечно, были войны. Но впечатление от войн всегда ослаблялось тем, что боги бессмертны.

И опять выручили люди. Переняв игры и забавы богов, они не щадили сил, и боги вскоре почувствовали, что наблюдать за состязаниями людей и их войнами гораздо интереснее уже потому хотя бы, что ставкой у них – жизнь. Превратившись в заинтересованных зрителей, боги частенько вмешивались в ход событий не только по причине личных симпатий, но даже из-за пустых капризов. И тогда, чтобы покончить с вмешательствами, боги постановили перенести Олимп в небесную область. И перенесли.

Поначалу отсутствие богов не смущало смертных и тем более бессмертных: они сами удалились в заоблачную высь. Но с течением времени состязания и войны среди людей стали настолько жестокими, что боги содрогнулись и решили вмешаться. Решили, но не смогли. Как некогда непобедимые титаны утратили первенство в разуме богов, а с ним и мощь, так и боги вдруг ощутили, что в разуме людей им уже нет места. Они слишком долго пребывали на Олимпе, люди научились обходиться без них. Так время богов закончилось.

Кеша приехал в Андреевку за полночь. И это ему ещё повезло, водитель оказался из Алабушево, подбросил едва ли не к церкви. Когда красные огоньки маршрутки померкли, Кеша осмотрелся. Земля была припорошена лёгким, почти прозрачным снежком. В свете электрических лампочек он вспыхивал, переливался подобно драгоценным каменьям, а столбы с фонарями стояли точно последний дозор, дальше – село.

Кеша поднял голову – тёмные очертания изб словно придвинулись к нему, а шум города как бы осел и ушёл под землю. Из церкви донеслось праздничное песнопение. И ни ветерка, ни дуновения – хорошо! Вот она Рождественская ночь!

Он прислушался. В церковное песнопение влился едва слышимый скрип колодезного барабана и звяканье ведра. Кто бы это и почему? У них в Андреевке у всех водопровод, а на каждой улице – колонка. Такое впечатление, что как раз возле их дома? Отец говорил, что в эту ночь многое дозволяется не только кудесникам, а даже нечистой силе. Возрадовавшись рождению Сына, Господь Бог и ей попустил почудить. Пусть чудит, а Кеша пойдёт в церковь. Он взглянул под ноги: даже боязно ступать – белое лёгкое покрывало.

Дверь в Спасскую церковь была приоткрыта. Пение смолкло. Осеняясь крестным знамением, Кеша вошёл. Яркий свет. Лики икон. Люди, стоявшие вкруг старенького иерея Василия (духовника мамы, а потом и отца), вдруг приветственно повернулись, словно ждали именно его, Кешу. И он опять подумал – время в нас самих. Оно непременно имеет цвет, запах, вкус. Наверное, особые люди, избранные, могут видеть его и осязать? То есть чувствовать всеми органами чувств, как мы чувствуем присутствие Бога. Его удаление или приближение к нам. Мы ведь в большинстве живём не столько с тем, что нас окружает, сколько с тем, что проникло и овладело нашим разумом.

– Иннокентий Иннокентьевич, вы?! Голубчик, наконец-то! А то мы уже по второму разу тропари сполняем.

Отец Василий опустил руку, и Кеша, упав на колени, уткнулся лбом в ладонь в ожидании благословения. И отец Василий, как и всегда раньше бывало, благословил.

– Пойдёмте, голубчик, пойдёмте, мы уже вас заждались. Сейчас всем обществом пойдём и заявимся к вам, не упустим счастливой возможности побывать у вас по приглашению вашего родителя Иннокентия Ивановича.

Отец Василий оглянулся на сестёр и братьев, как бы ища поддержки, и они согласно закивали в ответ, мол, им действительно не хочется упускать счастливой возможности. Отец Василий, уходя, стал отдавать обычные для настоятеля распоряжения, а Кеша с изумлением воззрился на так называемое общество, с которым ему предстояло сейчас заявиться домой. Общество удивило молодостью и этим, более слов отца Василия, озадачило. На дворе далеко за полночь, а в церкви в основном парни и девушки от восемнадцати до двадцати лет, самое большее – двадцати двух. Поневоле удивишься.

– Извините, но с моим отцом всё в порядке? – осведомился Кеша у всего общества.

Никого из присутствующих он не знал. Сразу после школы – МГУ, потом служба в армии (Хабаровск, авиация – метеорологическая служба). После армии – аспирантура (изучение сверхчувственного – научный руководитель Богдан Бонифатьевич Бреус). В общем, прошло восемь лет, как окончил среднюю школу. Конечно, дома бывал, этакие беглые наезды на пару дней, с целью поправить финансовое положение до следующей стипендии. По сути, все одноклассники осели в Москве, так что поддерживать какие-либо связи на селе было не с кем.

Его, очевидно, тоже никто не знал или не помнил. Выступил вперёд юноша в красно-чёрной куртке с серебряными люминесцирующими полосами на рукавах.

– С отцом всё хорошо, мы вот только что расставляли кадки и обновляли в них колодезную воду.

– Зачем?! – удивился Кеша.

Теперь выступила вперёд девушка в белой вязаной шапочке и белой беличьей шубке. Глаза её весело блестели.

– А то вы пр-рямо не знаете зачем? – как бы уличая его в неискренности, громко и звонко усомнилась она. Лёгкая картавинка придавала её голосу весёлую игривость.

Молодёжь дружно засмеялась, а некоторые девушки, продолжая смеяться, прятались за спины друг друга. Парни, несерьёзно стро́жась, стали одёргивать девчонок, чем ещё больше прибавляли смеха. Кеша невольно тоже засмеялся.

Прибежала сестра-смотрительница.

– Вы что, забыли, где находитесь?

Она взялась отчитывать, но тут появился отец Василий и, отозвав в сторону, нагрузил её, очевидно, какими-то дополнительными поручениями. Сам же легко и спешно, мелкими шажками, приблизился к молодёжи и, как бы всё ещё сердясь на сестру, осуждающе махнул ей вслед.

– Вот скажет, а вы не слушайте. Если сердце смеётся, надо смеяться. Сегодня младенец Иисус Христос родился, Спаситель мира! А нам в церкви Всемилостивого Спаса, его доме, запрещают смеяться. Экая деревня…

Отец Василий снова махнул рукой, мол, что с неё возьмёшь? И это было так забавно, что уже нельзя было не смеяться.

Потом, взяв под руку Кешу, он пригласил всех следовать за ними. Однако молодёжь опередила – гурьбой вывалила на улицу.

– Благодать-то какая!

Отец Василий приостановился, в свете электрических лампочек кружилась и сверкала снежная пыльца. Пользуясь, что молодёжь затеяла игру в снежки и в веселии была занята исключительно собой, Кеша спросил, как так получилось, что они ждали его, он совершенно случайно заглянул в церковь. В ответ отец Василий хитро усмехнулся – это ему, Иннокентию, кажется случайно, а на самом деле они точно знали, что он подъедет на маршрутке, для того и пели тропари, чтобы он услышал и завернул к ним.

– Странно, очень странно всё это, – сказал Кеша.

А отец Василий, искоса взглянув на него, опять хитро усмехнулся.

– Ты так считаешь?

Кеша кивнул, и отец Василий, попросив прислушаться к голосам развлекающейся молодёжи, сказал: может ли он выделить самый звонкий голос? Самым звонким был голос девушки в белой беличьей шубке, которая вот только что усомнилась в его искренности. Кеша опять кивнул.

– Её звать Татьяна, а фамилия – Савчук. Она у нас староста молодёжной группы Спаса, а отец твой староста всего общества. (Иерей помолчал.) Она не согласна с тем, что её настоящая фамилия Савчук. Говорит, что она в украинском толковании имён – дочь совы.

И хотя молодёжь как будто ещё больше отдалилась, отец Василий вдруг понизил голос.

– Это она во сне увидела, что ты приезжаешь. И с тропарями настояла, чтобы пели. Мы уже заметили: что ей ни приснится – обязательно сбывается.

Отец Василий поведал, что при церкви они основали православное общество Спас. Если спасение от всяких Фантомов и Фантомасов придёт, то, конечно же, через Спасителя, в общем, название придумывать не пришлось, оно само придумалось.

В свою очередь и Кеша поделился, что в городе какое-то поветрие на всевозможные общества. Зачастую они организуются по интересам, точно бизнес-клубы, причём в некоторых из них, например, исповедуют спасение через добровольную обдуманную гибель, попросту говоря, самоубийство.

– О Господи, изыди, сатана! – выдохнул отец Василий и, перекрестившись, сообщил, что перед Концом света наполнится мир лжепророками и их мерзостью. Но, в конце концов, схвачен будет зверь и с ним лжепророк, сотворивший перед ним знамения, которыми обманул принявших клеймо зверя и поклоняющихся образу его. Оба будут брошены в озеро огненное, горящее серой. И остальные будут убиты мечом Сидящего на коне.

– Батюшка, а как же всех мастей предсказатели и наша звонкоголосая дочь совы? Насколько мне известно, церковь осуждает всякого рода волхвования, ворожбу и чародейство.

– Да, осуждает и предаёт анафеме. Но во все времена были, есть и всегда будут люди, которым благоволил и благоволит Господь. С ними Он вступал в беседу, выслушивал жалобы, через них и сегодня Он глаголет истину. Иногда церковь не признавала их, но то, что такие люди есть и они – соль земли, она никогда не отрицала. Да и как отрицать, дорогой Иннокентий Иннокентьевич, если вера и истина всегда в Боге? Нет веры – нет и истины. Человек вне Бога – пустоцвет. Открою тайну – наше общество Спаса благословил сам владыка Московской епархии Климент.

Возле свёртка в улицу молодёжь остановилась, Кеша напрягся: первый угловой дом возле колодца – его. Однако что всё это значит?

– Ничего особенного, голубчик, – как бы отвечая на вопрос, сказал отец Василий и пояснил: – Сегодня общество Спаса проводит очередное занятие в гостях у вашего родителя.

Он призвал Кешу поторопиться, потому что Иннокентий Иванович знает о приезде и, наверное, ему давно не терпится обнять сына.

Часть вторая

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Досье по делу Лаборатории, исследующей паранормальные явления (ЛИПЯ)

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от смотрителя кафе « Сталкер » ,

психотерапевта Бэмсика (псевдоним)

Довожу до Вашего сведения, что 6 января сего года где-то в районе семнадцати – девятнадцати часов наше кафе посетил молодой человек ростом под метр девяносто, спортивного телосложения и приятной наружности (обычно такие слишком рано успевают пресытиться жизнью). Я его провёл в зал «абажуров», там находились несколько человек, занятых самолечением по известной вам методике. Я хотел и этого молодого человека присоединить к ним. Однако он, пользуясь своими уникальными способностями, подверг меня настолько сильному гипнотическому воздействию, что на какое-то время парализовал мою волю.

Этому молодому человеку каким-то образом удалось воссоздать эпизод трёхмесячной давности, который произошёл в клубе и который можно было бы принять за отвод глаз (иллюзию), если бы не факт с моими наручными часами. А именно: переместив меня в тот злополучный день, он снял с меня часы. Когда же время восстановилось, я потребовал вернуть их. (Это те золотые часы, которые вы вручили мне за образцовую службу.) Он сказал, что я могу сам взять их со стола. Как я оказался во вчерашнем дне? Объяснить не могу. Хорошо помню внутреннюю дрожь, перерастающую в вибрацию пространства вокруг меня. Я в одно и то же время как бы увеличиваюсь в объёме и истаиваю. Потом вдруг осознаю, что нахожусь в своём кабинете возле стола. Я не могу пошевелиться. И вдруг меня словно включили или подключили к источнику питания. Я надеваю свои наручные часы, которые, на ночь глядя, оставлял на комоде. Затем опять всё повторяется, и я как бы выпадаю в осадок. То есть появляюсь в сегодняшнем дне, но только уже с часами.

...

С уважением (подпись) 06.01.05 г.

От ученицы 11- » А » класса 602-й гимназии

г. Зеленограда,

старосты молгруппы общества Спаса

Т. Савчук

Господин полковник, я с детства люблю гадать: и на картах, и на кофейной гуще, и на кубике сахара-рафинада, и на остатках сожженной бумаги – в общем, на всём. Но больше всего мне нравятся гадания на колодезной воде, при свечах. Мама говорила, что гадать при свечах на живой колодезной воде можно только на Святки, в ночь на старый Новый год. А ещё дозволяется в Рождественскую ночь, после всенощной, когда младенец Иисус Христос только что родился и волхвы ещё не успели преподнести ему свои дары: ладан, миро и золото. (Тут нельзя ошибаться во времени.)

В общем, мой одноклассник Володя Буренков (пока мы пели тропари в андреевской церкви) вместе с Иннокентием Ивановичем Инютиным (старостой всего общества Спаса) наполнили водой из колодца пять шестиведёрных кадок. Шестую кадку оставили пустой.

Потом Володя прибежал в церковь, и дальше мой сон, который я рассказала всем на собрании, стал сбываться. А именно, как я говорила, в церковь вошёл аспирант Инютин, поинтересовался у Володи Буренкова здоровьем своего отца, а потом мы все гурьбой вместе с аспирантом и настоятелем церкви отцом Василием отправились к Инютиным. Там собрались и стар и млад.

Мы, молодёжь общества Спаса, пошли к его родителю, чтобы погадать на живой колодезной воде. О гаданиях давно меня просили, чтобы увидеть суженого или суженую.

Погода была классная – ни ветерка, ни дуновения. Да и плотная тесовая ограда способствовала (на неё установили свечи – по одной напротив каждой кадки). Только шестая кадка была на отшибе, стояла посреди двора. Однако только я увидела её, мне сразу сон припомнился. Ну, может быть, не сон, а впечатление, что я в этом дворе уже когда-то была. (Клятвенно заверяю, что никогда прежде я в нём не была.) Мне так муторно стало, а тут ещё наши старики и бабки вывалились из избы Иннокентия Ивановича с горящими свечечками, хотели узнать, насколько мы, молодёжь, продвинутые в чародействе. Я уже хотела отказаться от волхвования, но тут отец Василий всех выстроил в широкий полукруг возле бочек.

– Ребята и девчата, кто первым согласен узнать свою суженую или суженого?

Наши все смеяться стали. Друг на дружку показывать. Препираться (мол, она – первая, он – первый). Тут я и успокоилась, подхожу к кадке (меня словно кто-то подтолкнул сзади), а огонёк плещется, трепещет на воде, как золотая рыбка. И водичка кругами – раз, два. Чувствую, после третьего круга надо произносить имя того, кто вызывает суженую или суженого, а я даже не спросила имени желающего – растерялась. И тогда сама, по своему усмотрению, объявила:

– Суженая Владимира Буренкова, поднимись, повернись и очнись, но и дух твой, и ты – не покидайте кольца воды!

Объявила, и такая тишина образовалась – огонёк в центре кадки тоже застыл. Слышу, за спиной пение, хор голосов, как бы приближается и усиливается.

– Осанна в вышних! Осанна в вышних!

Вначале не поняла даже, что это наше общество Спаса поёт. Страх охватил – что происходит? Вся гусиной кожей покрылась. Как говаривала мама, «затрусыло мене, як быдлыночку», а внутренности в животе стали как бы зябнуть и исчезать. И тут только дошло – это же наши поют, выражают радость и ликование. И взмолилась я:

– Господи, Тебя призываю. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Застывший было в кадке огонёк заколебался. Так я подумала. На самом деле причина была не в нём. Заколебалась вода. И вдруг она взметнулась над кадкой, будто взорвалась. Мне показалось, что это торчмя вынырнуло бревно. Теряя сознание, подумала – мама была права, когда запрещала гадать в Рождественскую ночь. Больше ничего не помню.

...

Письмо подписано и передано сотруднику СОИС ст. лейтенанту Наумову Н.М. в присутствии двух понятых: № 1, № 2 (паспортные данные и адрес указаны). 10.01.05 г.

От ученика 11- » Б » класса 602-й гимназии

г. Зеленограда,

члена общества Спаса

В. Буренкова

Господин полковник, я с детства люблю делать фокусы. И разгадывать их тоже люблю. В обществе Спаса я хотел научиться фокусам. Они умеют мыслью передвигать небольшие предметы по столу (например, пуговицы). Притягивать ладонью, точно магнитом, ложки, ножи, вилки, причём не обязательно железные (пластмассовые тоже). Кроме того, Татьяна Савчук умеет не только гадать и предсказывать, но и читать мысли. Однажды по осени она сказала мне:

– Володя, если ты действительно неравнодушен ко мне, записывайся в наше общество Спаса при андреевской церкви. Там такие фокусы увидишь, какие тебе и не снились. И ещё каждую среду будем вместе ходить в церковь и обратно.

И я записался. И уже умею, точно магнитом, грудью притягивать металлические предметы: утюги, ножи и ложки. Я думаю, что эту способность мне передала Таня. Как железный предмет намагничивается в присутствии магнита, так и я как бы «намагнитился» её способностями.

Что касается вопроса в отношении аспиранта Иннокентия Инютина – я с ним не знаком и до встречи в церкви никогда не видел. На меня он не произвёл никакого впечатления, какой-то чересчур скромный, даже напуганный. Для такого большого ростом – это неприлично. Просто не знаю, что Таня в нём нашла, когда посвятила своё гадание ему. Другое дело – его отец. Старик продвинутый и добрый. Когда носили воду из колодца, сказал:

– Если три человека разом пожелают чего-нибудь духовного или материального, которое для них уже стало духовным, то, как правило, желание исполняется.

И вот итог. Она объявила аспиранта. Выходит, родной сын роднее. А Таня до сих пор уверена, что объявила меня. Почему?!

На собрании общества не присутствовал, провожал Таню домой. Она очень переживала, что нарушила мамин запрет – не гадать в Рождественскую ночь. Что ей привиделось – не знаю. Лично я ничего не видел. Таня вдруг сделала шаг назад и, как показалось, поскользнулась. В самый последний момент я успел подхватить её. Вот всё.

...

Письмо подписано и передано сотруднику СОИС ст. лейтенанту Наумову Н.М. в присутствии понятых…

От настоятеля церкви

Всемилостивого Спаса

о. Василия

Господин полковник несмотря на то что я не был вызван на собеседование, всё же посчитал необходимым самолично искать встречи с Вами, чтобы разрешить следующий вопрос.

Имеет ли право в законном порядке функционировать общество Спаса? (Устав и задачи общества вам переданы через сотрудника СОИС МГУ ст. лейтенанта Наумова Н.М.)

Предположив, что такое право имеется согласно благословению владыки Климента (текст прилагается), считаю необходимым довести до Вашего сведения, что опрос и сбор письменных разъяснений по всем интересующим Вас вопросам без уведомления меня как настоятеля церкви, при которой функционирует общество (даже староста общества И.И. Инютин был обойдён), представляется мне некорректным. Поэтому ход писем других экзотериков общества мною приостановлен.

...

С уважением (подпись) 11.01.05 г.

От настоятеля церкви

Всемилостивого Спаса

о. Василия

Учитывая большинство вопросов, адресованных членам общества Спаса, а именно: о тайных возможностях преуспеяния в науках сверхчувственного (например, парапсихологии) отца и сына Инютиных, а отсюда распространяя вопросы и на всё общество в целом, вынужден пояснить, что мы кроме Закона Божия изыскуем и экзотерическое (в противоположность эзотерическому), то есть мы не скрываем своих мистических, религиозных исследований от непосвящённых, а напротив, они открыты для всех искренне интересующихся.

Чтобы облегчить понимание задач общества Спаса, приведу легенду соловецкого узника Димитрия (СУД) о несостоявшемся Конце света, которую довелось узнать из его посмертных записей. (Мы называем его мучеником Димитрием.)

Легенда СУД

о несостоявшемся Конце света

Это было время доселе невиданного прогресса. Всевозможные летательные аппараты. Импульсное телевидение, дающее эффект личного присутствия в голографической картинке. Клонирование. Нанотехнологии, изменяющие структуру живого организма. Вживлённые в человеческую ткань чипы. Умные машины. Биологические роботы. В общем, всё то, что ныне даёт только первые всходы, тогда уже было повседневностью. Глобализация была практически завершена, планетой правили учёные мужи нескольких всемирных корпораций.

Естественно, прогресс человечества – не гладкая накатанная дорога, были издержки. Необоснованная жестокость, кровопролития, но люди не могли остановиться. Они строили новое общество так, словно возводили Вавилонскую башню. Те же грехи, те же упущения, но в отличие от древних знали, что рано или поздно время придёт – Бог либо рассеет их, либо уничтожит.

И время пришло. Но Архистратиг Михаил сообщил учёным мужам, что трагическая участь не неизбежна. Господь Бог может отменить гибель Земли ( Конец света ) и дать человечеству, так сказать, очередной шанс. Но прежде человек будет испытан на прочность в физическом и духовном плане. Испытание заключалось в том, чтобы в назначенный день и час, который изберёт Господь, мужи выставили двух или трёх своих представителей, чтобы они пришли к Богу или не пришли. То есть преодолели или не преодолели препятствия, которые возникнут на их пути.

Почему двух или трёх? Потому что в Евангелии сказано: «Ещё говорю вам: если двое из вас согласятся на земле просить о чем-либо, будет им от Отца Моего, Который на небесах. Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (От Матфея. 18:19, 20).

Покидая учёных мужей, Архистратиг Михаил оставил карту, очень похожую на одну из тех старинных, на которых маршрут обозначался картинками. Конечная точка на ней была отмечена крестиком в круге. То ли могила, то ли храм (Дом Бога?). Но именно здесь всё должно было разрешиться.

– Разворачивая карту, будьте поосторожней. Смотреть-то смотрите, но не касайтесь указательным перстом её рисунков. Чтобы не оказаться вам раньше времени посреди ледяной пустоши или в кипящем озере горящей серы, – сказал Архангел и растворился в воздухе.

Развернули учёные мужи рулончик, и страх их объял. Потому что развернулась перед ними живая действительность, на которую взглянули они как бы из поднебесья. Леса и долы, моря и горы. А среди них, через дымящиеся впадины и трещины, – живая ниточка маршрута. Которая, чуть привыкнут глаза, возникала цепью пульсирующих стрелок, то ныряющих в бездонную пропасть, похожую на тоннель ада, то восходящих через снежные горные лавины в заоблачные дали полярного сияния.

Среди прочих изображений учёных мужей заинтересовало асфальтовое море. Им показалось, что это известное Мёртвое море, расположенное в Израиле. Они даже стали делать его привязку к конкретной местности, полагая: если маршрут пролегает по земле, то достигнуть конечной точки, а стало быть, заполучить очередной шанс на выживание, – дело не такое уж и сложное. В общем, как водится, в радостном возбуждении один из учёных мужей постучал указательным пальцем по рисунку моря и вначале опешил (палец почернел, будто он обмакнул его в кипящий гудрон), а потом учёный муж заорал благим матом. Да и как было сдержаться, если гудронная чернота, брызгающая горящими капельками, стала охватывать всё тело, которое вдруг опрокинулось навзничь и вспыхнуло, как факел? Пламя было быстрым и поглощающим, но это так казалось, потому что пространство над картой объёмно раскрылось и горящее тело страдальца, падая в море, удалялось и уменьшалось. Наконец, в последний раз вспыхнуло, как бы ничтожной искоркой, и исчезло.

Тут только вспомнили учёные мужи о предостережении Архангела. Осторожно сфотографировали карту, размножили копии, а оригинал свернули в рулончик и упрятали в лёгком, но недоступном пенале, так сказать, за семью печатями.

Разъехались учёные мужи по всей планете, чтобы ознакомить нужные институты с картой, а главное, там, на месте, обдумать – как не упустить шанса на спасение человечества? Где взять духовно сильных людей, способных преодолеть кару небесную?

Долго ли, коротко, но такие люди были найдены, ни много ни мало – сто человек. А надо двух, от силы трёх. Решили между ними состязание провести, кросс по пересечённой местности в соответствии с маршрутом, обозначенным на карте, оставленной Архангелом, чтобы выявить наилучших. Впрочем, оповещать общественность о главной цели кросса не стали, чтобы не вызывать нежелательных волнений по поводу Конца света . Вместо этого для подогрева эмоций и остроты ощущений выставили небывало огромные суммы денег за три первых места. Так сказать, чтобы было за что бороться.

Тут необходимо напомнить, что это было время невероятного технического прогресса. Люди могли отращивать себе крылья, словно птицы. Заменять свою костно-мышечную и опорно-двигательную систему на искусственную систему из всевозможных ферросплавов, керамики и пластмассы. Это были люди, которых в нашем понимании слова уже нельзя было называть людьми. Для поправки своего здоровья они ходили не в больницы, а в инженерно-энергетические салоны, в которых им меняли чипы, подзаряжали аккумуляторы, а на спецконвейерах заменяли все части тела, вплоть до черепной коробки, нашпигованной электроникой. Единственное, что их отличало от роботов, – они вели свою родословную от биологических родителей.

Проблема биологического человека для Земли была настолько серьёзной, что результатом её было несколько планетарных войн с роботами. В последней войне (и этот факт имел далекоидущие последствия в истории человека как биологического вида) люди стали победителями только благодаря искусственным людям. То есть тем, которые, чтобы продлить свою жизнь, воспользовались не омоложением органов, а технически совершенными заменителями из полимеров, ферросплавов, керамики и так далее.

Победа биологического вида человека только лишь ускорила размежевание. Биологический человек удалился от машинной цивилизации, обосновался в глухих резервациях на лоне природы. Его, потрясённого машинизацией ума, в которой искусственный человек ни в чём не уступал роботу и, подобно ему, не нуждался ни в чистоте воздушной атмосферы, ни в самой атмосфере, принудили ещё сильнее развивать в себе чувственные задатки.

Однако, когда вставал вопрос о продлении конкретной жизни, люди не удерживали собратьев, выбор которых уводил их в город. Да, они понимали, что вскоре собратья превратятся в роботов, во всяком случае, будут отличаться от них только родословной. Но они понимали и другое: там, в городе, они станут своего рода пятой колонной биологического человека, его форпостом в роботизированной цивилизации.

Единственная беда – в возрасте ста двадцати лет почти у всех искусственных людей ослабевал интерес к жизни. Они добровольно передавали свои родословные роботам, а сами организовывали клубы, в которых объединяющим культом для них служила идея суицида. Это получило настолько повсеместное распространение, что искусственного человека вскоре стали называть суицидентом. Но самое страшное – он сам себя так называл. Естественно, что при таком раскладе сил подлинно искусственных людей становилось всё меньше и меньше, а роботов – всё больше и больше. Поэтому неудивительно, что люди ждали очередного восстания машин едва ли не со дня на день и уже были готовы погибнуть.

Однако восстание почему-то откладывалось и откладывалось. А накануне появления Архангела машинную цивилизацию вдруг охватило поветрие: каждый робот считал за высокую честь быть собранным биологическим человеком. И хотя эти роботы были менее совершенными, они гордились недочётами сборки (так сказать, допустимым браком), возводили его в степень неприкосновенности, словно неоспоримое достоинство. А уж за какие бешеные деньги перекупались всевозможные инсталляции, подтверждающие, что тот или иной искусственный интеллект берёт своё начало от биологических родителей, и говорить нечего. Толпы роботов стояли на коленях возле резерваций. Для большинства из них теперь жизнь заключалась в признании, что они производные не от искусственного интеллекта, а от живой, пусть даже неосмысленной, материи. Всю свою жизнь они готовы были её осмысливать.

Никто не мог понять, в чём тут дело. Что лежит в основе кризиса машинной цивилизации? И только когда учёные мужи объявили кросс, появилась некоторая зацепка, хоть что-то разъясняющая. А именно – все претенденты вместо денег потребовали предоставить им в качестве награды код, матрицу биологического ребёнка до шести лет. Поначалу требование выглядело абсолютно абсурдным. Не только ничего не разъясняющим, а, наоборот, всё запутывающим и ставящим проблему с ног на голову.

Но потом в дело вмешались аналитики. Было выяснено, что в последнее время не только участились кражи биологических детей. Вся машинная цивилизация сделала крен в сторону ребёнка. На конвейерах роботы собирали не только маленьких роботов, они осуществляли сборку как бы маленьких детей до шести лет. Потом организовывали им ясли и детсадики с круглосуточной охраной, распорядком дня – ну, в общем, всё как в детсадиках-яслях для биологических детей. Биологический человек пребывал в ужасе, казалось, что машинная цивилизация износилась, постарела и впала в детство. То есть проиллюстрировала жизнь как бы одного среднестатистического человека. Что представлялось для некоторых аналитиков вполне нормальным, в особенности в применении к глобальной машинной цивилизации, в которой сам робот и всё вокруг него было серийным.
Однако вскоре зазвучали и другие голоса. Вспомнили о меморандуме, ограничивающем родительские права на ребёнка. О законе, запрещающем лечение детей (даже во время смертельной болезни) химическими препаратами или имплантантами длительного воздействия. Суть закона заключалась в том, чтобы дети биологического вида развивались до шести лет абсолютно «чистыми», без влияния цивилизации. Потому что, согласно последним открытиям науки, было доказано, что личность ребёнка полностью сформировывается к шести годам. Именно формирование личности стало камнем преткновения в развитии машинной цивилизации, её глобальным и быстротекущим кризисом.

Требование кода ребёнка людьми (суицидентами), неотличимыми от роботов, и роботами, неотличимыми от суицидентов, вполне убедительно объясняло, почему многие искусственные люди по истечении ста двадцати лет теряли вкус к жизни. А роботы – вкус к служению им как личностям. Ведь в основе отличия тех от других не было ничего, кроме родословной, инсталлированной и введённой в электронный мозг. Учёным мужам корпорации вдруг открылось, что глобализация нивелировала не только страны, но и людей. И потерю личности никак нельзя возместить вечностью, зато яркая личность – это уже духовная вечность.

Учёные мужи согласились предоставить трём победителям кросса код развития (матрицу) среднестатистического биологического ребёнка до шести лет. И состязание началось.

Претендентам пришлось восходить на заоблачные вершины, карабкаясь по скалам, покрытым вечными снегами. Опускаться на невиданные глубины дна морского, где даже ничтожная искорка в безбрежной тьме ослепляла глаза подобно молнии. Им приходилось преодолевать не только топи болот, но и топи раскалённой лавы. Когда из ста претендентов осталось в живых пятеро и они один за другим вошли в жерло действующего вулкана, а из него выбрались только двое, учёные мужи прекратили состязание и этих двоих объявили победителями, призёрами, поделившими между собою первое и второе места.

Ими оказались роботизированные мужчина и женщина, то есть искусственные люди, сохранившие свой пол лишь в электронном мозгу. Распорядители праздника были несказанно удивлены, когда щитки и кольчуга на победителях вдруг превратились в нежные лепестки их одеяний. И они предстали взору окружающих как бы людьми из резервации. Мужчина и женщина были настолько стройны и красивы, что казалось, на подиум взошли не искусственные люди, а боги Древней Греции – Аполлон и Афродита. И всё же в гармонии их фигур был некий изгиб, требующий завершения. Наверное, поэтому гул голосов внезапно расширился и сжался, а потом в едином порыве выплеснулся требованием – предоставить победителям обещанного ребёнка. И он явился из воздуха, восседающим на вые мужчины, с лёгким круглым пеналом за спиной. Теперь в гармонии фигур преобладало совершенство.

– Адам, Адам, – стали скандировать окружающие, потому что имя ребёнка (охранный знак) воссияло над ним подобно нимбу.

Впрочем, радость была недолгой. Вслед за ребёнком явился и Архангел. Явился и указал учёным мужам, что время испытаний пришло. Вынул из пенала мальчика рулончик, развернул, и сразу в другую, страшную действительность окунулись и машины, и люди. Архангел вернул карту опять в пенал, но солнце уже остановилось, а земля разверзлась. Горы упали, и воды вышли из берегов. Огонь небес и прах земли смешались, всё объял смерч. Но прерывистая цепь стрелок, обозначающих маршрут, продолжала пульсировать, возжигаясь во тьме и чернея в огне хаоса.

Долго ли, коротко, никого не осталось, спаслись и выстояли лишь эти трое, да ещё стеклянный храм на холме среди роскошных зарослей дерев и цветов, как бы в глубине неприступных вод. И надо войти в него (стрелки, обозначающие маршрут, уже внутри, пульсируют за стеклом), но и сил нет, храм словно заколдован. Отчаялись недавние победители и затихли. А мальчик открыл пенал и, развернув рулончик, пальчиком постучал по крестику в круге, конечной точке маршрута, и в мгновение ока оказался в храме, среди роскошных дерев и цветов. Ни тебе смерча смертного, ни тебе чада чадящего, мягкий тропический климат – рай.

– Адам, Адам, ты уже здесь? – поинтересовался Бог.

– Да, я уже здесь, – ответил мальчик Адам.

– Что ты делаешь? – спросил Бог.

– Рассматриваю и нюхаю цветы.

– И какого они цвета?

– Индиго, синь. Как небо они, небесные.

– Небесные, а на земле растут, – весело удивился Бог.

– Потому и растут, что земля сделана из неба, – пояснил мальчик Адам.

– Во как! – восхитился Бог. – А помнишь, что ты делал до того, как начал рассматривать и нюхать цветы?

– Ничего не помню, – сделав паузу, сказал Адам и по-взрослому рассудил: – Наверное, потому ничего не помню, что ничего не делал.

Богу понравились ответы Адама, в них ощущалась чистота и непорочность веры в Высшую Справедливость. И Он сказал:

– Главное, чтобы ты всегда помнил эти деревья и цветы, это небо и этот свет, в котором сейчас пребываешь. А остальное пусть будет сном, кошмаром предостерегающим.

И Господь Бог вывел Адама из рая Эдемского и отпустил, но не в то время невиданного прогресса, из которого он явился, а в наше, дающее его первые всходы. В котором мать и отец Адама сбились с ног в поисках чада, а когда нашли (он сидел на крыльце храма – беседовал со священнослужителями), были настолько рады, что не заметили между ним и собою разницы в несколько веков. Воистину сказано – что для нас, грешных, тысяча лет, то для Всевышнего один день. Слава Богу, Конец света не состоялся.

Из легенды следует, что Бог любит жизнь человека в вечности мира, а не вечность мира как такового. Мы, люди, были и всегда будем его любимыми чадами. Но и в одной семье рождаются разные дети: и достойные сыны, и блудные.

Из легенды следует, что Бог любит людей, верящих в чистоту и искренность. Людей, не сомневающихся в том, что на этой вере как раз и стоит весь Божий мир.

Из легенды следует, что если Бог находит человека непорочного и праведного, то ради него одного Он прощает грехи всему человечеству.

Из легенды следует, что люди чистые и искренние, как правило, личности. Именно личность Бог одаривает талантом, потому что талант усиливает личность, а личностью как лучшим своим творением усиливается Он, Создатель.

Отсюда и главное – талант должен служить Богу. В этом мы усматриваем основное назначение общества Спаса.

...

С уважением (подпись) 10.01.05 г.

От пенсионерки Князькиной П.Р.,

соседки Инютина И.И.,

дежурной по обществу Спаса

в Рождество Христово

Господин полковник, мой сын, Князькин Борис Глебович, по болезни туберкулёза был раньше времени освобождён из тюрьмы. Совсем помирал Боря, постель мокрая, все полотенца запакостил кровью. Ох, как жалко! Пружины на кровати рвались от его кашля. Я умывалась слезами, а ему никто не давал инвалидности. Невестка внучку Таньку (исправлено – Татьяну) поднимает, она с ней живёт отдельно, в Зеленограде у них, слава Богу, однокомнатная, а мы с Борей на одну мою пенсию – не разбежишься (исправлено – живём). Какие уж тут лекарства? И тут по моей жалобе приходит к нам Иннокентий Иванович Инютин, а Боря говорит ему, когда помру, помоги по-соседски с гробом и вообще с похоронами, за это мамка по весне тебе огород посадит. Спрашивает – посадишь? Я киваю, сказать не могу. (Строки слов размыты.) Иннокентий Иванович в ответ очень сильно так посмотрел на Борю и спрашивает: «А жить-то хочешь?» «Хотелось бы, если бы был здоров, но “бы” мешает». «Не помешает», – сказал Иннокентий Иванович и предупредил Борю, что во сне будет приходить и лечить его. Пообещал, что через десять дней Боря будет здоров. Иконку Божией Матери поставил на тумбочку. И что ж вы думаете? Уже на следующий день Боря начал вставать, перестал захлёбываться кашлем, попросил поесть.

Через десять дней поехал в райбольницу, врачи консилиумом осмотрели – здоров. Его заподозрили, что он прикидывался больным. Он стал скандалить, доказывать, те вызвали милицию и посадили его в КПЗ как нетрезвого. Сказали, что упекут его туда, откуда пришёл. Через три дня выпустили, напился, Любу, невестку, стал гонять, внученьке тоже досталось. (Строки размыты.) Соседи с площадки жалуются, что, если он опять заявится среди ночи и устроит бесплатный концерт, они его не пожалеют, упекут. Тогда я опять попросила Иннокентия Ивановича, чтобы он своим гипнозом поставил ему запрет от алкоголя. Но он отказался. Сказал, что запреты делаются по согласию. Но и по согласию лучше без запретов. Даже благой запрет тянет за собой побочный, который человеку в определённое время жизни может стать петлёй на шее.

Я это понимаю. Ведь как член общества Спаса я тоже кое-что умею, например, выкатывать куриным яйцом испуг – пусть внученька подтвердит. (Подтверждаю.)

Иннокентий Иванович поведал (но чтобы я никому не рассказывала), что в малолетстве его Кеше (аспиранту) по благости чувств поставили какой-то запрет. И что же? Ему уже двадцать пять лет, а у него никаких любовных влечений, никакой тяги к девической красоте. При такой нейтральности Иннокентий Иванович опасается, что не дождётся внуков. А всему виной запрет в малолетстве. Казалось, когда-то благой запрет, а что же теперь остаётся ему в дальнейшей жизни? Он даже маленько всплакнул, отвернувшись. А потом ушёл, отказался ставить запрет. Он ушёл, а Боря-то остался. На Новый год с топором такое битьё окон устроил, что бедная Танька заикаться стала. (Размыты несколько строк.) Его увезли, а у меня ноги отнялись, только к Рождеству маленько оклемалась.

Господин полковник, пособите моему Боре, чтобы выпустили его. Люба была у него в СИЗО, говорит: «Он одумался».

Когда выпустят Борю, расскажу дополнительно то, что запретил батюшка Василий, а Вам интересно, – о гаданиях нашего общества Спаса в рождественское предутро. (Исправлено – в Рождественскую ночь.)

...

С уважением к Вам и низким поклоном – Полина Ревомировна Князькина (подпись).Написано письмо со слов бабушки ученицей 8-А класса 602-й гимназии г. Зеленограда Татьяной Князькиной 23.01.05 г.

P . S . За письмо я осуждаю бабушку, но понимаю. Я тоже виновата, но, пожалуйста, и меня поймите.

От пенсионерки

Князькиной П.Р.

Господин полковник, Таньки нет, пишу сама. Борю привезли, а щёки опять в румянце, стесняется, а подкашливает. Немножко выпил и заплакал. В СИЗО бетонный пол, а нар нет, привозили обмочившихся пьяных бомжей, а спали всем скопом, чтобы согреться. Остался ночевать у Любы. Таньку жалко, ей, бедной, от меня в школу далеко, а то бы вместе писали. Ой, что я – не будет она писать. Говорит, нехорошо ябедничать, а особенно на человека, который слова плохого не сказал. Всю жизнь делал нам только добро, а мы ему отплатили – кляузу накатали. Может, мои письма и кляузы, но я не хочу такого. Такого не надо. Он совестливый, болеет душой за каждого человека. Господь потому и наделил его талантами и поселил среди нас, чтобы мы не думали: Бог далеко – Бог рядом.

Спасибо Вам за Борю, теперь и помереть не жалко.

Иннокентий Иванович Инютин – большой души человек. Когда в калитку постучала молодёжь, выпорхнул из дома – Кеша приехал! И засветился весь, нам всем радостно стало, он умеет своей радостью делиться.

– Кеша, как хорошо, что ты приехал, – у нас гадания!

А я-то в курсе, понимаю, как ему должно быть трудно, зная о запрете, извещать – «на суженую». Почеломкались они, а время уже приспело, пора готовиться к гаданию. Зажгли свечи, отражаются огоньки, трепещут в кадках с водой. Наша заглавная гадалка – красавица, Дочь Совы, так она сама себя величает, – Татьяна Савчук выступила вперёд и объявляет, мол, пусть подойдёт к кадке и приготовится узнать свою суженую сын Иннокентия Ивановича – аспирант Иннокентий. Все застыли как вкопанные, на гадалку всё внимание, а я – на Кешу. Дрогнет запрет или устоит? Сознаюсь, хотела, чтобы дрогнул.

В общем, побледнел Кеша, сделал к кадке два шага и покачнулся. Однако толком не углядела, все разом как закричат, из бочки вынырнула русалка не русалка, а глазастая дева. В алмазной шапочке, волосы как лён, белые, волнистые. Я аж обмерла, подумала: моя внученька Танька. Однако вижу – нет, блазнится мне. Танька, но не моя – Дочь Совы. И опять обозналась, совсем другая красавица, с сумочкой через плечо. Я за Кешиным взглядом смотрела, изменялась она, а другие и того не увидели. Гадалка наша – в обморок. Все гурьбой в кучу – Господи помилуй, свят-свят-свят! А я стою, ноги приросли к земле. Кеша прыг в пустую бочку, которая рядом стояла, и исчез, испарился. Должно быть, взгляд мой отводил. У большинства людей неожиданностью взгляд отводится. Я уже бы и рада со всеми – в кучу, но не могу, ноги и всё тело деревянные. И тут из пустой бочки он вместе с нею выныривает, а с них вода – звучными ручьями. Голова закружилась, я глаза закрыла, сейчас упаду, но не упала – Кеша Инютин меня подхватил, усадил на ступеньку крыльца. Вот уж чудо так чудо получилось! И у всех по-разному, каждому своё привиделось. Некоторым поблазнился огромный детина в тёмно-синей милицейской плащ-накидке, который кувыркнулся и разделился на женщину и заросшего донельзя мужчину. Вначале они разбежались в разные стороны, а потом, будто спохватились, кинулись друг к дружке и окаменели, наподобие советской скульптуры «Рабочий и колхозница». В общем, кому ни попадя – всякая блажь.

Отец Василий отправил молодёжь по домам, а мы, старьё, задержались у Иннокентия Ивановича. В честь великого праздника Рождества Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа наливочку достали, празднуем, обсуждаем, кому что поблазнилось. Наливочка, однако, пьяненькая была. Я говорю:

– Иннокентий Иванович, ты как хошь, а я сейчас твоего Кешу вместе с суженой видела. Он в обнимку с ней из пустой кадки поднялся, а с неё вода льётся, как с русалки, – не поймёшь кто! Я даже подумала, что это с ним моя Танька, внученька.

Ну, тут все зашумели, подмигивают Кеше, хлопают по плечу, мол, скажи – намёк понял. А Иннокентий Иванович, хотя и догадался, что я о запрете сказала, сделал вид, что все мои слова от опьянения. Говорит батюшке Василию:

– Давайте ещё, святой отец, вместе со всеми по единой в честь приезда сына.

Ну, как водится, налили, тост произнесли, выпили. И тут батюшка, занюхивая стопочку, как бы осерчал:

– Эко мы какие недотёпы! Такую чудесную сладкую наливочку занюхиваем коркой хлеба. Скажу я вам, что это привычка, и эта привычка греховна, потому что такую наливку уж если занюхивать, то непременно хотя бы корочкой апельсина.

Все опять весело зашумели (не учли: апельсина – нету), придётся батюшке согрешить. Неожиданно встаёт Кеша (пальто его лежало на подоконнике, средняя пуговица вырвана с мясом), достаёт из кармана апельсин, перевязанный красной ниточкой крест-накрест, и подаёт отцу Василию.

– Вот, батюшка, оранжевое солнышко, только что сорванное с детсадовской ёлки.

В ответ Кешин отец Иннокентий Иванович как вскрикнет, будто раненый лебедь. Мне его вскрик до сердца достал, даже сейчас слышу. Тогда подумала, упаду – не откачают. Другие тоже замерли, Кеша подбежал к отцу, обнялись они, и заплакал Иннокентий Иванович навзрыд.

– Прости, сыночек, прости, я не хотел. Уж как горько быть одному.

Тут, понятно, и батюшка, и все мы успокаивать его стали. На наливочку подумали. Да и одному куковать, сама знаю, несладко. Да-да, несладко. Вскоре разошлись, а я задержалась, маленько помогла со стола убрать, посуду помыть. Он меня до калитки проводил, а напоследок пообещал поставить моему Боре запрет на алкоголь. Пообещал, но не поставил. Весь его талант врачевателя пропал, испарился. И не только у него одного, все стали жаловаться – как отрубило. Был талант – нету. Я сама забыла, какие молитвы шепчутся на качании от испуга. На Святое Богоявление собрались, пожаловались батюшке, а он:

– Бог дал, Бог взял – молитесь. Талант для служения Богу даётся. Может быть, всё, что нам надо, уже свершилось, мы никогда не узнаем всей правды – молитесь.

Полина Ревомировна хотела написать, что до неё дошли слухи, что в талантах чародейства за это время очень усилилась Татьяна Савчук. Но не написала, чтобы не пришлось потом писать и о своей Таньке, внученьке, которая, прибегая к ней, собирает яйца кур-несушек, а потом, не дотрагиваясь к ним, взглядом катает по столу. Вместо этого написала:
Заканчиваю целое сочинение, а легче не стало. Не дай Бог, опять Боря заболеет, не вынесу. И не надо нам никаких инвалидностей, никаких пенсий. Спасибо врачам райбольницы, и так помрём.

...

Князькина Полина Ревомировна (подпись) 31.01.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от ст. лейтенанта Наумова Н.М.

Довожу до Вашего сведения, что, находясь в командировке с 24.01.05 г. по 04.03.05 г. (место пребывания ст. Крюково), встречался с задержанным Борисом Глебовичем Князькиным и содействовал его освобождению из крюковского СИЗО. Имел целенаправленные встречи со всеми членами общества Спаса и подтверждаю, что всё изложенное в письмах на Ваше имя имело место быть, включая и всякую ахинею.

Согласно моему расследованию, из пустой кадки вместе с Иннокентием Инютиным (аспирантом) являлась так называемая суженая, которая, согласно свидетельству очевидцев, видоизменяясь, предстала в трёх обличьях. А именно: ученицы 602-й гимназии г. Зеленограда Татьяны Савчук (кличка – Дочь Совы), ученицы той же гимназии Татьяны Князькиной и неустановленной третьей участницы, очень похожей на них. Предполагаю, это их совмещённый образ. По свидетельству очевидцев (лично подтверждаю), Дочь Совы и Татьяна Князькина схожи между собою, словно близняшки. Единственное, бросающееся в глаза различие – рост. Татьяна Савчук выше Князькиной едва ли не на голову.

Кроме того, считаю необходимым заметить, что, согласно утверждению членов общества Спаса, все они 26 декабря прошлого года почувствовали усиление своих экстрасенсорных способностей, которые после рождественского гадания либо вовсе исчезли, либо настолько ослабли, что их как бы не стало вовсе. Зато так называемые близняшки в своих талантах настолько укрепились, что их необыкновенные способности стали заметны даже для учителей. (С некоторых пор в 11-м и 8-м «А» классах 602-й гимназии все учащиеся без исключения, судя по классному журналу, аттестуются учителями только на «отлично».)

Отсюда следует, что в их совмещённом образе присутствует третья участница, обладающая выдающимися экстрасенсорными возможностями. Её следует найти и подвергнуть испытанию. И, как мне кажется, привести к ней может только один человек – аспирант Иннокентий Инютин. (В его присутствии из Савчук и Князькиной явилась некая третья особа.)

С вашего разрешения готов осуществить поиск и задержание этой неизвестной особы.

Что касается отца аспиранта Иннокентия Ивановича Инютина, то П.Р. Князькина абсолютно права – он утратил свои способности. Так что гипотеза Бреуса о том, что экстрасенсорные способности не являются врождёнными, а приобретаются тем или иным человеком в результате внезапного потрясения и в результате потрясения же теряются, опять оправдалась.

P . S . Возле двери в дублирующую лабораторию встретился аспирант Родионов. На вопрос, что он здесь делает, весело ответил – ищет вчерашний, а может, завтрашний день. Что он имел в виду, не понял, но точно знаю – этот человек ничего не говорит и не делает просто так.

...

Ст. лейтенант Наумов Н.М. (подпись) 05.03.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от лейтенанта Кимкурякина М.О.

Довожу до Вашего сведения, что лаборатория Бреуса Б.Б. приступила к настройке приборов 24 января (монтаж и сборку телесистем наши инженеры закончили только 22). Прежней атмосферы в лаборатории нет. Ощущаются замкнутость и подспудное нежелание работать. С обезьянами тоже ничего не происходит. Скорей всего, никакой песенки не было. То есть был фактор необъяснимого гипноза, который отразился в нашем сознании и сознании обезьян как исполнение песенки. На самом же деле никакой песенки не было, но не это примечательно – никто в лаборатории не стремится докопаться до истины, как раньше бывало. У всех аспирантов, включая и их научного руководителя Бреуса Б.Б., такое чувство, что опыты не нужны. Что кто-то другой либо проведёт, либо уже проводит необходимые опыты, а они – всего лишь бесплатное приложение.

Родионов и Седнина отсутствовали. Инютин появился, когда животных отправляли в обезьянник. На вопрос научного руководителя, почему задержался, ответил уклончиво, мол, не ожидал, что приборы будут восстановлены. На всю неделю отпросился в библиотеку. Всегда строгий к посещению лабораторных занятий, руководитель дал согласие с таким видом (кивнул, махнув рукой), словно хотел сказать – делай что хочешь, только отвяжись.

По-моему, под впечатлением происшедшего Бреус никак не придёт в себя. То же самое касается и аспирантов, ходят как в воду опущенные. Моё мнение: временно прекратить визуальное наблюдение – пусть всё войдёт в обычную колею.

...

Лейтенант Кимкурякин М.О. (подпись) 24.01.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от лейтенанта

Кимкурякина М.О.

Довожу до Вашего сведения, что 31.01.05 г. я возобновил дежурство, то есть визуальное наблюдение за лабораторией Бреуса. Появились Родионов и Седнина. Отсутствовали всю неделю по причине простуды (предъявили медсправки с указанием ОРЗ и освобождением от занятий до 30 января включительно). С утра звонил в лабораторию Инютин, сообщил, что загрипповал, когда появится в лаборатории, не знает. Кажется, сообщение не слишком расстроило завлаба, на опасение Родионова, что в отсутствие Инютина как усилителя (сказал «как катализатора») приборы не покажут достаточной устойчивости экстрасенсорного поля, Бреус только усмехнулся: «Ну зачем уж так – не надо преувеличивать возможности Инютина и недооценивать свои, тем более что вы всё сами знаете». В ответ Родионов побурел и лицом, и руками и так многозначительно взглянул на Седнину, что лично мне сразу стало понятно – он доволен, что они обойдутся без Инютина.

И обошлись. То есть, как только настроили приборы и стали замерять поле, тут такое началось со стрелками индикаторов, что руководитель Богдан Бонифатьевич самолично отрубил электропитание лаборатории. Сказал, что испугался за оборудование, могло опять сгореть.

Основная масса обезьян на внезапное подключение приборов, усиливающих экстрасенсорное поле человека, почти не отреагировала. Лишь в движениях некоторых из них появилась необъяснимая сонливость.

...

Лейтенант Кимкурякин М.О. (подпись) 01.02.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от лейтенанта

Кимкурякина М.О.

Довожу до Вашего сведения, что всю неделю, а именно с 01.02.05 г. по 04. 02.05 г., шла, как сказал завлаб Богдан Бонифатьевич Бреус, теоретическая подготовка к опытам. 7 февраля опыты возобновились. И опять едва не сгорели все мониторы. На этот раз для выявления причины был приглашён главный инженер спецмонтажа новой библиотеки МГУ, он-то и указал на неверную схему подключения электрооборудования.

На согласование и подписание дефектной ведомости ушло четыре дня, на устранение неверной схемы подключения – менее получаса.

11 февраля в десять утра по распоряжению Бреуса приступили к опытам. В них были задействованы: Седнина (естественный усилитель интеллекта – катализатор) и Родионов – информатор (его интеллектуальным полем, в десятки раз усиленным приборами, воздействовали на подопытных животных). Затем Седнина и Родионов поменялись местами. То есть Родионов выступал в роли катализатора, а Седнина – в роли информатора. За показаниями приборов следили три аспиранта, потому что исследовались три обезьяны, четвёртая, находящаяся в ведении аспиранта Инютина, ввиду его отсутствия из опыта была исключена. Заведующий лабораторией, по существующей среди учёных традиции, от снятия показаний приборов самоустранился и приступил к их анализу только с момента предъявления этих показаний главным компьютером.

Результатами опыта Бреус Б.Б. как руководитель проекта остался весьма доволен. Однако при подведении итогов между Родионовым и Седниной возник внезапный конфликт. Устойчивость экстрасенсорного поля у Седниной оказалась неожиданно выше, чем у Родионова. Дословно он сказал:

– А наша-то Мавра – вампирша, отхлебнула моей кровушки, и хоть бы что.

Думаю, он хотел пошутить, но шутка не получилась. Седнина обиделась.

– Ещё неизвестно, кто у кого отхлебнул.

Вмешался заведующий Бреус Б.Б., пристыдил конфликтующих, призвал к порядку. Составил график и порядок проведения последующих опытов.

Звонил Инютин И.И., сказал, что освобождён от занятий по 17 февраля.

...

Лейтенант Кимкурякин М.О. (подпись) 11.02.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от лейтенанта

Кимкурякина М.О.

Исследования последних дней подтвердили, что сила экстрасенсорного поля Седниной увеличилась и в опытах с животными стала преобладающей. Родионов ревнует, хотя и не показывает виду, а ревность всё равно прорывается. Сегодня, как бы шутя, сказал:

– Может быть, эскимосская богиня океана уже научилась просвечивать всех подобно рентгену, а мы в неведении?

– Не подобно рентгену, а подобно тебе. Ты же это хотел сказать?! – возмутилась Седнина.

Но Родионов не ответил или не успел ответить. Почуяв неладное, подошёл завлаб, Родионов пожаловался на внезапные боли в желудке. Бреус красноречиво посмотрел на часы, мол, по сути – утро, впереди целый рабочий день. Однако отпустил. Опять посмотрел на часы – ему звонил Инютин, обещал подойти к двенадцати.

И точно, к двенадцати подошёл Инютин. Бледный и какой-то весь взъерошенно-отрешённый, словно вот только что выскочил из горящей электрички. Во всяком случае, впервые пришлось наблюдать, чтобы в таком состоянии он пришёл в лабораторию – болезнь здесь ни при чём. Тем не менее завлаб не обратил внимания на его состояние.

Инютин заменил Родионова – приступили к опытам. Инютин был в своём обычном качестве – катализатором, а Седнина – информатором, то есть воздействовала усиленным экстрасенсорным полем на подопытных животных.

Результаты превзошли ожидания. Всплеск энергии был настолько мощным, что приборы зашкалили повсеместно. Было ощущение, что приборы опять накроются. И они наверняка бы накрылись, не сработай автомат разрыва цепи, который при монтаже параллельного оборудования казался лишним. Впрочем, никто не предполагал, что человек способен выбрасывать столько энергии в десятую долю секунды. Какой-то необъяснимый взрыв. Многие испугались, но больше всех Седнина – откуда в ней столько энергии?

Поначалу внимание было приковано к приборам, а потому никто не заметил момента исчезновения подопытной обезьяны, непосредственно числящейся за Седниной. Первое, что увидели, – клетка пуста. И в тот же момент, словно по мановению волшебной палочки, на письменном столе Седниной возникла обезьяна. Она вибрировала, её очертания казались размытыми, как это бывает с камертоном, которым ударишь о какой-нибудь предмет.

Когда вибрация исчезла (животное не успело пошевелиться), все аспиранты вместе с научным руководителем бросились к клетке. Даже я не утерпел – приблизился. Клетка была закрыта с внешней стороны на засов, причём засов был зафиксирован предохранительной шпилькой. Как животное выбралось из клетки?!

Мы совсем позабыли об обезьяне – благо, Инютин не растерялся, взял её на руки. (Однажды выскочившую из клетки обезьяну пришлось ловить всей лабораторией.) Страшно шустрые зверьки, секунду промедлишь – и вся лаборатория будет перевёрнута кверху дном. А тут никто до приборов не дотрагивался – все результаты опыта уцелели.

Завлаб попросил аспирантов проанализировать ситуацию, высказать соображения.

До конца рабочего дня обсуждали происшествие, которое лично я объяснить не могу. Поэтому, господин полковник, я попросил Богдана Бонифатьевича Бреуса всесторонне научно подойти к случившемуся факту и простым языком изложить его в специальной записке, адресованной на Ваше имя.

...

Лейтенат Кимкурякин М.О. (подпись) 18.02.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от заведующего кафедрой

парапсихологии МГУ Бреуса Б.Б.

Уважаемый Агапий Агафонович, спасибо за подсказку, мы действительно стоим на пороге величайшего открытия. Всего-то и надо понять суть явления, но это-то и сложнее всего. В нашей, да и мировой, науке нет никаких изысканий на этот счёт. То есть очевидцы фактов внезапной телепортации есть, запечатлены в различных исторических хрониках непознанного (вот именно непознанного), а серьёзных научных исследований нет. Богословы в своих эсхатологических воззрениях приближаются к исследуемой теме, но объяснения предмету предлагают не более чем на уровне личного мнения. Наши исследования касаются эзотерического, магических формул, а они не объясняют своей сути даже тем, кто ими пользуется. Наглядный пример – Вольф Мессинг. Кстати, некое подобие в науке произошло с электричеством. Имея дело с совокупностью далеко не однозначных явлений, мы до сих пор не можем однозначно объяснить, что такое электричество. Впрочем, этот факт необъяснимости заставляет меня упорствовать в исследованиях. Более того, даёт надежду пусть не на полную, но на весьма ощутимую победу. Потому что, накопив знания эмпирическим путём, мы поможем людям наконец-то воспользоваться своими экстрасенсорными возможностями. Возможностями, о которых они практически ничего не знают, но которые, как показывают опыты, совершенно фантастические. Ведь то, что мы не можем однозначно объяснить, что такое электричество, не мешает нам ежедневно пользоваться им.

Разумеется, на сей счёт у меня имеются кое-какие мысли, но думаю, излагать их нет необходимости. Сейчас считаю целесообразным сконцентрировать все силы на опытах, в особенности с участием экстрасенсов Седниной, Родионова и Инютина. Причём Седнину и Родионова объединим в одно воздействующее информационное поле, а поле Инютина используем для их усиления.

Прошу опыты не форсировать. Меня тревожит мощность приборов. Последние опыты показали, что экстрасенсорика всех аспирантов значительно повысилась, надо заменить сервер главного компьютера, во всяком случае, увеличить его ресурс.

...

Зав. кафедрой Бреус Б.Б. (подпись) 21.02.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от лейтенанта

Кимкурякина М.О.

Господин полковник, довожу до Вашего сведения, что с 21.02.05 г. по 24.02.05 г. шло обновление и настройка сервера. Не хочу проводить никаких аналогий, но и на предыдущей неделе, и тоже из-за монтажа оборудования, лаборатория Бреуса Б.Б. приступила к опытам в пятницу, в конце рабочей недели.

Совпадение?

Возможно. Тем более что в течение недели никаких особенных фактов не было, за исключением того, что Инютин, отсутствовавший с понедельника, заявился в лабораторию как бы оглушённый, непохожий на себя, то есть подобный своему первому и тоже «пятничному» появлению. Я, когда увидел его, почему-то подумал, что Родионов и Седнина сейчас опять сцепятся, как в тот раз при его появлении. И Родионов уйдёт, и опыты над животными будут проводиться без него. И действительно, они сцепились, никто даже не понял из-за чего. Правда, в этот раз хотела уйти Седнина, однако Бреусу удалось остановить её.

– Ни в коем случае, Мавра Ксенофонтовна, ни в коем случае. Я не отпускаю вас, более того, сейчас же помиритесь с Родионовым! И это не прихоть, а условие опыта – вы сейчас вместе будете задействованы в одной цепи, а Инютин (наконец-то соизволил появиться) выполнит обычную роль катализатора.

Услышав о своей «обычной роли», Инютин как будто обрадовался. Сбросил на рундук заметно обветшавшее пальто и – к приборам (отключил их от клетки своей подопытной обезьяны). И тут я подумал, что Седнина и Родионов обязательно помирятся и примут участие в предстоящем опыте. Да, отчётливо помню, что так подумалось.

И точно, они помирились и, не теряя времени, приступили к совместному опыту, в котором Инютин исполнял роль «катализатора». Кстати, никто из присутствующих не заинтересовался, почему он отсутствовал все эти дни. А между тем, как мне кажется, непрезентабельность его вида должна была бы заинтересовать – что случилось? Но, увы, никто не заинтересовался. Все приняли его отсутствие и его появление как должное, как само собой разумеющееся.

Впрочем, именно здесь меня кольнуло, что я предвижу события – они развиваются в точности с моим предвидением.

Тогда я сел на своё место и, опершись на руку, закрыл глаза ладонью. Сколько я так сидел, не могу сказать, потому что передо мной как бы заново открылась дверь, и в лабораторию вошёл взъерошенно-отрешённый Инютин.

Схватились в ссоре Родионов и Седнина, которая весьма энергично хотела покинуть лабораторию и покинула бы, не останови её заведующий. Он ещё убеждал её, мотивируя предстоящей серьёзностью опыта, а перед глазами уже стоял Инютин, отключающий от приборов клетку своей контрольной обезьяны.

И тогда, как внезапная вспышка света, явилась мысль: понаблюдать за видением, разворачивающимся в моём мозгу, в котором даже самого себя я созерцал как бы со стороны.

Вот Родионов и Седнина надели шлемы. Вот завлаб проверил сцепку проводов, накинутых на соединительное кольцо. Суетливо посторонился, уступил место подключения Инютину. Тот мигнул жёлтым светом готовности, и все замерли. На главном мониторе высветилось полупрозрачное кольцо, медленно заполняющееся как бы расплавленным золотом. Вот всё ближе и ближе концы соединения. Невольно напрягся – сейчас сомкнутся и вспыхнет кольцо, но не золотого, а уже зелёного цвета. Внутри которого, как говорят аспиранты, возникает пространство абсолютной пустоты.

И оно вспыхнуло, да так ярко, что невольно вскрикнул.

– Что с вами? – опасливо поинтересовался завлаб Бреус.

Открыв глаза, я словно переместился во времени, в котором действительность отставала от видения, а точнее, остановилась, замерла как раз за секунду до опыта. Самым удивительным было, что именно мой вскрик заставил всех замереть.

– Ничего, – сказал я, вставая. – Всё нормально.

– Тогда приготовиться, – сказал заведующий.

Инютин мигнул жёлтым светом готовности, и на главном мониторе высветилось полупрозрачное кольцо, заполняющееся как бы расплавленным золотом. То есть реальность была настолько совпадающей, что, казалось, я опять наблюдаю видение.

В общем, опыт прошёл один в один идентично с видением. И только в момент вспышки, зелёной и яркой, как молния, теперь вскрикнул не я один, а все находящиеся в лаборатории. Да и было от чего вскрикнуть: объединенная экстрасенсорика Родионова и Седниной была настолько мощной, что, несмотря на целую сеть предохранителей, многие приборы вновь сгорели. А в пространстве абсолютной пустоты таяло серебристое завихрение, которое поначалу я принял за крутящийся прозрачный диск. Подопытные животные, закреплённые за Родионовым и Седниной, не только исчезли из опломбированных клеток, но и отсутствовали в течение девяти секунд (по хронометру главного сервера).

Всё это время, по просьбе аспиранта Инютина (теперь на редкость хладнокровного и находчивого), мы стояли не шевелясь. Побаивались неаккуратными действиями нанести вред обезьянам, очертания которых через указанное выше время появились поначалу смазанными от вибрации, а главное, как раз у ног Инютина. Так что предосторожность оказалась весьма кстати.

Никаких оценок более давать не в состоянии, сразу после опыта разболелась голова. Лишь к понедельнику пришёл в себя.

...

Лейтенант Кимкурякин М.О. (подпись) 28.02.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от старшего лейтенанта

Наумова Н.М.

Озадаченный встречей с аспирантом Родионовым возле дублирующей лаборатории, я проследил за ним. Он прямым ходом направился в лабораторию Бреуса Б.Б. Мне это показалось странным, хотя я знал, что суббота объявлена рабочей в счёт понедельника (7 марта). Позвонив лейтенанту Кимкурякину, узнал, что никаких опытов на субботу не планировалось. Тогда по собственной инициативе я вошёл в лабораторию. Кроме Родионова там находились Инютин и Седнина. Якобы обсуждали поразительные результаты прошедшего накануне опыта. (Не знаю, вполне возможно.)

Родионов моему появлению обрадовался, неискренне, конечно, мол, какими судьбами, сколько лет, сколько зим! Словно мы и не встречались только что. Я подыграл ему, дескать, ищу вчерашний, а может, и завтрашний день. Он в ответ ещё сильнее расцвёл – не печалуйтесь, кому-кому, а лично вам мы в этом деле завсегда готовы помочь. С весёлым ехидством переглянулся с Седниной и спросил у Инютина: что, маэстро, поможем? Инютин пожал плечами и как-то очень официально заметил:

– Ты здесь главный, а я только катализатор.

Эти слова я хорошо запомнил. Но не придал им значения. А между тем Родионов уже включил магнитор и отдаёт указания Инютину, прямо-таки командир космического корабля. Мне интересно стало, каким образом он пойдёт на попятную, говорю:

– Всеми фибрами души хочу очутиться в завтрашнем дне, и желательно в ресторане «Ермак». И чтобы отдельный кабинет, и водочка, и клюквенный сок, и закуска – жареная осетрина. В общем, всё по высшему классу и за ваш счёт.

Тут Родионов несколько смутился, мол, на завтра у него другие планы, в них посещение ресторана не предусмотрено.

Седнина рассмеялась, сказала, что счёт можно оплатить заранее, а самому не появляться. И спросила, какое событие хочу отметить и с кем? Ведь в такие дорогие рестораны одному ходить не принято, нужен повод, и весьма серьёзный. Например, присвоение очередного звания вам или вашему сослуживцу Кимкурякину, который на радостях и в подпитии вдруг возжелает вас щёлкнуть по носу.

– Это почему же? – удивился я.

– Ну как же – в подпитии, на радостях.

– В таком случае уж пусть лучше мне присвоят очередное звание – я его щёлкну.

Седнина вступилась за Кимкурякина, мол, новоиспечённому капитану щёлкать по носу младшего по званию неприлично, в некотором смысле – дедовщина. Вот если бы господин капитан на радостях получения звания возжелали щёлкнуть по носу господина полковника, то тогда другое дело, тогда это было бы прикольно.

Видит бог, господин полковник, что всё, что она говорила, я воспринимал не более чем шутку. Да, я позволил ей склонить себя на предосудительное действие. И понарошку, конечно, согласился как бы щёлкнуть вас по носу, в честь присвоения очередного звания, с которым вы меня как бы поздравили, подняв тост.

Скажу откровенно, я это сделал, чтобы досадить аспиранту Родионову. Он считает Седнину своей девушкой и во время беседы так назойливо крутился возле нас, прислушивался к разговору, что у меня возникло желание именно его щёлкнуть по носу. И я бы щёлкнул, но тут Инютин прямо на глазах раздвоился на заросшего мужичка и наголо стриженную бабёнку, они-то и начали обратный отсчёт.

Я опешил – несанкционированный опыт? Хочу вмешаться и не могу. Седнина, будто малого ребёнка, подвела меня к столу, где обычно находится испытуемое животное, закреплённое за Родионовым, и приказала что было сил упереться в торец.

В следующую секунду всё вокруг затряслось, завибрировало, набирая ускорение. Хорошо помню, что стрелка на часах девятисекундного циферблата главного сервера как бы замерла. Распространение энергетического импульса биополей информаторов приобрело такое скоростное вращение на электромагниторе, что радиус превратился в светящийся круг, а искорка в центре – в непрерывный сияющий сгусток, волнообразно и равномерно изливающийся на все триста шестьдесят градусов. Степень вибрации была такой, что мои руки стали как бы растворяться, исчезать в серебристой газообразной дымке. На какое-то мгновение я почувствовал воздушную сдерживающую упругость и увидел, что вцепился в торец длинного деревянного стола.

Меня окликнули – официант в красной косоворотке. Подносит запотевший граненый стакан «Царской водки».

Я осушил его. Потом мне подвинули стул. В кабинет один за другим стали заходить другие официанты в косоворотках. Расставляли на столе графины: с водочкой, квасом, клюквенным морсом. Запечённую осетрину водрузили. Понанесли огурчиков, грибочков, салатов всяких – в общем, приготовили стол на загляденье.

Каким-то образом Кимкурякин появился. Поздравил. И тут же посетовал, что сам он застрял в лейтенантах. Ещё по стаканчику «Царской» осушили с ним. И тут вы, господин полковник, пришли, подняли синенький стаканчик из венецианского стекла и поздравили меня с присвоением очередного звания.

Больше ничего не помню – провал. Лишь в самом конце ужина, когда опять появился официант в красной косоворотке и объявил, что счёт и чаевые загодя оплачены аспирантом МГУ Зиновием Родионовым, в памяти как молния сверкнуло: эту оплату загодя предложила Седнина. И сразу явилась мысль: на следующий день надо заново посетить ресторан, чтобы удостовериться – «завтра» действительно было настоящим или с помощью аспирантов-парапсихологов благополучно померещилось.

...

Ст. лейтенант Наумов Н.М. (подпись) 10.03.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от лейтенанта

Кимкурякина М.О.

Господин полковник, довожу до Вашего сведения, что 5 марта я ни в какие рестораны не ходил и целый день был дома, в общежитии. Где-то в обед по мобильнику позвонил старший лейтенант Наумов. Интересовался, запланированы ли какие-нибудь опыты в лаборатории Бреуса. Я сказал, что нет, не запланированы. Больше в тот день я Наумова не видел и по телефону с ним не разговаривал, и никуда из общежития не отлучался.

У нас проходит шахматный турнир, я играю на второй доске, поэтому изрядно устал и рано лёг спать. Это могут подтвердить сотрудники клуба «Медиум», проживающие в комнате напротив, они тоже участвуют в турнире: Дионис – четвёртая доска и Сатир – двенадцатая.

Я уже сообщал Вам, что в лаборатории Бреуса (во время опыта) ощутил в себе некоторую способность предвосхищать будущее, то есть наблюдать его в сознании, загодя – ещё его нет, а я уже знаю, что будет, случится буквально сейчас, через несколько секунд. Это я к тому, что на телефонный звонок старшего лейтенанта Наумова я среагировал подобным образом. То есть отключил мобильник, прилёг, закрыл глаза (некоторые шахматные этюды я разбираю вслепую). Представил шахматную доску с фигурами. И вдруг всё замутилось, вместо короля – старший лейтенант Наумов, а вместо пешки – официант в красной косоворотке со стаканчиком водки на подносе. (Стаканчик синенький, с узорами, из венецианского стекла.) Я уж и так и сяк пытался уничтожить навязчивую картинку – не получилось. Пришлось встать, расставить фигуры и за доской разобрать этюд.

А ночью снился ужасный сон (правда, урывками). Если бы не стаканчик из венецианского стекла, поутру обнаруженный в кармане моего пиджака, и не психиатр, назначенный Вами, господин полковник, ни за что бы не упомянул о сне.

Впрочем, о стаканчике и о походе в ресторан «Ермак» шестого марта Вы, господин полковник, сами всё знаете.

...

Лейтенант Кимкурякин М.О. (подпись) 10.03.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от начальника СОИС МГУ

полковника Акиндина А.А.

Лейтенант Кимкурякин прав: без психиатра трудно писать подобное донесение, но, однако, к делу.

В субботу, 5 марта, после обеда, я вошёл в свой кабинет и по устоявшейся традиции расположился в кресле напротив телевизора. Жена принесла пятничные «толстушки», она знает, что некоторые новости по телевизору я дополняю информацией из газет. Кроме того, это её единственная безотказная уловка заставить меня отдохнуть.

В общем, за телевизором я вздремнул, и мне приснился сон. И так же, как и лейтенанту Кимкурякину, отрывочный. Причём отрывочность весьма странная. Когда я просыпался, то оказывался не в своём кабинете, а в кабинете ресторана «Ермак» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но по порядку.

Телефонный звонок. На экране монитора собственной персоной Председатель комитета СОИС. Я вскакиваю – сна как не бывало. А он – полноте, Агапий Агафонович, садитесь и простите, что в субботний вечер ворвался в ваш кабинет, как говорится, не постучав. Сообщил о приезде американцев и японцев (привезли какие-то телелинзы, благодаря которым можно заглядывать в прошлое и будущее). Сказал, что очень уж они интересуются изысканиями лаборатории Бреуса, похвалил за неразглашение и бдительность. Поздравил меня с присвоением звания генерал-лейтенанта и пообещал, что погоны вручит сам Верховный. Пожелал доброго здоровья, успехов, счастья и исчез с монитора, будто его и не было. Он исчез, а я под впечатлением подхожу к зеркалу платяного шкафа – здравствуйте, генерал-лейтенант Акиндин!

Опять звонок. Кто-то клерк из штаба. Сообщает, что Наумову Назару Матвеевичу присвоено очередное звание капитана. Соответствующие документы будут доставлены в понедельник. Я говорю, что за спешка, в понедельник и поговорили бы. Он смутился, а потом признался, что хотел потрафить мне, вдруг в воскресный день господин генерал-лейтенант возжелают выехать в ресторан, чтобы отметить неординарное событие, а тут и у подчинённого радость, пусть бы подчинённый и побеспокоился. Штабная услужливость ныне у всех «притча во языцех», но чтобы до такой степени?!

Иронизирую:

– Тогда и лейтенанту Кимкурякину надо бы немедленно присвоить очередное звание – мы втроём осуществим вылазку.

– Господин генерал-лейтенант, не извольте беспокоиться, в течение недели по вашему представлению произведём лейтенанта Кимкурякина сразу в капитаны. Дальше не смею – чин майора удостоверяется подписью Председателя комитета.

– А сами-то вы кто? В каком звании?

– Штабс-капитан Рыбников.

– Хорошо, готовьте за моей подписью представления на моих сотрудников и в них включите себя, господин майор.

Штабс-капитан поблагодарил и после некоторой паузы испросил разрешения включить в представление обоснование о том, что он вместе с моими сотрудниками произвёл загляд в будущее, в результате которого выяснилось, что японская телелинза на порядок лучше американской. Я согласился при условии, что обе линзы будут дополнительно проверены в лаборатории Бреуса Б.Б.

Только что положил трубку и устроился в кресле – опять звонок. Ну, думаю, кто бы ни звонил – вскакивать не буду. Генерал-лейтенанту – негоже.

– Господин полковник, с вами говорит генерал-лейтенант.

По привычке вскакиваю, запутался в пледе (меня неукоснительно им снабжает жена, чтобы не остужались ноги). В общем, чуть было не упал, невольно взглянул на зеркало шкафа и обомлел: я – не я?! Стою в полный рост, в генеральской форме, разговариваю по телефону. О чём – не понял, потрясение сказалось. Однако взял себя в руки.

– Господин генерал-лейтенант, полковник Акиндин слушает, чего изволите?

– Наконец-то!.. Немедленно выезжайте в ресторан «Ермак», старший лейтенант Наумов уже отмечает присвоение очередного звания и готов осчастливить вас щелчком по носу. Имейте в виду, у него под бинтами на среднем правом пальце надет металлический напёрсток.

Разговор с генералом показался настолько странным, что я осмелился испросить уточнений – с кем имею честь беседовать, место службы, должность? В ответ он рассвирепел.

– Раскрой глаза пошире, ты кого видишь в зеркале, тупица? Совсем заработался, сам себя не узнаёшь. Ну ничего, скоро вместо парапсихологов будут работать с твоими сотрудниками пара психиатров.

Думаю, была не была. Подхожу к зеркалу – остолбенел. Я, полковник Акиндин, собственной персоной, в генеральской форме с лампасами. В левой руке держу мобильник, отстранился, а правой, строго так, грожу указательным пальцем самому себе. Откуда-то серебристая дымка появилась, зеркало запотело как бы от чьего-то горячего дыхания, генерал потускнел и пропал. Я обрадовался, слава богу, всё это сон. Опять устроился в кресле, уже вздремнул, стук в дверь – Люси, моя жена.

– Прости, Агапий, не хотела будить, но кто-то из твоих позвонил, просил приехать в ресторан «Ермак». Не поняла, чьи именно очередные звания, но что их предстоит отмечать – это точно. Говорит, будто сотрудник Наумов что-то начудил, как бы его в комендатуру не забрали. Все ждут, что ты немедленно приедешь, выручишь. Уже и такси подъехало.

Она подошла к окну и немного отодвинула штору, чтобы я увидел. И я увидел, но не это убедило ехать в «Ермак». Оперативность у нас обычное дело. Меня убедило, что она в курсе моих дел о присвоении званий, о которых я ничего не знал и о которых ей только что сообщили. Я почувствовал в этом закономерность. И поехал.

Не помню, как оказался в ресторане. Помню, что сижу во главе стола, в уютном кабинете. По правую руку сидят Наумов и Кимкурякин, а по левую – свободное пространство, в котором то и дело появляются официанты в красных косоворотках с подносами. Один из них подаёт мне стопку «Царской» (в синеньком стаканчике из венецианского стекла) и просит от имени общества произнести тост в честь присвоения очередного звания старшему лейтенанту Наумову.

Я, естественно, произнёс – мы осушили стопки. В порыве благодарности, как мне показалось, старший лейтенант попросил, чтобы и ему принесли стопку «Царской» и тоже непременно в синеньком стаканчике с узорами. Он тоже произнесёт тост.

Неожиданно официант воспротивился – венецианский стаканчик один, и он распределён, его нельзя назад отнимать. Предложил старшему лейтенанту удовлетвориться обычной стопкой. Увы, ни в какую, старший лейтенант рассердился, стал кричать, что сейчас его принародно щёлкнули по носу. Но пусть некоторые не думают, он тоже может кое-кого щёлкнуть.

Мне стало жаль старшего лейтенанта, подумал, что он для меня старается, хочет ответный тост произнести в честь присвоения генеральского звания. Сказал официанту, чтобы синенький стаканчик всё-таки приготовили ему.

Старший лейтенант успокоился, а когда появился официант с венецианским стаканчиком «Царской», наклонился ко мне.

– Господин генерал-лейтенант, позвольте с ваших усов пушинку снять.

Протянул руку, а я смотрю, у него на среднем пальце – бинт. Я недолго думая схватил его за руку и вместе с бинтом содрал с пальца металлический напёрсток. Содрал и кричу лейтенанту Кимкурякину – давай быстрей другую руку заламывай! Лейтенант мнётся, а мы с Наумовым уже половину стульев уронили. Официант в красной косоворотке тоже застыл в столбняке – ни с места, как прирос к полу. А на подносе у него водочка в запотевшем венецианском стаканчике – пей не хочу.

– Лейтенант Кимкурякин, немедленно конфискуйте синенький стаканчик!

Почему такой приказ отдал – бог весть! Только лейтенант лихо, с налёту подхватил стопку и одним смачным глотком опростал. Хотел вернуть на поднос, но мы его уже опрокинули. Тогда лейтенант Кимкурякин сунул стаканчик в карман пиджака и наскоком набросился на старшего лейтенанта, возомнившего себя капитаном.

Что было дальше? Очевидно, заспал. Какие-то смутные разрозненные пятна. И лишь в конце, когда покидали ресторан и Наумов вдруг воспылал желанием оплатить счёт, появился уже известный официант в красной косоворотке и с перебинтованным левым глазом. Он сообщил, что счёт оплачен. Кем – не сказал. Но старший лейтенант Наумов, прежде чем полностью отключился, прокричал во всеуслышанье:

– Знаю-знаю, кто оплатил – рыжий из лаборатории Бреуса.

Прокричал и уронил голову на плечо шатающегося лейтенанта Кимкурякина.

Странный сон, местами неприятный. Не хотелось бы о нём вспоминать, но он имел реальное продолжение.

А именно: поутру, проснувшись, я обнаружил на журнальном столике, на кипе газет, смятый грязноватый бинт и металлический напёрсток.

Бинт в длину 64 см. Напёрсток в глубину 3 см, а в диаметре ямки – 2,8. Негодяй – не пальцы, а какие-то сардельки. (Прозевай я чуть-чуть – он бы мне нос свернул.)

Выяснив у Люси, что никуда не отлучался и «за кои веки» впервые так крепко уснул, что она с сожалением, но решила не будить меня на ужин, на мои любимые подрумяненные в духовке бутерброды с сыром (если бы она знала, где и как мне пришлось ужинать!), я созвонился с сотрудниками и в четырнадцать ноль-ноль (в воскресенье, 6 марта, 2005 года) встретился с ними в кафе «Сталкер». Наш информатор (не указываю имя потому, что он задействован в не менее важном параллельном проекте) провёл нас в отдельный кабинет и предоставил самим себе.

Как выяснилось позже, к нам несколько раз заглядывали представители администрации. На вопрос информатору, как он представил нас представителям, ответил, что никак не представлял. Мы беседовали между собою настолько страстно, настолько с фанатичностью завсегдатаев клуба, что без всяких представлений были приняты за обычных членов клуба.

Мы решили не ждать появления каких-то способствующих факторов для поездки в ресторан, а выехать туда самим, чтобы проследить – что это за завтра, которое было вчера? И было ли оно на самом деле? Наше особенное внимание занимали так называемые артефакты: бинт, напёрсток и стаканчик из венецианского стекла. Вначале мы хотели их запереть в сейфе, чтобы установить, как без них будут развиваться события. Но потом пришли к выводу, что таким способом мы, возможно, направим будущее не в ту сторону и просто не узнаем его.

Мы решили, что в нашем случае лучше всего сосредоточить и хранить артефакты в моей борсетке. Нам хотелось понять, что произойдёт с артефактами, если мы изменим своё поведение, постараемся избежать конфликтов? Профессор Бреус не раз заявлял, что, изменяясь духовно и нравственно, мы изменяем время и пространство вокруг себя.

Скажу сразу – завтра, в котором мы каким-то образом побывали, имело место быть.

Нас служители ресторана встретили весьма обходительно. В соответствии с заказом (поинтересовался старший лейтенант Наумов) провели в отдельный кабинет. Меня усадили во главе стола (исключительно по инициативе официанта в красной косоворотке – я узнал его). Сотрудники расположились по правую руку, а по левую – свободная сторона (подходили официанты, подносили заказы). В какой-то момент, когда мы были наедине и обсуждали прелести осетрины, я без всяких мыслей подумал, что с левой стороны, для равновесия, к нам за стол вполне можно усадить ещё двух человек. Просто так подумал. И в ту же минуту входит официант с полным подносом выпивки и яств, а за ним – два индивидуума. Один длинный, штаны красно-полосатые – американец. Другой – азиат. Шустрый – глазками зырк-зырк по сторонам.

Из-за отсутствия свободных мест индивидуумы, так назову их, попросились к нам не более чем на пятнадцать минут. Официант, ставя передо мной стопку «Царской», извиняясь, подтвердил, что действительно через пятнадцать минут предоставит им другое место.

До этой минуты всё шло великолепно.

А тут старший лейтенант Наумов стал интересоваться – где синенький стаканчик из венецианского стекла? Официант пропустил вопрос мимо ушей. Или сделал вид, что пропустил. (Мы все, в том числе и Наумов, прекрасно знали, где стаканчик.) Тем не менее старший лейтенант опять повторяет вопрос и при этом в открытую подмигивает мне, мол, подключайтесь, сейчас выведем официанта на чистую воду. (Ну не придурок ли?!) Совершенно не умеет пить. Я говорю, не надо зацикливаться, перевожу разговор на великолепие стола, на осетрину. А он вновь за своё. Причём подмигивает уже и этим индивидуумам. Они переглядываются, понимающе улыбаются, кивают – согласны с ним.

Смотрю на Кимкурякина: только что был нормальным, а это (секунды не прошло), глаза уже весёленькие, уставится в кого ни попадя и цветёт и лыбится, как майская «рожа». (Увы, нельзя с подчинёнными ходить в ресторан.)

Официант, в конце концов, не выдержал, сорвался – украли синий стаканчик, а с него теперь спросят. Если не найдёт, удержат в десятикратном размере, потому что стаканчик – не стаканчик, а фирма, всеми узнаваемый символ ресторана – бренд.

Старший лейтенант Наумов принялся неискренне сочувствовать, а лейтенант Кимкурякин, будто не он прикарманил стаканчик, возмущаться в адрес похитителя, дескать, есть же такие мелкие пакостные люди. И тут эти индивидуумы переглянулись между собой и длинный так говорит, что ему точно известно, что синенький с узорами стаканчик находится в борсетке. (Она висела на спинке моего стула.) Официант внимательно посмотрел на меня, потянулся к борсетке. Мне ничего не оставалось: крюк правой – в голову. Официант упал.

И тут началось столпотворение, как во вчерашнем сне. Ничего не разберёшь – урывки и обрывки. Индивидуумы повисли у меня на руках, заламывают за спину. А мои сотрудники, помощники, вместе с официантом завладели борсеткой и, как истинные борсеточники, спешно роются в ней. Наконец выгребли – стаканчик, бинт и напёрсток. С удивлением воззрились на них, словно впервые увидели. Потом стали поглядывать на меня, поглядывать и осуждающе покачивать головами, мол, какой позор, какое падение нравов. В общем, театр дураков.

Внезапно подал голос индивидуум-азиат, предложил надеть напёрсток мне, чтобы я щёлкнул по носу старшего лейтенанта.

В ответ Кимкурякин стал философствовать.

– Щелчок господина полковника по носу старшего лейтенанта будет воспринят не иначе как произвол, как распоясавшаяся дедовщина. Вот если бы старший лейтенант щёлкнул полковника, тогда другое дело, тогда это было бы прикольно.

От возмущения я чуть не задохнулся, спрашиваю:

– Скажи конкретно, кем будет воспринято?

А он, весёленький, счастливо улыбается:

– Господин полковник, а то вы не знаете.

(Ну не придурок ли?!)

Всё это время старший лейтенант Наумов был как бы «в отключке». Тупо уставился на свой напёрсток на среднем пальце: то намотает на него бинт, то размотает. Точно сомнамбула, ни на что не реагировал. И вдруг очнулся, вмиг затянул зубами бинт и – ко мне.

– Да-да, вспоминаю, тогда было бы прикольно. Да-да, прикольно, лейтенант Кимкурякин.

Я кручу головой, не даюсь. Но он, подлец, уловил момент, изловчился и как шарахнет по носу. Искры из глаз, и – ничего, пустота. Очевидно, отрубил. И неудивительно – пальцы как сардельки. В общем, всё перемешалось – где настоящее, где завтрашнее, где вчерашнее? Бедная жена Люси всю ночь меняла компрессы.

Поутру пришёл на работу, а лейтенанты уже сидят возле кабинета. Стыдятся поднять глаза, как побитые дворняжки.

В их присутствии позвонил в госпиталь СОИС. Попросил, чтобы двух психиатров прислали и проверили каждого из моих сотрудников. Потребовал от лейтенантов, чтобы они не позднее десятого марта представили отчёты об известных событиях.

Отправил их – выполнять! И невольно вспомнил генерала в зеркале платяного шкафа. Как бы там ни было, а его обещание прислать пару психиатров сбылось.

Тогда же принял решение, если преимущество японских телелинз над американскими подтвердится (его интересовал этот факт не как факт превосходства японцев, а просто потому, что запомнился), ну, естественно, если подтвердится и факт присвоения ему звания генерал-лейтенанта, то тогда он ещё потрудится. А нет – чёрта с два им, подаст в отставку. Уйдёт!..

Проклятая работа, с неё не уйдёшь так просто. Разве что с уходом в могилу! Впрочем, и в могиле будут поминать и анализировать твои действия. О, ничтожное жуткое племя!..

...

Полковник Акиндин А.А. (подпись) 10.03.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от завкафедрой

парапсихологии МГУ Бреуса Б.Б.

Уважаемый Агапий Агафонович! Ваше замечание справедливо – деньги выделяются государством не на кафедру парапсихологии, а на нашу лабораторию, исследующую паранормальные (или сверхчувственные) явления. Сокращённо – ЛИПЯ. Скажу откровенно, создавая лабораторию, я поначалу подписывал документы не иначе как зав. ЛИПЯ. Но потом, во избежание досадных опечаток, которыми грешит секретариат, я стал подписывать документы лаборатории, указывая свою должность на кафедре.

Согласитесь, трудно рассчитывать на понимание инстанций, если документы, посылаемые в эти самые инстанции, подписаны – «Зав. ЛЯПА Б.Б. Брехус». Тем более что документы, касающиеся сверхчувственного, и без того полны элементов как бы за гранью нормального. То есть провоцируют адресата на неадекватное восприятие.

Это ответ на Ваш вопрос: почему документы «от лаборатории» подписываю «заведующий кафедрой»?

Не буду скрывать, что, ответив, я как бы убиваю двух зайцев. Во всяком случае, теперь мне легче удовлетворить Вашу просьбу – поделиться гипотезой, хоть как-то объясняющей исчезновение и невидимое перемещение обезьянок в пространстве. Легче потому, что, несмотря на всю невероятность гипотезы, я надеюсь, что теперь буду избавлен хотя бы от Вашей иронии – «гипотеза зав. ЛЯПА Брехуса». К сожалению, именно такая оценка, и не только моего труда, а каждого, изучающего сегодня параномальное, наиболее распространена в обществе. Посвящая свою жизнь исследованию сверхчувственного, я предполагал, что мне придётся работать с людьми неординарными, экстрасенсами, но никак не с изгоями. На практике же оказалось, что, работая с ними, я сам стал изгоем. Согласитесь, Агапий Агафонович, подобное весьма и весьма прискорбно. И возразить этому невозможно уже потому хотя бы, что свою гипотезу я излагаю не учёному совету МГУ, а Вам, начальнику СОИС. Впрочем…

У меня нет гипотезы. И для неё практически нет никаких научных изысканий ни в прошлом, ни в настоящем. То есть изыскания были: сотрудники Кембриджского университета У. Баррет и О. Лодж даже создали в 1882 г. общество психических исследований, но вся беда в том, что в своих изысканиях, именно изысканиях, они не продвинулись дальше описаний парапсихологических явлений. Строго говоря, никаких научных результатов не было получено. Кстати, в области сверхчувственного и сегодня положение ничем не лучше. Загляните в Интернет, десятки так называемых гипотез, в которых одна сменяет другую или сочетает в себе все измышленные на сегодняшний день. И при этом, обратите внимание, опять, как и прежде, никаких экспериментальных фактов, подтверждающих их теории. В общем, всё на уровне умствований. Вкладывать деньги в теории «иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» по меньшей мере расточительно. Уверен, если бы не предстоящее столкновение с гибельным Фантомом, никто бы и ныне не стал тратиться на исследования энергии сверхчувственного. Да и зачем? Надо развивать науки, позволяющие пользоваться той энергией, которая расширяет диапазон восприятия уже известных органов чувств. А в изучении парапсихологического (экспериментальных опытов) мы находимся на такой стадии понимания экстрасенсорных процессов, что толком не знаем даже, за счёт чего происходит наше сверхчувственное восприятие.

Как-то мне довелось прочесть любопытный факт, описываемый человеком, называющим себя Божьим Странником. Пытаясь постичь, что такое постоянная внутренняя молитва, он путешествовал по святым местам России. Однажды ему пришлось идти в некую дальнюю обитель вместе с подобным ему богомольцем из тех мест. Богомолец был слепым, и так уж случилось, что заночевали они в копёнке сена во чистом поле. Спит, стало быть, Божий Странник, и вдруг в предрассветную стынь будит его напарник, мол, быстрей поднимайся, горит наша обитель.

Сорвались они с места, поспешают трусцой, а до монастыря ни много ни мало двенадцать вёрст.

– Как ты можешь видеть, ты же сызмальства незрячий? – интересуется он.

– Внутренним зрением вижу, – ничуть не смущаясь, отвечает богомолец.

И добавляет, что сам не знает, как у него получается, но видит – уже крыша обители занялась.

И точно, прибежали они на самое настоящее пожарище.

Впоследствии богомолец высказал суждение, так сказать, теорию внутреннего прозрения. По его разумению, Бог споспешествовал в его делах своим приближением к нему. А суть любого человека – его душа, состоящая, по свидетельству святых отцов, из того же духовного вещества, что и Бог. А так как Бог безначален и Он повсюду, человек может посредством своей души созерцать всё, что в Боге. Но это возможно человеку не тогда, когда ему вздумается, а когда посредством богоугодной молитвы человек приближается к Богу. Когда Бог уже так близко, что молитва к Нему становится соединительным звёнышком, через которое и приходит внутреннее ви́дение.

Позволю ещё один факт. Дело было в Звёздном городке. Нам, группе школьников, посчастливилось беседовать с «зубром» советской радиолокации академиком Юрием Борисовичем Кобзаревым. Причём сразу после выступления человека, который, демонстрируя свои уникальные способности (приобрёл их в результате тяжелейшей контузии), передвигал взглядом всевозможные мелкие предметы и читал наши мысли. Когда выступление было закончено, мы со свойственной юности категоричностью потребовали у Юрия Борисовича объяснений. Чтобы, так сказать, дал объяснение необъяснимым фактам. Он смутился. (Мы стояли в окружении известных людей: философов-материалистов, космонавтов, учёных коммунистических взглядов.) А потом гордо так и решительно посмотрел на всех и сказал:

– Для объяснения имеется один путь – признать, что волевым напряжением можно воздействовать на метрику пространства-времени.

Эти слова я запомнил на всю жизнь, они перевернули моё представление о мире, в котором живу. В нём он признал присутствие Бога как высшей реальности, а стало быть, и человека, созданного по Его подобию, вполне способным своей волей воздействовать на материальный мир. До встречи с академиком я мечтал стать космонавтом, а стал тем, кем стал.

Но вернёмся к нашим экспериментам. Чтобы избежать кривотолков, заявляю сразу – в основе моего понимания исчезновения и перемещения подопытных обезьянок лежат суждения Божьего Странника. Единственное, что изменил, – под понятием Бог подразумеваю необъяснимую паранормальную энергию как Энергию Высшего Разума.

Я начинаю подозревать, что присутствие этой Энергии, в каких бы объёмах она ни находилась рядом с нами или в нас самих, мы не в состоянии контролировать. И причина тут в том, что её объёмы – единицы в минус миллионной степени и единицы в плюс миллионной степени, по всей вероятности, могут быть равными. Это не поддаётся пониманию, но мы ведь и имеем дело с непознанной, а может быть, и непознаваемой Энергией.

Второе: Энергия Высшего Разума находится в постоянном движении (вибрации), и для своего движения ей абсолютно не нужен ни запас времени, ни запас пространства. Наверное, поэтому любое живое тело, обладающее душой, при определённых обстоятельствах может вступать во взаимодействие с Энергией Высшего Разума и благодаря ей, усилив своё движение (вибрацию), становиться невидимым и неосязаемым. Тело как бы исчезает, но исчезает ли? В общем, как бы то ни было, но в силу обозначенных выше причин Энергию Высшего Разума получать искусственно мы не можем, а может быть, это и не нужно? Во всяком случае, воскресение Иисуса Христа, Его явление апостолам и вознесение на небо с обязательным вторым пришествием на землю предполагает утвердительный ответ.

Впрочем, в нашем случае эти вопросы не актуальны. Опыты с участием аспирантов-экстрасенсов наконец-то позволили осуществить воздействие на Энергию Высшего Разума, которая в свою очередь придала такую мощь вибрациям аспирантов, что находящиеся в их экстрасенсорном поле обезьянки исчезли. Исчезли, но потом появились, причём рядом с аспирантами-индукторами. Так что это не телепортация, когда объект в мгновение ока перемещается на десятки километров. Здесь, может быть, что-то тождественное по форме, но достаточно отличительное по сути.

Куда обезьянки исчезали? Где они были, когда их не было? В каком состоянии они находились? И что это за состояние Энергии Высшего Разума, в котором для перемещения вполне физических тел (обезьянок) не нужно ни времени, ни пространства?

К сожалению, все эти вопросы – сплошная непреодолимая загадка. И всё-таки нам следует иметь в виду – пока человек (homo sapiens) сам не пройдёт путь подопытных обезьянок, никто не ответит ни на один из поставленных здесь вопросов. Эксперименты, эксперименты и ещё раз эксперименты!

...

Заведующий ЛИПЯ Б.Б. Бреус (подпись) 10.03.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от смотрителей клуба « Медиум » , врачей: дантиста Диониса (псевдоним)

и врача « скорой помощи » Сатира (псевдоним)

Обмениваясь опытом работы сети «Спасатель» в рамках традиционной программы «Клиент всегда прав», нам довелось беседовать со смотрителем клуба «Сталкер». (Он назвался Бэмсиком.) В приватной беседе мы рассказали ему о странностях встречи старого Нового года в общежитии у наших знакомых. Он заинтересовался рассказом, потребовал, чтобы все странности той встречи (вечеринки) мы изложили ему на бумаге. Но кто он такой, этот Бэмсик, чтобы требовать? Мы отказались. (Мы знали от наших подруг, что по осени они случайно забрели в клуб «Сталкер» и уже сталкивались с этим неприятным «фруктом».)

«Фрукт», назвавшийся Бэмсиком, пустился в провокации. Стал угрожать нам жалобой на Ваше имя, господин полковник. Мы не поддались. Тогда этот Бэмсик, используя известные уроки магии, решил с помощью каких-то зомби, приготавливающихся к путешествию в иные миры, напасть на нас. И без нашего согласия овладеть информацией, касающейся вечеринки (встречи старого Нового года). Не будем скрывать, пришлось действовать быстро и напористо. Только с помощью советской философии самбо нам удалось убедить Бэмсика и его сторонников, что они не правы, и, не уронив своего достоинства, покинуть клуб «Сталкер».

Теперь о вечеринке.

13 января сего года мы, Дионис и Сатир, получили приглашение от девушек, инженеров-землеустроителей Агриппины Лобзиковой, Ксении Баклажкиной и Фивы, кажется, Флоренской. (К Фиве мы никакого отношения не имеем.)

Все три девчонки живут в общежитии землеустроителей в районе Тимирязевки и рассчитывают как молодые специалисты областного масштаба со временем получить благоустроенные квартиры. Их общежитие на сваях, шутя называется «скворешником», запланировано под снос.

В тот день (13 января) мы при клубе «Медиум» занимались обычной практикой. Дионис принимал больных в своём стоматологическом кабинете, а Сатир таскал кислородные баллоны (в его обслуживании два реанимационных кабинета «скорой помощи»). Потом Сатир подменился, ушёл на свидание с Ксенией Баклажкиной, а Дионису позвонила Агриппина Лобзикова.

В общем, в седьмом часу вечера мы собрались у девчонок в общежитии. Они выставили бутылку первача, а мы – две бутылки крымского шампанского «Золотая балка» (брют). Всё было как обычно, то есть не было никаких чудес.

Где-то в одиннадцатом часу вечера к Фиве пришёл молодой человек по имени Иннокентий. Знакомясь, представился – Кеша. Рослый – под метр девяносто. Волосы светло-русые, синеглазый – белки отливают голубизной. В обхождении – уважительный, но с некоторым сдвигом.

Принёс апельсины и каждый крест-накрест обвязал красной капроновой ниткой с петелькой, чтобы без ножа взрезывать кожуру. Девчатам это очень понравилось. А мы поначалу подумали, что он «с перепугу» обобрал чью-то детскую ёлку. Но ничего – приняли. Однако дальше – больше. После двенадцати ночи, когда встретили старый Новый год и уже собирались расходиться, Иннокентий поднимается, держа в щепоти синий перстень, и предлагает считать продолжение праздника его помолвкой с этой Флоренской Фивой. Более того, надевает ей перстень на безымянный палец и приглашает всех на свадьбу, которая состоится то ли в марте, то ли в мае. И тут такое началось. Как с Бэмсиком. Магнетизм не магнетизм – всеобщий гипноз, но без насилия над личностью, а с полным нашим согласием.

1. Этот Кеша при полном параде – костюм, белая сорочка, всё с иголочки. Надел перстень своей Фиве на безымянный палец (она показала руку, чтобы и мы полюбовались), а пальца-то нет, под самое основание отсутствует. А в выщербленном пространстве, там, где синел перстень, объявилось прозрачно-серебристое завихрение, а на нём крестик в круге как бы на линзе бинокля.

2. Мы посмотрели на Фиву – что с ней? А она – ничего. Стоит уже не в платье в синий горошек, а в белой фате и вся в смущённом радостном ожидании. И рука в порядке, и перстень как перстень, вспыхивает синим пламенем. И мы хором – горько, горько! Требуем, как на свадьбе, свадебного поцелуя. Под ложечкой ёкнуло – что же мы требуем, это же помолвка! И они как и прежде – он опять в сером поношенном костюме, а она – в платье в горошек, но, правда, с перстнем на безымянном пальце. И так – несколько раз происходило.

3. Но главное – не это. Главное – как они вместе ушли с вечеринки. Объявили – сейчас мы испаряемся. Вышли на лестничную площадку и – действительно испарились. Ни скрипа лестницы от шагов, ни хруста снега под окнами. Были – нету. Мы гурьбой выбежали во двор, искали их, думали, что они как-нибудь спрятались – ничего подобного, исчезли. В натуре – как бы испарились.

Именно это мы рассказали Бэмсику. Именно это он требовал изложить на бумаге. Но кто он такой, этот «фрукт»?! Нам кажется, что он сам похлеще Кеши владеет гипнозом. И в отличие от него агрессивен, способен, при определённых обстоятельствах, совершить противозаконные действия. Что касается нас, Диониса и Сатира, – выпили мы в тот вечер изрядно. Но после того как Фива и Кеша «испарились», абсолютно отрезвели. Поэтому-то и составили вышеизложенное донесение.

...

(Подписи врачей Диониса и Сатира) 28.02.05 г.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от смотрителя клуба « Сталкер » ,

психотерапевта Бэмсика (псевдоним)

Довожу до Вашего сведения, что вчера, 27 февраля сего года, то есть в воскресенье, обмениваясь опытом работы сети «Спасатель» в рамках традиционной программы «Клиент всегда прав», я имел встречу со смотрителями клуба «Медиум» дантистом Дионисом и фельдшером «скорой помощи» Сатиром (он величает себя врачом). Впрочем, перехожу к делу.

В беседе, которую характеризовал как аномальные явления (АЯ), я коснулся чудес нашего времени. Рассказал об удивительных случаях психотерапии, встречавшихся в мировой практике (да и ныне встречающихся) и до сих пор не нашедших однозначного объяснения в науке. Прорицания болгарской целительницы Ванги. Способы поиска далай-ламы на Тибете. Кое-что для примера привёл из своей практики. Попросил их рассказать о необъяснимых случаях, которых они, возможно, были свидетелями. (Ничего от них я не ждал, просто у меня такая форма общения.)

И вдруг они начинают рассказывать, причём взахлёб, о встрече старого Нового года в каком-то общежитии-«скворешнике» у своих знакомых девчонок. По их описанию и путём использования некоторых приёмов магнетизма, я установил: блондинистый парень по имени Кеша есть не кто иной, как тот молодой человек, о котором я Вам писал в донесении от 6 января. Меня это взволновало. Я попросил их изложить на бумаге необычные факты встречи старого Нового года. Предложил для восстановления памяти свои услуги психотерапевта. В ответ они нехорошо переглянулись, и фельдшер Сатир спросил:

– А на кого адресовать донесение?

Я сказал им свой псевдоним. И они, как бы решив писать, уточняют:

– Бэмсик, а необычные факты про наших девушек вас тоже интересуют? И вы с помощью вашей философии магнетизма можете внедриться в нашу память и выудить всё необычное и про нас, и про них?

Я сказал – естественно.

Они опять нехорошо переглянулись, и Сатир спрашивает у Диониса:

– Этот пронафталиненный и шилом бритый Джеймс Бонд – кто он такой, чтобы ему писать?

– Он – Джеймс Бэмсик, – ответил Дионис. – У него серебряные лампасы.

– А что если этому генералу Джеймсу разок «бэмснуть» по философии магнетизма?

Они разговаривали между собой так, словно меня не было. Понимая, что они провоцируют на скандал, сказал им:

– Не хотите излагать мне – изложите господину полковнику.

Они взвились. Сатир:

– Так он ещё и угрожает?!

Дионис:

– Нет-нет, он интересуется философией самбо!

Мне ничего не оставалось – я подозвал трёх сотрудников, и началось. Три раритетных абажура из зелёного шёлка с кисточками из золотых нитей (первая половина двадцатого века) были надеты им на голову. Мой наряд из редчайшей по фактуре ткани (гордость российских кутюрье нового времени) в течение минуты был изорван, изничтожен и превращён в лохмотья. Ушибов и ссадин на мне и на сотрудниках столько, что не пересчитать. Впрочем, не это главное.

Главное – мы теперь знаем, кто может указать, где искать молодого человека, обладающего сверхэкстрасенсорными возможностями. Его надо выследить, устроить засаду и поймать. С прискорбием сообщаю, что после встречи с ним мои магнетические способности значительно уменьшились, а некоторые, связанные с изменчивостью форм моей внешности, необъяснимо возросли. Агрессивность окружающих ко мне тоже заметно возросла. Надо поймать этого экстрасенса и выдавить из него все секреты. Уверен, что он многое знает о сверхчувственном и о ещё большем догадывается.
А этих лузеров, Диониса и Сатира, не обладающих магнетизмом, я с благодарностью прощаю. Они вывели на след опасного преступника.

...

Психотерапевт Бэмсик (подпись) 28.02.05 г.

Часть третья

Глава 15

Нервное напряжение, от которого Кеша хотел избавиться, поехав домой, в Андреевку, увы, не уменьшилось, а, напротив, усилилось. И виною тому был он сам, его непонимание ситуации. Ему казалось, что, встретившись и поговорив с отцом об отрывочных, но всегда ярких впечатлениях детства, он придёт в себя. Если даже никакого разговора не получится – всё равно какое-нибудь неожиданное напоминание о сенсорных способностях подвигнет его к разгадке. Ну хотя бы ослабит внезапную тяжесть, с какою они давят на психику.

И вот он возвращается в Москву. Да, конечно, он разговаривал с отцом. Кеша вспомнил, как достал из кармана пальто апельсин (живое солнышко детства), перетянутый крест-накрест красной ниточкой, как изумлённо вскрикнул отец, а потом, обнявшись с ним и уронив голову на его плечо, зарыдал, неизвестно за что прося у него прощения. Тогда все подумали, что виною наливочка, как говорится, не рассчитал силы. Да Кеша и сам так подумал, удовлетворился общей мыслью. А когда взглянул в глаза отца – сам едва не вскрикнул. Потому что не опьянение в них увидел, а боль и надежду. И ещё – тоску, которая никаким образом не соотносилась с наливочкой, а напрямую касалась только Кеши да ещё его матери.

Ему припомнилась не столько болезнь её, сколько ласковость, с какою она угождала ему, позволяя извлекать из-под подушки непременно то, что подсказывало его воображение. Например, шоколадные конфеты «Ласточка» с нарисованными тёмно-синими ласточками на полупрозрачных фантиках, которые они вместе разворачивали, и мама шептала на ухо, что это синяя птица счастья. И ещё она говорила ему, что он Звёздный Ребёнок, их Звёздный Спас , но об этом не надо никому рассказывать. Иначе ангелы, которые принесли им свои подарки, могут обидеться и унести их куда-нибудь далеко-далеко.

Разговор с отцом произошёл на следующий день. Кеша лежал за занавеской в передней. В просвете занавесок ему хорошо было видно место (белый круг прямо под электрической лампочкой), на котором стоял отец. Непонятно по какой причине, но над лампочкой не было обычного стеклянного абажура, охваченного параллельными линиями колец, выполненными золотистой краской. Этот стеклянный абажур висел всегда, наверное, поэтому привиделся белый круг. И вдруг Кеша вспомнил – нет, не всегда. Но, кажется, ещё прежде этой мысли вспомнился загадочный старец с жезлом в руке, даже не старец, а его полная скрытой горечи речь.

«Вся наша беда в том, Иннокентий Иванович, что мы боимся своей победоносной силы. Всё тормозим, тормозим, ладно бы только себя, за детей взялись, а новый человек, человек индиго, и новое небо уже здесь, с нами, но мы не понимаем своего счастья».

Да, конечно, тогда абажура не было. Загадочный старец стоял прямо под электрической лампочкой, подобно отцу в просвете занавесок, наверное, поэтому старец и вспомнился с капюшоном на голове и жезлом в руке, которым коснулся его темени.

«А теперь ступай, отдохни, поспи».

И ещё вспомнилась строгость, даже сердитость старца.

«Возьмите эту вещицу. Положите в короб с досо́чками , она его».

Кеша невольно вздрогнул, но не потому, что слова старца прозвучали уж очень явственно, а потому, что, отодвинув занавеску, в пространство передней вошёл отец.

– Извини, сынок, ты не против?

Кеша поспешно подвинулся, уступая место, чтобы отец присел на кровать. И он присел. И сразу достал носовой платок. Промокнул бисеринки пота. А потом стал мять его, стараясь подавить волнение, которое с каждой секундой молчания лишь нарастало.

– Понимаешь, сынок, этот апельсин, перевязанный красной ниткой, – откуда он?

Кеша подтянул ноги, сел, опершись на спинку кровати.

– Я сам хотел спросить у тебя – откуда он?

Вспоминая подробности разговора, Кеша даже в электричке настолько сильно сопереживал отцу, что так же, как и он, достал носовой платок и, вытерев лоб, машинально мял его в руках, мял, позабыв о времени и пространстве.

– Сынок, ты, наверное, помнишь тот день, когда взглядом являл апельсины, а я их выкапывал из снега, собирал?

Кеша кивнул. Он помнил тот день – испуганного отца, его шапку-ушанку, полную ярко-оранжевых плодов.

– А тот загадочный старец в капюшоне, который пообещал, что если однажды скажу: всегда, буду, хочу , то затворы рухнут, – кто он? И, если они рухнут, тогда что?

Отец какое-то время молчал. Но не выказывал волнения, он словно бы пытался отстраниться от самого себя. И, кажется, ему это удалось. Во всяком случае, когда заговорил, голос его звучал настолько бесстрастно, что воспринимался уже как бы чужим, ему не принадлежащим.

– Он не сразу к нам пришёл. До самой осени мы скрывали твои способности. К тому же твоё место в иерархии индиго было занято Бэби Кисом, Бэмсиком.

Кеша внутренне вздрогнул – недоумение и растерянность отразились на его лице. Отец пояснил, что в их среде имена и фамилии наиболее одарённых детей кодируются: третья буква заменяется подобной по звучанию, а остальные буквы, как правило, уже читаются справа налево. Например: Кафман – Манкаф и так далее…

– К тому же твоя мать заболела.

В голосе послышалось напряжение, отец умолк. Когда заговорил, голос опять был холодным и отчуждённым.

– Твоя мать заболела, – повторил он. – Какое-то общее недомогание и упадок сил. Мы считали, что нам повезло, потому что теперь ты не ходил в садик и на людях не мог проявлять своих способностей. Мы надеялись, что ты позабудешь свой внезапный опыт и перестанешь своим воображением вторгаться в область материального. Тогда же я принёс досо́чки , чтобы твои игры с реальностью казались тебе продолжением снов. Мы надеялись…

Отец стал обрисовывать досо́чки , их форму, цвет, но Кеша остановил – он помнит.

– Эти досо́чки остались от моей мамы, твоей бабушки, Полины Георгиевны, которая тоже была одарённой, но благодаря досо́чкам не проявляла своих сверхспособностей и сумела остаться среди обычных людей. Она разгадывала сны и не хуже Ванги по кусочку сахара угадывала прошлое и предсказывала будущее. Перед смертью она сказала, что родишься ты. Если с детства проявишь способности, то они станут благом только в том случае, когда ты научишься открывшуюся тебе реальность воспринимать как сон. Ну вот мы и решили…. И я принёс досо́чки , но, видимо, бабушка ошиблась.

Отец, глубоко вздохнув, задумался. Кеша напомнил отцу:

– А что же этот старец в длинных одеждах, если вы скрывали обо мне, как он узнал?

– Ах да, – спохватившись, отозвался отец. – Тут виною не старец (мы называли и называем его Досточтимый Отец ), а ты, сынок.

– Я? – удивился Кеша.

– Да, – подтвердил Иннокентий Иванович.

Голос его внезапно осел, и Кеша подумал, что отстранённость не так-то легко даётся отцу – она всего лишь способ, касаясь сокровенного, не соприкасаться с ним. И Кеша решил, что больше не будет задавать вопросов, потому что вопросы слишком уж ранят отца.

Между тем отец продолжал:

– Дело в том, сынок, что, играя с досо́чками , ты до того увлекался, что, выстраивая игрушечные дворцы, засыпал в них. Я переносил тебя на кровать, а просыпаясь, ты рассказывал маме о своих чудесных снах: горах, лесах и реках, о каких-то цветочных людях. Мы радовались твоим рассказам, потому что считали их воздушными замками из твоих снов. Наша радость подогревалась мыслью, что благодаря досо́чкам найден верный способ направить твоё воображение в область снов. Чтобы впоследствии ты думал о своих возможностях не более как об иллюзиях. Мы очень хотели, чтобы ты был обычным человеком, мы не хотели тебе тех страданий одиночества, что испытывали сами в общении с людьми. Это горько, очень горько сознавать, что мир не такой, каким мы его видим, что он был и всегда будет только таким, каким мы его чувствуем. Но сверхчувственное восприятие – удел немногих. Мы не в состоянии объяснить ни себе, ни кому бы то ни было – что, как, и почему? Мы это умеем, мы это чувствуем – и всё. Мы одиноки, мы песчинки, занесённые в этот мир из глубин времени.

Отец замолчал. От его отстранённости не осталось и следа. Кеша и сам чувствовал, как горит лицо, как громко бьётся сердце.

– Папа, – сказал Кеша. – Может, не надо, может, в другой раз?

– Нет-нет, отчего же? – возразил отец. Они оба знают, что время пришло.

Он помолчал. Кеша почувствовал, что отец теперь даёт время успокоиться ему.

– А ты знаешь, сынок, с этими досо́чками вышла такая чепуха, что мы с мамой едва не лишились чувств, и всё благодаря тебе.

Отец неожиданно засмеялся. В ответ и Кеше стало неудержимо весело. Может, потому, что отец опять вынул носовой платок и, не торопясь продолжить повествование, вытер выступившие слёзы. Он всегда так делал, когда собирался рассказать что-нибудь по-настоящему забавное.

– Приезжаю однажды из нашего алабушевского санатория, я там электриком работал. Мама твоя в слезах, нет Кеши, пропал! Вот только что был, она лежала, слышала, как играл досо́чками. Может, минутку-другую вздремнула, а очнулась – нет сына, исчез.

Мы туда, мы сюда! В подклеть, во двор – нет Кеши. Бежать на улицу – по дворам, по соседям? Разумом вроде бы охватываем – надо, а чувство не пускает. Чувство даже против того восстаёт, что мечемся туда-сюда.

Сели рядком на кровать, мать в расстройстве, мол, не мог он, то есть ты, Кеша, выйти из избы, дескать, неподъёмная дверь для твоих маленьких сил. Невидяще уставились в полусферу, выстроенную из досо́чек , а в голове у нас мысли одна хлеще другой – маленький-то маленький, а вдруг доступно ему открывать и закрывать запоры? Тогда не сидеть надо, а бежать по дворам, по соседям. Спасать ребёнка, как бы не упал в какой смертоносный колодец. В общем, изнутри подмывает – сил нет. Но и чувство охладилось и отвердело, как сталь. Норовлю подняться, а ноги не слушаются.

Допустим, что побежим, оповестим людей, но тогда хошь не хошь, а объяснять придётся, что ребёнок-то не простой, особенный, как говорится, с Звёздным Ключиком . Вот и выдашь его и навсегда лишишь детства, потому как для младенческого организма нет тяжести более неподъёмной, чем его необъяснённая особость. А вдруг он не где-нибудь, а рядом?

Словом, всякие мысли – калейдоскоп. Однако сидим, словно окаменели. И вдруг, прямо из воздуха, мелкими-мелкими точками, как бы из стягивающихся между собой песчинок или капелек, – ты, сынок, вырисовываешься посреди выстроенных тобою досо́чек. Всё плотней, плотней становишься. Будто кто-то невидимый наводит на резкость изображения и пододвигает тебя к нам всё ближе, ближе – стоп. Вот он ты весь – живой, здоровый.

Мы с матерью разом кинулись – Кешенька! А ты – рад-радёшенек, глаза светятся, вскочил, показываешь на сферу из досо́чек  – сейчас там, у ручейка, ты вместе с девочкой посадил лесной цветочек.

– Какой цветочек? Ах, звёздный ты наш! – смеясь, воскликнула мама и давай кружить с тобой по горнице.

Отец опять весело засмеялся, переживая событие давних дней, и Кеша тоже обрадовался – он помнил тоненькую, как прутик, девочку и синюю-синюю луковицу цветка, которую вместе они высаживали. И хотя во власти воспоминаний отец всё ещё улыбался, но в улыбке уже была и грусть.

Какое-то время он молчал, собираясь с мыслями, а когда продолжил, в повествовании вновь зазвучали нотки отчуждённости.

– Наша радость очень быстро сменилась страхом, потому что твои исчезновения стали повторяться. Мы почувствовали, что каким-то образом твои сны материализуются, а скорей всего, ты уходишь в какое-то своё невидимое тело, для которого пространство снов так же реально, как наш настоящий мир. А вдруг ты заблудишься там и не вернёшься? Каждый день мы пребывали в страхе. Это было похоже на пытку, и мама пригласила досточтимого отца.

– Это того загадочного старца в длинных одеждах и с жезлом в руке? – поинтересовался Кеша, чтобы удостовериться.

– Да, того, – ответил Иннокентий Иванович.

– Он что, был соседом, рядом жил или как? – опять поинтересовался Кеша.

– Да нет, – качнув головой, сказал Иннокентий Иванович и опять, достав платочек, стал машинально мять его, собираясь с мыслями.

Он молчал довольно долго, не находя нужных слов. Да и откуда было взяться им, чтобы выразить мысли, которые прежде не выражались обычной речью, а проникали в его сознание путём намёков и полунамёков? Путём догадок, исходящих от собственного опыта и экстрасенсорных возможностей, и ещё невероятных мифов, укоренившихся в их эзотерической среде. Не будь Кеша аспирантом, исследующим паранормальные явления, и не откройся у него самого дар сверхчувственного восприятия, наверняка мало что понял бы он из объяснений отца. Сейчас же внешнее косноязычие не только не мешало, а, напротив, способствовало пониманию.

– Мы, нас не так много, живём ячейками. Старшинство никто никому не передаёт – старший сам знает, что – старший. Он входит в контакт с другими ячейками, а в своей на сокровенные темы не беседует. Наоборот, подчёркивает свои и чужие успехи в обыкновенности. Такой-то написал письмо сыну или получил письмо от сына. Сам делится новостями из писем. Хотя каждый из ячейки знает, что ни он, ни такой-то не нуждаются в письмах. Зачем писать письма родственникам, если умеешь читать их мысли на расстоянии? Когда кому-нибудь из нашей ячейки становилось невмоготу от одиночества, старший вдруг приводил какого-нибудь человека и просил взять его на квартиру. По способностям, которые они демонстрировали, мы считали, что они из других ячеек. Но, как оказалось, не все.

Отец рассказал, что в детстве был у них такой квартирант. И тоже старец, и тоже в длинных одеждах. Отец поведал, что существует поверье, будто этот старец может перемещаться в тонкое тело и там пребывать, чтобы мы уже совсем не иссякли. Ему ведомы временны́е плоскости прошлого и будущего, именно там он надевает видимое тело и в дни великих скорбей является к нам, обходит семьи экстрасенсов. Во всех мирах он молится о нас. Он наш Молельщик . Он настолько полно знает о наших делах и желаниях, что иной раз кажется – он их если не порождение, то воплощение. Вполне реальный мысленный образ, составленный из наших чувств, который накапливался, накапливался в тонком мире и, наконец, состоялся. Состоялся как отдельное энергетическое биополе, как чистый мысленный образ нашего Спасителя.

Вполне возможно, подумал Иннокентий, на чувства отзывается разум, а здесь создалась его критическая масса, и чистый разум, воплощённый в образе, стал вызывать в нас необходимые для жизни чувства. Так сказать – обратная связь.

И тогда он спросил:

– А этот Молельщик является нам всегда в одном облике или меняет свою внешность?

–  Досточтимый Отец появляется как умудрённый жизнью старец.

– Это его обычный устойчивый образ, образ контента его биополя?

– Не знаю. Но, очевидно, облик его видоизменяется в соответствии с нашей способностью видеть. Мы сами корректируем его облик. Поэтому, наверное, большинство людей его не видят.

Отец на какое-то время умолк, как бы ещё раз обдумывая сказанное, потом продолжил.

– Как-то в одной семье индиго, как раз после смерти кормильца, появился этот загадочный старец с жезлом в руке. Овдовевшая женщина откинула штору (у окна стояла), и, словно в росчерке голубовато-звёздной материи, прямо из стены вышел этот загадочный старец. Её дочь-первоклашка удивилась, спрашивает у матери, кто этот дедушка? А он-то и отвечает: «Я тот, кого призывают, да так, что уже нет тела, а одно живое сердце, одна живая рана. Когда тебе, доченька, станет уж очень одиноко, позови: дедушка Досточтимый Отец ! Тут-то я и появлюсь, тут-то и помогу. Я – это только твоё желание, приготовленное к исполнению».

Девочка обеспокоилась: «Появишься? А вдруг не появишься, ты уже такой старенький?»

И дедушка объяснил ей, что если он не появится – пришлёт ей колечко с синим камешком. Его принесут какие-нибудь люди, или она его сама найдёт, наденет на пальчик, повернёт туда-сюда, а наутро её желание-то и исполнится.

Кешу словно током подбросило. Вскочил с кровати, сам не свой, – где короб с досо́чками ?

Не то чтобы он перепугал отца, но всё же смутил его. Отец попросил успокоиться – короб с досо́чками , по всей видимости, в чулане. И действительно, короб оказался в чулане, на верстаке, так что Кеше не составило никакого труда открыть его и вытряхнуть содержимое. Сталкиваясь между собою, досо́чки отзывались таким медленно-тягучим и как бы остывающим звоном, что казалось, самое время вокруг замедляется.

Кеша не нашёл ни синего перстенька, ни кусочка стеклышка. А отец деликатно не спросил его, что он искал. Отец осторожно вернулся к рассказу о явившемся из стены старце и высказал суждение, что этот факт и другие поверья – своего рода мифы. Они в их замкнутой среде восполняют недостаток знаний. Играют роль счастливых сказок, из которых им, обладателям необъяснимых способностей, приходится черпать силы, чтобы противостоять своим всегдашним страхам и одиночеству.

– Всю жизнь мы скрывали свои сверхспособности, как скрывают уродство, – сказал отец. – Ведь в большинстве люди не прощают превосходства. Так что быть посредственностью намного безопасней, и мы избегали пользоваться своими возможностями. Только в последнее время по просьбе настоятеля нашей церкви отца Василия, который и сам одарён (предвидит будущее), сорганизовались мы в общество Спаса. Он предрекает нам стать спасителями мира, потому что новая земля и новое небо уже пребывают в нас. Мы должны научиться сами и должны научить всех людей жить на новой земле с новым небом .

Отец помолчал. И, глубоко вздохнув, заметил, что и это, конечно, очередная сказка, подобная легенде о Конце света , которую им поведал отец Василий и которую ещё в детстве ему довелось слышать от своей матушки.

Но сказка о старце с жезлом в руке была чересчур правдоподобной, чтобы быть сказкой. Кеша слишком хорошо помнил его в длинных золотисто-голубых одеждах. Очевидно, мама вызвала его к ним своими молитвами, своим необоримым желанием уберечь Кешу от самого себя. Отец словно бы чего-то недоговорил, наткнувшись на стену внутреннего запрета или оберега.

Однако если наше желание материально, то есть его можно напряжением воли материализовывать, то тогда понятно, почему на Новый год ему привиделась девушка, очень похожая на Фиву. А Фиве в пространстве синих полотнищ привиделся парень в космическом комбинезоне, очень похожий на него.

Кеша не чувствовал морозного холода окна электрички, в которое уткнулся лбом. Ему было жаль отца, и маму, и себя, и вообще весь мир. Его поездка домой разъяснила только одно: чего-то главного отец не открыл ему, утаил. Но утаил не потому, что хотел утаить, а потому, что Кеша не готов был это главное воспринять. Не созрел ещё к пониманию самого главного. Но что есть самое главное? Может быть, самое главное – это как раз то, что он сам определит главным?

Но это ответственно.

Но в этом смысл жизни. И этот смысл должен исходить из настоящего дня. И гармонично сочетаться с прошлым и будущим всех людей. И каждого отдельного человека, в том числе и его, Кеши.

Но человек слаб и несовершенен.

Но в каждом человеке есть качества, которые во все времена в цене и не подлежат пересмотру потому, что делают человека Человеком.

Глава 16

Вначале Фива хотела притвориться, что спит, но потом поняла, что девчата спать не дадут. Повернулась на спину, закинула руки за голову и задумалась, уставившись в потолок. На душе было необъяснимо грустно.

– Давай, вставай, хватит нежиться! – как всегда с грубоватой безапелляционностью, сказала Ксения Баклажкина.

Вторя ей, и Агриппина Лобзикова подала голос из умывальной (ужасно тесной комнатёнки, из-за которой частенько случались ссоры).

– Да-да, Фифа, можешь вставать. Я, можно сказать, закончила.

– Если закончила, выметайся, – беззлобно, но с начальственными нотками в голосе заметила Ксения и упрекнула: – И не надоест же тебе любоваться своей особой? Интересно, Квазимодо любил смотреться в зеркало?

– Всё же какая ты, Ксения, грубая. Уж чья бы корова мычала! У самой вместо лица дуршлаг, а туда же. Тебе надо было не в геодезисты идти, а в армию, в сержанты!

Во время тирады подруги Ксения самодовольно похохатывала – гу-гу-гу!

– А что? Выгонят с работы, в армию пойду. Потом, Агриша, сама ко мне попросишься – ать-два, ать-два! Гу-гу-гу, – опять хохотнула Ксения.

– Я тебе не Агриша, я Агриппина, – вдруг стала закипать Лобзикова.

– В армии тебя будут звать – А-Гриша, через дефис, там женские имена не в ходу, там их под мужские переделывают. Гу-гу-гу!

– А ты будешь не Ксенией, а сержантом Аксентием.

– Точно. Гу-гу-гу! – незнамо чему обрадовалась Ксения Баклажкина.

– Боже, какой у тебя дурацкий смех, – возмутилась Агриппина Лобзикова.

Она появилась в дверях умывальной вся в красных пятнах, чувствовалось, что подруга порядком вывела её из себя. Ксения тоже это заметила, пошла на попятную, заканючила:

– Я что, виновата, что у меня смех такой проникновенный?

Теперь засмеялась Лобзикова.

– А ты знаешь, Ксюша, мы с тобой в Тель-Авив поедем. Там главное – в армию обороны Израиля записаться. Запишешься в ЦАХАЛ, и уже ты красавица. Мужики млеют уже от того только, что ты в военной форме. А если от тебя ещё потом и грязью шибает, то вообще люкс, за принцессу сойдёшь.

– Гу-гу-гу, – отозвалась Ксения Баклажкина и вдруг заявила, что она в иранский спецназ подастся.

– Там девчата в хламидах до пят, кавалера под юбку и – вперёд, гу-гу-гу!

Вслед за нею, упав на кровать, зашлась в смехе Агриппина Лобзикова.

– Ну что за дурацкое «гу-гу-гу»! Точно филин, ночью услышишь – в окно выпрыгнешь.

Теперь они смеялись вместе.

Все эти утренние перебранки, начинающиеся из-за умывальной, а точнее, из-за огромного настенного зеркала в ней, всегда смешили Фиву. Она и сейчас некоторое время улыбалась, слушая подруг, а потом, вдруг погрустнев, с горечью заметила, как тесно и неуютно у них – того и гляди, окна выпадут. Будто и не в доме живут, а в вагоне какого-то обшарпанного «пятьсот весёлого».

Девчата умолкли.

– Ну, Фифа, с таким настроением тебя не то что в сержанты, в ефрейторы не возьмут, – наконец подала голос Агриппина Лобзикова.

– Да-да, с таким паршивым настроением ей даже в нашу Российскую армию не прорваться – гу-гу-гу!

– Фифа, ты слышишь, какой проникновенный смех, – спросила Агриппина Лобзикова и сама засмеялась.

Потом вскочила с кровати.

– Девчата, какие мы всё же дурочки! Сегодня старый Новый год, а мы занимаемся какой-то ерундой. Предлагаю в честь праздника организовать сабантуй. И обязательно с посещением какого-нибудь уютного кафе.

– Например, кафе «Сталкер» – гу-гу-гу! – с обычной неуместной прямотой вмешалась Баклажкина.

В ответ Агриппина и Фива переглянулись и тоже рассмеялись. (Им вспомнился альбинос-именинник в розовом костюме и с бабочкой на голой шее.)

– Нет, Ксюша, ты своим проникновенным смехом однажды меня заикой сделаешь. Прошу – перестань смеяться! – взмолилась Агриппина Лобзикова.

Девчата не без участия Фивы решили, что ни в какое кафе не пойдут, отпразднуют старый Новый год в своей «завалюхе». Более того, Агриппина и Ксения пригласят своих хахалей, медиков. Один якобы начинающий дантист (все разговоры у него о шахматах). А другого и вовсе не поймёшь (утверждает, что работает врачом « скорой помощи », а в кафе чуть пропустит стопочку, рассказывает о тяжёлых кислородных баллонах, которые почему-то ему приходится таскать по подвалу больницы). Подруги были уверены, что Фива ни с кем из парней не дружит, поэтому предложили ей не задерживаться на работе. И, вернувшись в «завалюху», сразу же заняться праздничным ужином. Тем более что они понавезли из дому разных продуктов, а у Ксении в заначке есть даже бутылка первача.

Фива согласилась. Её даже не пришлось упрашивать. Сказала, если они прикроют её перед главным землеустроителем, то она вообще не пойдёт на работу, отлежится, ей хочется побыть одной. Девчата, конечно, больше для формы, подивились: ишь какая принцесса – побыть одной! Но на самом деле остались довольны её решением. В отличие от неё им ещё надо было пригласить своих хахалей.

Фиве действительно хотелось побыть одной. Она ничего не сказала девчатам о Кеше, но, как только они ушли, все её мысли вращались вокруг него. Треклятая бедность, будь у неё мобильник, сейчас бы позвонила Кеше – и все дела. Впрочем, с мобильником можно запросто нарваться на отказ, а так она может отдаться своим мечтам. Всякие технические совершенства только лишь ускоряют жизнь. А хорошо это или плохо – ускоренная жизнь? Во всяком случае, меньше времени остаётся на мечты, созерцание красот, а ей, Фиве, сейчас больше всего хочется мечтать о встрече с Кешей. Где, каким образом они смогут повидаться? Во всех её снах ей не нужен был адрес. Там – ободранная дверь, обитая дерматином. Там – длинный подвальный коридор, ведущий в одну из лабораторий МГУ. А там – и сама лаборатория с трёхступенчатыми столами и мониторами и ещё подопытными обезьянками в специальных клетках. Да-да, всё это являлось из ниоткуда и не требовало не только адреса, но и никаких разъяснений, потому что главными были не предметы и их местоположение, а они с Кешей. Нет-нет, ей ни за что не представить – где, в каком корпусе находится лаборатория. Это равносильно, что по пуговице от его пальто узнать, где в данную минуту он находится.

Ещё не веря себе (в тайный импульс догадки, но уже находясь под её «гипнозом»), легко соскочила с постели, расстегнула булавку и, сняв Кешину пуговицу, сжала её в кулаке. Постояла, опять кинулась в постель. Фива, конечно, понимала, что её догадка на грани сумасшествия, в лучшем случае – авантюризм чистой воды. И всё же как было бы хорошо, если бы по пуговице она могла определить, где в настоящую минуту находится Кеша?

Иногда здравый смысл отступает под влиянием желания, и кажется, что уже само Провидение указует путь.

Фива приложила пуговицу к щеке, прикрыв веки. Какие-то непонятные белые пятна встали перед глазами. Даже не пятна, а движущиеся тени. О Господи, что она пытается увидеть?! Это же чистой воды безумие, снова подумала Фива и перестала обращать внимание на неясные картины из белых пятен, которые проплывали, подобно облакам. Теперь все её мысли были о Кеше.

Интересно у них получилось, встретились на Новый год впервые, а впечатление – будто знала его тысячу лет. Она всегда думала, что нет такого парня, с которым ей будет просто и комфортно. Все знакомые парни, ухаживающие за нею, мнили себя принцами, хоть и незаконнорождёнными, но всё же это должно было и её как-то приподнимать в собственных глазах. Ей вдруг привиделся молчаливый голубоглазый мальчик. И она – маленькая девочка, сажающая луковицу цветка и этим как бы сообщающая мальчику о своём расположении к нему.

О Господи, как отчётливо всё, неужели перед глазами картины сна? Неужели это сон?

Мальчик встал и посмотрел прямо перед собой. И девочка встала и тоже посмотрела вслед за ним. Однако она ничего не увидела, кроме серебряного марева. Но зато она услышала как бы стук его сердца. Фива не могла понять, где она настоящая, а где – маленькая девочка. Она по-новому вгляделась в белые движущиеся пятна и теперь отчётливо увидела, что это вовсе не пятна, а снежные сугробы, которые проплывают за окном электрички. Однако как такое может быть? Они с мальчиком стояли в леске, она посмотрела вслед его взгляду – откуда взялась электричка, кто смотрит из неё, куда подевался мальчик?

Фива не успела ответить ни на один из вопросов. Но откуда-то точно знала, что это Кеша едет в электричке и именно он смотрит на проплывающие снежные поля, занесённые сугробами, а она, Фива, растворённая в самом воздухе, окружающем Кешу, видит эти белые поля его глазами.

Если это Кеша – где он? Белые сугробы стали превращаться в солнечные пятна, которые, расширяясь и сгущаясь, преобразовывались в плотное серебряное марево. Сегодня девчата приведут своих парней, а ей снова быть одной.

– Кеша, если бы ты знал, как я жду тебя, и всегда буду ждать, потому что каждую секунду хочу видеть тебя, потому что сердце моё тоскует по тебе! – неожиданно для себя вслух сказала Фива.

Сказала и в потрясении замерла. Сейчас невольно вымолвила знаковые слова, которые, если верить снам-видениям, снимут с Кеши запретительный оберег и он станет свободным. Всё это, конечно, произошло не без участия дедушки, подумала Фива и воодушевилась.

–  Всегда, буду, хочу , – на этот раз умышленно сказала вслух.

Её уже не заботило, что подтолкнуло сказать – догадка или безумие? Сомкнув глаза, она напряглась – ждала, что-то произойдёт после этих слов. Серебряное марево приблизилось и как будто стало обволакивать её. Однако в самом мареве, в самой середине возникло тёмное пятнышко, очень похожее на крестик в круге, которое росло или приближалось, обретая всё больше и больше очертания идущего навстречу человека.

Фива вскрикнула, приближающийся молодой человек – Кеша. Она узнала его и его демисезонное пальто с оторванной пуговицей. Его раскачивающуюся походку и этот живой проницательный взгляд синих глаз.

– Кеша, это ты? – сказала Фива и открыла глаза.

Она думала, что видение объясняется её дремотным состоянием. Фива была уверена, что, открыв глаза, увидит потолок и ставшие уже родными стены «завалюхи». Увы, всё пространство вокруг неё было затянуто серебряным маревом, клубящимся и вспухающим, словно теперь дремотное состояние продолжалось наяву. Она поднесла руку с пуговкой к глазам, пытаясь удостовериться, что всё, чем она озабочена, – здесь, в настоящей реальности. Её рука и всё тело вибрировали так, что утратили чёткость очертаний, приобрели водянистую прозрачность вращающихся лопастей вентилятора. Вместо вибрирующей пуговицы она увидела как бы круглое стёклышко линзы с крестиком посередине. Именно чтобы не раствориться в серебряном пространстве марева и уже вовсе не исчезнуть в нём, подобно пуговице, Фива вновь сомкнула глаза.

Он стоял рядом в каких-то двух шагах от неё.

– Кеша, если это ты – скажи три наших заветных слова! – взмолилась Фива.

Она была уверена, что Кеша знает, какие именно слова нужно сказать. Впрочем, это не важно, знает он их или нет, – всё равно он её суженый. Ведь не случайно же удалось убедить в том бабушку, подумала Фива и простёрла руки. Она ждала объятий, но не верила, что Кеша рядом.

–  Всегда, буду, хочу !

Кеша шагнул к ней. Она привстала, не в силах совладать с собой и, чувствуя всем телом крепость его истосковавшихся рук, открыла глаза.

Глава 17

– Кеша, наконец-то! – воскликнула Фива и, зажмурившись, невольно прильнула к нему, выронив пуговку.

Пуговка прокатилась по полу где-то за изголовьем. Фива была уверена, что находится во власти грёз и Кеша исчезнет, растворится в серебряном мареве. Но он не исчез, и, чувствуя крепость его объятий, Фива опять открыла глаза.

Он стоял на коленях, прижимая её голову к своей груди. Никакого марева вокруг не было, и она, запустив руку в его шевелюру, тихо прошептала:

– Кеша, если это не сон, подними меня.

– Ну, это тяжеловато. Лучше я тебя поцелую, – улыбаясь, сказал он.

Поцелуй получился взаимным и долгим, как затяжной прыжок с парашютом.

– Ещё бы чуть-чуть, и поминай как звали, – восторженно задыхаясь, сказал Кеша и, приподняв Фиву над кроватью, стал подниматься с колен.

В какую-то секунду покачнулся. Она вскрикнула, обхватив его шею, и они вместе повалились на съехавшую с места кровать.

Им было весело, настолько весело, что, несмотря на ушибы, они радовались падению. Кеша, пользуясь случаем, стал целовать её щёки и шею. Фиве было щекотно. Она, смеясь, вырывалась, требуя отпустить её. Потому что теперь была уверена – это не сон, это обыкновенная проза жизни. Будь это сон, они бы не упали.

Разгорячённые Фива и Кеша вскочили с кровати и разом замерли. Если это не сон – тогда что? Переполненная тревогой перед необъяснимой реальностью, которая, случись во сне, не требовала бы никаких объяснений, Фива снова закрыла глаза. Но тут же опять открыла. Мысль, что явь действительно может обернуться сном и Кеша исчезнет, показалась невыносимой.

– Иннокентий, – сказала Фива решительно. (Её потемневшие глаза полыхали отвагой. В этот момент она не слышала своего учащённо бьющегося сердца и голоса своего тоже не слышала.) – Ты действительно думаешь, что я твоя суженая?!

Сейчас Фива чувствовала только Кешу. Чувствовала каждой частичкой, каждой своей клеточкой, причём так всеохватно и объёмно, что уже казалось, что настоящая она – это он.

Сколько это длилось, секунду или долю секунды? Она увидела в его глазах и тревогу, и страх, и надежду! То есть всё, что чувствовала в себе. От неё не ускользнуло и всё внешнее – его новое демисезонное пальто с оторванной пуговицей. И даже армейские полусапожки, набитые снегом. Нет-нет, ничто не ускользнуло. В особенности надежда, которую она услышала, как вскрик сердца, когда Кеша, опустив глаза, вздохнул. Вздохнул с прихлёбом, как бы в разреженном или безвоздушном пространстве.

– Ты вздыхаешь, ты, наверное, не надеешься на меня? – с горечью спросила Фива и констатировала: – Потому что ты думаешь, что ты один, а нас двое – смотри!

Она встала напротив Кеши и потянула за ленточку пеньюара. Оборки на плечах разошлись и, на мгновение задержавшись на груди, точно вода с плотины, пенным каскадом обрушились, накрыв ступни.

Странно – на нём тоже нет одежд, наверное, они в пространстве желаний, извлечённых из её снов.

Они смотрел – глаза в глаза или друг на друга. Ему казалось, что всё происходящее между ними, происходит как бы отдельно от них, в какой-то замедленной киносъёмке. В её глазах, потемневших и ставших иссиня-чёрными, вдруг полыхнуло небесное пламя, изливающееся звёздами. Пространство комнаты покачнулось, и в проницающих и вибрирующих всполохах огня оно раздвинулось до необозримых пределов. Однако эти пределы затягивались белой прозрачной кисеёй, которая, уплотняясь, металлически поблёскивала, словно сети серебристых перистых облаков. Кеша увидел тех, тогда неведомых ему людей (космическую девушку и парня в серебряном комбинезоне), теперь понятных, как всплеск взаимных желаний. Желаний его и Фивы, которые неделимы и неотделимы друг от друга. Потому что вместе они – как бы одна бегущая волна, запечатлённая в тонком мире и явившаяся здесь, в материальном, в образах космических людей.

– Ты видишь их? – спросил Кеша и, взяв Фиву на руки и целуя её глаза, тихо опустил на кровать.

– Я вижу их, это мы с тобой накануне Нового года.

Он опять встал на колени.

– Ты видишь их с закрытыми глазами?

– Да, я вижу, но не их, а нас – это мы, Кеша.

Фива чуть привстала, ищуще, словно сомнамбула протянула руки и, обхватив Кешину голову, прижала к груди. Потом опять тихо опустилась на подушку.

– Ты знаешь, Кеша, мне очень хорошо сейчас. Даже в интимной близости мне не было так хорошо.

Она улыбнулась и неожиданно с горечью сказала:

– Это потому, что ещё никогда я так полно не чувствовала, что мы – одно, одно неразделимое целое.

Какое-то время они молчали. Его голова лежала у неё на груди, и он, прильнув к ней, прижимал её к себе, как высшую драгоценность. Фива была мягко-податливой, и её дыхание и машинальные движения пальцев, теребящих его волосы, навевали такую благость и успокоение, какие он испытывал только в детстве при убаюкивающих прикосновениях матери.

– Ты всё ещё видишь их? Ты всё ещё видишь нас в серебряных космических костюмах? – уточнил Кеша.

– Нет, – сказала она. – Я вижу маленького мальчика и маленькую девочку. Они в леске, у звонкого ручья.

Кеша услышал, как сердце Фивы, как бы в рывке, ударило с такой силой, что её тело вздрогнуло. Пульс участился, он невольно приподнял голову. Нет-нет, тело её было недвижимым, а глаза закрытыми.

Маленькие мальчик и девочка у звонкого ручья – что они делают? Кеша ещё только подумал, а в ответ и его будто кто-то с силой тряхнул за плечи, и сердце, отозвавшись, ускорило свой бег.

– Они сажают синюю луковицу цветка? – спросил Кеша и, закрыв глаза, опять приник к Фиве.

Удары её сердца были всё такими же сильными и, как отзвук эха, гулкими.

– Да. Мы сажаем синюю луковицу цветка, – сказала она.

«Так это была ты?» – подумал он.

В ответ она глубоко вздохнула.

«Ты обещал, что будешь приходить, и мы вместе будем смотреть, как цветок растёт. Ведь луковицу принёс ты, я только помогла посадить».

«Я не смог приходить. Досо́чки , при помощи которых я уходил в сон, у меня отняли – я потерял дорогу и не мог прийти. А ты ходила, ты смотрела, и вообще, как ты сумела войти в мой сон?»

В ответ Фива опять глубоко вздохнула. Она никогда не задумывалась, как это у неё получалось. Теперь-то она знает, что всё это – благодаря бабушке и дедушке. Они у неё не простые, бабушку и сейчас в их деревне по-за глаза называют колдуньей. Но главный, конечно, дедушка. Он оттуда уже являлся вместе с ангелом-хранителем Флором. По повелению Божией Матери являлся. И бабушке на память пуговку оставил со своей подвенечной рубашки. Это с них, с бабушки и дедушки, Фива взяла пример, когда во сне у Кешиного пальто оторвала пуговицу.

Кеша почувствовал, что сон всё шире и шире стал овладевать сознанием Фивы, что речь её замедляется, да он и сам как бы погружается в мягкое серебряное облако.

Воздействие неуёмного желания, подобно воздействию гипноза, в котором материальность сна уже тем реальна, что исключена для сомнений, а потому неопровержима, как истина. Желать и верить – это главное. Если бы человек мог отделять своё бренное тело от биополя, а биополе наполнять изъятой из всех изгибов тела психической энергией, то бренное тело исчезло бы из материального мира, перелилось в биополе. Иисус Христос, Бог наш, смертию смерть поправ, явил нам такую возможность. Его воскрешение – это есть урок нам, что мир тонкий и мир материальный взаимосвязаны и переход из одного состояния в другое обусловлен каким-то высшим чувством, с которым надо родиться. «Может, человеку индиго как раз и дано это», – подумал Иннокентий. И только чтобы не уснуть, спросил:

– А сейчас, Фива, что ты видишь?

– Я вижу твоего отца, он сидит в горнице на стуле, а над ним горит электрическая лампочка под круглым стеклянным абажуром.

– Как странно, – сказал Кеша. – Ты видишь явь сна наплывами? И как в такую явь входить? Тем более что я…

Он хотел сказать – ничего не вижу. Но именно в этот момент увидел в пространстве белого круга отца, а рядом уже известного старца в золотисто-голубом капюшоне. Отец действительно сидел на стуле, а старец стоял. Его тело находилось вне круга так, что были отчётливо видны его сандалии, надетые на босу ногу. Кстати, в освещённом круге они «стояли» в воздухе, не касаясь пола. Старец очень благожелательно и улыбчиво смотрел сквозь штору.

Кеша тоже посмотрел в небольшую щель раздвинутых штор. Он увидел себя, лежащим на кровати возле обогревателя. То есть не увидел, а почувствовал, что лежит на боку, опершись плечом о спинку кровати, подложив под локоть подушку. Через неплотно задёрнутые шторы он пытается увидеть Досточтимого старца в капюшоне и отца в пространстве белого круга. Но их нет. Он шарит глазами, всматривается – ещё несколько секунд назад они находились здесь, под абажуром. Во всяком случае отец. Кеша решил привстать и посильнее раздвинуть шторы, но вдруг почувствовал, что на кровати рядом с ним сидит именно отец. То есть он почувствовал руку, которой он сжимал его колено, а потом снял её. И сразу Кеше припомнился их разговор, он словно бы вошёл в его пространство, ощутив ни с чем не сравнимую грусть.

– Папа, ты думаешь, мама решила уйти в тот невидимый мир, чтобы оттуда помочь устоять мне здесь?

Отец не ожидал столь прямого вопроса, но, кажется, обрадовался ему. Потому что кивнул с готовностью.

– Но зачем? – глубоко вздохнув, сказал Кеша. – Я бы жил там и приходил к вам. Папа, она приходит к тебе?

И на этот раз отец утвердительно кивнул, но уже без прежней готовности. Он смотрел сквозь раздвинутые шторы на пустое пространство под электрической лампочкой и кивал, как бы утверждаясь в каких-то своих дополнительных мыслях.

– Она сейчас здесь, ты видишь её?

Кеша не узнал своего голоса, так чисто и звонко прозвучал он, отражаясь от стен как бы вместе с эхом.

– Успокойся, – отец опять положил руку на его колено. – Видеть близкого человека, пришедшего оттуда или уходящего туда, могут не только индиго или, как принято говорить, экстрасенсы. Это может каждый.

– Но я не вижу, не вижу! – вновь взволновался Кеша.

В его голосе звучала обида, а в отскакивающем эхе распознавались как бы нотки голоса матери.

– Ты и не должен видеть. Я тоже не вижу, но она здесь, – сказал отец и попросил Кешу выслушать ещё один миф.

– Мы, люди индиго , верим в него настолько, что придерживаемся его как главного закона жизни на Земле. В соответствии с мифом сверяем свои поступки. Мы никогда и никого не посвящаем в него. Да, даже своих собратьев. Мы его просто знаем. Мы с ним рождаемся. Он сам вспоминается, когда кому-либо из нас приходится выбирать между миром духа и материальным миром, между жизнью вечной и вечной смертью.

Кеша опять взволновался – ему ничто не вспоминается. Хотя в последние дни столько всего произошло – одни только происшествия в лаборатории чего стоят. Впрочем, в него вдруг вошло какое-то подмывающее изнутри чувство – нет, не подмывающее, а поднимающее. Он словно бы вдруг очутился на дне глубокого колодца, и к нему заглянуло небо, кусочек тёмно-синего звёздного неба, родного и в то же время холодно мерцающего, будто взгляд Аргуса, охраняющего яблоки последней надежды. Этот взгляд как бы считывал с его сердца то, что он прежде чувствовал, но не мог выразить словами, а теперь эти чувства сами собой переливались в слова, поднимающие к звёздам.

Нет-нет, это не его отец. То есть он видит своего отца. А голос чужой, словно вещает с трибуны, подумал Кеша и вспомнил: это голос докладчика с прозрачного диска, попавшего в почтовый ящик. О Господи! Неужто это в нём происходит? Вершится так называемая подземная работа созревания, прежде затворённая оберегом – никогда, не буду, не хочу. А теперь, с боязнью потерять Фиву, сорвавшая препоны и ринувшаяся в русло – всегда, буду, хочу.

– Мы были похожи на плазменные диски. Нет-нет, не подобием. Подобием мы всегда были похожи на людей, потому что мы и есть люди, взыскующие Бога и во имя Его обосновавшиеся на Земле. Да, мы выглядели более утончёнными, более отполированными, что ли, были сверхразвитой цивилизацией, обогнавшей земную на десятки тысяч лет. Но мы никогда не утрачивали человеческих форм. Потому что основа духовной и телесной формы выверялась красотой, а красоту мы чувствовали в первозданности. Сотворённые по Божиему подобию, мы стремились познать Бога, старались во всём приблизиться к Нему. Именно поэтому мы находили красоту в первозданности. Да-да, именно поэтому. И именно поэтому мы берегли своё подобие, и именно поэтому мы оказались на Земле. Конечно, многие племена наших собратьев находили телесную красоту в функциональности форм, подсказанных изощрённым разумом. С течением времени они настолько себя обезобразили, что уже походили на осьминогов, медуз и ящериц, вместе взятых, – в общем, на всё что угодно, но только не на самих себя, – жалкое зрелище.

Итак, мы, люди индиго , никогда не отличались своим подобием от людей. И всё же были похожи на плазменные диски. То есть мы использовали каждый миллиметр, каждую частичку своего физического тела как информационный носитель. Начиная с шести лет мы проращивали в себе такие информационные кристаллы, что каждый из нас мог не только прослушивать Вселенную, но и передвигаться в космосе без физических аппаратов. Мы прибыли сюда, на Землю, потому что нуждались в пространстве Земли так же, как она нуждалась и нуждается в пространстве нашего космического разума.

Мы оставляли и развивали в себе только те чувства, с которыми рождались. Познавая Бога, мы отказались от возвращения на материнские планеты. Мы опасались, что наши соплеменники, превратившиеся в монстров, установят через нас устойчивую связь с информационным полем Земли и погубят её. И мы отказались от своих информационных потоков, сопутствующих нашей вездесущности. Так мы утратили способность к возвращению домой. Мы понимали, что здесь не обошлось без вмешательства наших соплеменников. А когда пресёкся поток иммигрантов с материнских планет, мы поняли, что, готовя гибель для нас, они уничтожили себя. Нет, нас не радовало, что отныне Земля – наша единственная родина. Но мы были удовлетворены тем, что зло наказано, и ничто уже не мешало нам соответствовать человеческому образу.

Опасаясь потерять новую родину, мы вымолили у Бога возможность в наиболее трагические времена, грозящие земному разуму гибелью, рождать особо одарённых людей, способных быть Звёздным Спасом грядущему небу и земле. Способных посещать прошлые миры материнских планет, миры, которые запечатаны и выветриваются как исчерпавшие себя. Миры, подобные миражам в пустыне, возникающим в пустоте и в пустоте исчезающим, потому что в них нет живого времени, а только пергамент пространства, свёрнутого в мельчайшую световую корпускулу.

Теперь мы не остерегались зловредных братьев и поставили целью превратить Землю в колыбель человечества. Нашей главной сутью был девиз, как у мушкетёров: один за всех и все за одного. Мы учли всё, чтобы стать истинными землянами, и вместе с ними начали своё восхождение к настоящей цивилизации – с первобытного огня.

В трагические времена под влиянием Божией воли или так называемого спасительного тяготения светил среди землян рождались мы, люди индиго. Люди с особой миссией , миссией, которую являл миру или отворял самый лучший, самый продвинутый из нас – Звёздный Ключик или Звёздный Спас. Пять цивилизаций сменилось на Земле. И всякий раз, спасши человечество и Землю, люди индиго исчезали, уходили, как сквозь песок. Они не смели творить новую цивилизацию, потому что вместе с ними, как атавизм, всякий раз являлись братья-монстры – неистребимый каинов род.

Глава 18

Отчётливый стук калитки и скрип снега под окнами вернули Кешу и Фиву в настоящее. Оно было странным, словно они находились в уплотнённом световом вихре из каких-то непонятных отражений – то ли расфокусированных зеркал, то ли сверкающих металлических кружев. Вращаясь, словно глубинная водяная воронка, свет скрадывал очертания предметов так, что Фиве и Кеше казалось – они одни в пространстве. Может быть, в комнате, а может, и в чистом поле. Но самым удивительным было, что они определённо и точно знали – это вернулась Ксения Баклажкина. Она решила, подобно Фиве, остаться дома. Потому что вспомнила, что её ухажёр, врач « скорой помощи », обещал подмениться и сразу после обеда зайти за нею – они сходят на какой-нибудь фильм. Да-да, самым удивительным было, что они знают не только о внезапном возвращении Ксении, но и о её планах.

Сейчас она поднимется по лестнице, откроет дверь, и что делать им? Стыд, страх и ужас в мгновение ока переплелись в неразделимый клубок чувств – всё, они погибли! Кеша своим присутствием осрамит Фиву, ведь подруги ничего не знают о нём, что они подумают?

Скрипнула ступенька лестницы, обозначив шаг Ксении Баклажкиной, на который тут же отозвалось напряженное сознание. Кеша невольно закрыл глаза, разгоряченно решая, что же предпринять, чтобы не подставлять Фиву. Наверное, именно в такие минуты человеческий мозг почти мгновенно совершает тысячи операций, подумал Кеша. И отметил: какие необязательные мысли приходят в голову, когда каждая из них должна быть стопроцентно обязательной.

Он потянулся к Фиве, чтобы приобнять и успокоить её – в конце концов, они переедут жить к нему, в его квартиру. Впрочем, дело не в квартире, мысленно возразил себе. Тут придётся объясняться: каким образом он оказался здесь, в данных апартаментах? Ведь Ксения вернулась почти сразу.

Кеша открыл глаза, готовый, если понадобится, защитить Фиву. Но вместо неё увидел пустое пространство каких-то световых наплывов. Словно слепец, внезапно утративший ориентацию, выпростал руки и едва не вскрикнул, ощутив окно электрички, а за стеклом – скользящие волны сугробов, которые он принял за какие-то световые наплывы. Нет, не какие-то, а вполне определённые наплывы её пеньюара, подумал Кеша и улыбнулся необязательности мыслей, которые, как ему показалось, иногда во много раз лучше обязательных.

– Фива, ты слышишь меня?

– Да, я слышу тебя.

Она слышала его в ударах сердца, отдающихся в висках.

– А ты? Где ты сейчас? – спросила она.

– Я в том же прежнем полупустом вагоне и у того же окна. И ещё в том же пальто без пуговицы и тех же армейских полусапожках, и тоже слышу тебя.

Да, он тоже слышал её в каждом ударе сердца.

– Кеша, приходи сегодня на встречу старого Нового года. Я буду ждать тебя. Всегда, буду, хочу !

– Это правда, – улыбаясь, согласился Кеша.

И они, будто всё ещё находясь рядом, произнесли вместе, как клятву, как спасительное заклинание: всегда, буду, хочу !

Некоторое время молчали, проникаясь приятным ощущением единения – между ними не было ни времени, ни пространства.

– Странно, но теперь я слышу откуда-то ещё стук колёс, – удивилась Фива.

Она хотела спросить: слышит ли он приближающиеся шаги на лестнице? Но Кеша опередил – да, слышит.

Отворилась дверь, и с безапелляционной категоричностью прозвучало:

– Подъём! Хватит дрыхнуть…

Далее произошло какое-то непонятное, мельтешащее вибрирование звука, и голос исчез, пропал, словно раздавленный свинцовым каблуком. И в ту же секунду Кеша почувствовал на своём плече чью-то тяжёлую руку и запах застарелого винного перегара.

– Человек, человек хороший, отойди-подвинься – ты свет застишь.

– Ой, он просвечивается! Изыди, сатана, изыди! – вскричала женщина в годах, закрываясь прозрачным пустым пакетом, который невольно напомнил о диске из почтового ящика.

– Матушка, успокойся. Со мною тоже такое случается. На, употреби лекарство – живая вода !

Заросший мужчина неопределённого возраста в какой-то сосульчатой ёжиковой шапке и продольно простроченном надувном бушлате одной рукой усаживал Кешу рядом с собой, а другой – совал в лицо женщине металлическую фляжку.

Кеша, не оговариваясь, сел, чтобы не привлекать повышенного внимания. И получилось как раз у окна и как раз прижавшись лбом к стеклу, то есть попал в то же пространство, в котором находился накануне, когда ехал из дому в Москву. Даже поза была прежней и настолько удобной, настолько соответствовала его состоянию, что невольно подумалось: наконец-то он опять в своей тарелке. И женщина в годах, и мужчина неопределённого возраста как-то сразу отстали от него, утратили интерес, словно он вдруг выпал из поля зрения. И Кеша вспомнил – не они ли прошествовали по лестничной площадке, когда он рассматривал диск?

– Палёнка? – спросила женщина, откручивая громоздкую пробку, которая попутно была походным стаканчиком.

Кешу поразило необыкновенно синее мерцание перстня на её указательном пальце. Индиго, синь , подумал он.

– Да Бог с тобой, матушка, – живая вода из города будущего !

Матушка поднесла фляжку к носу и с явным удовольствием втянула запах, очевидно, ректификата.

– Питьё хорошее, но для меня недостаточное. Мне для прогрева костей рекомендована водочка, оптимально рассчитанная самим Дмитрием Ивановичем Менделеевым, – тридцать восемь градусов. А уж если живая вода , то непременно из родника у вечного дерева или, на крайний случай, из речушки, что в Горном Хуторе близ Черниговки.

– Но брать воду у вечного дерева , а тем более в Горном Хуторе , запрещено самим Председателем Правительств Земли, – протянув руку за фляжкой, рассердился мужчина.

– Пэ-пэ-зэ, – усмехнулась наголо стриженная женщина и отстранила его руку. – Не кипятись, этот недостаток мы сделаем преимуществом.

Она наполнила стаканчик и, вынув коробочку, выстрелила таблеткой под язык. Потом быстро, что называется залпом, опрокинула стаканчик с живой водой и, как бы внимая его продвижению по пищеводу, замерла. Наконец, вздрогнув, так глубоко сморщилась, что на лице остались только стриженный лоб и кончик подбородка, а глаза, нос и рот исчезли, уползли куда-то вглубь. Глядя на неё, и мужчина сочувствующе сморщился и тоже как бы спрятался в невыразимо кислой гримасе. Вдруг как по команде вместе вдохнули полной грудью, и их лица – смятые мячики – упруго выпрыгнули, раскрылись, словно выдавленные сжатым воздухом.

– Ну как? – спросил мужчина и, нетерпеливо выхватив стаканчик, налил себе.

– Бэнэ вэртат! Успехов тебе ! – сказала женщина в годах и, вынув носовой платочек, аккуратно вытерла слёзы.

Один за другим, не прерываясь, мужчина опрокинул два стаканчика и, закрыв фляжку, весьма ловко спрятал её в своём надувном бушлате, очень похожем на матрас.

Кешу заинтересовала своеобразная парочка, которая, как водится в таких случаях, затеяла разговор «про жизнь». Что-то знакомое и отталкивающее он почувствовал в их присутствии. Чтобы понять суть разговора, невольным свидетелем которого стал, решил воспользоваться своими способностями в телепатии. Однако воспользоваться не удалось. Мысли мужчины были неуловимы, то есть похожи на сентенции доморощенного учёного, вдруг вкусившего с ректификатом углублённые азы восточной философии.

– Я всё уже знаю, однако хочу послушать вас. Вы не такая простая, какой представляетесь.

Мужчина опасливо оглянулся и как-то так приглашающе покивал сосульчатой шапкой, что женщина, повинуясь, беспрекословно придвинулась к нему.

Она придвинулась, и Кеша ужаснулся: неужели есть хоть какая-то связь между диском о земных цивилизациях и этими, утрачивающими человеческий облик бомжами?!

– А откуда вы всё уже знаете, позвольте вас спросить? – с неожиданной при таком беспрекословном повиновении строгостью поинтересовалась женщина.

Эта строгость была не то чтобы неприятна своей неожиданностью, в ней ощущалась угроза. Нет, не мужчине в сосульчатой шапке, а кому-то как бы присутствующему здесь и в то же время недосягаемому.

– Раз вы всё уже знаете – тогда ответьте: кто я? Что я? И зачем? То есть откуда?

Теперь в голосе женщины прозвучало самодовольство – она не сомневалась, что мужчина в ёжиковой шапке никогда не догадается: кто она и откуда?

Кеша оторвался от стекла, чтобы внимательнее посмотреть на странную женщину, и вновь услышал истошный крик:

– Изыди, сатана! Изыди!..

– Что, опять просвечивается? – весело хихикнув, удивился мужчина, откровенно разглядывая Кешу и попутно извлекая из надувного бушлата фляжку с так называемой живой водой.

Чувствовалось, что мужчина доволен. Кто эта женщина и откуда, теперь для него не имело значения. Главным было, что она перебрала – налицо все признаки белой горячки.

Однако женщина резко отстранила фляжку, уставилась на Кешу. Он опять повернулся к окну, чувствуя лбом приятный холодок стекла и ещё ни с чем не сравнимое ощущение – он спрятался в так называемой своей тарелке. И сразу женщина и мужчина забыли о нём, словно он испарился, исчез, словно он только лишь пустое место и его настоящего, реального здесь нет и никогда не было.

– Так вот, я сама скажу – кто я, что я и откуда. Вам придётся запастись терпением.

– Ничего, время есть, – сказал мужчина в сосульчатой шапке и для убедительности постучал указательным пальцем по часам.

– Это началось с первым появлением астероида Фантом в 2008 году. Или, как его называют в народе, Фантомаса.

– Позвольте-позвольте, а сейчас какой год? – заинтересовался мужчина.

Не обращая внимания на вопрос, странная женщина продолжала:

– В 2029 году астероид вдруг появился со стороны Солнца. Его заметили в тридцати тысячах километров, когда он уже сбил несколько спутников и удалялся от Земли.

– Позвольте-позвольте, я настаиваю – сейчас на дворе какой год? Это очень важно.

– Для председателя, для пэ-пэ-зэ?!

Странная женщина уничтожающе взглянула на мужчину в сосульчатой шапке.

– Поймите, в 2036 году впервые даже скальные кремниевые породы планеты стали раскалываться и раздвигаться, не имея на то никаких видимых причин. Вам не приходило в голову, что наш мозг – своеобразный магнит. Накапливает, накапливает магнетизм, а потом, образно говоря, «бэмс», и ваше состояние переходит в иное качество. И, к сожалению, качество, не всегда лучшее для homo sapiens. Все эти планетарные кризисы, войны, революции прежде всего происходят в мозгах. Своего рода внезапный парниковый эффект – атмосфера переворачивается, а вместе с нею переворачивается и наше понимание своей сути. Такое на Земле уже не раз бывало и опять надвигается.

– Позвольте-позвольте! Пэ-пэ-зэ таких установок не давал, он обидится и не воссоединит нас.

– Позвольте не позволить! – строго сказала женщина. – Многокилометровые впадины, как бы рассечённые алмазным клинком и заполненные кипящей водой, вдруг выстроились в «чертёж», легко читаемый с орбиты Международной космической станции (МКС). «Чертёж» отчётливо обозначал путь продвижения астероида, точнее, его тени по поверхности Земли. Этот факт и сейчас замалчивается, держится в строжайшей тайне всеми спецслужбами мира. Но именно эти внезапно явленные шрамы планеты подсказали учёным, что Земля – живая. Что её тело имеет в качестве Северной и Южной Америки – ноги. В качестве рук – текучесть океанов. А её голова, точнее мозг, – это не что иное, как полушария Европы и Азии.

– Забавно, а руки и ноги и другие органы могут меняться местами? – хихикнул мужчина. – Превращаться в студень-улитку?

– Всё может меняться. Конечности теряются и отрастают. Перестраиваются и меняются все формы тела. Но полушария практически никогда не подвергаются перестройке. Потому что неизменна личность – узнаваемый образ Земли. Земля скорее погибнет, чем изменит свою узнаваемость, потому что иначе это будет уже другая планета. И присутствие человека разумного, homo sapiens, в этом узнавании имеет первостепенное значение. Потому что пока жив наш мозг и не утрачено сознание, мы способны осмысливать себя, своё я. Так и Земля. Человек, homo sapiens, есть её лучшее произведение. Поэтому, готовясь к новому небу и обновляясь в катастрофах, единственное, что она оберегает и оставляет неизменным, – своё я, своё сознание, свои полушария, и в особенности полушарие, ответственное за её узнаваемый образ. То есть правое полушарие – Азию, регулятора образной системы, её информационного потока, так сказать, регулятора планетарной речи.

Когда правители государств так называемого золотого миллиарда поняли, что Земля живая и вероятность столкновения с Фантомом достаточно велика, тогда-то и началось молчаливое великое переселение народов. Мы действуем интуитивно, но в основе нашей интуиции – потребность Земли в сохранении своего узнаваемого статуса, статуса третьей планеты Солнца.

Голос женщины точно голос диктора, подумал Кеша. Кто она, эта женщина с индиговым перстнем ? И кто он, этот мужчина непонятного возраста с фляжкой неведомой жидкости. Неужели и они какая-то часть его сущности, ещё не освоенной им самим? А может быть, уже частично освоенной Бэмсиком?!

Кеше очень хотелось оглянуться, но он пересилил любопытство. Опасался, что странная женщина опять поднимет крик, а главное, прервёт повествование, в котором обещала разъяснить, кто она и зачем.

– Борьба с иммиграцией? Никакой борьбы! Всё это только способ отгородиться, отвлечь внимание от других глобальных проблем.

Женщина наклонилась к ёжиковой шапке (во всяком случае, так показалось Кеше) и стала вещать хотя и полушёпотом, но с тою же дикторской бесстрастностью.

По её сведениям, некоторая часть китайцев, которые заготавливают и переправляют лес Дальнего Востока к себе на родину, на самом деле никакие не заготовители, они есть часть будущего золотого миллиарда, разворачивающего и обустраивающего строительство своих новых китайских городов на территории России. Новая Япония уже практически переехала в прибрежные районы Охотского моря. Требуют своего места Новая Индия, Бразилия, Филиппины, Индонезия. Великая Америка условливается с Россией о заселении Восточной Сибири. Грядёт великое переселение народов. Собственно, не грядёт, а идёт. Люди уже не верят правительствам и на свой страх и риск, преодолевая кордоны, перебираются в Россию. Такое уже не единожды бывало – расположение звёзд возвращает людям генетическую память. Сегодня каждому жителю Земли Россия представляется землёй обетованной, страной всеобщего благоденствия. В самом слове, в самом звуке «Россия» разноплеменным людям мнится божественная музыка, воспевающая жизнь человеческую.

Что касается её необыкновенного перстня с сапфиром (Кеша почувствовал пронизывающий взгляд в затылок), она приобрела его в Тель-Авиве, на распродаже русской коллекции музея компании «Де Бирс».

– Выходит, матушка, что ты – «возвращенец»?

– Да, выходит. Мои предки были «невозвращенцами», а я – как видите!

– И всему виной Фантомас? Но где гарантия, что он пощадит Россию?!

– Гарантий нет, но нет и не может быть доказательств, что он вообще столкнётся с Землёй. А вот свидетельства, что вся Солнечная система вошла в новый круг космических энергий и Земля как живое тело, перестраивается, чтобы, как мы говорим, выжить в этих новых условиях, – факт, факт неоспоримый. И этот факт будет сопровождаться земными катаклизмами с исчезновением с лица Земли множества островов и огромных площадей суши. Впрочем, из вод Ледовитого океана явится миру новый континент, Новая Атлантида – Новоро́ссия.

Господи, что за чушь, что за бред, сердито подумал Кеша и тут же одёрнул себя; может быть, это как-то связано с перестройкой организма, овладевающего новыми возможностями? В общем, не надо паниковать, даже если это какая-то засоряющая мозги дезинформация.

А между тем женщина продолжала:

– Но самое необыкновенное и удивительное, что, изменяясь, Земля извлечёт из своей «памяти», из своих информационных недр изменённое время. Да-да, Земля многое может. В замкнутых пространствах, в этих пещерах времени, а точнее, временных оазисах смещённого будущего и прошлого, человечество способно укрыться и пережить трагедию. Девятисекундное настоящее будет заполнено трагедией столкновения с астероидом. И эта трагедия, её «чертёж» уже запечатлён на лике Земли. Будущее, в его нынешнем понимании, уже не повторится никогда. Новое будущее для homo sapiens начнётся из прошлого, минуя трагедию столкновения с Фантомом. Спасённое человечество, прорвав пергамент времени , вдруг явится или проявится в будущем. Оно как бы выпадет в осадок. В осадок – из ничего! А на самом деле из временны́х оазисов, воссозданных Землёй для нашего спасения.

Тогда же явятся и остатки ушедших племён. И удивительных животных, когда-то населявших Землю и заблудившихся во времени. Целые цивилизации затеряны в неповторимых временны́х вибрациях Земли.

Горы и долины, леса и пустыни, вода и суша, звери и человек будут посещать реальный мир настоящего, то есть время трагедии будет вторгаться, наслаиваться на время запечатлённого прошлого до тех пор, пока не установится на всей планете единая вибрация. Именно с неё начнутся новая земля и новое небо , а ещё новый человек – индиго . Люди будут объединяться не по расам и нациям, а по вибрации души. По ней они смогут настраиваться на пребывающие и канувшие в Лету континенты. Всё от Земли, от её информационных потоков. Пять органов чувств и пять континентов. Впрочем, органов чувств – шесть. Но так же как материк Антарктида скрыт под многокилометровым слоем льда, так же скрыто в нас и шестое чувство. Однако дети индиго  – первые ласточки нового дня – уже поднялись, повзрослели, уже осваивают его. Потому что всё от Земли – и новое небо, и новое чувство.

– Выходит, что Фантомас в любом случае только отвлекающий манёвр? Некая глобальная, но невероятная катастрофа, афишируемая с целью прикрытия других, неумолимо надвигающихся, вполне вероятных и неотвратимых катастроф?

– Именно это я и пытаюсь втолковать.

– Пэ-пэ-зэ этого не одобрит. Только взрыв и – Конец света.

На этот раз Кеша почувствовал почти физическое прикосновение к затылку, его словно бы ударило током. Отдёрнув голову, он оглянулся, готовый принять сумасшедший вопль и выстоять. Но вместо странной женщины и мужчины в бушлате, похожем на матрас, он увидел полностью пустой вагон.

На деревянной лавке, чуть-чуть постукивая от колебаний вагона, лежала фляжка ректификата или так называемой живой воды. А рядом, на пакетике с диском, лежал изящный сапфировый перстень .

Глава 19

Фива, обычно не реагирующая на остроты Ксении Баклажкиной, не принимающая их близко к сердцу, на этот раз демонстративно повернулась к стене, неуклюже натянула на себя одеяло.

– Ты что, девонька, голая? Никак мастурбировала? Гу-гу-гу! Срочно бойфренда будем искать.

Вначале Фива съёжилась от грубости и глупости. А потом её стало колотить от внутреннего смеха. Она поняла, как рождаются Ксенины шутки. Первая фраза у неё – результат бестолкового мышления такой же, как она сама, провинциалки, начитавшейся глянцевых журналов. А вот вторым заходом, после некоторого осмысления ситуации, она уже шутит, так сказать, осознанно. Обещание искать бойфренда вписывалось во второй заход, потому, наверное, и рассмешило Фиву до коликов.

– С тобой всё в порядке? – поинтересовалась Ксения.

– Всё, даже больше, – кутаясь в одеяло, Фива продолжала заходиться в смехе.

– Нет, не всё, – возразила Ксения и, присев на кровать, резким рывком сдёрнула одеяло.

Нет, Фива не взвизгнула и не скукожилась в постели. Напротив, подняла руку навстречу Ксении и открылась упругой грудью, вынырнувшей из толщи текучих белокурых волос. Да ещё глаза её, потемнев, полыхнули синью и блеском голубых белков. Вскочившая Ксения охнула и выронила одеяло. Фива, слегка вытянувшись, запустила руку под кровать и, нащупав пеньюар, накрылась им – словно ушла под волну.

– Ничего себе! – простонала Ксения. – Да ты же свет-красавица, принцесса! А я и не знала, что такие… бывают!

Она бросилась в умывальную к зеркалу, но в дверях вдруг остановилась.

– Да я теперь боюсь на себя смотреть. Это Агриша у нас смельчак, в себя, Квазимоду, влюблена без памяти.

Теперь они вместе залились весёлым смехом. При этом Ксения не переставала сожалеть, что Фива не имеет парня.

Такое добро пропадает, и, что интересно, удивлялась она, ни Агришин дантист, ни её Кислородный Баллон ни разу не заинтересовались Фивой, не обратили на неё никакого внимания. Она сама как бы впервые увидела её – нет-нет, они с Агриппиной будут искать для неё бойфренда.

Ксения вдруг резко умолкла, словно налетела на невидимую стену, и, обнажив руку по локоть, поднесла её к Фивиным глазам.

– Смотри, девонька, на эти вздыбившиеся волосики, – переходя на шёпот, сказала Ксения. – Я вдруг подумала, что ты – колдунья. Умеешь глаза отводить – волосики-то от страха и встопорщились.

– Ты что, совсем уже?! – надевая пеньюар, сказала Фива и, стараясь не выдать внезапного волнения (ей показалось, что Ксения догадалась про её Иннокентия), прошла в умывальную комнату.

– Да, я совсем уже, – заканючила Ксения. – Ты сама рассказывала про свою бабушку.

– Ах ты вот о чём!

Фиву охватила безудержная радость.

– Прошу посредников не беспокоиться, у меня есть парень.

Она засмеялась, и от её глаз вновь полыхнуло голубым сиянием.

– А хороша-то, хороша! – восторгнулась Ксения и, словно бравый молодец, подкрутила воображаемые усы. – Смотри, Фива, смотри!

Ксения вновь указывала взглядом на свой оголённый локоть.

– Ну-ну, что на этот раз напугало? – всё ещё смеясь, спросила Фива.

– Хахаль, хахаль твой напугал.

– То есть? – посерьёзнела Фива.

Ей опять показалось, что Ксения каким-то образом догадывается о Кеше.

– Я вдруг подумала – если твой, объявившись, превратил тебя из гадкого утёнка в прекрасную лебедь, то, может, и меня превратит?

– А ты-то здесь при чём?! – внезапно даже для себя рассердилась Фива.

– При том, что и я хочу быть прекрасной лебе́дью.

Худая и мосластая, она, подпрыгнув, замахала руками, подражая знаменитой приме-балерине. И это было весьма смешно, но не рассмешило Фиву. Она внутренне подобралась, как бы готовясь к прыжку.

– Ну и будь ле-бе́дью, но при чём тут мой?!

Споткнувшись на слове «лебе́дью», Фива должна была хотя бы улыбнуться, но она не улыбнулась.

– Да ни при чём. Просто я представила: что мой хахаль увлечёт меня так же, как тебя твой. И, знаешь, мороз по коже. Я, как и ты, стану прекрасной птицей, гу-гу-гу.

Ксения, опять подпрыгнув, замахала руками-крыльями подобно приме-балерине. И вдруг замерла.

– Или ты думаешь, что мой Кислородный Баллон может сделать меня только прекрасной бе́дью?

Они хохотали до слёз. Это был какой-то приступ смеха. И всякий раз, когда смех иссякал, кончался, стоило кому-либо из них сказать «бе́дью», как безудержный смех начинался снова.

Этим смехом они как бы породнились, стали ближе. Ксения выложила Фиве, что созванивалась со своим Кислородным Баллоном и договорилась, что сегодня он подменится и сразу после обеда (в час дня) зайдёт за нею – они сходят куда-нибудь в кино. Всё это было известно Фиве, потому что открылось как некое телепатическое действо, в чём-то схожее с их единением в общем смехе. А потому усвоенное как нечто само собою разумеющееся.

– Ксюш, – сказала Фива и невольно сделала паузу.

До этого она не допускала столь дружеского обращения ни к Агриппине, ни тем более к Ксении, хотя и более искренней, но более грубой.

– Да-да, Ксюш, – повторила она, как бы утверждаясь в правильности избранного тона. – Не понимаю – хахаль, хахаль, или даже Кислородный Баллон. У твоего парня что, нет нормального имени?

– Нормального нет, гу-гу-гу! – отозвалась Ксения.

– А ненормальное что, хуже, чем Кислородный Баллон?

– А как ты догадалась? Гу-гу-гу!

Фива улыбнулась.

– Неужто есть связь между его именем и – «бе́дью»?

Они вновь стали хохотать. При этом Ксения так утвердительно кивала головой в такт «гу-гу-гу», что создавалось впечатление, будто она уже стала птицей и клюёт эту невидимую связь.

– Сатир. Его звать Сатир! – внезапно изрекла и умолкла.

Фива тоже перестала смеяться. Она не поверила, что бывают такие странные имена. Однако и её имя достаточно редкое. В общем, ей довелось узнать, что Кислородный Баллон считает своё имя транспарентным, то есть с прозрачным намёком на похотливость и разврат. Но на самом деле он не такой.

– На самом деле его можно звать Сатур, что в переводе с латыни означает «сытый», – сказала Ксения.

И призналась, что называет его Кислородным Баллоном из-за накопившейся злости. Потому что невозможно слушать, с каким упоением он рассказывает, как ласково и осторожно берёт баллон на руки. А потом на руках несёт в укромное место и там производит с ним какие-то интимные манипуляции.

– Может быть, раздевает? Гу-гу-гу!

Она поведала Фиве, что однажды напрямую сказала, что не считает себя хуже какого-то кислородного баллона.

В ответ на откровения Ксении Фива пообещала, что при удобном случае познакомит её и Агриппину со своим Иннокентием, только пусть они не расспрашивают заранее. Вот это «не расспрашивают заранее» она произнесла с таким чувством, что Ксения воскликнула:

– Э, девонька, да ты втрескалась!

В ответ Фива едва заметно улыбнулась и, напомнив, что встречу Нового года по старому стилю никто не отменял, призвала Ксению помогать готовиться к вечеринке.

Оставшись один, Кеша находился в каком-то странном оцепенении. Он не чувствовал себя, точнее, своего присутствия в вагоне. Он пребывал в каком-то трансцендентном состоянии вне мира и вне осознания себя отдельной личностью. И в то же время отчётливо видел резко эманирующий сапфировый перстень (на пакетике с диском синь камня разливалась, как на воде). Фляжку с так называемой живой водой (мерно постукивающую и булькающую содержимым). Но особенно его занимало созерцание пустого вагона, который не был пустым. Пассажиры отсутствовали, существуя в таком же, как и он, неуловимом пространстве, которое он ощущал маленьким, как горчичное семечко, а может, и меньше. Однако много больше этого вагона и даже поезда, как бы мчащегося в пространстве, а на самом деле стоящего на месте и по направлению его мысли (изменяющей угол зрения) то уменьшающегося, то увеличивающегося.

– Освобождённая человеческая душа в сто тысяч раз меньше верхушки самого тонкого волоса – утверждают сторонники «Бхагавадгиты». А ещё есть утверждение, что в здоровом теле здоровый дух. Тогда в большом теле должна быть большая душа, однако некоторые тела подобны зомби.

– Совершенно неуместная ирония. Кто ты, заговоривший со мной? – мысленно спросил Иннокентий, не чувствуя ни страха, ни удивления, ни даже любопытства.

И тут же, созерцая себя извне, отметил: наверное, так разговаривают между собой камни.

– Очень точное наблюдение для камней, умеющих, подобно компьютеру, общаться «по умолчанию». Но есть камни другого рода: маленькие и большие, большие и сверхбольшие, сверхбольшие и гиганты – фантомы, которые являются носителями разума иных галактик, разговаривающих на языке реального контакта, то есть физического столкновения. Они оставляют после себя изменившееся время и пространство в виде новых энергетических полей и кратеров, которые, как эхо взаимопоглощающихся вибраций, постепенно обретают общую вибрацию, соответствующую изменившемуся времени. Некоторые люди (их называют индиго) унаследовали от пращуров с иных планет особую энергию духа, благодаря которой могут волевым усилием или даже одним своим присутствием изменять качество вибрации.

– Ты ушёл от ответа – кто ты?

Иннокентий машинально надел перстень на левый мизинец, а пакетик с диском сунул в карманчик для носового платка. Зачем-то встряхнул фляжку, стал откручивать пробку. Его действия были математически выверенными, но безотчётными, как действия лунатика. Всё его внимание было обращено к разговору, он ждал.

– Нет, я не ушёл от ответа. Для высшего знания не существует вопросов – есть только желания. Ты хотел научиться пользоваться своими сверхчувственными возможностями подобно тому, как пользуешься зрением, обонянием, слухом, осязанием, вкусом. Но для чего, с какой целью?

– Ты спрашиваешь?! Стало быть, к высшему знанию ты не имеешь никакого отношения.

– Какая железная логика! Но я что-то слышал о новой земле и о новом небе , на которые попасть значительно труднее, чем пройти через игольное ушко. Кстати, здесь никакая логика не поможет, здесь нужна мотивация. Ведь нет никакой логики в том, что желание спасти одного человека, по сути, равнозначно желанию спасти всё человечество. Сверхчувственность в некотором смысле как чувство вкуса. Чтобы прочитывать сверхчувственное знание, надо, подобно дегустатору, обладать опытом, чутьём улавливать весь спектр качеств дегустируемого предмета. Впрочем, опыт индиго  – интуиция. А в основе интуиции – инстинкты. А в основе инстинктов – запечатлённый опыт. Опыт и опыт тысяч поколений эволюционно продвинутых людей.

– Что-то подобное я тоже уже слышал, точнее, представлял себя конечной пылинкой на самом верху гигантской пирамиды. Пылинкой, идентичной мириадам пылинок, но то, что среди них она самая верхняя и самая конечная пылинка и понимает своё главенствующее положение среди них, – это обособляет её. Наделяет новым качеством – информированностью.

– Вот-вот, остановишься у какого-нибудь камня или пирамиды, усилишься их энергией – и ты уже в настоящем. Не девятисекундном, а вечном, в котором прошедшее или будущее всего лишь вектор направления. А вектор – это знание, но и незнание имеет смысл. Весь растительный и животный мир, все они ближе к Богу. Они, как и Он, живут вне времени. Человеку же дано чувство времени. Люди, скрывавшиеся во время войны в катакомбах, круглосуточно были лишены солнца. И что же? В них включались биологические часы, отмерявшие в сутках не двадцать четыре часа, а тридцать шесть. Срабатывал биологический инстинкт отсчёта неземного времени. То есть когда-то, до всемирной катастрофы или катастроф, Земля вращалась вокруг Солнца гораздо медленнее. А может, тут виною инстинкты сынов Божиих, прилетавших с планеты Неборо́беН и бравших в жёны дочерей человеческих? И утраченные секунды способствовали появлению новых людей. В древности – кроманьонцев.

– Ты уходишь от ответа – кто ты? Без ответа любое знание опасно, точнее безответственно, потому что безлично. Тем более идеи, навеянные безличным знанием. На Земле много различных людей, но каждый принадлежит какому-то конкретному этносу, национальности.

– Но идеи не имеют национальности. Идеи принадлежат культуре, а планетарная культура – это культура общечеловеческая. И вне её не может развиваться ни один этнос.

– Кто ты?
– Ты прекрасно знаешь, что ты – это я, а я – это ты. Из личинки-человека, самой прожорливой стадии разума, созревает бабочка-спасительница от него самого.

Наполнив пробку-стаканчик ректификатом, Иннокентий осушил его.

– Меня всегда интересовали муравьи и пчёлы. Каждый муравей и каждая пчела являются носителями общей, так сказать, стратегической идеи. Идеи выживаемости муравьиной колонии или пчелиной семьи. Этот инстинкт подчинения настолько глубок в каждом муравье и пчеле, что невозможно представить себе одинокого муравья или пчелу. Кажется, что у них одна душа на всех. С людьми так не получается. Вполне возможны – толпы одиноких. И не только в лепрозориях. Люди, спешащие в храмы, – каждый идёт сам по себе, а собравшись, вопрошают Бога единой молитвой. Стало быть, люди идут к Богу, чтобы почувствовать единство душ и как откровение единую душу. Единую душу человечества легче спасти.

– Но и потерять легче, если она не вписана, скажем так, в голограмму Земли.

Обычный компьютерный диск – это своего рода конкретный понятный предмет, с которого человек научился считывать записанную на него информацию. А плазменный – это такой, с которого и Земля, и люди могут считывать свою жизнь. И камни, и деревья, и всякая земная тварь – они суть плазменные диски. То есть энергетические поля, которые пока не доступны человеку. Сегодня он не видит не только запечатлённого в них, но и реально происходящего. То есть видит лишь в материальном мире, который в сравнении с миром тонким, то есть миром невидимым, чрезвычайно мал, практически ничтожен. По сути – человек слеп.

– Кто ты? – опять спросил Иннокентий.

Ответ последовал тотчас.

– Я – очень маленькая частичка тебя, меньше самой меньшей, и потому могу находиться во всём, в самом воздухе, которым ты дышишь. А потому я больше тебя, точнее, объёмнее.

– Но самая маленькая частичка не может находиться сразу во всём.

Иннокентию хотелось сказать, что это не логично, но он вдруг почувствовал, что аргументы логики в данном случае не убедительны.

– Ты уже освобождаешься от обручей личинки и скоро почувствуешь, что ты есть частичка в Боге. Ты же не станешь отрицать того, что Бог вездесущ и может находиться сразу везде и во всём?

– Нет, отрицать не стану. Но самая маленькая частичка меня, меньшая самой меньшей по величине, должна будет уравняться с Вездесущим, а это уже искушение.

– Никакого искушения, потому что главное – не величина в Боге, а узнаваемость, память о Боге. Всегда, буду, хочу  – это память и узнаваемость.

– Вот именно – всегда, буду, хочу , – сказал Иннокентий, надавливая на вещие слова потому, что инстинктивно ощущал исходящее от них пространство, необъятно огромное и разбегающееся во все стороны.

Он внутренне рванулся, услышав треск рвущегося полотна. Он увидел себя рядом с Досточтимым Отцом , старец прикасался к его темени металлическим жезлом. Это был треск электрического разряда, пробежавшего по металлу.

– Нет-нет, меня никто не обязывал проверять тебя. Мне достаточно ощущать твоё желание, чтобы верить тебе. То есть себе. Да-да, тебе – себе. Вполне можно запутаться в понимании ощущений материального человека, идущего через пергамент временных пространств. Одно наслоение, другое, третье – и компьютер завис. Да-да, несколько ошибочных кликов – и надо менять сервер. Предполагаю, что именно поэтому люди тонкого мира, как прошлого, так и будущего, напрямую не сообщаются с человеком во плоти, то есть материальным человеком.

– Так, стало быть, это всё-таки пространство?

– Да, это пространство, в котором я-прошлое и я-будущее находятся вместе так, что ты вполне можешь узнать всё своё прошлое и будущее. Но надо быть предельно осторожным. Из всего, что открыто тебе, ты можешь уяснить ровно столько, сколько способна освоить твоя душа. У тебя есть будущее только потому, что ты не в состоянии постичь всё и сразу. Но если бы ты постиг всё и сразу – прошлое и будущее исчезли бы, уступили своё время царству настоящего, то есть времени бы не было. Это доступно только Богу и пребывающим в Раю. Когда тебе открывается далёкое будущее или далёкое прошлое – ты в Боге. А без Бога смещается притяжение души, человек утрачивает чувство золотого сечения, им овладевает отрицание. Так что уже отрицание самого себя или самоуничтожение есть один из способов признания Бога со стороны монстров, которых всегда и везде было предостаточно. Во временных полостях сохранившихся пространств нашей планеты так же, как и в невостребованной памяти человека, есть осколки удивительных цивилизаций.

– Ты говоришь: я-прошлое, я-будущее, но где я нахожусь сейчас?

– Ты находишься в коконе настоящего времени. Именно отсюда можно шагнуть в прошлое или будущее или задержаться в нём и через девять секунд «выпасть в осадок», то есть вместе со всеми очутиться в так называемом реальном времени.

– Я очень хочу спать, – медленно выговаривая слова, сказал Иннокентий и нисколько не удивился тому, что вагон превратился в его однокомнатную квартиру, которую он снимал у водителя «Икаруса» Никодима Амвросиевича, а сам он лежал на диване-кровати. Усталость, вызванная перенапряжением чувств, давала себя знать. Он закрыл глаза.

Глава 20

Иннокентий открыл глаза и увидел, что лежит на вершине пологого зелёного холма. Густая трава напоминала хорошо ухоженный газон. Он провёл рукой по траве и увидел чуть сбоку мужчину и женщину, сидящих на тонком полотняном покрывале. Между ними сидел мальчик лет четырёх с картонной коробкой, из которой, не глядя, выуживал выгнутые керамические плитки.

Гармония «Троицы» Рублёва и этой – подобны. Подобны соответствием внешнего и внутреннего так, что не ощущается ничего скрытого и лишнего. И ты сам здесь уже не случайный зритель, а необходимая часть пролившейся гармонии.

Влияние умиротворения, исходившего от троицы, было столь притягательно, что Иннокентию, даже по привычке противоречия, въевшейся в характер, стоило усилий оторвать взгляд и посмотреть в сторону.

Перед ним открылась бескрайняя котловина, подёрнутая серым грязным туманом. Гигантские дымящие трубы, терриконы и капониры с арочными и кольцеобразными входами наподобие нор. Непонятные вскидывающиеся сваи и растягивающиеся, как паутина, монорельсы. Бегущие по ним тяжелые вагонетки, облепленные шевелящимися и поминутно взлетающими тварями, издающими неприличные трубные звуки. Твари сшибались, на лету схватывались телескопически выползающими из туловища щупальцами и, оттесняя друг друга, вновь устремлялись и прилепливались к вагонеткам. В их поведении сквозил какой-то заученный машинный разум. Но самое странное – город.

Стоило Иннокентию сосредоточиться на каком-нибудь конкретном предмете, как он сейчас же приближался, позволял рассмотреть себя, что называется, со всех сторон. Так вышло, что ему захотелось понять, для чего капониры на земляном валу, окаймляющем город. Он задержал взгляд на одном из них, и сразу капонир приблизился и раскрылся. Более того, стал выворачиваться наизнанку, словно ставил целью не столько показать себя, сколько соблазнить смотрящего. Чтобы уже и он захотел стать капониром, нашпигованным внутри улитками.

Улитки, студенисто колеблясь, выползали из раковин и зазывно мигали ртутными шариками, свисающими на рожках.

Может, в силу известной привычки Иннокентий и совладал бы с собой. И наперекор себе продолжил знакомство, но капонир вдруг выстрелил, точнее, плюнул в него комком слизи. Приближаясь, комок не только увеличивался в размерах, но и превращался в уже известную щупалистую тварь, издающую неприличные трубные звуки.

Брезгливо содрогнувшись, Иннокентий зажмурился и вновь повернулся в сторону троицы.

И мужчина, и женщина, и мальчик смотрели вниз на излучину реки, поблёскивающую в лучах полуденного солнца. Сосновый бор, отрезанный от воды полотном железнодорожной насыпи, в некоторых местах обнаруживал красные черепичные крыши, увенчанные белыми коконами, которые казались дымовыми трубами. Впрочем, белые коконы медленно смещались, скользя по конькам крыш, на каких-то невидимых уступах вздрагивали и, дробясь, меняли очертания, словно фигуры в калейдоскопе. На середине крыш они опять восстанавливались, превращались в коконы.

Иннокентию показалось, что именно это притягивало внимание троицы. И именно поэтому, наверное, он уяснил, что белые коконы никак не дымовые трубы, за которые их прежде принял.

– Вы, наверное, новичок, впервые здесь?

Мужчина спрашивал, будто бы загодя зная ответ, а потому не отрывал взгляда от излучины реки.

Иннокентий тоже посмотрел вниз и прежде, чем взглядом натолкнулся на белые коконы, увидел, что холм, весь склон перед ним заняты весьма странными наблюдателями. Их устремлённость не оставляла сомнений – объект наблюдения у всех один. И наблюдатели связывают с ним что-то очень важное, решающее, может быть, даже шанс на спасение.

Разглядывая перемещающиеся и изменяющиеся коконы, Иннокентий попытался определить их назначение.

– Нет, дело не в коконах, а телепорталах. Мы ждём допотопную электричку, которая должна появиться из тоннеля.

– Но тоннелей два: у излучины, очевидно, обводной; а справа, у белокаменной церкви, уходит под гору ещё один тоннель.

– Так точно, – согласился мужчина. – В обводной тоннель уходят сверхскоростные электрички, они прямиком доставят вас в так называемый город будущего, который вы только что лицезрели.

Мужчина скептически усмехнулся – все они беженцы, бегут из этого города. Он сказал, что всех интересует тоннель у белокаменной церкви, но электричка появится из обводного, и ей понадобится ровно девять секунд, чтобы покрыть расстояние между тоннелями. Он надеется, что, возможно, на этот раз им удастся проникнуть в электричку, и они если не вернутся в своё время, то хотя бы приблизятся к нему.

Иннокентий не стал спрашивать, почему они бегут из города. Кажется, во всей полноте он успел почувствовать убийственность машинной функциональности. Так сказать, прикоснулся к гармонии антигармонии.

Вначале манера мужчины беседовать, не отвлекаясь от объекта наблюдения, показалась Иннокентию несколько вызывающей, по крайней мере, достаточно странной. Однако его объяснения ситуации оправдывали манеру. И вдруг Иннокентия как будто ударило током – он разговаривает с мужчиной на телепатическом уровне. То есть мысль опережает слова, сразу являя понимание.

Это напоминало беседу со своим интуитивным «я». Не отдавая себе отчёта, Иннокентий более внимательно стал оглядывать не только мужчину и ребёнка, но и женщину. Благо, их занятость и уровень беседы как будто нарочно способствовали этому. И опять Иннокентий словно прикоснулся к оголённому электрическому проводу – да, конечно, нарочно! И прежде всего потому, что он ищет в мужчине и мальчике сходство с собой, а в женщине сходство с Фивой. Да, это необъяснимо, но это так.

Мужчина сидел, свободно облокотившись на колени и подперев голову, а женщина – опершись на руку, другой обнимала обнажённые ноги. Мальчик вообще сидел спиной к Иннокентию, с узким рюкзачком за плечами, из которого виднелась никелированная гильза пенала. Он наклонялся над коробом, доставал оттуда керамические плитки, поднимал их в руке и опять бросал в короб. Открытый край пенала резко вспыхивал на солнце, а керамические плитки, сталкиваясь между собою, отзывались таким далёким и медленным звоном, точно заоблачные колокола.

Нет-нет, в профиле мужчины и во всей его позе, и даже в обстоятельности объяснений, сквозило столько силы и гармонии, что даже мимолётный поиск сходства с ним теперь представлялся Иннокентию незаслуженным комплиментом в свою пользу. Эк, куда хватил, подумал он, чувствуя уже не сожаление, а неловкость.

Другое дело Фива, она – само совершенство, грация, но и ей не сравниться с этой женщиной, полной высокого достоинства.

Красоте земной почему-то всегда недостаёт небесной одухотворённости.

Вполне понятно почему, как бы заступаясь за Фиву, подумал Иннокентий и выставил главным аргументом в пользу преимуществ женщины её материнство. Она – мать, но и Фива когда-нибудь станет матерью!

Он ещё думал о Фиве, а взгляд его уже остановился на керамических плитках. Никакие это не плитки – самые настоящие досо́чки. Да-да, самые настоящие, слоистые. Точно такие, какие были у него в детстве. Только те были сверху дюралевые, покрытые зелёной краской, а изнутри – чёрные, керамические, похожие на фарфоровые изоляторы. А эти, наоборот, сверху керамические, а с внутренней стороны дюралевые.

Может быть, всё дело в этом «наоборот»?

О Господи, радостно ужаснулся Иннокентий, холм похож на холм из детства. И лес, и церковь, и излучина реки, посверкивающая отражением полуденного солнца. Только на этих холмах отсутствуют стада коров и овец. И ещё, там не было тоннелей. Во всяком случае, он не помнит. А электрички – были (точно змеи, встречались и, разминувшись, торопливо убегали прочь).

– А ещё здесь рос огромный кряжистый дуб, прямо-таки хозяин этого места, под которым кое-кто оставлял одежды, – сказала женщина, похожая на Фиву, и, улыбаясь, уточнила. – Как раз на вашем месте, где вы прилегли.

– И где же он теперь?

– Его нет, – сказал мужчина. – В этом времени нет. Зато с его места прекрасно виден так называемый город будущего.

Иннокентию нестерпимо захотелось узнать число, месяц и год, в котором они находятся.

– Но времени здесь тоже нет. Мы ведём только счёт теоретически гибельных столкновений.

– Столкновений с небезызвестным астероидом Фантом, – сказал Иннокентий и поинтересовался. – И сколько же было таких теоретических столкновений?

Разговор, как и прежде, продолжался на телепатическом уровне, но мужчина уловил неуместность иронической интонации – промолчал. Однако молчание – вежливая форма отказа. Иннокентий обеспокоился – нет-нет, его вполне серьёзно интересует время, в котором они находятся. Сколько произошло теоретических столкновений?

– Но это вам не хуже моего известно, – сказал мужчина, пожав плечами, и с подчёркнутым вниманием сосредоточился на ожидании допотопной электрички.

Неожиданно в разговор опять вмешалась женщина.

– Это странно, но здесь действительно нет времени в обычном понимании. Мы извлекаем из памяти события, но они не таят в себе времени, они наполнены нашими желаниями. Сейчас Земля находится в преддверии шестого Конца света , но это ещё ничего не значит, потому что по крепости шестигранник – самая оптимальная конструкция.

Женщина немного смутилась своей страстности и, ни на кого не глядя, улыбнулась. И рукой, которой прежде поглаживала щиколотку, махнула на лесок чуть правее входа в тоннель под горку.

– А вон и тропинка, сбегающая к ручью, на которой вы встретились со своей суженой и даже вместе посадили цветок – синюю луковицу.

–  Цветок индиго , – со взрослой серьёзностью поправил мальчик.

И посмотрел вслед матери, которая, уже ни о чём не заботясь, весело засмеялась, запрокинув голову.

Мальчик тоже засмеялся и, перестав выуживать досо́чки , воззрился на неё с умилением.

Мужчина, всё ещё не отрывая взгляда от тоннеля, где, по его предположениям, должна была появиться электричка, с какой-то невысказанной ласковостью усмехнулся и, махнув рукой, сказал:

– И так – всегда.

– Буду ждать, – явно по какому-то заученному тексту, но с чувством отозвалась женщина, а мальчик подхватил, как бы канюча и настаивая: – Хочу домой.

Вещие слова. Они вымолвили вещие слова: всегда, буду, хочу , которые теперь как печать на сердце, обрадовался Кеша, отчётливо сознавая причину радости. Они объяснили не объясняя, как он сможет вернуться сюда, в этот мир.

– Вы правы, – сказал мужчина и опять ласково посмотрел на женщину.

– Он наш гость, – сказала она.

– А гостя лучше всего привечать дома, – с резонностью взрослого заметил мальчик.

– Адам, как всегда, прав, – согласился мужчина и, легко встав, помог подняться с газона женщине и мальчику.

Кеша тоже не заставил себя ждать. Его новое, до неузнаваемости изношенное пальто (очевидно, он очутился в будущем довольно-таки отдалённом – проступали следы многолетней ветхости) выглядело достаточно вызывающе. Но его наряд, кажется, кроме него самого, никого не волновал. Более того, когда мальчик удивлённо заметил, что на пальто у него «с мясом» оторвана пуговица, а женщина в ответ удовлетворённо хохотнула, он почему-то и вовсе успокоился.

В общем, Кеша не сильно комплексовал, а получив приглашение этой удивительной троицы посетить их скромное жилище, мгновенно и напрочь позабыл о своём одеянии.

Вначале они шли по газону, растянувшись цепью. Но, выйдя на тропинку, спускающуюся в лесок, вынужденно перестроились. Мальчик и женщина пошли впереди. За ними следовал Кеша. А замыкал процессию мужчина – нёс ящик с досочками , на крышке которого, поверх свёрнутого покрывала, лежал диск. Диск и целлофановый пакетик были настолько прозрачными, что казалось, будто они сделаны из одного воздуха.

Люди, располагавшиеся на склоне сопки, никак не реагировали на процессию. То есть, как и прежде, неотрывно следили за участком железной дороги, по которой должна была промчаться так называемая допотопная электричка. Иногда некоторые из ожидающих, очевидно на правах друзей, спрашивали – кто? На что женщина или мужчина, или даже мальчик односложно отвечали: «Гость». И любопытствующим этого было достаточно – они вновь погружались в ожидание. Точнее – в отсутствие – скорректировал Иннокентий, невольно поражённый не столько погружением, сколько глубиной отчуждения этих людей от окружающей действительности.

– Кто они? – спросил он.

– Человеческие подобия, – ответил мужчина.

– То есть они – не совсем люди?

– Да, они самопроизводящиеся подобия людей.

– Не понял.

– Это трудно понять, потому что здесь не материальный мир предметов, а мир энергий, кстати, вполне материальных. Эти подобия в какой-то степени можно сравнить с компьютерными копиями, которые компьютер создаёт по своему усмотрению.

– И кто же этот Компьютер?

– Земля. Внутриатомный эфир. Всепроникающая энергия космоса, которая создаёт и перемещает светила и галактики. Ещё Его называют Главным Аттрактором.

– Точнее сказать – Богом, мыслящим телом Бога.

– Да, так точнее, – согласился мужчина.

– А мне (своей отрешённостью) они напомнили самоубийц из клуба «Сталкер». И ещё – их заправилу.

Женщина остановилась и, повернувшись, многозначительно переглянулась с мужчиной. И сразу мальчик с серьёзностью много повидавшего старичка сказал:

– Вы вспомнили Бэмсика, пэ-пэ-зэ, плоть падшего змея. Он тоже индиго. Но он – духовный вампир. А его пращуры – монстры, уничтожившие материнскую планету Неборо́беН. Все его опыты (по отделению духа от оболочки тела) преследуют одну цель – овладение божественной силой. Он жаждет беспрекословной власти и ещё доставит всем кучу хлопот, – явно с чужого голоса сказал мальчик.

И Иннокентию вдруг открылась вся подноготная суть Бэмсика, не только изощрённо обирающего экзотерические общества, но и внушающего всем духовно слабым людям неизбежный и мучительный Конец света.

– Вот, пожалуйста!

Женщина наклонилась над белым цветком-колокольчиком и ласково приблизила его к лицу. И вновь Иннокентий испытал ни с чем не сравнимое волнение.

На безымянном пальце правой руки он увидел необыкновенной синевы перстень, который вспыхивал с такой силой, что казалось, из него выплёскивается синее пламя. Но не это взволновало.

Перстень на его руке и перстень на руке женщины были идентичны. Кажется, они даже мерцали синхронно. Мелькнула мысль сопоставить перстни. Но сопоставить не удалось. Они услышали железный шум ветра, ворвавшегося в лесок. Предметы вокруг и сам холм стали мелко-мелко вибрировать, набирая немыслимое ускорение. Иннокентий услышал оклик мужчины, требующего немедленно закрыть глаза.

Это не шум ветра, это шум так называемой допотопной электрички, возвращающейся в наше время , догадался Иннокентий и закрыл глаза. Он нисколько не сомневался, что через мгновение окажется в том же вагоне той же электрички, в какой выехал из дому в Москву.

Глава 21

Вечеринка была в разгаре, а Кеши всё не было. Фива добровольно взяла на себя обязанности хозяйки, и ей приходилось то и дело бегать на кухню, чтобы за столом никто ни в чём не нуждался. Ей это было в удовольствие потому, что давало возможность отлучаться от компании и минуту-другую оставаться наедине со своими мыслями. А мысли были о Кеше, о внезапной встрече с ним, настолько фантастической и странной, что она старалась не думать о ней. Более того, все эти обязанности хозяйки она взвалила на себя как раз потому, что хотела этими обязанностями отстраниться от мыслей о нём. Но именно потому, что не могла отстраниться и с нетерпением ждала новой встречи, использовала всякую возможность отлучиться от праздничного стола, чтобы побыть одной.

Конечно, Фива ощущала противоречивость чувств. Ведь поначалу она радовалась тому, что подруги со своими ухажёрами в сборе и только её Кеши не было. Да-да, её радовало его отсутствие, оно доказывало, что никакой фантастической встречи не было и она лишь плод разгорячённого воображения. Даже когда дантист, поглядывая на запотевшие бутылки, многозначительно изрёк афоризм:

– А может, мальчика-то и не было?

И Ксения Баклажкина в ответ бесцеремонно отрезала:

– Значит, она меня надула!

И под общий смех командирски зычно призвала начинать гулянку. Фива наравне со всеми смеялась, испытывая необъяснимое облегчение.

Впрочем, необъяснимость была вполне объяснимой. Непредсказуемое будущее страшило. А ей хотелось обыкновенного, как у подруг, счастья, и отсутствие Кеши как бы давало на него надежду. Надежду на счастье сейчас, на счастье как у всех.

А между тем время шло, и, забегая на кухню, чтобы в очередной раз ополоснуть тарелки и подать, она услышала игриво-кокетливый голос Агриппины, упрашивающей дантиста не забывать, где они находятся.

– А я и не забываю, – пьяно растягивая слова, возразил дантист. – Правда, Сатурн?

– Правда, Юпитер, – с трудом выговаривая слова, отозвался Кислородный Баллон.

– О боги! – вмешалась Ксения. – Один бык, а другой козёл.

Послышался впечатляющий «ляск» по рукам и так называемый заразительный смех – гу-гу-гу!

Минуту назад, кажется, и Фива была бы не прочь посмеяться вместе со всеми. Но пьяное мычание дантиста почему-то вдруг напомнило одну из домашних сцен с отцом.

Он сидел за кухонным столом напротив матери и требовал, чтобы она принесла припрятанный самогон.

– Я на пилораме такой же, как все, понимаешь, как все, – повышал голос отец, считая, что подобие со всеми даёт ему неоспоримое право на выпивку.

Пьяная настырность отца пугала малолетних сестрёнок, они сбились в углу вокруг Фивы и тихо похныкивали, готовые разреветься.

– Нет, ты не такой, как все, – убеждённо сказала мать и, ойкнув, прикрыла рот рукой.

– Это почему же? – внезапно отрезвев, вполголоса спросил отец, но с такой силой, что матушка, всхлипнув, стала просить прощения неизвестно за что, готовая сейчас же принести треклятый самогон.

Но отец отказался – он знал, почему она так сказала. У всех пилорамщиков руки с выщербленными пальцами, а у него, как у младенца, все целёхонькие. Но ничего!

Он встал из-за стола. Матушка кинулась к нему.

– Феодосушка, прости Христа ради!

Но он опять усадил её на стул и, чуть-чуть пошатываясь, прошёл в спальню.

Матушка сидела за столом, словно окаменев, пока плачущие сестрёнки не растолкали её. А ещё через несколько дней отец попал в больницу. Циркуляркой ему снесло два пальца на левой руке.

Впоследствии, выпивая, отец даже куражился, выставляя напоказ покалеченную руку.

– Ну что, мать, теперь ты согласная, что я такой же, как все, и мне причитается дополнительный шкалик самогона?

В ответ матушка молча приносила бутылочку и молча ставила перед ним.

– А ты, я вижу, не такая, как все?

– Такая же, Феодосушка, такая же, как все, – тихо соглашалась матушка и садилась напротив него, пододвигая к нему и свой стакан.

– Вот именно, – удовлетворённо подтверждал отец и вставал из-за стола, более не притрагиваясь к выпивке.

А поутру, обнаружив бутылочку на столе, просил матушку спрятать её – с нею немудрено и обеих рук лишиться, а ему, чтобы оставаться таким, как все, достаточно и того, что уже есть.

Внезапно вспомнив об отцовской идее фикс непременно быть таким, как все, Фива невольно содрогнулась: как она могла соблазниться счастьем таким, как у всех? Её матушка, конечно, мечтала о лучшей доле, но отец, в конце концов, и себя потерял, и её затюкал. Более бесчеловечного желания, чем быть таким, как все, просто не существует, ужаснулась Фива. Наверное, Кеша почувствовал её сомнения в понимании счастья и решил, что она только на словах считает его своим суженым. Да, наверное. Иначе он был бы уже здесь, но его нет.

Фива услышала весёлый смех из спальни, на время вечеринки переоборудованной в фуршетную, и ей нестерпимо захотелось взять пуговицу и приложить к щеке. (Реальный предмет её фантастической связи с Кешей.) Пуговица могла подтвердить необыкновенность их отношений, а стало быть, и возможность необыкновенного, то есть не такого, как у всех, счастья в будущем. В будущем, которое ещё минуту назад пугало, а теперь было желанным. И вдруг её словно окатило кипящей волной. Не домыв тарелки и позабыв про горячее, она вбежала в фуршетную и, не обращая ни на кого внимания, бухнулась на пол и торопливо заползла под сдвинутые кровати. Фива вспомнила, что, целуясь с Кешей, она в какой-то момент уронила пуговицу от его пальто. Да, конечно, она хорошо запомнила звук катящейся по полу пуговицы, которая где-то у изголовья, с отскоком ударившись о плинтус, умолкла.

Фиву бросало то в жар, то в холод – как она могла забыть о пуговице?! Ей казалось, что таким способом она предала Кешу и именно поэтому он избегает её. Да, именно поэтому, сокрушалась Фива, ползая под сдвинутыми кроватями и ощупывая глазами и руками буквально каждую пядь плинтуса. Самое удивительное, что пуговка лежала на открытом пространстве, и Фива наконец увидела её.

Только почувствовав пуговицу в своей руке, она стала слышать окружающих.

– Кого она там ищет? – кокетливо хохотнув, поинтересовалась Агриппина Лобзикова.

– Мальчика, того самого, которого, может, и не было, – сейчас же отозвался дантист. – Правильно, Сатурн?

– Гу-гу-гу, – одобрительно засмеялась Ксения Баклажкина (она чувствовала обиду на Фиву, обещавшую познакомить со своим парнем, которого, очевидно, у неё всё же не было).

– Абсолютно, Юпитер, – подтвердил Кислородный Баллон.

Фиве захотелось указать девчатам – идите на кухню, будьте такими, как все, сами ухаживайте за своими быками и козлами, но вместо этого выпростала руку с пуговицей на ладони.

– Вот что искала, но вам этого не понять!

Она засмеялась. С умилением приложила пуговицу к щеке и в тот же миг радостно вздрогнула, услышав стук калитки – это Кеша, это её возлюбленный спешит к ней.

Очутившись в том же вагоне, Кеша не стал опережать события. Решил, как все (именно как все), доехать на электричке до Белорусского вокзала и, пересев на трамвай, добраться до своей квартиры. Его решению способствовал не только факт чересчур заметного появления в вагоне. Какой-то пожилой господин навалился на него как на пустое место, но тут же, почувствовав, что место всё-таки не пустое, испуганно отодвинулся, не зная, что и думать. В конце концов, господин пересел на другое сиденье и всю дорогу до Москвы исподтишка посматривал на Кешу.

Впрочем, не это тревожило. Манипуляции с перемещением во времени происходили спонтанно, он не контролировал их и попросту опасался заблудиться во времени. Да-да, заблудиться и не попасть на вечеринку к Фиве, которая в череде невероятных событий была настолько желанной, что всё отступало перед ней.

Он будет таким, как все. Он будет таким, как все, раз за разом мысленно повторял Кеша. Его беспокоила догадка, что временны́е пространства раскрываются перед ним вслед мысли. И мысленные образы тех или иных предметов, запечатлённые в его сознании, материализуются как раз таким способом. Да-да, в какую-то долю секунды он вдруг чувствует, что его мысль, подобно курсору компьютера, соприкасается с чем-то настолько всеобъемлющим, что становится ясным: всё возможно, всё. Даже неодушевлённый предмет, возникший в его воображении, трепещет и пульсирует как бы на тетиве натянутого лука, готовый уже вполне одушевлённо исполниться. Он как бы возглашает: я – вещь в себе, а потому, присутствуя, отсутствую.

Именно поэтому Кеша старался не думать о встрече с мужчиной и женщиной и их сыном, игравшим досо́чками. И именно поэтому мысленно повторял, что он, Кеша, будет таким, как все.

Однако нелегко держать мысль взаперти. Рождённая сердцем, она не приемлет рассудочности.

Несколько раз Кеша забывал о внутренней установке. Ловил себя на мысли, что прокручивает в уме необыкновенную встречу с Фивой. Прислушивается к беседе двух бомжей. Бомжей ли?

Но более всего вызывал волнение телепатический диалог с прекрасной троицей на зелёном холме. Их утверждение, что там, в будущем, обычного времени нет, что они ведут счёт теоретически гибельных столкновений с Фантомом. И как резюме – сейчас Земля в преддверии шестого Конца света , но это ещё ничего не значит. То есть значит, что Конца света можно избежать. Он знает, что владеет шестью астральными телами. Очевидно, шестое тело – это усиление паранормальных способностей за счёт прямого подключения к биополю Земли. Никто не поспорит, что в ЛИПЯ он всегда был лучшим катализатором , даже находясь под воздействием оберега. Не случайно Микула Селянинович и другие русские богатыри во главе с Ильёй Муромцем в трудный для родной земли час умели припадать к ней сердцем, и она одаривала их несокрушимой силой богатырской.

Однако есть ещё Бэмсик, пэ-пэ-зэ. В чём его сила? Он индиго- вампир, питается чужой энергией. Мысли смешивались, и всякая попытка отстраниться от них заканчивалась тем, что Кеша снова и снова ловил себя на том, что обдумывает случившееся.

Противоречивость чувств до того утомила Кешу, что, придя домой и упав на диван-кровать, он не то чтобы отключился – впал в беспамятство. В какую-то особенную прострацию. Никаких мыслей не было, он не чувствовал своего тела, то есть чувствовал себя какой-то неосознанной мельчайшей частичкой. Частичкой, со всех сторон охваченной бездонным звёздным небом, даже не небом, а звёздным кружением, перед которым и звёзды, и все небесные светила были такими же, как и он, мельчайшими песчинками. Песчинки летели в океане пространств, не отдаляясь и не приближаясь, и вместе с ними летел он, как бы рассеянный сразу во всём.
Сколько это длилось, бог весть. Но что-то переменилось в нём. Он очнулся свежий, сильный, готовый ко всему, что ни произойдёт. Теперь его не беспокоило, что он может заблудиться во времени. А его желание надевать на себя мысленные шоры, чтобы непременно быть таким, как все, вызывало лишь ироничную улыбку – эк, куда хватил!

Пришло понимание, что пределы осознания всего, что ни есть вокруг, заметно расширились и стали глубже. Даже такое, на первый взгляд маленькое желание, как «быть таким, как все», на поверке не только не маленькое, а безгранично огромное.

Бог, создавая человека по своему подобию, предоставил ему право свободы выбора. А быть таким, как все, то есть как большинство людей, – это уже не выбор, а вездесущность. Быть вездесущным, то есть обладать способностью в одну и ту же единицу времени находиться сразу всюду, во всех человеках, – такое доступно только Богу. Стало быть, только Ему и возможно быть таким, как все.

Кеша улыбнулся: воистину узкий кругозор даёт широкие перспективы. Воистину в основе всякого дерева свой пень.

Понимая, что хорошее настроение он черпает из будущего, из предстоящей встречи с Фивой, мельком взглянул на часы и невольно задержал взгляд на синем перстне. В его небесной утренней синеве он увидел знакомую троицу: необычайной красоты женщину, мальчика с коробкой и мужчину, стоящего сзади них, а потому как бы вне сфокусированной резкости изображения. Они смотрели на Кешу и, воздев руки, радостно махали ему, пока синее пламя не заслонило их.

Может быть, это была иллюзия, а возможно, очередная, не поддающаяся объяснению реальность, Кеше не хотелось анализировать. Ещё только взглянув на перстень, он уже точно знал, что подарит его Фиве. И эта иллюзия или необыкновенная реальность, как и предстоящая встреча с Фивой, наполняли его уверенностью, что всё, что он делал и делает, – правильно, но не потому, что правильно. А потому, что он чувствует себя свободным, а дела человека свободного, чувствующего в своём сердце Бога, не могут быть неправильными, потому что для Него твоя стезя и есть ты сам. По-разному мы приходим к Богу, но это не значит, что Он у каждого разный. Он един – это мы разные.

–  Всегда, буду, хочу ! – сказал Кеша.

Сказал голосом твёрдым, голосом уверенным и оказался у калитки. У калитки так называемого «скворешника», девичьего общежития землеустроителей.

Глава 22

Ко всему был готов Кеша, но только не к этому мгновенному перемещению к калитке. Чтобы хоть как-то прийти в себя, осмотрелся. Застегнул пуговицы на новом уже изрядно истрёпанном пальто. (Отсутствие средней, вырванной с мясом, вызвало чувство умиления.)

Очевидно, вещи легче поддаются материализации, чем действия. Явить пуговку и пришить её – это далеко не одно и то же. Наверное, ему не дано вторгаться в желания Фивы. Ведь пуговицу оторвала она. Свобода выбора и свобода воли дана всем, всему сущему. (Он улыбнулся.) Теперь только сама Фива может вернуть пуговицу на его пальто.

В предвкушении, как это произойдёт, Кешу охватило чувство радости – он непременно сегодня, сейчас вручит Фиве сапфировый перстень. Потому что это и не перстень в обычном смысле слова – это пространство его чувств и желаний. Он сам запечатлён в нём, как душа в песне. Красиво? Ему нравится, когда красиво.

С перстнем всё ясно. Но как он появится в разгар празднества без капли спиртного? Его не поймут. То есть поймут не лучшим образом. Ещё и о Фиве подумают, какой у неё парень жмот, самый настоящий хмырь.

Хорошо бы сейчас заявиться с шампанским и апельсинами. Пусть бы старый Новый год раскрылся перед ними, как Новый… Выбежала бы во двор Фива. А здесь в мерцании снега волшебник в серебристом космическом костюме уже ждёт их: с золотым портсигаром, с вмонтированной в него зажигалкой.

«О, VIP-персоны! А мы вас заждались, угощайтесь и проходите на свой небывалый новогодний праздник!»

Он посмотрел на часы с бо́льшим, чем прежде, вниманием – двадцать два тридцать. Ничего себе! Магазины закрыты – только дежурный. Выходит, отдыхал дома «не минуту-другую», как ему мнилось, а часа три, а то и все четыре. Видимо, одушевлённый предмет, перемещаясь во времени, потом восстанавливается по своим законам.

Кеша окинул взглядом двор, похожий на дровяной склад, с покрывалами и шапками искрящегося снега. – Господи, какое отдохновение и умиротворение во всём, что приближено к Фиве. Даже эта «завалюха» на покосившихся столбах, бьющая из всех щелей штандартами электрических лучей, кажется своеобразным НЛО, космической летающей тарелкой. Конечно, этого не объяснить обычными словами, тут всё – «Песнь Песней».

Кеша решил идти за шампанским, надеясь, что успеет вернуться на праздник, – он помнил, что дежурный магазин где-то здесь рядом. И вдруг услышал спешащие шаги и призывающий взволнованный голос.

– Кеша, любовь моя, любовь моя нежданная! Влеки меня, мы побежим за тобою…

– Фива, ты?!

Фива всхлипнула от переполнявших её чувств.

–  Не смотрите на меня, что я смугла: ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили меня стеречь виноградники, – моего собственного виноградника я не стерегла.

– Фива, любовь моя!

Он вдруг понял, почему, вопреки своему желанию не перемещаться с помощью телепортации, всё-таки переместился. Это – она! Они кинулись друг другу в объятия, и теперь говорил он:

–  О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные.

– Ах, Кеша!

Поднимись, ветер, с севера и принесись с юга, повей на сад мой, – и польются ароматы его !

Перед ними вдруг развернулся голубой звёздный веер и опахнул свежестью запахов спелых апельсинов и яблок. На какое-то мгновение раскрылись завесы эдемские.

«О, VIP-персоны! А мы вас заждались, угощайтесь и проходите на небывалый новогодний праздник!»

– Кеша! Цветик-семицветик мой! Это ты, ты подстроил?!

Довольствуясь догадкой, Фива восхищённо оглядела его.

–  Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других.

Всё её тело пело и смеялось. И она всей своей радостью счастья прильнула к нему.

Они не чувствовали ничего, кроме друг друга. Так что – каким образом в руках у них оказались пакеты с шампанским и апельсинами? Они не помнили. Впрочем, Кеша сейчас же причислил их к фантастическим возможностям молодого человека в космическом костюме, а Фива – к возможностям Кеши. В общем, опьянённые встречей, они ни в чём не отдавали себе отчёта. И, появившись под весёлые вопли и вскрики застолья, взывающего распечатывать пакеты прямо сейчас и прямо здесь, они в первый момент никак не могли взять в толк, что от них требуют. И только после восторженного восклицания Агриппины Лобзиковой: «Ой, они стесняются!», подхваченного как бы из солдатского окопа Ксенией Баклажкиной: «А чего стесняться-то? Там что, какашки?» – Фива и Кеша озадаченно переглянулись. Только сейчас они вполне осмысленно обратили внимание, что в руках у них увесистые пакеты.

– Ну, Баклажкина-Какашкина, ты своим юмором кого хошь достанешь, – встав из-за стола и повалившись на сдвинутые кровати залилась в нервном смехе Агриппина Лобзикова.

– А что я такого сказала?! Там, в пакетах, новогодние подарки, а не какие-нибудь…

– Ксюша, замолчи, слышишь, замолчи! – взмолилась Агриппина Лобзикова и, чтобы не слышать подругу, уткнулась в подушку, обхватив голову.

– О, как хотите, но в пакете что-то приятно звякнуло, – заметил дантист.

Кислородный Баллон оживился, привстал над столом, сказал, что звать его Сатир и, хотя он не падок на вино, его стихия – первач, положение обязывает.

Сатир принял пакет и не торопясь извлёк содержимое – две бутылки шампанского, которые тут же с аккуратной симметричностью расставил на столе.

– А ты, Фива, чего стоишь? – приказным тоном поинтересовалась Ксения Баклажкина и потребовала: – Давай сюда свой подарок.

Открыв пакет, с удивлением доложила:

– О, да тут апельсины и на каждом красная ниточка.

Все как по команде сгрудились вокруг пакета. Даже Агриппина Лобзикова поднялась. Она высказала подозрение, что апельсины попали к ним, наверняка с чьей-то детской обобранной ёлки.

– А тебе не приходило в голову, что кто-то мог приготовить их для нас? – вмешалась Фива и многозначительно посмотрела на Кешу.

– Но у нас нет ёлки, – озаботилась Ксения Баклажкина.

– Почему нет? Ты будешь ёлкой, – заявила Агриппина Лобзикова и, упав на кровать, опять закатилась в нервном смехе.

– Да нет, их не обязательно подвешивать, – сказал Кеша и пояснил, что ниточка капроновая, и если её потянуть за петельку с силой, то она взрежет кожуру и апельсин легко почистится без ножа.

Он тут же продемонстрировал нехитрую технологию, чем вызвал неподдельное уважение со стороны Ксении.

– Какая обстоятельность и проникновенность, настоящий мужик, – резюмировала она и, не приемля возражений, потребовала: – Фива, знакомь!

В общем, благодаря апельсинам, которые никак не воспринимались как купленные в магазине и косвенно могли расстроить ход праздника, всё получилось прямо наоборот, то есть Кеша был признан девчатами как парень вполне свойский. А когда дантист сказал, что его зовут Дионисом и в соответствии со своим именем он тоже должен держать в поле зрения пенную живительную влагу, тем более что цитрусовая закусь не может долго ждать, стало ясно, что и мужская половина признала его как равного.

Это был замечательный праздник, шампанское лилось рекой и, главное, не кончалось. Тосты следовали один за другим, а после боя курантов, когда встретили старый Новый год и накал вечеринки несколько приугас, Кеша вдруг объявил, что просит считать продолжение праздника ни больше ни меньше как его помолвкой с Фивой. Он демонстративно поднял руку с перстнем в щепоти и показал всем, чтобы видели.

За столом начались вскрики, шум-гам – в общем, восторженный галдёж. И вдруг – яркий синий всплеск, то ли звёздного полотнища, то ли света, будто от лампочки, сгоревшей в соседней комнате. Показалось, что в фуршетной света заметно прибавилось, как при подпрыгнувшем напряжении.

Фива, сидевшая рядом с Кешей, медленно и торжественно встала во весь рост. Вместо обычного платья в синий горошек, в котором была, всем привиделась она в фате и белом подвенечном платье. В сознании у каждого тоже будто что-то внезапно сгорело. Все разом закричали: «Горько!» И на какое-то мгновение оцепенели. Несуразность свадебного требования ещё звучала в ушах, а Фива вновь предстала в обычном платье. Единственное, что было от той, привидевшейся, – горделивость осанки, с какою она подала свою руку, чтобы принять перстень.

Надевая его на палец, Кеша сказал, что свадьбу сыграют попозже, они не будут загадывать когда, как только – так сразу. Однако всех присутствующих они с Фивой неукоснительно хотели бы видеть на свадьбе. Все радостно зашумели, а Ксения и Агриппина предложили сыграть её Восьмого марта, потому что в апреле у них как геодезистов работа в поле.

Потом ещё повторялись видения с подвенечным платьем. Но более всего запоминались поведенческие действия окружающих. В особенности дантиста – Диониса и Кислородного Баллона – Сатира. На них как будто были надеты те же, что и прежде, чёрные костюмы, белые сорочки и галстуки. Они были так же внимательны и обходительны со своими подругами. Но всякий раз, когда синий всполох выплёскивался как бы из соседней комнаты, парни на мгновение цепенели, а потом надевали солнцезащитные очки, которые каким-то образом извлекали из рукавов.

С девушками никаких заметных метаморфоз не происходило. Лишь в один из всполохов Ксения Баклажкина со свойственной ей бесцеремонностью уличила своего ухажёра в обмане.

– Что ж ты, Сатир, клялся, что обновил лампочки во всех комнатах, а про умывальную забыл?

Она считала, что какая-то из лампочек перегорела в умывальной.

Никто не обратил внимания на её замечание. В сонме других противоречий оно было как бы накрыто всепоглощающей объёмностью настоящего, обильно перемешанного с шампанским. И только Кеша, который, хотя и купался в приятности настоящего (счастье оглупляет), всё-таки обратил внимание на противоречивость в замечании Ксении Баклажкиной. Противоречивость заключалась в том, что ни Сатир, ни Дионис никогда прежде не занимались здесь, так сказать, работами по хозяйству. И вдруг Ксения уличает их в том, чего никак не могло быть по отсутствию самого факта данного действия.

Кеша непроизвольно сконцентрировался на противоречии и ощутил, что они с Фивой, а вслед за ними и все присутствующие мгновениями оказываются в будущем, на свадьбе, которой ещё не было. Отсюда противоречивость, отсюда путаница, как бы накладывающаяся на опьянение. Кеша увидел в руках Диониса и Сатира солнцезащитные очки, снабжённые сканирующими устройствами, которые они извлекали, чтобы фиксировать происходящее, и уже не сомневался – эти ребята из службы СОИС.

Да, он знал, но теперь его смущало другое противоречие. Парни совсем не походили на спецсотрудников. Кеше не хотелось докапываться до истины, это отвлекало его от праздника, в котором каждая минута настоящего времени была минутой его личного счастья.

«Нет, эти ребята ещё не следят за нами. Всё это будет потом, и то только потому, что мы поведём себя неподобающим образом, ведь счастье оглупляет – не так ли?» – мысленно сказала Фива и весело засмеялась. Засмеялась вполне реально, но это не бросилось в глаза потому, что её переполняло счастье.

Кеша в ответ тоже засмеялся.

«И всё-таки в этих парнях есть нечто, что к нашей свадьбе превратит их в полноценных ищеек СОИС».

«Наверное, будущее уже сказывается на их настоящем».

«И только?!»

Весело взглянув друг на друга, Кеша и Фива как бы беспричинно опять засмеялись. Они были в восторге, что перешли на речь без слов, что понимают друг друга на сверхчувственном телепатическом уровне. Их забавляло, что язык без слов недоступен окружающим. И в то же время все присутствующие на помолвке глубоко убеждены, что общение без слов есть и доступно каждому.

Глядя на них, Ксения Баклажкина сказала:

– Ишь как воркуют голубки!

– А тебе что, завидно? – неожиданно с обидой спросила Агриппина Лобзикова.

– Да, завидно, – ответила Ксения Баклажкина. – Позже нас начали дружить, а уже помолвка, к свадьбе готовятся. Не то что некоторые, лампочку толком вкрутить не в состоянии.

«Кажется, воздействие будущего переходит всякие границы», – мысленно заметила Фива и, не скрывая радости, сказала:

– Девчата, вы тут оставайтесь, а мы с Иннокентием уходим.

– Куда уходим, почему уходим и вообще, что это такое?! – как всегда по-командирски, возмутилась Ксения Баклажкина и невольно отвлекла внимание от своего очередного противоречивого заявления.

Отвлечь отвлекла, но и усилила желание влюблённых немедленно покинуть застолье, остаться наедине.

Фива весьма быстро надела сапожки. Накинула пальто и, повязав шарф, подбежала к подругам.

Пока девушки целовались, Кеша сказал парням, что в прихожей, возле вешалки, их ждут дополнительные пакеты с апельсинами и шампанским.

– Нет ничего тайного, что бы не стало явным, – на этот раз во всеуслышание заметила Фива.

И, взяв Кешу под руку, переполненная счастьем, мысленно поторопила: пора уходить, не ровен час они окажутся на своей свадьбе.

Глядя на неё, девчата не скрывали зависти.

– Ну что ж, уходя – уходите, – как будто уже досадуя, что они всё ещё здесь, сказала Агриппина Лобзикова.

Ксения Баклажкина поддержала.

– Да-да, испаряйтесь!

– Сейчас выйдем на лестничную площадку и испаримся, – весело пообещала Фива.

Они с Кешей действительно вышли на площадку и действительно испарились.

Во всяком случае, ни Лобзикова, ни Баклажкина, ни их ухажёры-хахали, как ни прислушивались к шагам на скрипящей лестнице и под окнами, ничего не услышали.

Глава 23

Серебристое марево, скрывавшее Кешу и Фиву, уже давно рассеялось, а они всё стояли, обнявшись, не слыша и не видя ничего, кроме друг друга. Уверенные, что окажутся на Кешиной квартире, они весьма удивились, когда поняли, что находятся под огромным едва ли не тысячелетним деревом. Дерево имело настолько густую и обширную крону и настолько гармонично вершило пологий куполообразный холм (у основания лесистый, омываемый родниками), что казалось главной, как бы парадной частью пейзажа. Невольно представлялось, что корни его здесь, а ветви, крона находятся в другом, неизвестном измерении.

– Кеша, как хорошо вокруг! Я никогда здесь не была, а мне кажется – была. Там, внизу (она показала на лес, окружающий холм), к каждому дереву подбегают питающие ручейки, и солнце, на водной глади палящее, яркое, на самом деле, наверное, светит всему и вся с одинаковой приятностью. Ведь всё здесь сообщается и служит гармонии!

– Я тоже никогда здесь не был, а кажется, что был. Наверное, это и есть наше понимание райского места, которое мы с детства носим в своей душе!

– Да, конечно, какой ты молодец, мы – в раю! Я не хочу быть восторженной дурой, но давай побежим в этот лес, влеки меня в эти цветы и папоротники, в эти кущи.

– Но одежды? – воскликнул Кеша.

– Мы оставим их под вечным деревом, и, словно Адам и Ева, не будем думать ни о чём!

Они обнажились, и их одежды, словно тени крыл, упали под дерево. А каждый цветок и каждая явившаяся былинка наклонились и перелились в светоносное пространство перстня, в котором и Фива, и Кеша уже и сами пребывали радужными потоками небесных волн.

Потоки скользили друг над другом и над землёй. Это было движение света, подобное дыханию. Всё сливалось и переливалось, и уже не надо было бежать к цветам и папоротникам. Стало возможным соприкасаться с ними посредством зрения. Они входили в них, как входят в своё запсихологизированное пространство. Они становились частью лилий и частью порхающих пташек, ликующих в сонме ветвей. Зрение было неконкретным, но охватывало всё и во всех направлениях.

– Господи! – воскликнула Фива. – Я не знала и не догадывалась, что такое счастье! А счастье – это когда сбываешься и в слове, и в цветке, и в самом счастье.

– И я не знал. И тоже не догадывался. Но теперь знаю, очень хорошо знаю, что счастье – когда всё и всюду – ты. Без тебя – меня нет.

Переполненный чувствами, которым не находилось слов, Кеша прошептал:

–  Всегда, буду, хочу !

И существо Фивы отозвалось, радостно сжалось и пролилось восторгом – она почувствовала, что слова эти он извлёк из её сердца. И хотя понимала, что здесь никакие слова уже не нужны, что чувства постигаются чувством, сами собой открылись слова.

Голос возлюбленного моего! Вот, он идет, скачет по горам, прыгает по холмам.

Друг мой похож на серну или на молодого оленя. Вот, он стоит у нас за стеною, заглядывает в окно, мелькает сквозь решетку.

И она увидела своего возлюбленного, своего Кешу – светом искрящимся, светом светящимся, подобно перу жар-птицы. И видела его похожим на серну и на молодого оленя. Он скакал по горам и прыгал по холмам. И сердце её трепетно билось, когда он стоял за стеною и заглядывал в окно и мелькал сквозь решётку.

–  Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди !

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей;

Смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди !

И он увидел её, Фиву свою, синим сапфиром мерцающую, индевью искр брезжащую. Он увидел землю цветов, а над нею радугу. Он увидел и услышал голос горлицы.

Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями.

Сколько это длилось – неведомо. Любовь всегда в настоящем. Не имея границ, она забегает и в прошлое, и в будущее. Она вся здесь, сейчас. Она никогда не кончается.

Кеша и Фива проснулись разом. Они проснулись в Кешиной квартире. Внезапный радостный импульс разбудил их.

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.

Радуясь близости, Кеша привлёк Фиву.

Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями;

Два сосца твои – как два козленка, двойни серны …

Кеша и Фива, как два встречных потока, соединились и, втягивая друг друга, замедлили свой бег. Их дыхание стало общим.

– Кеша, – спросила Фива, – где наши одежды?

Она вышла из ванной, облачённая в простыню, словно в сари. Влажная и прилипшая к бёдрам ткань не скрывала наготы, а лишь подчёркивала гармоничную точёность тела.

– Фива, ты прекрасна! – прошептал Кеша. – А одежды? Они там.

– Под вечным деревом, – уточнила Фива и приложила руку к его устам. – Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня.

Но он не уклонил, и они вновь, как два потока, овладели друг другом.

Между тем, не услышав скрипа шагов на лестнице и под окнами, девчата переполошились. Выбежали на лестницу, во двор. Заставили ухажёров искать, как они говорили, «помолвленных» между поленницами, даже за калитку выглянули. Им казалось, что Фива и Кеша разыгрывают их и прячутся где-то рядом.

Когда же выяснилось, что их нигде нет, вернулись в квартиру и опять прошлись по комнатам.

– Странно, очень странно они повели себя, особенно Фифочка, – то и дело повторяла Агриппина Лобзикова. – Надо же, испарились!

– А ты бы не испарилась, если бы имела такую возможность? – с обычной прямотой спросила Ксения Баклажкина.

– Ну, ты, знаешь, говори, да не заговаривайся, – неожиданно резко одёрнула подругу Агриппина Лобзикова.

Дионис принял слова Ксении Баклажкиной на свой счёт. Стал оправдываться, мол, пусть Сатир подтвердит – они бы уже давно пригласили подруг в гости, но, к сожалению, живут в общежитии «глухонемых», то есть в общежитии СОИС, а у них вход только по пропускам.

Сатир, очевидно в знак подтверждения, буркнул что-то невнятное, но при этом так многозначительно посмотрел на товарища, что тот осёкся и как-то очень неуклюже попытался перевести разговор.

Девчата в момент позабыли о стычке, почувствовали – Дионис проговорился. Стали выпытывать, с каких это пор обычным медикам предоставляется жилплощадь в общежитии СОИС? Конечно, парням льстило вернувшееся к ним внимание, и всё же, как говорится, что-то удерживало их от чистосердечного признания. Они весьма весело лгали, отнекивались, юлили – их неправильно поняли, они действительно живут в общежитии «глухонемых». И именно как медики имеют на это полное право.

– А мы и не претендуем на ваше право. Только не надо принимать нас за дурочек, – строго отрезала Ксения Баклажкина и отрубила: – Сатир, или ты сейчас скажешь всё как есть, или я сделаю выводы не в твою пользу.

Парни переглянулись, и Дионис с плохо скрываемым удовольствием (на этот раз не ему надо выкручиваться) стал увещевать девчонок, чтобы они сменили гнев на милость. Он весьма кстати воспользовался пакетами, оставленными в прихожей. Наполнил фужеры, призвал всех к столу, произнёс примирительный тост. И всё уже наладилось. И шампанское вновь полилось рекой. И вдруг неожиданно Ксения Баклажкина резко отстранилась от празднества.

– Если из-за пропусков СОИС гора не может прийти к Магомету, то пусть Магомет поспешит к горе.

Она встала, подошла к своей кровати и, потянув на себя, попыталась выкатить её из общего ряда. Увы, кровати сцепились. Внимательно посмотрев на Сатира, Ксения сказала, что она вместе с ним переезжает в другую комнату – испаряется. И, не оправдываясь, а как бы подводя итог, заметила, что в ближайшем будущем, кроме Фантомаса, ей ничто не светит. А Сатирчик? «Хоть и плохонький, да свой». Опять внимательно посмотрела на него – правильно ли рассудила?

Сатир, глупо улыбаясь, спешно подтвердил:

– Правильно, Ксюша, очень правильно! (Рывком расцепил кровати.) Никому не возбраняется прямо сейчас «помолвиться».

Все заявления и действия подруги Агриппина Лобзикова, как всегда, сопровождала заливистым смехом. Однако угодливо потворствующее согласие Сатира, с которым он захлопнул за собой дверь, необъяснимо больно задело её. Она умолкла и вдруг заплакала.

Дионис сейчас же приобнял Агриппину, стал утешать. Она, всхлипывая, уткнулась в его плечо.

– Ну что ты, Агра, всё будет хорошо.

– Кто-кто, Виагра? – подражая прямолинейности подруги, переспросила Агриппина, приподняв голову.

– Нет-нет, я сказал – Агра.

– Бог ты мой, какая прелесть! – искренне восхитилась Лобзикова. – Как ты красиво сказал, меня ещё никто так красиво не называл.

Она опять хотела уткнуться в плечо, но вместо этого мягко прильнула к Дионису, поцеловала в шею. Он не ожидал, весь загорелся, привлёк к себе – Агра, Агра!

И она воспользовалась, с ужасом и восторгом прошептала:

– Дионис, а ты мог бы прямо сейчас «помолвиться» со мной?

– Ну какой разговор? – несколько с обидой, но весьма самоуверенно сказал Дионис и предложил погасить свет.

Агриппина Лобзикова подумала-подумала и согласилась.

Часть четвёртая

Глава 24

Начальник СОИС МГУ полковник Акиндин открыл папку по делу лаборатории, исследующей паранормальные явления.

Председатель комитета СОИС требует от него реальной работы, а не бумажек. Но что делать, если он так устроен – не может без бумажек. Прежняя должность исключала отсутствие докладных и отчётов с выкладками цифр, и он привык размышлять, когда они под рукой. С ними ему мыслилось как-то отчётливее и глубже.

Над папкой он сидел уже несколько дней. Разбирал и корректировал порядок расположения докладных как от своих сотрудников (включая и себя), так и от сотрудников лаборатории. Сюда же он присовокупил и письменные свидетельства частных лиц. Вначале он хотел присоединить сюда и отчёты расходов по лаборатории, с колонками цифр истраченных реактивов и выведенных из строя приборов, но потом передумал. И не потому, что председатель бы не одобрил. Они действительно сбивали взгляд, уводили в сторону от главного. А главным для него были, как всегда, люди. В данном случае необычные, одарённые восприятием сверхчувственного, которое, внезапно свалившись на них, настолько давило им на психику, что зачастую превращало из обычных нормальных людей в людей ущербных, не ведающих о понятии не то что золотого сечения – золотой середины.

Полковник Акиндин задумался.

Увы, их удел – крайности. В этом смысле они достаточно примитивны. А всё потому, что боязливы и не уверены в себе. Но, в принципе, их можно понять. Ведь свой дар они почти всегда получают внезапно. Внезапно открывают его в себе и, не сознавая, с какой целью он дан, начинают мучиться его присутствием. Поначалу даже избегают пользоваться им, но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Да и зачем, мы же не утаиваем, что обладаем обонянием или вкусом. Экстрасенсорный дар любого толка – это как дополнительный орган чувств.

Однако, воспользовавшись экстрасенсорным даром, они не в состоянии освободиться от ощущения, что этот дар так же внезапно, как осчастливил, может покинуть их, улетучиться. Отсюда неуверенность и новые страхи. Прибыв в полк избранных из числа обычных людей, они прекрасно понимают, что эти нормальные люди, случись экстремальная ситуация, прежде всего растерзают их. И это вполне логично, потому что нет никаких гарантий, что тот, у кого больше возможностей, однажды не воспользуется ими в ущерб тому, у кого таких возможностей нет. В общем, боязнь и неуверенность идут вперемежку, и одно стимулируется другим. Совсем как в нашей конторе СОИС, неожиданно для себя сравнил полковник и усмехнулся.

У него будет две папки: одна, так сказать, для общего пользования, с выкладками статей материальных расходов. А другая, касающаяся непосредственно экспериментов, – лично его. И тут, в свете объяснительной Бреуса, докладные агентов из клубов «Сталкер» и «Медиум» трудно переоценить. По сути, он, Агапий Агафонович, уже имеет информацию от подопытного homo sapiens.

Полковник слегка взволновался, сердце чуть-чуть трепыхнулось, он тренированно удлинил вдох.

Да что там подопытного ?! Они сами вместе с Наумовым и Кимкурякиным стали подопытными кроликами. А как начиналось всё безобидно! Первое донесение смотрителя клуба «Сталкер» он вообще хотел передать в отдел СОИС как не представляющее интереса для его разработок. Подумаешь, гипнотизер Инютин! Фантомас никого не пощадит, ни агента, ни обывателя, ни гипнотизёра – всем одинаково достанется.

И что удивительно, с грустью отметил Агапий Агафонович, в аспиранте Инютине он не находил ничего выдающегося. Везде по отчётам, не в пример Родионову и Седниной, Инютин фигурирует как посредственность. Единственное достоинство – «катализатор», в его присутствии увеличивается силовое поле информатора , или, как любит изъясняться в отчётах профессор Бреус, индуктора. Правда, «индикатор лжи» выставил этому индуктору высший коэффициент честности. Однако, когда нет талантов, этот коэффициент немногого стоит. Если скрывать и прикрывать нечего, то и никакие ухищрения не нужны. Впрочем, досаду, вызванную ошибкой, тут же вытеснила мысль, что даже сам Инютин как экстрасенс ничего выдающегося не находил в себе. Что, между прочим, достаточно убедительно подтверждается и материалами сканеров и скрытых камер наблюдения.

Взяв первое донесение агента клуба «Сталкер», полковник бережнее обычного поместил его в самое начало папки как заглавное. Оно полностью ложилось в сферу его компетенции – исследование возможностей экстрасенсов в рамках нависшей угрозы столкновения Земли с астероидом.

Сколько лет он в СОИС, а не перестаёт удивляться – как всё в их профессии случайно! Та же объяснительная Бреуса на его замечание, что подпись заведующего кафедрой под отчётами ЛИПЯ некорректна. На мгновение он как бы услышал свою речь: «Да-да, уже потому хотя бы, что кафедра в данном случае не несёт материальной ответственности за расходы лаборатории».

Полковник мысленно улыбнулся – воистину не дано знать, «как наше слово отзовётся». Тогда он высказал своё язвительное замечание лишь с одной целью: завуалировать истинное положение дел – исследования сверхчувственного в ситуации надвигающейся катастрофы вошли в перечень стратегических задач, субсидируемых государством. Ему, Агапию Агафоновичу, дан полный карт-бланш. И это понятно. В такое чрезвычайное время было бы величайшей глупостью проявлять бережливость и экономию материальных средств. Ведь все эти средства в день столкновения с Фантомом будут уничтожены, и всё же именно язвительное указание на некорректность подписи заведующего кафедрой под отчетами, предполагающими материальную ответственность лаборатории, вынудили Бреуса раскрыться.

Умное поведение – залог успеха. Однако, если случится катастрофа, которая, как говорится, не за горами, ничто не потребуется: ни умное поведение, ни материальные ценности, ни секретные агенты, ни он сам, начальник СОИС МГУ.

Внезапная мысль о себе, что он тоже никому не потребуется, была настолько неожиданной, что он опять тренированно задержал выдох, а выдохнув, обхватил голову, задумался.

Не то чтобы мысли о себе никогда прежде его не посещали – нет. Напротив, вся его жизнь в органах СОИС почти всегда была сопряжена именно с мыслью о себе. О всевозможных житейских благах, предоставляемых службой, которые в любую минуту можно потерять из-за какой-нибудь непредвиденной ошибки. Хорошо, если сам ошибёшься, то есть нехорошо, но не так обидно. Но можно поплатиться и за чужую ошибку. Вот уж действительно их жизнь ничем не отличается от жизни экстрасенсов, внезапно почувствовавших себя в полку избранных.

Агапий Агафонович резко тряхнул головой, освободился от непрошеных мыслей и как человек, принявший решение, открыл календарную тетрадь.

Первое. Что должно быть первым? (Он задумался.) Необходимо в кратчайшие сроки расширить вербовку и проникновение агентов в систему охраны клубов сети «Сталкер», а также в эзотерические и экзотерические общества наподобие общества Спаса в деревне Андреевка.

Сформулировав мысль, Агапий Агафонович поставил единицу и, отделив скобкой, написал всего одно слово – вербовка.

Второе. В случае необходимости для ускорения экспериментов предоставлять в распоряжение профессора Б.Б. Бреуса дублирующую лабораторию со всеми вытекающими отсюда требованиями охраны. Кстати, она для того и создана, чтобы не прерывать эксперименты, а с «дублированием» он сам перемудрил.

Здесь, рядом с цифрой «два», написал – ускорение.

Третье. Усилить наблюдение за всеми аспирантами-экстрасенсами и дома, и в университете, в особенности за Инютиным, Родионовым и Седниной. Усиление.

Агапий Агафонович хотел остановиться на этих трёх пунктах, но столбец из трёх слов в виде куплета, недотягивающий даже до четверостишия, показался ему по форме куцым, а потому неубедительным.

Четвёртое. Приказ за номером «033» о непосредственном присутствии сотрудников СОИС в лаборатории отменить, но количество скрытых камер наблюдения и сканеров утроить.

Полковнику никак не удавалось охватить этот пункт одним словом. Слово «отсутствие», более всего соответствовавшее содержанию пункта, вошло, как говорится, в категорическое противоречие с его пониманием самого духа службы СОИС. Поэтому, не согласовываясь с соответствием, а лишь уступая своему чувству, полковник обозначил четвёртый пункт словом рокировка.

И последнее, пятое – бдительность.

Это слово для полковника было настолько ёмким, что он, не задумываясь, всегда завершал им любые свои установки. Это была его своеобразная фирменная печать. Общий знаменатель, который он имел в виду всегда, что бы ни делал. Он и сейчас так же хотел поступить, но почему-то вместо «бдительность» вдруг написал – Инютин.

Спохватившись, штрихом удалил цифры порядкового номера и только потом прочитал столбец:

Вербовка.

Ускорение.

Усиление.

Рокировка.

Инютин.

Неплохо! Звучит, как куплет стихотворения. Правда, Инютин выбивается из общего ритма.

Агапий Агафонович хотел зачеркнуть, но отвлёкся. Его озарило: если экстрасенсы (эти невольные изгои) получают свой дар внезапно, не понимая, для какой цели, то надо убедить их, что дан он на благо служения своей стране, своему государству и, как говорится, всему прогрессивному человечеству. Кстати, государство представляет он, Агапий Агафонович.

Полковник смутился, что-то подобное он читал в письмах отца Василия. В своём экзотерическом обществе они тоже проповедуют благо для всех людей. Правда, там нет ничего о подчинении. Но как-то всё слишком просто у отца Василия: Бог дал – Бог взял.

Надо со всей ответственностью власти взять под опеку этих так называемых изгоев. И везде, во всех странах, с убедительной прямотой и авторитетом указывать им, что, пока дар их нужен людям, используется во благо человечеству – им не о чем беспокоиться, дар не покинет их. (Он задумался.)

В любом случае возникнет вопрос – почему именно он (она) осчастливлены этим необычным даром? Не дай бог кто-то из них поверит в свою высшую избранность! С наполеонами и гитлерами человечеству уже приходилось иметь дело.

Скорее всего, сверхчувственное восприятие, а точнее надчувственное, присуще любому человеку. То есть в каждом человеке заложены возможности такого феноменального восприятия, но они не используются. Только в стрессовые моменты жизни, в результате утраты каких-то конкретных органов чувств, в человеке просыпается этот дар как компенсация за утрату. Сгорела лампочка, и сейчас же, автоматически, к цепи подключается другая лампочка, а с нею и новое аккумулирующее устройство. Всё дело в устройстве, оно изменяет характер восприятия. Судя по фактам, потеря конечности, контузия – в общем, физическая ущербность является сопутствующим в проявлении сверхчувственного.

Но бывают случаи, когда ни стресса, ни видимых травм, а феномен сверхчувственного есть. В цепи. Проявляется. То есть возник как бы сам по себе. Выходит, что возникновения сверхчувственных свойств в человеке можно добиться психическим воздействием. Да, только психическое воздействие и способно их разбудить. Физические трамвы, утраты как раз и трансформируются в психическое воздействие и пробуждают новые дремавшие способности.

Однако мощное психическое воздействие не обязательно сопряжено с утратами. Это может быть какое-то потрясающее обретение: осуществление заветной мечты. Для бизнесмена – чемодан с деньгами. Покупка какого-нибудь прибыльного завода или приобретение лицензии на перспективное месторождение полезных ископаемых. Для властолюбца-политика – победа на выборах. Для деятеля искусств, литератора, учёного – престижная премия.

Эх, взять бы наручники и всех нобелеантов, всех олигархов, всех властолюбцев-политиков да затащить в лабораторию профессора Бреуса. Пригвоздить к сенсорным приборам и посмотреть! Наверняка от их энергетики лаборатория бы взорвалась. Разлетелась бы в куски. Ничего не осталось бы от неё, кроме сплавившихся ошмётков из электроники, кремния и полимеров.

Полковник представил в мировом масштабе запущенность экологии, тайные испытания оружия массового поражения в прошлом, настоящем и будущем и невольно глубоко вздохнул.

Всего этого человечество могло бы избежать. Но нет, к сожалению, всех этих людей с повышенной энергетикой не возьмёшь, не затащишь к Бреусу. Скорее они тебя возьмут, только зачем ты им нужен? Это-то больше всего и обидно, ты не нужен, а они нужны. И, как ни крути, именно в них весь фокус жизни. И, к сожалению, да, к сожалению, надо признать, что даже перед всемирной катастрофой вряд ли они согласятся на роль подопытных кроликов.

Впрочем, к сожалению ли? Если весь фокус в них, а мы начнём их загодя изымать из оборота: «не пущать», останавливать, душить, то так не мудрено и подорвать весь главный энергетический ресурс человечества – остановить прогресс. И вместо горения получить зловонное тление. В общем, спилишь сук, на котором как раз сам же и сидишь.

Полковник скептически усмехнулся – размечтался! И, что любопытно, он, как покоритель вершин, карабкался в мечтах всё выше и выше, до нобелеантов добрался. А ему при его задачах надо думать о простом человеке. Какое обретение может потрясти рядового, чтобы в нём проснулись новые сенсорные свойства?

Он опять скептически усмехнулся – бутылка водки. А для простейшего, который не Ален Делон, то и бутылочка тройного одеколона сойдёт, причём за манну небесную. В особенности с похмелья. А уж наркоман во время ломки за дозу наркоты обнаружит в себе такие небывалые свойства, что вполне объявит себя папой римским.

Понимая, что его и здесь занесло, Агапий Агафонович отстранился, посмотрел на себя как бы со стороны.

Что-то вас, господин полковник, бросает в крайности, совсем как изгоев , не ведающих золотой середины . Невольное сравнение с изгоями раздосадовало Агапия Агафоновича, он упрекнул себя. Наркоманы – это же не простые, нормальные люди, даже не простейшие в уничижительном смысле, а больные. А его интересуют люди простые, нормальные. Например, в юности или ранней молодости, когда человек ещё не олигарх, не нобелеант, не алкоголик, а, как говорится, простой, нормальный человек, разве ему не возможно испытать какое-то неожиданное сильное потрясение? Причём потрясение радостное?

Он вдруг вспомнил себя, свою первую встречу с женой. А потом помолвку, а потом свадьбу. Они с Люсей тогда летали. Для них земли не было – только небо. Они без всяких мобильных телефонов изъяснялись на расстоянии. Во всяком случае, точно знали, где встретятся, а где непременно разминутся. Если бы в те времена профессор Бреус пригласил их в свою лабораторию, то, наверное, с первых же опытов причислил их к индукторам высшего порядка. Они бы с Люсей так сильно подействовали на сенсорику Богдана Бонифатьевича, что в потрясении он непременно стал бы выдающимся экстрасенсом. Пробудили бы в нём, так сказать, ныне спящее внутреннее зрение и отправили в пожарники.

Агапий Агафонович весело улыбнулся – всё-таки хорошая у него профессия. Где, на каком рабочем месте приходится думать о том, о чём он думает? И всё это не какие-то досужие мысли, оторванные от земли, а сфера задач, поставленных перед ним службой СОИС, которой он отдал уже без малого пятнадцать лет.

И всё же хотя его мысли и недосужие, но это только мысли, а их, как говорится, к делу не пришьёшь. Надо запросить через их ведомство архивы по теме. На заре советской власти было много всевозможных разработок по выявлению людей, одарённых различными формами магнетизма, ясновидения, телепатии. Целый отдел работал в этом направлении. Священников обвиняли в обскурантизме и мистицизме, расстреливали как мракобесов и в это же самое время не гнушались освоением магических формул для продвижения так называемой мировой революции. А чем лучше Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс?! Ничем не лучше – хуже. Фальшивое, гнусное время!

Агапий Агафонович уже открыл ящик стола, уже достал электронную записную книжку, уже собрался нажать нужную кнопку телефона – ему не откажут в материалах, хотя с них, наверное, и по сей день не снят гриф «Совершенно секретно».

Такая у него работа, подумал, и неприятный холодок пробежал по спине. Когда его переводили из помощников проректора МГУ по международным вопросам в начальники СОИС, Председатель предложил ему ознакомиться с этими архивными материалами. Но в том-то и штука, что предложить-то предложил, но как-то не настоятельно.

Агапий Агафонович, сидя за папкой с донесениями, отчётливо услышал его напутственный голос, уже не столько монотонный, сколько с полнейшим отсутствием всяких эмоций.

«Правда, вам не до исторических экскурсов. Надо помочь в организации работы профессору Бреусу. Он фанатик. Но только фанатикам что-то ныне и удаётся. Дело новое, неизведанное, а потому отдаётся вам под полный контроль – ориентируйтесь по обстановке. Что касается архивных материалов, мне довелось познакомиться с ними. Пачки писем-каракулей, в которых легенды, намёки и полунамёки от каких-то людей индиго , очевидно, сектантов, якобы обладающих экстрасенсорными способностями. В общем, дельных отчётов не сохранилось и не могло сохраниться – отдел был ликвидирован по идеологическим соображениям. Полностью ликвидирован. И начальник, и все-все сотрудники отдела… Один из них был настоящим магом, безошибочно предсказывал местонахождение разыскиваемого объекта».

Председатель комитета стоял в своём кабинете у обширного стола спиной к окну. Потом выпрямился, точнее, вытянулся в струнку, коротко стукнул маркером по столешнице и осторожно опустил его в стакан с остро отточенными карандашами.

Агапию Агафоновичу показалось, что председатель комитета подрос – как-то очень неправдоподобно удлинилась шея.

«Такие были времена. Впрочем, под давлением приближающегося Фантома и наше время ничем не лучше. Главное – не мешайте профессору. Помните, что ваши генеральские погоны в кармане у Богдана Бонифатьевича Бреуса».

Пожал руку и отвернулся к окну. На том и расстались.

Глава 25

Тогда напутственная речь Председателя показалась полковнику сухой до безразличия. Он даже подумал о нём – ржаной сухарь. Теперь, сидя за папкой, сухость представлялась не случайной, а каждое слово являло мысль и находило отзыв.

Нет, с архивами однозначно следует повременить.

В памяти полковника опять всплыл ровный бесцветный голос Председателя.

«Пачки писем-каракулей… Дельных отчётов не сохранилось… Отдел был ликвидирован по идеологическим соображениям. И начальник, и все-все сотрудники…»

Агапий Агафонович вспомнил обширный материал, опубликованный в русской газетёнке, издаваемой в Швейцарии, как раз о работе этого ликвидированного отдела ВЧК. Газетёнку он получил от проректора по международным вопросам и совсем по другому поводу. Там излагались всевозможные домыслы об Ольге Чеховой, таланту которой симпатизировал Гитлер.

В материалах же о работе закрытого отдела ВЧК сообщалось, что в связи с постоянными чистками отдел какое-то время никому не подчинялся и в конце концов действительно был полностью ликвидирован, включая и сотрудников. Но всё-таки одному из них, кажется, первому заместителю начальника отдела, удалось бежать. «Беглец, что называется, испарился, исчез, растворился в воздухе, – так якобы написали в своих докладных конвоиры. – После него остались серебристые струйки пара, которые в течение двух-трёх секунд тоже рассеялись».

Сообщение об исчезновении первого заместителя его сильно позабавило – умеют эти газетчики придать любому чтиву шарм сенсационности! Поэтому, наверное, не обратил внимания на упоминавшиеся в материале фамилии. Впрочем, в те революционные времена всех людей жгли, как солому. Сейчас бы эту газетёнку он прочёл иначе. Но, увы, за ненадобностью испарилась (полковник хмыкнул), даже серебристых струек не оставила.

Итак, архивы запрашивать не надо. (Мелькнула соблазнительная мысль – всё-таки запросить их через профессора Бреуса.) Нет, и через профессора нельзя, отверг мелькнувшую мысль Агапий Агафонович. Судя по всему, Председатель комитета СОИС не хочет привлекать внимания к изысканиям профессора Бреуса. А он, Агапий Агафонович, вынудил профессора подписываться под документами согласно должности – заведующий ЛИПЯ. Прокол, легко поправимый, но всё же. Проклятая работа – никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь, заученно в рифму отметил Агапий Агафонович и вновь погрузился в размышления.

Недавно по циркулярной криптограмме он был вызван в комитет на двухдневный семинар. Их, начальников СОИС из самых престижных вузов страны, набралось человек пятьдесят, а то и больше, – и ни одного знакомого. В заключительный день Председатель обычно принимал их. А тут сам пришёл в аудиторию и не столько читал лекцию, сколько отвечал на вопросы. Пообещал к концу года всем удвоить финансирование.

«А полковнику Акиндину, работающему в МГУ, мы вообще предоставили карт-бланш. Только надо работать, работать умно, с привлечением в нашу систему особо продвинутых студентов со всех факультетов. У нас в столице и городах-миллионниках открылось столько всевозможных общественных организаций и клубов, что просто уму непостижимо.

В советское время, бывало, нарушитель государственной границы ускользнёт от пограничников, допустим, в долблёном корыте для поения скота. А назавтра уже приказ – запретить долблёные корыта. В ванне убежит – ваннам конец. В ведре – вёдрам. Сейчас так нельзя. Мы попытались некоторые клубы и общественные организации закрыть – пустое дело. Судебная экспертиза, тяжба, волокита – другое время. В столице действуют студенческие клубы всех цветов радуги, а на поверку – почти ни в одном из них нет наших информаторов. Это плохо, очень плохо – прокол.

Садитесь, полковник Акиндин, и запомните – государство дало вам карт-бланш. И вы давайте реальную работу, а не бумажки. Не дай бог, рухнут земля и небо, останутся одни бумажки».

Здесь послышались реплики петербуржцев: «Хорошо хоть бумажки! А то вообще ничего не останется. Нечего будет почитать на досуге».

Аудитория весело зашевелилась, а председатель сделал вид, что ничего не услышал. Умный мужик! Проповедуешь свободу – получи. В советское время (по свидетельствам ветеранов) категорически возбранялось обмениваться репликами, тем более подавать их в адрес председателя, такого даже в самых живых фантазиях представить было невозможно.

Полковник невольно стал думать о председателе.

Поклонник восточных единоборств – мастер спорта по борьбе дзюдо. Правда, в жизни, говорят, отдаёт предпочтение боевому самбо. Моложе Агапия Агафоновича, а уже Председатель главной службы страны. Тёртый, тёртый калач и по-хорошему головастый!

Агапий Агафонович с удовольствием вспомнил, как впервые попал на приём к Председателю. Как тот удивился, что он недоволен службой заместителя проректора по международным вопросам. Выразил недоумение.

«Что так, подполковник? Тёплое, престижное местечко, многие за него с удовольствием уступили бы вам свою генеральскую должность, а вы? Непонятно».

Агапий Агафонович улыбнулся, ему нравилось, как он рубанул Председателю: «Возможно, что должностью поменялись бы, но только не погонами».

«Выходит, амбиции не позволяют?»

«Так точно, господин Председатель».

В ответ коротко взглянул и опять погрузился в чтение его личного дела.

«Должно быть, вам неизвестна фраза Овидия: Bene qui latuit, bene vixit – Хорошо прожил тот, кто прожил незаметно ». И опять он рубанул, что да, в крылатой латыни не силён, но фразу понимает так: если наполнишь свою жизнь интересной, увлекательной работой, то жизнь пролетит незаметно, и это хорошо.

Председатель вскинул брови, задумчиво закрыл папку. Как будто машинально назвал по имени-отчеству и, пообещав подобрать достойную должность (на которой не соскучишься), неторопливо, всё ещё в задумчивости, проводил до двери.

Три месяца Агапий Агафонович ждал вызова, уже думал, что председатель позабыл о нём. Но такие люди, как председатель, ничего не забывают. Пятью иностранными языками владеет – башковитый!

Вызвали на День защитника Отечества в Колонный зал. Ректор загодя сообщил, что документы на него подписал, если не зарубят где-нибудь там, наверху, то наградят его орденом «За военные заслуги».

Так и получилось. Вручая орден, председатель сказал: «За высокие личные показатели в служебной деятельности». Впервые Агапий Агафонович увидел Председателя улыбающимся. (У него, оказывается, щербинка на левом верхнем зубе.) Озорная улыбка у Председателя. В детстве пацанов с такой улыбкой очень уважают, в ней ощущается дерзкое бесстрашие и удаль. Ничего не скажешь – хорошая улыбка у Председателя, но мало, очень мало он улыбается. Держит всех на дистанции вытянутой руки. Такая работа и такой народ вокруг, наподобие Наумовых и Кимкурякиных, чуть дашь слабину – не преминут воспользоваться.

Ещё Председатель улыбнулся, когда ему, Агапию Агафоновичу, звание полковника присвоили.

Зашли в кабинет, налил полный фужер шампанского, себе чуть-чуть плеснул. «Ну, что, полковник-философ, за твою новую должность психоаналитика в нашем несокрушимом ведомстве, то бишь за начальника СОИС МГУ!» Вот тогда-то, чокаясь, и улыбнулся.

Недолго разговаривали, но ёмко. Сказал, чтобы не беспокоился о финансировании – изыскания профессора Бреуса и его подопечных представляют исключительный интерес, а потому идут по блоку стратегических. То есть уравнены с изысканиями учёных, занимающихся непосредственно предотвращением возможного столкновения Земли с астероидом.

«И работа-работа! Никаких бумажек, никакой электронной связи – полная свобода, так сказать автономное плавание». А потом, через полгода, встретятся и уже конкретно обсудят: что и как? Его основная задача – не мешать профессору, а помогать, чтобы в случае серьёзного научного открытия он всегда был рядом с ним.

Полковник Акиндин должен помнить, что его генеральские погоны лежат в кармане у профессора Бреуса.

Неожиданно в их разговор вмешался едва слышимый короткий зуммер. Агапий Агафонович не понял, откуда он исходил. Ему показалось, что зуммер исходил отовсюду, от всех предметов кабинета. Председатель напрягся, и как-то сразу стало понятно, что его вызвал Верховный.

Не поговоришь. Тщеславно подумалось, может, Председатель доложит о нём. Мол, сейчас у него был на приёме полковник Акиндин – толковый мужик, побольше бы таких.

«Разрешите идти?»

Уже у двери услышал голос председателя:

«Поговорим и доложим в другой раз, когда будет что».

Полковник остановился, но председатель жестом показал, что надо уходить. И уходить побыстрее. И он ушёл. И торопливо закрыл за собою дверь.

Сейчас же, за папкой с донесениями, его осенило: Председатель, точно телепат, ответил не на слова, а на его мысли. И неприятный, но уже знакомый холодок пробежал по спине полковника.

Глава 26

Агапий Агафонович умел ладить с людьми. А все творческие люди, в том числе и учёные, обладая недюжинными познаниями в своей области, зачастую в житейских вопросах бесхитростны и наивны, как малые дети. Он не сомневался, что ему удастся убедить Богдана Бонифатьевича, что возникшие требования в отношении охраны лаборатории несколько преувеличены. Работая в университете, он усвоил: чем больше учёный, тем менее он внимателен ко всему, что не касается его научных изысканий. Всё внимание он сосредоточивает на подготовке и проведении своих уникальных экспериментов. И Богдан Бонифатьевич как раз из таких.

Агапий Агафонович посмотрел на часы, они условились встретиться в одиннадцать. Для англичан святое время ланча, подумал он и отметил, что прежняя работа помощником проректора по международным вопросам исподволь даёт о себе знать.

«Часовой» – старинные часы с маятником, стоявшие у стенки, звонким боем известили, что профессору пора бы уже и появиться. Странно, очень странно, всегда и во всём пунктуальный профессор задерживался.

Агапий Агафонович выглянул в коридор (новая должность не предусматривала секретаря-машинистку). Каково же было удивление, когда он увидел возле кабинета раздумчиво прохаживающего Богдана Бонифатьевича. Руки назад, животик вперёд, и полное отсутствие, то есть погружение в себя, в свои мысли.

– Богдан Бонифатьевич, вы?! Заходите, или вы кого-то ожидаете?

Полковник широко раскрыл дверь.

– Нет-нет, я к вам.

Богдан Бонифатьевич смутился, сунул руки в нагрудные карманчики жилета, потом поспешно вынул, сцепил их на животике. Именно в такой независимой, но весьма неудобной случаю позе стал протискиваться между косяком и полковником.

– Я, знаете, пришёл давно и решил подождать. У вас тут тихий, хороший уголок, вот и размечтался. И знаете, представил себя на вашем месте.

– То есть? – искренне удивился полковник и, пропуская протискивающегося Богдана Бонифатьевича, спросил: – Может быть, поделитесь своими мечтами, если не секрет, конечно?

– Да уж какой тут может быть секрет, – не менее искренне ответствовал завлаб и, остановившись в дверях, стал объяснять начальнику СОИС, что бы он немедленно сделал, находясь на его должности.

Это был странный разговор двух людей, как бы застрявших в проёме двери. Странный и по форме, и по содержанию. Богдан Бонифатьевич предложил план, состоящий из нескольких пунктов, в котором первым было – вербовка в агенты всех экстрасенсов, в том числе, разумеется, и вербовка всех его аспирантов.

Потрясённый Агапий Агафонович на какое-то время прямо-таки остолбенел в дверях. Потом всё же взял себя в руки, рывком назад высвободился из тисков и невольно повеселел, внезапность ситуации развеселила, и прежде всего тем, что благодаря ей Богдан Бонифатьевич не заметил его растерянности. А растеряться было от чего. Вербовка. Не этот ли пункт и он обозначил первым?

А между тем завлабораторией продолжал излагать свои мечты, из которых вторым пунктом получалось – ускорение. То есть, будь он на месте полковника, немедленно бы задействовал под опыты и другую, дублирующую лабораторию. А так как все известные экстрасенсы уже стали агентами, то это позволило бы…

– Осуществлять за ними усиленное тотальное наблюдение, – всё ещё в некоторой растерянности, вместо завлаба закончил мысль полковник.

– Вот именно, – обрадовался Богдан Бонифатьевич.

– Но с какой целью, дорогой коллега, с какой? – искренне удивился начальник СОИС, но не загадочности цели как таковой, а точности попадания третьего пункта завлаба в только что обозначенный им третий пункт.

Тут уже случайность исключалась. Тут уже возникало нечто такое, что поневоле заставляло вспомнить о недавних событиях в ресторане «Ермак».

Агапий Агафонович явственно почувствовал, как по спине, между лопаток, прокатилась холодная струйка пота. Проклятье! Если за все труды его действительно произведут в генералы, то тогда ладно, уж так и быть, послужит, помучается! А если нет – чёрта с два им, подаст в отставку, утвердился он в своей мысли, которая и прежде уже посещала его при контактировании с экстрасенсами. О, это жуткое племя!

– Вы спрашиваете, с какой целью?

Богдан Бонифатьевич, открыв дверь, опасливо выглянул в коридор (очевидно, опасался, что их могут подслушать) и, понизив голос, сказал:

– Изменение экстрасенсорики, то есть изменение количества Энергии Высшего Разума в той или иной личности изменяет личность. Мы не знаем, что это за энергия и, может быть, никогда не узнаем. Я вам писал об этом в докладной. Условно, я назвал её Энергией Высшего Разума (частичкой Бога), но в обычной жизни её наличие, скажем так, определяется фиалковой аурой (индиго) , излучаемой тем или иным носителем. Ребёнок индиго, дети индиго, поколение индиго, эра индиго  – в общем, термин введён в обиход вне рамок академической науки. Я тут принёс вам статейки на этот счёт.

Богдан Бонифатьевич, не глядя, нырнул рукой во внутренний карман жилета, выудил аккуратно свёрнутый рулончик бумаг, перетянутый тонкой резинкой, и самодовольно вручил Агапию Агафоновичу.

– На досуге почитаете – весьма-весьма занимательная беллетристика.

Полковник поблагодарил и, воспользовавшись паузой, сел за свой «умный стол», умный в том смысле, что по последнему слову техники был плотно нашпигован разного рода электроникой, включая и компьютер-секьюрити с приставкой, контролирующей доступ в сейф и все входы в кабинет.

Богдан Бонифатьевич, всё ещё пребывая в роли возмечтавшего полковника, несколько даже подождал, пока Агапий Агафонович поудобнее усядется в своём кресле, и только потом продолжил:

– Вступив в новое тысячелетие, мы совершенно не готовы к предстоящим вызовам времени. Мы готовились ко всевозможным катаклизмам и даже к гибели Земли в результате войн, развязанных людьми, и как-то упустили из виду, что гибель Земли может наступить извне, из космоса. Голливудские комиксы – не в счёт.

Богдан Бонифатьевич прохаживался от стола к окну и обратно, заложив пальцы рук в нагрудные карманчики жилета. Весь его вид говорил о полном физическом раскрепощении и погружении в излагаемую мысль.

– Однако и путём визуального наблюдения за носителем индиго можно многого добиться. Разумеется, инновационное наблюдение более перспективно. Я бы назвал всё это – « Проект индиго », или, по-шахматистски, « Рокировка ».

Он демонстративно остановился напротив Агапия Агафоновича и, сложив руки на животике, как бы с укоризной, но всё же выразил надежду, что приёмы СОИС, включающие методы поголовной слежки друг за другом, отработанные веками, непременно дадут положительный результат.

В укоризне чувствовалось не столько осуждение приёмов СОИС, сколько овладевшая Богданом Бонифатьевичем раскованность, так сказать свобода воли. Впрочем, это вполне устраивало полковника.

– Какое изменение личности вы имеете в виду – внутреннее или внешнее? – спросил он, тоже уже ни о чем не заботясь, а полностью поглощённый сутью обсуждаемого предмета.

Предмета интересного вообще, а для службы СОИС, занимающейся сбором информации не всегда в дозволенных рамках, ещё и архиважного в частности.

– Я убеждён, что изменения должны быть как внутреннего свойства, так и внешнего.

Богдан Бонифатьевич неспешно направился к окну, посверкивая сзади обширной лысиной. Неторопливый, он словно читал лекцию, по ходу которой не возбранялось задавать вопросы. И полковник поинтересовался:

– Что конкретно имеется в виду?

– Под внутренними свойствами надо подразумевать изменение силы и напряжения экстрасенсорной энергии. Её биополя, возможно, вступающего или переливающегося в иные поля и конгломераты полей, называемые здесь, в видимом мире, городами и другими разного рода людскими поселениями. К сожалению, мы ничего не знаем об этой энергии , кроме цвета ауры её носителя.

Что касается изменений внешних – они должны проявляться во внешней структуре пространства, в изменении окружающей обстановки. И, несомненно, изменять форму человека индиго , возможно, красоту его лица, тела. Изменять свечение кожи, насыщать или обесцвечивать цвет волос, глаз, губ.

Повторюсь, к сожалению, мы ничего не знаем об этой энергии. И я предполагаю, точнее чувствую, что все загадки и разгадки видимого и невидимого миров сгруппированы в векторе движения этой энергии . И в том и в другом случае, подчёркиваю, миров материальных. Вполне возможно, что движение мнимое, но вектор?! Именно в векторе корень всех изменений и человека, и мира. Да, никаких подтверждений моим словам нет, но я убеждён и настаиваю, что всё дело в наличии энергии и векторе её движения, даже при отсутствии самого движения. И тут я не хочу и, главное, не могу повторять вслед за великим Исааком Ньютоном: «Hypotheses non fingo» – «Гипотез не измышляю» – увы, увы!..

Воодушевлённый своей мыслью, Богдан Бонифатьевич произнёс заключительные слова с торжественной приподнятостью вещающего оракула, но Агапий Агафонович находился в несколько ином состоянии, хотя тоже был порядком взволнован.

– Вы, дорогой коллега, говорите, что никаких подтверждений вашим словам нет. Пре-крас-но, пре-крас-но!

Он медленно встал из-за стола и, подойдя к заведующему лабораторией, мягко взял его за руку.

– Теперь прошу вас, послушайте и вы меня.

Он не спеша усадил Богдана Бонифатьевича в своё кресло, а сам стал расхаживать не от стола к окну, а от окна к двери, так, что получалось, будто он расхаживает сам по себе, только для того, чтобы наиболее полно использовать свободное пространство. И его слова, так сказать, всего лишь мысли вслух.

– Удивительное совпадение! Ожидая вас, я тоже размечтался и в мечтах представил себя на вашем месте. И тоже первым пунктом своего плана обозначил вербовку в агенты СОИС всех экстрасенсов. И, представьте, по второму пункту тоже произошло удивительное совпадение – спланировал ускорение.

Здесь полковник подошёл к столу и, раскрыв зелёную папку, подал Богдану Бонифатьевичу лист стандартной бумаги, на которой был отпечатан приказ, передающий в его ведение так называемую дублирующую лабораторию – «с целью ускорения экстрасенсорных опытов».

– И что же, с этим приказом я могу ознакомить всех своих аспирантов и технических работников? – в изумлении только и нашёлся спросить профессор.

– Разумеется, – преувеличенно обыденным тоном подтвердил полковник и сообщил, что сегодня же текст приказа будет вывешен на главной университетской доске объявлений и на доске в их лаборатории.

Насладившись эффектом неожиданности, произведённым на профессора, а точнее, оценив силу воздействия внезапной информации, полковник решил: надо ковать железо, пока горячо.

– Кажется, третьим пунктом вы бы усилили наблюдение за экстрасенсами. Потому что как-то же надо вам подтвердить свою гипотезу о том, что с изменением силы и напряжения этой непознанной энергии её обладатель, или, как вы говорите, носитель, тоже видоизменяется. Более того, вы утверждаете, что в изменениях носителя (и внутренних, и внешних) главную роль играет не количество накопленной энергии (её объём), а вектор накопления объёма. Ничего не скажешь, очень смелая идея. Очень. Только вот незадача – у вас нет этому свидетельств. Никаких. Абсолютно!

Агапий Агафонович направлялся к двери, прошёл уже более половины пространства и вдруг вернулся (быстро-быстро подбежал к столу, за которым сидел Богдан Бонифатьевич).

– А у меня есть, есть неопровержимые свидетельства! Да-да, есть! – объявил он с торжеством победителя, который более уже не в силах обуздывать своё торжество.

Объявил и опять, как ни в чём не бывало, пошёл по направлению к двери. Он уже почти подошёл к ней, когда его настиг Богдан Бонифатьевич.

– Извините, я не ослышался – у вас есть неопровержимые доказательства?!

– Не доказательства, а свидетельства, – поправил полковник.

Здесь состоялся разговор, суть которого сводилась к тому, что Агапий Агафонович пообещал буквально на днях познакомить Богдана Бонифатьевича с этими уникальными свидетельствами. При этом несколько раз подчеркнул, что взамен ему ничего не нужно, он радеет о развитии отечественной науки, о её приоритете. Единственное, на что он рассчитывает со стороны профессора, – на его дружеское расположение к себе, позволяющее надеяться, что во время научных открытий он не забудет о нём, преданном почитателе его талантов. И, среди других почитателей, одним из первых ознакомит и его со своими выдающимися открытиями.

Снедаемый любопытством, профессор не мог и не желал противиться, как ему показалось, мелкому тщеславию полковника и сейчас же заверил его, что непременно всё так и будет.

На том они расстались.

Агапий Агафонович ещё несколько раз прошёлся от стола к двери и обратно, перегнулся через стол и, отодвинув средний ящик, решительно нажал на «плавающую» кнопку, расположенную под столешницей. И только после этого, потерев руки, приподнято и громко, словно с трибуны, возвестил:

– Сдаётся, что генеральские погоны теперь у меня в кармане.

Глава 27

После встречи Агапия Агафоновича с профессором Бреусом прошло всего несколько дней, а казалось, минул месяц. А всё потому, что чересчур напряжёнными выдались дни. Постоянные встречи, причём не с простыми людьми, а с экстрасенсами – поневоле голова пойдёт кругом. Впрочем, в напряжённости сам виноват, стал подгребать под себя всё, даже то, что прежде исполняли Наумов и Кимкурякин. А как было не подгребать, если, ознакомившись с донесениями психотерапевта Бэмсика и так называемых врачей: (зубопротезиста) Диониса и (фельдшера) Сатира, профессор Бреус изъявил желание с ними встретиться лично.

Хорошенькое желание! Отказать? Равносильно, что вынуть генеральские погоны из своего кармана и переложить их обратно в карман профессора. А пойти на поводу – можно всех информаторов лишиться. Гораздо безопаснее было бы познакомить его со своей докладной и докладными Наумова и Кимкурякина.

Полковник невесело усмехнулся, но не содержанию известных докладных, а тому, что в их свидетельства никто бы не поверил. Нашли бы умысел. Уж такая у них служба. И, что примечательно, чем глупее выглядит в такой докладной сотрудник СОИС, тем меньше ей доверия, мол, это дезинформация.

Полковник самодовольно ухмыльнулся – пожалуй, единственное преимущество соишников перед другими людьми. И, надо признать, преимущество не малое. Он опять ухмыльнулся – к сожалению, это ума не прибавляет.

Агапий Агафонович в который уже раз разгладил рулончик бумаг, переданный ему профессором Бреусом, и вновь отложил в сторону.

В принципе, в личной встрече профессора с его информаторами не было бы ничего особенного, если бы он мог её правильно подготовить. Но в том-то и дело, что ничего не подготовишь. Знакомя профессора с донесениями, он маленько их подкорректировал, сменил имена фигурантов. Так что теперь встречаться с ними, фигурирующими под другими именами, – равносильно тому, что самого себя подставлять. В другое время что-нибудь бы придумал, а тут вдруг почувствовал такую усталость, словно все судьбы мира легли на плечи. Ничего не хотелось, полнейшее равнодушие ко всему. И вроде работы невпроворот, и вроде вся она срочная, а душа не лежит к ней – полнейшая апатия.

А между тем ещё вчера, планируя сегодняшние встречи с информаторами, Агапий Агафонович ощущал захватывающий интерес, обдумывал, как провести их с наибольшей пользой для СОИС. Он вспомнил, что состояние апатии овладело утром, когда принесли криптограмму из канцелярии Председателя. В криптограмме сообщалось о необходимости создания Международной Чрезвычайной Комиссии (МЧК) с особыми полномочиями по подбору людей, способных предотвратить катастрофу надвигающегося Апокалипсиса. Была ссылка и на декларацию ООН «Об охране Земли как колыбели человечества».

Больше ничего в криптограмме не было. Вместо обычной подписи секретаря канцелярии стояла печать – крест в круге. Странная криптограмма, именно из-за странности Агапий Агафонович не уничтожил её.

Он опять разгладил рулончик бумаг – всё-таки надо как-то зацепиться за что-то, ему негоже впадать в прострацию. Тема детей индиго сегодня очень популярна. Полковник начал читать.

«Впервые о существовании детей индиго заявила американка Нэнси Энн Тэпп, биоэнергетик и экстрасенс».

Вот именно, биоэнергетик , экстрасенс – в сущности, такая же, как Богдан Бонифатьевич, и это естественно, свою необычность они лучше чувствуют, невольно подумал полковник и продолжил чтение.

«Нэнси Энн Тэпп классифицировала людей, особенности их личности и поведения на основании цвета их ауры, которую наблюдала. В 1982 году вышла её книга “Как цвет помогает лучше понять твою жизнь”. Она пришла к выводу, что перемены в обществе в значительной мере обусловлены сменой преобладающих цветов ауры. Например, в девятнадцатом веке самыми распространёнными были биополя цвета фуксии, сегодня у людей их практически нет. Редким стал и пурпурный цвет. А что идёт им на смену? В начале 1980-х годов госпожа Тэпп решила, что это ярко-синий цвет, он же фиалковый , он же цвет индиго . Дети с такой аурой начали попадаться всё чаще. По мнению самой исследовательницы, девяносто процентов детей младше десяти лет принадлежат к цветовой группе “ индиго ”. Она сочла, что это прежде всего дети компьютеризированного мира, по-новому мыслящие и относящиеся к жизни. Естественно, что подобная теория скептически была принята специалистами.

Тем не менее идеи госпожи Тэпп поддержали. Это были опять-таки американцы – психологи Ли Кэрролл и Джен Тоубер. Они разработали собственные методики исследования и приборы для изучения открытого ею феномена, стали регистрировать размер, форму, цвет, интенсивность и иные параметры свечения ауры “ фиалковых ” детей. Они же ввели в обиход термин “ дети индиго ”.

В большинстве стран, в том числе и в России, восприняли термин “ дети индиго ”. Кое-где прижились собственные наименования. Так, во Франции этих детей стали называть “ тефлоновыми ” (поскольку к ним “не прилипают” обычные нормы и правила), в Англии – “ детьми тысячелетия ”, в Японии и Китае – “ детьми света ”«.

Что же объединяет всех детей нового типа? Это их уникальность, необычайные способности, особая миссия в мире. В книге «Дети индиго» Ли Кэрролл сформулировал особенности данного человеческого типа. Именно на основании этих особенностей Агапий Агафонович решил сам протестировать людей индиго (участников лаборатории профессора Бреуса и своих информаторов) и, как говорится, навсегда уяснить: какие из их особенностей имеют место быть , а какие, мягко говоря, фантазии на заданную тему. Правда, психологи Ли Кэрролл и Джен Тоубер исследовали особенности детей, а не взрослых. Впрочем, это не факт, давно замечено, что основы личности к пяти – семи годам уже полностью сформированы.

Полковник погрузился в бумаги – кто они, дети нового типа?

«Они ощущают своё превосходство над всеми и часто ведут себя соответствующим образом.

Они чувствуют, что “заслужили быть здесь”, и бывают весьма удивлены тем, что другие не всегда разделяют их мнение.

Они не сомневаются в своей значимости и нередко сообщают родителям, “кто они”.

Для них нет абсолютных авторитетов, они не считают нужным объяснять свои поступки и признают только свободу выбора.

Им физически и морально трудно совершать некоторые бессмысленные, с их точки зрения, действия (например, стоять в очереди).

Они теряются, когда вместо проявления творческих способностей от них требуют строгого соблюдения традиции.

Они часто видят более рациональный способ решения той или иной задачи, однако окружающие воспринимают это как “нарушение правил” и нежелание их приспосабливаться к существующей системе.

Они не общительны, если не находятся в кругу себе подобных. Когда рядом нет никого, похожего на них, они замыкаются в себе, чувствуют, что их никто не понимает. Поэтому им очень нелегко устанавливать социальные связи в период обучения.

Они не отзываются на обвинения в нарушении дисциплины, остаются глухими к угрозам вроде: “Вот подожди, придёт отец, узнает, что ты натворил, тогда увидишь, что будет!

Они не стесняются говорить о том, в чём испытывают нужду.

Их уважение может заслужить лишь тот, кто действительно много знает и ведёт себя достойно.

Это дети-философы, их суждения о смысле жизни, предназначении человека, о Вселенной и Боге отличаются глубиной и оригинальностью.

У многих индиго с самого рождения хорошо развиты целительские и экстрасенсорные способности.

Разного рода исследователи, педагоги-практики и просто родители стали обнаруживать всё новые и новые чудесные свойства у “фиалковых” детей. Так, появились утверждения, что они не восприимчивы к самым страшным заболеваниям типа СПИДа и обладают “абсолютным иммунитетом”. Сообщалось, что некоторые дети умеют обходиться без пищи, впитывая необходимое прямо “из космоса”. Были подняты социальные проблемы, возникающие в связи с появлением “чудо-детей”. Так, многие педагоги и родители стали говорить о непригодности для них существующей системы воспитания и образования. Необычайный ребёнок вызывает у сверстников, педагогов и родителей непонимание, а порой и враждебность. Попытки “привести к общему знаменателю” могут искалечить и даже убить его. Распространилось мнение, что детей индиго очень много среди заключённых и пациентов психиатрических больниц, куда их загоняет не готовое к их появлению и враждебное им общество (правда, массовые исследования в этом плане не проводились)».

Агапий Агафонович быстрым взглядом пробежал страницу – почему тема детей индиго увлекла общество?

«Во-первых, большинство людей, задумываясь о будущем, приходит к выводу, что грядущие времена будут необычайными. Может наступить Конец света в религиозном смысле; возможна гибель человечества и гибель самой Земли; возможен крах цивилизации, когда жалкие остатки человечества будут влачить своё жалкое существование на её развалинах. Наконец, если такого рода катастроф удастся избежать, то в любом случае новое человеческое общество и условия существования людей будут радикально отличаться от всех прежних исторических эпох. Не случайно же учёные повсюду твердят, что Земля вошла в свою новую эру развития – эру антропоцена. А новая жизнь, вероятно, потребует и новых людей.

Во-вторых, многим и многим родителям хочется, чтобы их ребёнок был выдающимся и необыкновенным».

Агапий Агафонович с облегчением оторвался от чтения: именно здесь кроется разгадка поголовного увлечения темой – « дети индиго ». В самом деле, если ребёнок с неустоявшейся психикой попал в психлечебницу или колонию для малолетних преступников, то для родителей такого ребёнка психологически легче представлять своего дитя непонятым гением, чем обыкновенным ребёнком с криминальными наклонностями. И это естественно, своё есть своё. Однако подобное объяснение всеобщего увлечения новыми людьми, или, как их там, людьми индиго , стоит на втором месте, а на первом – всё же они для нас как спасительный ключик от двери, открывающей новый будущий мир. Да-да, перед грядущими временами, таящими не только религиозный Конец света , но и возможную и гибель Земли, люди индиго , быть может, есть для нас своеобразная палочка-выручалочка.

Полковник вспомнил «Легенду СУД о несостоявшемся Конце света », поведанную отцом Василием из церкви Спаса, и вынул из ящика стола криптограмму. И вновь, как и утром, им овладело чувство апатии – читать криптограмму не то чтобы не хотелось, к ней не хотелось прикасаться, словно она обладала отвратительным запахом.

Агапий Агафонович пересилил себя, и сразу же им овладел как бы некий внутренний озноб, его пронзила острая догадка, что время Апокалипсиса, которое человечество всегда как бы держало в уме, пришло. И сроки, обозначенные в легенде о Конце света , уже наступили. Впрочем, что такое время и сроки? Кажется, нет ничего загадочнее. Он непроизвольно взглянул на свои «Командирские» часы и сверил их с часами на компьютере – ровно десять и там и там, прямо-таки идентичное время, если не считать, что его «Командирские» всё же на пятнадцать секунд впереди.

Агапий Агафонович натренированно задержал дыхание, нажал кнопку связи с канцелярией Председателя. Он хотел уточнить действия, связанные с криптограммой, указывающей на необходимость создания Международной Чрезвычайной Комиссии. К его удивлению, никто из канцелярии не подтвердил отправление подобной циркулярной криптограммы. Странно, очень странно, подумал полковник и решил, что зацикливаться на данном факте не стоит. Для него будет лучшим не шарахаться из стороны в сторону, а встретиться с каждым информатором персонально в соответствии с планом. Только так он сможет держать в поле зрения, как выразился профессор Бреус, « Проект индиго », то есть исследования и исследователей, обладающих сверхчувственными способностями, которые как раз и подтвердят своё отличие от простых людей, если таковое отличие, конечно, у них обнаружится.

Он пододвинул папку плановых встреч с информаторами из клубов «Медиум» и «Сталкер», но, прежде чем определил, с кого начнёт очередность предстоящих встреч, в кабинет позвонили.

Глава 28

Кеша и Фива, обёрнутые в простыни, лежали на разложенном диване-кровати. Их не заботило, что оставили свои одежды под вечным деревом – чуть-чуть воображения, подкреплённого желанием, и они, одежды, окажутся здесь, на кресле.

Другое дело – открывшиеся возможности, прямо-таки запредельные, – зачем они? Кеша подумал, что может стать миллиардером, олигархом, а Фива – женой олигарха. Они могут поселиться на Лазурном берегу Франции или в Италии. А наскучит – переберутся в живописную Швейцарию и где-нибудь у горного озера построят сказочный по красоте дворец, наподобие вагнеровского «Нового лебедя в камне» – «Neuschwanstein». Они смогут путешествовать на любом виде транспорта в комфортабельных салонах. Переезжать из страны в страну. Все уголки земли отныне откроются перед ними.

Но всюду материальное богатство (дворцы и виллы, фешенебельные отели, машины и яхты) будет отодвигать от них обычную людскую жизнь. Даже в родном Подмосковье, не говоря о дальнем зарубежье (где они всегда будут иностранцами), им гарантирована изоляция.

Во все времена огромное материальное богатство никого не оставляло нейтральным. Если олигарх не являлся личным другом президента страны и был достаточно удалён от центра государственных интересов, то власть имущие (так называемая местная элита) всегда прилагали максимум усилий, чтобы разорить его. Преследование по обвинению в коррупции (а на самом деле по политическим мотивам, в том числе и личного обогащения) ныне стало во всех странах притчей во языцех. Сума или тюрьма для олигарха – это отнюдь ещё не худшие из зол.

В положении изгоя он оказывается и среди так называемого среднего класса. Который на треть состоит из разорившихся миллионеров, получивших свой капитал в результате криминальной приватизации девяностых годов и достаточно серьёзно прореженных и зачищенных властью во время дефолта и всевозможных кризисов. Подобно напуганным пираньям, они сбиваются в голодные стаи и рыскают по финансовым акваториям, готовые в любой момент напасть на потерявшую бдительность капиталистическую акулу. И не только напасть, а обглодать её до косточек.

Но и там, где власть отсутствует, в низших, так сказать тупиковых, слоях общества олигарху никак не легче. Работники умственного труда городских свалок, активно занимающиеся раскопками бытовой радиоэлектроники, то есть в своём деле придерживающиеся технических инноваций, почувствовав, что олигарх, по какой-то вынужденной причине, появился среди них без телохранителей, вполне могут тоже напасть. И, как человека-невидимку, которого они наконец-то увидели, забить до смерти своими «хайтэк»-орудиями труда, лопатами и мотыгами.

А ещё есть террористы и пираты всех мастей, торгующие людьми. Впрочем, для такого человека, как он, наделённого уникальными способностями, все эти угрозы не более чем угроза из-за неосторожности попасть под автомобиль.

Нет, не для этих целей Всевышний одарил его необыкновенными способностями. Нет, не для этих, разгоряченно подумал Кеша и услышал Фиву.

– А может, Всевышний одарил тебя способностями прежде всего для того, чтобы мы узнали друг друга и не разминулись, как корабли? Или ты не допускаешь подобного? – с некоторой обидой в голосе спросила Фива.

– Допускаю, очень даже допускаю подобное, – радостно сказал Кеша и посетовал, что теперь от неё никуда не скроешься, она, как телепат, следит за ходом его мыслей.

– А ты как думал? – отозвалась Фива.

И они прильнули друг к другу, стараясь каждой клеточкой ощутить всепоглощающую негу счастья. Кеше вспомнилось четверостишие:

– Наши жизни – твоя и моя —

Обернулись единой судьбой.

Линий две, но одна колея,

Я всегда буду рядом с тобой.

Ни она, ни он более не касались своих экстрасенсорных возможностей. Счастье здесь и сейчас было для них самым желанным, и ни на что другое им просто не хотелось его тратить. Они чувствовали, что подобное, ничем не замутнённое счастье даётся лишь раз, и именно оно, может быть, даже повторяясь, будет согревать их всю жизнь. А всё потому, что волны будущего, влияющие на настоящее, они уже воспринимали как неопровержимое доказательство того, что они стали другими, не такими, как все.

Но если Фива в своё время уже получила прививку от желания «быть такою, как все» от своего отца, снёсшего себе циркуляркой два пальца, то Кеша продолжал отрицать свою уникальность, цеплялся за всевозможные фантастические построения, якобы подтверждающие его обыкновенность. Он шёл к себе индиго путём осознания по-новому открывшейся действительности. Однако в силу накопленных и укоренившихся привычек, к тому же закреплённых оберегом, он в некотором смысле был похож на злостного курильщика, который хотя и понимает, что курение вредно, а отказать себе в псевдоудовольствии не может. Кстати, фантазия, в которой Кеша представлял себя олигархом, живущим вместе с Фивой на Лазурном берегу Франции, была вызвана как раз такою привычкой. Привычкой, свойственной обыкновенному человеку.

Впрочем, фантазия не вполне обыкновенная в ряду прежних уже потому хотя бы, что была разрушена Фивой, то есть тою, для счастья которой предназначалась. Наверное, в этом таилась какая-то человеческая несправедливость, но они уже не были людьми, они были индиго.

Как ни прискорбно, но человек сегодняшний в стремлении к потреблению и нежелании экологически обустраивать свою среду обитания всё более и более походит на прожорливую личинку бабочки (гусеницу). И потому рассчитывать, что он в этой стадии своего развития может избежать Конца света , увы, не приходится. Как гусенице не дано летать, так и человеку-потребителю не дано, подобно человеку индиго , изменять время и пространство. Справедливо это или не справедливо, жестоко или не жестоко – нельзя сравнивать, это другая стадия развития.

Может быть, Бог, как во времена Ноя, возжелал очистить Землю. Возжелал населить её новыми людьми, более нравственными, более богатыми духовно. И люди индиго  – своего рода посланцы Бога, которые должны предотвратить Конец света и продлить человеческую жизнь в эволюционно новой стадии развития?

В утреннюю стынь, когда на дворе ещё стояла ночь, Фива, проснувшись, вдруг вспомнила, что ей надо идти на работу. Два прогула подряд ей никто не простит, а все её одежды – под вечным деревом. И хотя жалко было будить Кешу – она разбудила. Поцеловала в щёку, а потом в кончик носа. Он так интересно реагировал – вскидывал брови, чмокал губами, – что она, позабыв о своей цели, стала целовать его из баловства. Так что, когда он проснулся, Фива невольно ойкнула, а потом пожаловалась, что ей не в чем идти на работу.

– Ну так что же ты? – обнимая Фиву, Кеша засмеялся. – Ты же человек индиго  – сходи туда и возьми. А ещё лучше – пусть одежды окажутся здесь, на кресле.

– Я не могу, – Фива прижалась к Кеше. – Я боюсь, сейчас там, наверное, ночь, и какие-нибудь страшные звери гуляют под деревом или сидят на дереве.

– После таких заявлений я сам тебя не пущу, потому что теперь под деревом, под которым ты появишься, действительно стоит ночь и действительно гуляют какие-нибудь страшные звери.

Кеша стал объяснять Фиве, что вечное дерево на холме и пространство вокруг, в котором они побывали, создано их чувством из энергетических полей тонкого мира. И если она представила ночь и страшных зверей, то там, в том пространстве, в которое она войдёт, её точно встретят ночь и страшные звери. И это уже опасно, потому что и это пространство, и это дерево, и эти звери так же реальны, как реальна квартира, в которой они находятся.

– Кеша, милый, не отпускай – я не хочу туда! – ещё теснее прижимаясь к Кеше, как бы шутя, взмолилась Фива.

И он, понимая, что Фива не шутит, объяснил ей, что как раз потому, что она не хочет, – не попадёт туда.

– Чувство либо есть, либо его нет. Чувство, которое удаётся скрыть от окружающих, подавить, на самом деле как в компьютере, «отменено» и, скажем так, находится в отсутствии. Понимаешь, твоё чувство-желание тобою же отменено?

Кеша поведал ей, что чувством задаётся вектор движения времени, а волевым усилием временной континуум, изменение пространства, в котором вектор настолько интенсивно сообщается с личными чувствами, что явленные предметы почти всегда как бы извлечены из сознания или подсознания практикующего экстрасенса. Он предложил Фиве вспомнить – когда и где она видела столь грандиозный дуб на холме, а вокруг, в долине, ухоженные деревья, к каждому из которых подведены питающие родники.

И Фива вспомнила – она видела этот дуб-красавец в документальном фильме об Асканийском дендропарке. Живописный пруд, каменные гроты среди плакучих ив, обширные кроны платанов, стволы которых напоминали обнажённые тела людей. И много-много всяких других деревьев, подпитываемых ручейками родников. Но больше всего ей понравился этот, действительно грандиозный дуб на холме – вечное дерево . И ей так сильно захотелось очутиться под ним, что она готова была впрыгнуть в телевизор.

Всё это мгновением вспомнилось Фиве, и ей открылось, что её потому и восхитил этот дуб, что она видела его в другой реальности. Тогда к ней по тропке спустился с холма белокурый мальчик. Он держал в руке синюю луковицу цветка и на фоне необъятной кроны вечного дерева , слившейся с холмом, он как бы спустился с неба. Странно, подумала она, что Кеша не помнит этого хозяина райского места.

– Кеша, и откуда ты всё это знаешь? – как бы по инерции попыталась удивиться Фива, но не удивилась. Ей откуда-то сказалось, что всё это Кеша знает и помнит из всего окружающего, из самого воздуха, которым они дышат.

И тогда она спросила его о том, что действительно не укладывалось у неё в голове.

– Пожалуйста, объясни – как происходит, что Солнце, которого сейчас нет на небе, там, в другом пространстве, оно есть? Или всё же его сейчас там нет – ведь Солнце одно?

– Оно там есть, – уверенно сказал Кеша и постучал себя по лбу. – Оно зажигается нашим сознанием.

– Стало быть, это иллюзия? Солнце, зажжённое сознанием, – это иллюзия, это какой-то своеобразный самогипноз! – воскликнула Фива и ещё плотнее прильнула к Кеше.

Услышав, как взволнованно бьётся её сердце, он сказал, чтобы она успокоилась:

– Всё, о чём мы говорим, не содержит ничего страшного.

Он улыбнулся.

– Все наши страхи здесь.

Кеша опять постучал себя по лбу.

– Наш научный руководитель, известный тебе Богдан Бонифатьевич, ориентируя нас, аспирантов, на работу в ЛИПЯ, заранее предупредил: «Не ищите чудес – их нет. Ищите знание – оно есть. Всё, что люди зовут чудесами, есть только та или иная степень знания».

Солнце одно для всех, и в другом пространстве оно такое же, потому что оно – то же самое Солнце, что и здесь. Земля имеет информационное поле, включающее в себя ноосферу и все информационные потоки всего сущего, что были, что есть и что будут (точнее, возможны) на нашей Земле. В любой точке информационного поля Земли присутствует полный объём информации обо всей Земле. Всё здесь. И ночь, и день. И Солнце, и Луна. И окружающие нас планеты, и космос в своей конечности и бесконечности.

Так что, переместившись в тонкий мир и слившись с любым из информационных потоков Земли, которые во множестве подпитывают её информационное поле (открытую вовнутрь и вовне сферу), мы в мгновение ока оказываемся там, где присутствует наше волевое усилие. Которое, кстати, проявляется только там, то есть только в той точке информационного поля Земли, где реализовывается. И тут уж, поверь, если твои представления, требующие волевого усилия, происходят днём – в новом пространстве будет день, а если ночью – ночь. Именно волевое усилие является вектором наших желаний, то есть точно знает, в какой точке сознания или подсознания находится ответ на вопрос, и извлекает его.

Информационное поле Земли с лёгкостью реагирует на наше, людей индиго , волевое усилие потому, что оно идентично информационному полю Земли. Мы с ним состоим из одной и той же вездесущей материи. И, подобно Земле, в каждой точке, или, скажем так, корпускуле, содержим полный объём информации и о своём теле (субстанции Я ), и о теле Земли. Мы – как бы калька, компьютерная копия с текста Земли и, естественно, своего Я .

Кеша вдруг задумался, захваченный новой внезапной мыслью.

– И дело тут не в том, что информационное поле состоит из вездесущей материи, словно невидимая плащаница Бога. Тут дело в нас. Мы, люди индиго , стали духовной частью Земли, её интеллектом. Мы чувствуем свою особую миссию , как, очевидно, её чувствовал Ной. И должны заниматься не бесплодными фантазиями, а жить и строить спасительный корабль. Корабль для всех живых существ, способных воспринять и новое небо , и новую землю.

– Но мы не знаем, что такое Ноев ковчег сегодня. Может быть, это звездолёт, а может быть, это что-то другое? – сказала Фива.

– Именно другое, – обрадовался Кеша. – Один за всех, все за одного – вот что такое сегодняшний Ноев ковчег .

Видя разочарование, с которым Фива восприняла его слова, Кеша разгорячился. Стал объяснять, что благодаря Иисусу Христу человечество преуспело в понимании сути один за всех. Пусть с трудом, но сдало экзамен на зрелость. Масса примеров и во время войны, когда ценою жизни лётчики уводили пылающие самолёты от жителей мирных городов, сёл и деревень. И сейчас масса примеров героизма людей, происходящих ежедневно повсюду, он не будет их перечислять.

Но есть в девизе и другая стадия духовного развития – все за одного , которая воспринимается как злая насмешка. Ведь – семеро одного не ждут. За ради одного живота класть на жертвенный алтарь жизни всех людей, всего человечества представляется если не безумием, то высшей несправедливостью.

Но это только в том случае, если класть жизни насильно, обманом. Но если насильно, если обманом, то постулат все за одного предстанет как все из-за одного . Подменяется суть. Именно из-за одного застит людям глаза.

Но если все люди, всё человечество встанет за одного человека добровольно, по велению сердца, то на поверке перед нами – совершенно иные люди. Стоит только на миг представить, как за одного человека ходатайствует всё человечество, чтобы понять, насколько велика и необходима среди таких людей мера ответственности каждого человека перед каждым человеком.

Конечно, Фива могла сказать, что потребуется уйма времени, чтобы возникли и утвердились на Земле подобные идеальные люди. А между тем Фантом уже летит, и до встречи с ним осталось менее трёх лет. Но почему-то сказала:
– Вот, Кешенька, ты и ответил на вопрос – для чего мы здесь, для чего одарены сверхспособностями. А олигарх и жена олигарха – это не про нас.

Глава 29

Некоторое время они лежали молча, невольно примеряя сказанное на совместную будущую жизнь. Потом Фива сказала, что, наверное, не все люди индиго обладают способностью входить в контакт с Землёй так, чтобы уже чувствовать её силу своей силой. Ей известно, что такого человека индиго в детстве зовут Звёздным Ключиком , а в зрелости  – Звёздным Спасом. Именно ему дано предотвратить Конец света и вывести людей индиго из тени небытия в мир созидания. Именно он положит начало новой цивилизации, в основе которой восторжествует понимание, что Земля, как и человек, живая. Его ждёт всемирная слава первопроходца нового неба и новой земли. Его слава будет подобна славе Гагарина.

– Удивительно! И откуда что берётся?! – весело восхитился Кеша.

– Я даже знаю, что Звёздный Спас  – это ты! – вдруг выпалила Фива.

– Ну зачем уж так? – несколько опешив, сказал Кеша.

– А откуда тебе известно и про волевое усилие, и про интеллект, и про всё? – нашлась Фива.

Кеша посерьёзнел.

– Откуда известно – не знаю. Но откуда-то знаю, что всё, что сказал, – правда. Да, правда.

– Вот и я не знаю, откуда знаю, что ты – Звёздный Спас. Но главное – не это. Главное – что так или иначе, а я всегда буду видеть в тебе Звёздного Спаса . Я даже бабушке об этом заранее сказала.

Фива решительно тряхнула головой – свой путь она пройдёт до конца. Её потемневшие глаза полыхнули отвагой, как в тот раз, когда, внезапно оставив вагон электрички, он очутился рядом с нею. И они, как тогда, обнялись и, сознавая, что словами не могут выразить глубины своих чувств, невольно перешли на общение посредством мыслей.

Общение посредством мыслей не требует логики. Логика только усложняет и замедляет общение. Всё, что требуется для телепатии, – чувство полнейшего доверия к собеседнику. И ещё чувство уверенности в необходимости данного общения. Словом, как логика сторонится чувств, так и чувство избегает логики.

Поэтому не удивительно, что Фива и Кеша, перейдя на общение посредством мыслей, с лёту начали разговор о предстоящей свадьбе. Сразу решили, что свадьбу будут справлять три дня. Один день в Озёрках, у её родителей. Другой – в Андреевке, у Кешиного отца. А заключение – в Москве, с приглашением, как обещано, Фивиных подруг и их хахалей. Всех аспирантов во главе с Богданом Бонифатьевичем и, разумеется, всех, кто заглянет к ним на торжество. В общем, кого пригласят – не вызывало вопросов. А вот место, где лучше сыграть свадьбу, в кафе или ресторане, до того распалило воображение, что Фива воскликнула:

– Только не в кафе «Сталкер», – сказала и засмеялась, вспомнив своё хождение туда со своими подружками Ксенией и Агриппиной, и вдруг мечтательно предложила: – Пожалуй, лучше всего было бы сдвинуть столы под вечным деревом.

Вспомнив о вечном дереве , Фива сейчас же вспомнила, что под ним их одежды, а на часах уже семь утра, работа с восьми.

– Не переживай, – сказал Кеша. – Не опоздаешь.

Кеша ещё только решал, пойдут они к вековому дубу или одежда сама, как бы по щучьему велению, окажется здесь в комнате, а над креслом уже возникли серебристые струйки искрящегося тумана, размывшие его очертания. Впрочем, никакого тумана не было. Была игра света статического электричества, зеленоватого, как болотный газ, которое, исчезнув, обнаружило не только кресло, но и Фивину одежду, лежащую на нём. Причём сложенную с такой аккуратностью, какой за собою Кеша не замечал.

Нет-нет, с его стороны не было никакого волевого усилия – это она. Он взглянул на Фиву, она, словно зачарованная, смотрела на свою одежду. Восторг и ужас были запечатлены на её лице.

– Фивочка, я вижу твоё пальто, и шапочку, и платье, и перчатки, а где моя одежда? Ты что, обо мне забыла? – весьма громко удивился Кеша потому, что главным было не удивление, а именно громкость, чтобы вывести Фиву из шокового состояния.

Наконец она очнулась и сразу же бросилась в его объятия.

– Я даже думать не думала об одежде. Так, чуть-чуть подумала и невольно испугалась, а вдруг она действительно возникнет на кресле, и что я буду делать?

– И всё-таки где моя одежда? – стараясь отвлечь её от потрясения, которое сам недавно испытал, впервые столкнувшись с материализацией предметов, появляющихся как бы из воздуха.

– Кешенька, милый, прости! Если бы знала, что у меня получится, то и твою бы взяла, – всё ещё в замешательстве повинилась Фива.

Впрочем, придя в себя, высказала сомнение в успешности такого мероприятия, потому что не помнит Кешиной одежды, кроме демисезонного пальто, которое запомнилось только благодаря злополучной пуговице, вырванной с мясом.

– А ничего не надо помнить, – сказал Кеша. – То есть достаточно вообразить в памяти какой-нибудь один предмет (не имеет значения какой): сорочку, сапожки, или пальто, или пуговицу от пальто. Все предметы одежды, как бусинки, связаны между собою одной нитью – одним и тем же личным временем создателя волевого усилия. Так что, выдернув один предмет, поневоле выдёргиваются все.

– Кеша, а если, находясь в другом пространстве, вообразить какого-нибудь лично знакомого человека, чтобы он переместился в мир тонких материй, – он переместится? И если «да» – можно ли, используя временну́ю нить , прибрать, то есть переместить к себе, целый город, в котором живёт этот лично знакомый?

– Ну вот – сразу прибрать, ты же не жена олигарха! – весело сострил Кеша.

И Фива, прильнув к нему, ласково поинтересовалась:

– Кеша, а я чья жена, чья – может, ответишь?

– Да ты же сама знаешь, – несколько в растерянности сказал Кеша.

– Я знаю, – сказала Фива. – А потому именно у тебя спрашиваю – можно вслед за одним горожанином весь город переместить?

Ничего не осталось от Кешиной весёлости.

– Я не знаю, – сказал он. – Во всяком случае, чтобы это произошло, каждый житель города должен страстно желать перемещения города. Так сказать, помогать этому своим волевым усилием. Я думаю, что легенда о граде Китеже – не совсем легенда. Вера и желание многое могут, когда сопоставляются с главным, когда находятся в соразмерности с миссией, ради которой напрягают волевое усилие.

– Миссия у нас одна – предотвратить Конец света , – с некоторой обидой в голосе сказала Фива.

Ей показалось, что Кеша не считается с нею, игнорирует её мнение.

– Как можно предотвратить, если люди не изменятся в своей сути? Если опять примутся наращивать ядерный потенциал, если опять будут накапливать любое другое оружие массового уничтожения всего живого. Это невозможно, всё опять повторится сначала, и опять – Конец света !

– Кешенька, а если мы вместе произнесём наши заветные слова – всегда, буду, хочу ?

Он грустно улыбнулся, сказав, что у них теперь другой уровень понимания, а тот, прежний, остался позади. Однако Фива не хотела его понимать. И тогда он сказал, что чувствует множество поселений в будущем, но они фиксируются расплывчато, как бы наслаиваются друг на друга. Возможно, это поселения отдалённого завтра, а возможно, это одно и то же поселение, но в разные отрезки времени.

Кеша вспомнил о странном городе будущего, о потерянных беженцах, ждущих допотопную электричку, и ему стало не по себе – не они ли с Фивой как-то повинны в иной, но, может быть, ещё более страшной людской трагедии, чем столкновение с Фантомом?!

И он сказал, что спасение возможно только в настоящем времени. Наверное, святой Серафим Саровский имел в виду таких, как они, страждущих, когда говорил: главная цель человеческой жизни – стяжание Святого Духа. Спасись сам, и возле тебя спасутся десятки. А перемещать волевым усилием города и страны – это представляется Кеше соблазном.

– Ты уверен? – спросила Фива.

Её обидела мягкая настойчивость Кеши, отклоняющая её искреннее желание стремглав бежать спасать Землю. Она понимала, что нельзя охватить необъятное. Но всё же «попытка не пытка», а он испугался.

Не понимая его внезапного страха, она не понимала смысла Кешиных слов и хотела лишь одного – увлечь его своей смелостью.

– Хорошо, – решительно сказала она. – Сейчас мы появимся в каком-нибудь «расплывчатом» городе, наподобие Москвы, и точно всё узнаем, потому что это важно знать для будущего.

Кеша легко прочитал настроение Фивы и был пленён её самоотверженностью. Однако объяснять своих страхов не стал. Напомнил, кто-то опасался опоздать на работу.

– А кто-то сказал: не переживай – не опоздаешь.

Она стала убеждать Кешу, что им надо появиться в тонком мире, потому что ключевое знание никогда не откроется в обычном мире. Тем более оно не откроется обычному человеку, он не сумеет его усвоить. Лучшие человеческие умы, так называемые учёные мужи, в большинстве своём не в состоянии представить, что Земля, как и человек, живая.

В ответ Кеша ничего не сказал, подобные мысли уже проходил и теперь подивился, как быстро идёт созревание Фивы-индиго . – Хорошо, она сама отправится туда, под вечное дерево . Заодно захватит Кешины одежды. Только он никуда не отлучается и ждёт её. Она будет настраиваться на него, как на родной маячок.

И тогда он сказал:

– Посмотри на свой перстень. Посмотри, как горит и мигает!

Фива удивилась – с момента помолвки ничем не проявлял себя, а тут надо же! Она заглянула в него и увидела на самом донышке, поочерёдно появляющиеся знаки – «плюс», «минус». Ей показалось, что «минус» запечатлевался несколько резче, а может быть, продолжительнее. Как раз на это она хотела обратить Кешино внимание.

Ей пришлось удивиться ещё раз. Кеша одевался. Одежды лежали перед ним на диване-кровати, словно они всегда были здесь. И никаких серебристых струек, и никаких всполохов статического электричества.

– Ты, наверное, принимаешь меня за полную дуру, – с грустью констатировала Фива. – Почему нет серебристых струек, или ты каким-то иным способом вернул свои одежды?

– Способ тот же – желание и волевое усилие. Серебристые струйки – это отсутствие навыка мгновенной концентрации. Поначалу и у меня такое бывало – болезнь роста. Пройдёт, – заверил Кеша.

– Тогда, может быть, ответишь – где взял этот чудесный перстень? И о чём он сигнализирует?

Кеша взял её руку и, прежде чем остановил взгляд на сапфире, бережно поцеловал её. Фива смутилась и зарделась от удовольствия.

Смутив Фиву, Кеша и сам смутился. И, чтобы скрыть возникшую неловкость, преувеличенно бодро отрапортовал, что и перстень, и прозрачный диск в целлофановом пакетике, и фляжку ректификата, а может быть, живой воды, он получил от вестников. Так сказать, их энергетических сущностей. Наподобие той, что угостила их сигаретами у главного корпуса сельскохозяйственной академии.

– В день встречи у Тимирязевки? – засмеялась Фива.

Её обрадовало смущение Кеши, и, как тогда, в первое утро Нового года, она поправила его:

– Не той, а того.

Ей действительно тогда привиделся парень в серебристом комбинезоне, похожий на космонавта. Но она поправила Кешу и тогда, и сейчас не поэтому. Она почувствовала, что люба ему. Люба и в согласии, и в несогласии, и сердце её пролилось теплом.

– Ну что, подождёшь меня здесь? – сказала Фива.

– Ага, размечталась! – весело отозвался Кеша.

Он тоже подумал о встрече Нового года, закончившейся слезами Фивы. Всего две недели прошло, а кажется – месяцы и даже годы. Но она рядом, она стала ближе и роднее.

– Я понимаю, – весело иронизируя, заметил он. – Вы собрались идти к грандиозному дубу, к своему, так сказать, вечному дереву . Но, может быть, прежде вы ещё раз заглянете в пространство перстня и как-то истолкуете чередование знаков, очень похожее на предупреждающие сигналы?

– Предупреждающие?! – Фива вскинула брови.

И Кеша объяснил ей, что перстень на её пальце – своего рода индикатор, указывающий на состояние её чувств. Сейчас он неистовствует, разрываясь между будущим и прошлым. Потому что, с одной стороны, Фива желает попасть в будущее, чтобы получить ответ – можно ли погружать в биополе Земли целые города с людьми (знак «плюс»). А с другой – желает попасть в прошлое, потому что вечное дерево на холме – это место их встречи в детстве.

– И что же теперь делать? – обеспокоенно спросила Фива.

– А ничего, – сказал Кеша. – Доверься мне.

Странно, но ироничность и бравада только усиливали серьёзность происходящего.

Есть у него местечко в будущем. Правда, в нём большинство людей ждут допотопную электричку, чтобы вернуться в какое-то своё реальное время. Зато там он познакомился с удивительной троицей – мужчиной, женщиной и четырёхлетним мальчиком. Он даже помнит его имя – Адам. Вот уж кто-кто, а он точно Адам-индиго , развит не по годам.

Кеша стал заводить будильник, а Фива посмотрела на перстень. Он горел ровным иссиня-голубым пламенем, а на самом донышке резко темнел знак «плюс».

– Ты настраиваешь радиомаячок? – весело ехидствуя, поинтересовалась Фива. – Как только он зазвенит, мы поймём, что пора на работу.

– Именно так, – сказал Кеша.

Он обнял Фиву, и они исчезли. Растворились в воздухе, не оставив после себя ни серебристых, ни каких других струек.

Глава 30

В кабинет позвонили, но Агапий Агафонович не спешил нажимать кнопку «открыть». Находясь в своём кабинете, словно в бронированном сейфе, он даже не удосужился взглянуть на экран монитора внешней камеры слежения, чтобы выяснить – кто звонит? И прежде всего потому, что приходили к нему обязательно по его приглашению, а сегодня он никого не приглашал. Точнее, как раз обдумывал, кого пригласить. Каково же было удивление, когда на компьютере-секьюрити зажёгся зелёный сигнальный глазок, извещающий, что пароль набран – дверные замки открываются.

Услышав мягкое пощёлкивание замков, Агапий Агафонович, ещё не веря себе, поднял голову, и в ту же секунду дверь как бы самопроизвольно распахнулась настежь. В проёме шевелилось существо – куча-мала переплетённых щупалец с плоскими присосками, посвёркивающими будто мини-диски.

Полковник, не отрывая взгляда от шевелящегося пучкообразного существа, встал и словно сбил угол зрения – существо пропало, дверь резко захлопнулась (мягко щёлкнули замки-задвижки). Агапий Агафонович, пытаясь увидеть исчезнувшее существо, зорким взглядом окинул пространство возле двери, увы, – никого. Он пододвинул кресло, а когда поднял голову, в ошеломлении едва не вскрикнул – над столом висела усатая голова в фуражке с глянцевым козырьком, отороченным серебряными позументами. Голова была перевёрнута, находилась прямо перед ним и смотрела глаза в глаза, широко улыбаясь, как бы в ожидании заслуженной похвалы. Неожиданно пришли на ум стихи:

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье.

Агапий Агафонович медленно сел – нет-нет, он не согласен. Он увидел лицо полностью и в деталях. Кожа на лице конопатая, как бы побитая оспой, местами бугорчатая, с застывшими тенями, как у рептилий. И глаза такие же, как у пресмыкающихся, – пустоотсутствующие, отдающие холодной голубизной. А вот улыбка тёплая, даже какая-то озорная, может быть, из-за щербинки на левом верхнем зубе. Во всяком случае, было в ней что-то не согласовывающееся с общим образом, как бы позаимствованное с чужого лица. Только тут Агапий Агафонович заметил, что и шея, как туловище удава, длинная и какая-то рукастая, под самым подбородком круто уходит назад и вверх, так, что кажется, голова не висит над столом, а её держат, как щит, ухватив за затылок.

Неприятное зрелище, тем более что тело посетителя хотя и находилось напротив стола, но всё же в изрядном отдалении от него, на одном из стульев у самой стены.

Агапий Агафонович потянулся к кнопке «электрошока», захотелось ударить по этой голове всей мощью имеющегося напряжения, однако голова сейчас же отпрыгнула под потолок и уже оттуда, словно на телескопической антенне, пугливо озираясь, опустилась на плечи гостя. Устраиваясь на плечах, в рывке вскинулась подбородком вверх и, очевидно, встав в пазы, закрепилась. (Послышался характерный щелчок плавающего подшипника.) Теперь перед начальником СОИС на некотором отдалении сидел моложавый усатый мужчина в тёмно-коричневом костюме с позументами на обшлагах и серебряными лампасами на брюках. В согласии с последним писком моды костюм был изрядно как бы побит молью и отдавал стойким запахом невыветрившегося нафталина.

Проклятье, вот уж действительно, мир движется к своему концу, оценив наряд посетителя, подумал полковник и включил воздухоочиститель.

– Вы, наверное, меня не узнали? Разрешите представиться, смотритель клуба «Сталкер», психотерапевт Бэмсик.

Гость встал и уже сделал шаг к столу, но Агапий Агафонович, слегка приподняв руку, остановил психотерапевта. Он объяснил ему, что узнал его. В досье каждого информатора имеются и фото, и видеодиски. Дело другое: психотерапевт – прежде всего информатор, информатор специальной службы, а только потом смотритель клуба или врач, пусть даже с уникальными способностями. Так что уставные взаимоотношения никто не отменял.

– И поймите, Бэмсик, – полковник ответил мягко, как бы увещевая. – Никто не давал вам права самовольно открывать кабинет и вваливаться без приглашения. Тем более в образе осьминога, голова которого держится каким-то рукастым щупальцем. Я должен со всей ответственностью предупредить, что кабинет достаточно оснащён и может однажды захлопнуться перед вами, как мышеловка.

– Ну, это вряд ли! – с вызовом возразил Бэмсик, чем настолько сильно ошеломил Агапия Агафоновича, что он на какое-то время потерял дар речи.

– Не забывайте, что в нашем проекте задействованы люди, не уступающие вам в экстрасенсорных способностях, и мы привлекли вас вовсе не для того, чтобы объявлять вам войну и бороться с вами. Мы рассчитывали и рассчитываем на сотрудничество.

Сделав внушительную паузу, полковник со строгостью спросил:

– А у вас какие планы? Настало время поделиться – я вас внимательно слушаю.

Теперь ошеломлён был Бэмсик. Он заочно изучал полковника и пришёл к выводу, что все его действия строятся на неожиданности. Он как-то не учёл, что в основе характера полковника – чувство долга и беззаветная храбрость.

Вообще-то Бэмсика снедало желание найти Иннокентия Инютина. Он пришёл к полковнику, чтобы заручиться поддержкой в поиске. Кстати, в докладной о столкновении со смотрителями клуба «Медиум» он достаточно ясно выразился на эту тему. Нет, он не сказал, что способности молодого человека, со странным именем Кеша, его не только пугают, но и притягивают.

Он пришёл к полковнику якобы потому, что узнал о криптограмме. Точнее, кто и что стоит за нею. Информация была крайне интересной, и Бэмсик надеялся таким образом втереться в доверие к полковнику и с его помощью, пусть косвенной, напасть на Кешу. Что-то подсказывало ему, что усилившись за счёт Кеши, он сможет вершить судьбами людей, играть с ними, как с куклами. Ему не стоит полностью открываться полковнику. Сейчас Бэмсику надо быть особенно осторожным – смотрители клуба «Медиум» наверняка уже внесли его в свой список недругов.

– Да какие могут быть у меня планы, – с нескрываемой обидой в голосе неожиданно заканючил Бэмсик. – В докладной от 28 февраля я сообщал, что после встречи с небезызвестным Кешей утратил часть своих магнетических способностей, а взамен обрёл унижающее меня умение превращаться в каких-то рептилий и осьминогов. Вы же сами видели, ещё минуту назад я выглядел каким-то неправдоподобным монстром.

– Да, это уж так! – невольно, со вздохом сочувствия, согласился Агапий Агафонович и ощутил внезапное душевное облегчение.

А между тем Бэмсик продолжал:

– Самое странное и страшное, что происходит со мной, – это во сне. И ещё наяву в момент созерцания (такое случается, когда слежу за пляской огня в камине или движением света в кроне какого-нибудь обширного дерева).

Здесь Агапий Агафонович, тренированно отделявший зёрна от плевел, отметил: любит созерцать пляску огня или движение света в кроне какого-нибудь обширного дерева. Хорошо бы узнать: где и какого именно дерева?

– Ужас не в том, что мной вдруг овладевает безотчётное желание-с преобразиться в какого-нибудь отвратительного монстра, а в том, что его отвратительность связывается с комфортностью моего пребывания в нём-с. То есть чем более неприятен гад, тем более комфортно в нём-с находиться. Не раз и не два я приближался к зеркалу в подобном состоянии. Страх, ужас и отвращение руководили мной, я хотел заглянуть в будущее, чтобы определиться с настоящим. Теперь могу признаться, что именно поэтому стал смотрителем клуба «Сталкер-с».

«А ему идёт это сипящее “с”, – мысленно заметил Агапий Агафонович и заключил: – Естественно, змей-с , природу не обманешь».

– Впрочем, я не рассчитывал на успех, но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Однажды я оказался в будущем. К сожалению, повторить опыт не удалось. Зато с точностью установил, что в образе монстра мои экстрасенсорные возможности не только увеличиваются в сравнении с человеческими, они становятся просто запредельными-с. Мне не надо перемещаться в будущее или прошлое, я могу в определённых образах из настоящего наблюдать прошлое и будущее. А уж прочитывать чужие письма и мысли, находясь на расстоянии, теперь для меня-с наслаждение-с.

До чего же опасный и гнусный тип. Однако может быть полезным. И с какими только негодяями и прохвостами не приходится работать, с брезгливым восхищением подивился Агапий Агафонович.

Между тем Бэмсик продолжал:

– Я составил своеобразную-с картотеку, каталог образов, пребывание в которых наделяет меня определёнными сверхчувственными возможностями. Но имейте в виду, ни в одного из этих монстров без вашего разрешения, причём письменного, я вселяться не буду-с – отказываюсь.

Здесь Агапий Агафонович выразил сомнение, ведь Бэмсик именно в образе монстра ворвался в его кабинет без всякого на то разрешения.

– Какого монстра? – опять заканючил Бэмсик. – Простой отвод глаз. Кроме того, у меня имеются веские причины, и в том господин полковник сейчас убедится сам.

Из рукава с позументами он высунул кулак, усеянный серебряными кнопками между косточек.

«Теперь понятно, почему обшлага рукавов украшены серебряными позументами, – подумал Агапий Агафонович, – он таким способом маскирует свои руки».

– Нет-нет-с, между позументами и серебряными кнопками нет никакой связи, – неожиданно вслух ответил на мысли полковника Бэмсик и пояснил: – Просто случайное совпадение-с.

Он надавил на одну из кнопок, и сейчас же вместо него, на сиденьях всех стульев, стоящих возле стены, появилась колоссальных размеров улитка, точнее, что-то похожее на улитку, с выползшим из раковины клювообразным существом, как бы клюющим свои вывалившиеся студенистые внутренности.

– В таком виде-с мне особенно легко настраиваться на телепатическое общение с любым собеседником, находящимся хотя бы и на другой планете или рядом, как вы, господин полковник.

Агапий Агафонович был удивлён, точнее, ошарашен, слова прозвучали в голове отчётливо громко и ещё механически пространственно, словно были сказаны в рупор. Странно, очень странно! Неужто звучание речи преобразуется в клюве, попытался понять полковник и тут же отверг попытку, такого не может быть уже потому хотя бы, что этот… Возникла мысленная пауза, полковника охватило сомнение: как в данной ситуации называть подобного человека, если этот так называемый человек совершенно не похож на человека – расположился на стульях и, как ни в чём не бывало, продолжает клевать свои вывалившиеся из чрева студенистые потроха?

– Называйте Бэмсиком, прекрасный псевдоним-с, – вмешался так называемый человек, совершенно не похожий на человека. – Хочу заметить, что в отношении речи, преобразующейся в клюве, вы совершенно правы, клюв здесь ни при чём-с. Тут всё дело в раковине, которая является преобразующей антенной, благодаря которой мне удаётся разговаривать на телепатическом уровне с любым человеком и любым существом. Более того…

Громкость голоса на телепатическом уровне понизилась, стала естественнее, исчез механически дребезжащий отзвук. Агапий Агафонович сделал вывод, что Бэмсик настроился, так сказать, на персональный разговор с ним.

– И опять вы правы. Нет-с никаких гарантий, полковник, что в широком диапазоне, который я использовал для настройки с вами, не найдется ни одного любознательного субъекта, пожелающего подслушать наш разговор. Теперь же, когда я настроился исключительно на вас, разговор между нами подслушать практически невозможно. Информация пойдёт прямым потоком от меня к вам-с, от вас ко мне-с.

– А если найдётся кто-нибудь ещё с подобной, как у вас, антенной-улиткой? – вполне профессионально заинтересовался полковник.

– Ничто ему не поможет, никакая антенна, потому что информация, идущая прямым потоком, идёт-с вне времени через информационное поле Земли, которое тоже находится вне времени потому, что оберегается Землёй как её высшая сущность – дух Земли.

– Как это вне времени – не понимаю-с?! – удивился и тут же огорчился полковник внезапно вырвавшейся букве «с».

Бэмсик, напротив, обрадовался вырвавшейся букве, она свидетельствовала о том, что с полковником они договорятся.

– Я тоже-с не понимаю, – солгал он.

Ему было известно, что все космические объекты: кометы и астероиды, планеты и звёзды имеют своё внутреннее время. И это время, текучее и переливающееся, как живая вода, не имеет физической массы. Точнее, его масса, словно в волшебном сосуде, спрятана в материальной массе того или иного космического объекта (звезде или планете, комете или астероиде). Но есть и иное время, в массе которого, состоящей из разряжённой невидимой плазмы, происходит движение всего материального космоса. Бесконечная масса этого времени несравнима с крохотностью масс звёзд и планет. Кстати, Оно, это иное время, поглощает живое время звёзд и планет, и Оно же образует и подпитывает их. Оно везде, и Его нет нигде, потому что время в чистом виде находится как бы в состоянии покоя. А время в состоянии покоя, как и любое другое физическое тело, не имеет никакой массы, то есть находится вне времени. И тут возникает некоторый парадокс – времени нет, а вектор продвижения к нему существует. Все кометы и астероиды, все звёзды и планеты и их бессмертный дух (и Солнце, и Земля – не исключение) стремятся влиться в общую массу иного времени, чтобы вернуться к своим истокам и пребывать вечно. Отсюда – вектор продвижения живого времени, и отсюда – гибель материнской планеты НеборобеН, жители которой когда-то давным-давно поселились на Земле, став пращурами землян. Отсюда и предстоящая гибель Земли и гибель Солнца. Как только израсходуется их живое время, образно говоря, перетечёт в иное время, пребывающее в состоянии покоя, – так и порвётся «обёрточный пергамент», составляющий форму наших светил, так они и рассыплются, обнажив новое космическое пространство. Но тайна тайн вектора времени в том, что, изначально направленный в сторону Главного Аттрактора, соответствующий в массе покоя отсутствующему времени, он поддаётся любому волевому усилию, вплоть до детского. Главное – совпадение трёх начал. Божественной Троицы – длины волны волевого усилия, длины волны покоя времени (мизер-мизер!) и направленности волны вектора движения времени. Волна вектора иногда заменяется волной волевого усилия. Так что движение времени всегда начинается с волевого усилия , и это есть тайна тайн мироздания. Потому что мы не знаем и никогда не узнаем – что или кто стоит за Ним? Разумеется, кое-кому хотелось бы самому стоять за Ним, а ещё лучше – вместо Него.

Всё это мгновением пронеслось в голове Бэмсика как идея свыше, как затухающий импульс несуществующей планеты НеборобеН, но пребывающей в тонком мире биополя Земли. Однако делиться подобной информациией с начальником СОИС в планы Бэмсика не входило, тем более что начальник не мог поверить в неё, как говорится, по определению. В общем, психотерапевт клуба «Сталкер» не задумываясь солгал полковнику, и полковник не задумываясь тут же поверил ему. И не мог не поверить, потому что не единожды сталкивался с экстрасенсами, которые, обладая сверхчувственными способностями, зачастую не могли объяснить их.

– Теперь, господин полковник, прошу-с на секунду, даже на миллионную долю секунды попытайтесь войти со мною в прямую телепатическую связь, используя информационное поле Земли.

Видя полнейшее недоумение начальника СОИС, буквально граничащее с растерянностью, Бэмсик спокойным ровным голосом пояснил:

– Попытайтесь мысленно проникнуть в мой мозг. Например, всей силой своей фантазии вообразите, что в моей голове спрятана волшебная коробочка, своеобразный чип-с, наполненный нужной вам информацией, коснувшись которого обычным взглядом вы сейчас же и овладеете-с нужными сведениями.

Агапий Агафонович хотел отказаться, сказать, что у него ничего не получится. Уже и воздуху набрал в лёгкие, чтобы сформулировать отказ, но вместо этого сам подошёл к смотрителю, который опять превратился в человека с серебряными позументами и, пожимая его руку, поблагодарил за ценную информацию. Когда он, полковник, достаточно полно осмыслит её, тогда они с психотерапевтом опять встретятся. Сейчас же он просит информатора предоставить в его распоряжение картотеку обличий монстров, в тела которых он входил или которые соблазняли его войти.

Просьба предоставить картотеку не удивила Бэмсика, он только чуть-чуть вскинул брови.

– Господин полковник, картотека вам известна ровно настолько, насколько известна мне.

Агапий Агафонович как бы в забывчивости тряхнул головой и тут же извинился:

– Простите-с, запамятовал.

Смотритель клуба «Сталкер» исключительно корректно, в рамках уставных правил, испросил разрешения покинуть кабинет, чтобы идти на работу. И полковник не посмел задерживать, мысленно констатируя, что первая плановая встреча с одним из информаторов, кажется, прошла на славу. Ещё парочку таких плановых встреч, и вполне конкретно придётся ждать Конца света в гробу-с.

Глава 31

Только что закрылась дверь за Бэмсиком, как раздался мелодичный звон «Часового» – старинных часов, стоящих в углу. Агапий Агафонович взглянул на свои «Командирские». Взглянул непроизвольно, по инерции – время его не интересовало. На часах было девять часов пятьдесят девять минут сорок пять секунд. Проще – без пятнадцати секунд десять.

Странно, очень странно, подумал Агапий Агафонович и заново словно припаялся взглядом к часам, невероятно, но на его часах ещё не истекли пятнадцать секунд. На его часах ещё нет десяти! Однако он хорошо помнит, что Бэмсик позвонил в кабинет, когда ударил бой курантов старинных часов и на его «Командирских» было ровно десять часов пятнадцать секунд.

Полковник подбежал к компьютеру: так точно – десять ноль-ноль. Тогда, сверяя время, он отметил, что его часы на пятнадцать секунд спешат. Так и есть, всё совпадает, разница во времени на пятнадцать секунд.

Агапий Агафонович невольно замер, прислушиваясь, не раздастся ли звонок в кабинете и мягкое пощёлкивание открывающихся дверных замков, но вместо этого услышал голос Бэмсика.

– Полковник, вы опять правы, отсюда и чувство дежавю, но будущее многовариантно. А стало быть, и входов, и выходов у будущего вполне достаточно, чтобы, даже повторяясь, всё же не повторяться полностью. В нём всегда-с присутствует элемент неповторимости. Как сказал великий Гераклит из Эфеса, поклонявшийся единому знанию всего , «в одну и ту же реку ты не вступишь дважды».

– Послушайте, где вы находитесь? Я не вижу вас! – немножко «не в себе», вскричал полковник и осёкся. – Впрочем, догадываюсь, вы разговариваете со мной мыслями, используете возможности телепатии. Однако в каком-то конкретном пространстве вы сейчас находитесь, может быть, как человек-невидимка – в моём кабинете?

Агапий Агафонович, шаря глазами по всем углам, тем не менее не спускал их с компьютера. Ему казалось, что часы, выставленные на рабочем столе, собьются с точного времени, если он не будет на них смотреть. Да, он понимал, что это чувство кажущееся, что оно всего лишь обманчивый плод разыгравшегося воображения, но ничего не мог поделать.

Уйду, уйду, без всякой пенсии уйду, пусть ищут замену, мысленно возмущаясь, твердил Агапий Агафонович, не совсем сознавая причину возмущения и оттого всё более и более распаляясь.

– Успокойтесь, полковник, я нахожусь, скажем так, во вневременной полости пространства, из которой, образно говоря, много и входов, и выходов, но мне открыты только два: либо обратно в ваш кабинет, либо в клуб «Сталкер». Что посоветуете?

– Возвращайтесь сюда, немедленно! – приказал начальник СОИС.

– И о чём будем беседовать, – не скрывая иронии, спросил Бэмсик.

Агапий Агафонович вынужден был признать, что беседовать им не о чём.

– Полковник, не занимайтесь насилием. Насилие порождает насилие. Лучше займитесь осмысливанием информации, которую получили от меня.

Трудно сказать, что стало виною неадекватных действий полковника. То ли непонимание происходящего. То ли пугающая беззащитность в кабинете, который прежде считал не досягаемым ни для каких экстрасенсов. А может, просто человеческая слабость от внезапной утраты своей личной власти, но всё это вдруг смешалось, переплелось и отозвалось в нём такой бурей неконтролируемых эмоций, что впору было усомниться – полковник ли это?

В чрезвычайно крайнем возбуждении, не сознавая себя, кинулся он к пустым стульям, на которых, согласно повторившемуся времени, должна была находиться колоссальных размеров улитка с выползшим из раковины клювообразным существом. И в затмении разума запрыгнул на них, как бы на некий спортивный снаряд, напоминающий коня. К его изумлению, «конь» оказался живым – отбросил его с такой силой, что он, инстинктивно цепляясь за него, всё-таки упал навзничь. Упал и потерял сознание. Правда, в последний момент увидел через плечо психотерапевта Бэмсика рассеивающиеся струйки серебристой дымки, зал с зелёными абажурами и услышал отвратительный запах невыветривающегося нафталина.

Сколько полковник пролежал без сознания, он не знал. Голова была тяжёлой, как бы чугунной – не отрывалась от пола. Он поднёс часы к глазам и едва не вскрикнул – десять часов пятнадцать секунд. Замер. (Подумалось, что часы остановились, когда упал на пол.) Ничего подобного, секундная стрелка сдвинулась и, как ни в чём не бывало, попрыгала дальше. Полковник как-то враз позабыл про боль, вскочил на ноги, а когда вспомнил, то уже никакой боли не чувствовал.

Наверное, зал с зелёными абажурами, который на мгновение он увидел поверх плеча Бэмсика, как и падение навзничь, – это только игра его разбушевавшегося воображения. На самом деле ничего подобного не происходило. Какое-то своеобразное самовнушение или безумие, подумал полковник и неожиданно увидел возле ножки одного из стульев какую-то поблёскивающую полоску. Он поднял её. И, прежде чем догадался, что это позумент с обшлага Бэмсика, в памяти возник спокойный ровный голос.

«Попытайтесь мысленно проникнуть в мой мозг. Например, силой своей фантазии вообразите, что в моей голове спрятана волшебная коробочка, своеобразный чип-с, наполненный нужной вам информацией, коснувшись которого обычным взглядом вы сейчас же и овладеете нужными сведениями».

В самом деле, на что он тратит время? Полковник усмехнулся – как раз ничего не истратил, время, словно по заказу, останавливалось. Он вытащил салфетку и, завернув в неё позумент, осторожно положил во внутренний карман костюма. Присутствие вещественного доказательства встречи с Бэмсиком неожиданно подействовало настолько благотворно, что теперь ему не терпелось разобраться в информации, полученной от него.

Полковник поудобнее уселся в кресло за столом и, для настроя опершись на руку, прикрыл глаза (он почему-то думал, что ему придётся читать информацию подобно тому, как читается бегущая электронная строка на затемнённых рекламных стендах или компьютерах). Однако настроиться не удалось. Он вспомнил о криптограмме, и ему нестерпимо захотелось взять её в руки. Полковник отодвинул ящик стола (криптограмма, четвертинка обыкновенного стандартного листа, лежала на стопке бумаг).

«Ставим Вас в известность, что назрела безотлагательная необходимость создания Международной Чрезвычайной Комиссии (МЧК), с особыми полномочиями подбора людей, способных с помощью своих экстрасенсорных возможностей предотвратить катастрофу надвигающегося Апокалипсиса. В основе создания МЧК декларация ООН “Об охране Земли как колыбели человечества”».

В конце криптограммы вместо подписи секретаря канцелярии стояла уже известная печать – крестик в круге.

Полковник задержал взгляд на печати. И вдруг почувствовал, что крестик стал вращаться, набирать обороты, а круг – расширяться и заполняться серебристым маревом.

Президент страны и Председатель комитета СОИС прогуливались по глухой дорожке парка.

– Господин Президент, разработкой « Проекта индиго » у нас занимаются несколько отделов, я могу предоставить отчёт.

– Не надо никаких отчётов. Меня сейчас интересует, можем ли мы предъявить «нечто», чтобы американцы и японцы взяли нас в свой « Проект » на равных. Кстати, почему-то молчат Пекин и Дели?!

– Предполагаю, они молчат по тем же причинам, что и мы, – опыты ещё не закончены, – сказал Председатель и прикусил нижнюю губу.

– А вы знаете, что американцы и японцы уже создали телелинзы , благодаря которым можно заглядывать как в прошлое, так и будущее? Именно благодаря телелинзам американцам удалось заранее предсказать появление некоторых комет и астероидов в нашей галактике, в том числе и печально известного Фантома.

– И тем не менее почему-то пригласили в свой « Проект » нас.

Председатель вновь прикусил губу, и полковник увидел знакомую щербинку на верхнем левом зубе.

– Может быть, они более ответственны? – с некоторой долей сарказма сказал президент.

– Не думаю. Насколько мне известно, два их сотрудника вместе с телелинзами находятся в будущем и не возвращаются. По их сведениям, катаклизмов, связанных с предстоящим столкновением с астероидом Фантом, они не обнаружили.

– Но в соответствии с изысканиями профессора Бреуса будущее многовариантно. Кажется, именно это вы сами утверждали.

– Да, это так, – сказал Председатель и по обыкновению прикусил губу.

– В общем, если человек и Земля – живые существа и во многом схожи, то тогда в тонком мире возможно наше сотрудничество. В конце концов, предложение американцев вести совместный « Проект индиго » весьма похвально. Однако и нам необходимо предъявить им «нечто». Например, выловить из будущего «невозвращенцев» с их телелинзами или хотя бы телелинзы.

Ничего себе! Феноменальная дезинформация, уже из будущего охмуряют, подумал полковник, полагая, что всё происходящее не более чем проделки Бэмсика.

– Господин Президент, мы предъявим «нечто».

– А этот амбициозный полковник из МГУ, – Презедент приостановился. – Ну, тот, с пунктиком сверхбдительности.

– Акиндин, – подсказал Председатель.

– Вот-вот, подключите его, пока совсем уже не свихнулся. Он смел, а смелость города берёт. И не скупитесь, представьте его к званию генерал-лейтенанта, скажите – погоны вручит Верховный.

Председатель комитета согласно кивнул, а полковник, позабыв о бдительности, едва не зарыдал от счастья. Благо, сбил угол зрения, проявился не на глухой аллее парка, а в своём кабинете главного корпуса МГУ.

Придя в себя, Агапий Агафонович осторожно вернул криптограмму на календарную тетрадь, а затем плотно задвинул ящик. Потом, так же осторожно выйдя из-за стола, стал нервно и быстро ходить по кабинету. Он обдумывал обрушившуюся на него информацию. Даже не обрушившуюся, а вдруг открывшуюся. Как бы там ни было, но он вот только что побывал в иной реальности, то ли в качестве человека-невидимки, то ли какой-то другой невидимой субстанции.

Постепенно полковник успокоился, вновь почувствовал себя начальником.

Как ни крути, а опыты экстрасенсов, их паранормальные способности – это главное. Так что исчезновение и перемещение одушевлённых предметов, транспортировка интеллекта, способность экстрасенсов (того же Бэмсика) проникать и в прошлое, и в будущее (происшествие в ресторане «Ермак» тоже нельзя отрицать) – в конечном счете это как раз то, что нужно всем, а не только американцам и японцам. Да, тут нельзя проходить мимо. Да и как пройдёшь, если вот только что психотерапевт Бэмсик из клуба «Сталкер» без всякого телефона сообщил, что находится в какой-то вневременной полости.

Интересно – кто автор циркулярной криптограммы, которую он получил? Где она составлялась и с какой целью?

Агапий Агафонович предполагал, что ответ, как и прежде, всплывёт сам собою, то есть как бы вспомнится. Нет, ничего не вспоминалось. Он даже попытался включить ассоциативную память – заново прокрутил разговор Верховного с Председателем комитета. (Тут надо признать, что их разговор о генеральских погонах, которые Верховный обещал вручить ему лично, приятно согрел душу.) Полковник даже вскрикнул от удовольствия.

– Да-с, смел, смел! А пунктиком бдительности горжусь – да-с, да-с!

Впрочем, более никаких чувств и мыслей не возникло. Полковник уже было хотел смириться, заняться предстоящей встречей с информаторами из клуба «Медиум», и вдруг его осенило – надо вообразить как бы волшебную коробочку, своеобразный чип, наполненный нужной информацией.

«Уважаемый Бэмсик, немедленно предоставьте в моё распоряжение картотеку обличий монстров, в тела которых вы входили или соблазнялись войти. Это приказ. Начальник СОИС МГУ А.А. Акиндин».

Нет. Молчание. Полковник не ощущал мысленной связи с контактёром , он разговаривал с пустотой. И вдруг его опять осенило. Не отдавая себе отчёта в действиях, он торопливо вынул из кармана полоску поблёскивающего позумента, завёрнутого в салфетку, и, обнажив его, повторил приказ. Полковник откуда-то знал, просто был уверен, что смотритель клуба «Сталкер», психотерапевт Бэмсик теперь слышит его. И не ошибся.

Вначале перед глазами возник как бы «Чёрный квадрат» Казимира Малевича, олицетворяющий его беспредметный мир. (Сходство с известным полотном угадывалось и в картине, и в торчащих из подрамника краях холста.) Потом, когда на чёрной глади квадрата стали появляться монстры, как некие «архитектоны прибавочного элемента в живописи», иллюстрирующие супрематизм, полковнику вновь захотелось вернуться в беспредметный мир «Чёрного квадрата». Пожалуй, само по себе произведение Казимира Севериновича гораздо интереснее без этих, выплывающих из него тварей.

Между тем на зеркальной глади квадрата парад монстров продолжался. Сменяя друг друга, появлялись трёхглавые Змеи Горынычи с верблюжьими мордами и харями полулюдин. Огромные головы-колобки с бесчисленным количеством, как у сороконожек, младенческих ручонок, которые поначалу казались своеобразными ресничками. Явилась и уже известная улитка с выползшим из раковины клювообразным существом и многое-многое другое, сохраняющее минимум человеческого облика и оттого как бы глумящееся над ним.

Агапия Агафоновича заинтересовал монстр, похожий на осьминога. Ежесекундно меняясь обличьем, в один из моментов он вытащил как бы из-под себя свою голову и на длинном рукастом щупальце приблизил ее к полковнику. Не узнать психотерапевта, его отчуждённую улыбку и щербинку на зубе, как у Председателя комитета, было просто невозможно. Слишком свежа была встреча с ним.

– Бэмсик! – невольно вскрикнул полковник.

И в ту же секунду услышал:

– Циркулярная криптограмма оформлена в будущем, которое уже не за горами. Крестик в круге – вовсе не крестик, а знак «плюс». На материнской планете, откуда пришли на Землю наши пращуры, такой печатью испокон обозначали время. «Плюс» в круге – будущее. «Минус» – прошедшее. А настоящее – широкая разделительная линия между ними. Суть в том, что Живое Время, умножаясь, делится, подобно живой клетке. Все законы природы, вся красота мира – здесь. Вы спрашиваете о цели, она у нас с вами одна – воспользоваться влиянием будущего, чтобы изменить настоящее в свою пользу.

Полковник хмыкнул – какая-то чуждая его пониманию философия. Но тут словно кто-то толкнул в бок: изменить Живое Время в свою пользу – это то же самое, что непременно стать генерал-лейтенантом. Он опять хмыкнул – логично, весьма логично.

«Чёрный квадрат» погас, словно его выключили, и исчез, рассеялся в каких-то туманных серебристых струйках. Зато к Агапию Агафоновичу вернулась утраченная было жажда деятельности.

Глава 32

Итак, генерал-лейтенант, сомнения в сторону, пора действовать.

План действий созрел мгновенно. Он созрел ещё во время беседы с Бэмсиком, когда полковник впервые увидел знакомую щербинку на его левом верхнем зубе. То есть плана тогда ещё не было, но возникло подозрение, требующее разъяснений. Почему щербинка у Председателя комитета СОИС и у смотрителя клуба «Сталкер» одна и та же? Не две схожие, как близняшки, а именно одна и та же со всеми, так сказать, вытекающими отсюда последствиями.

А последствия вытекали не ординарные – трудно предсказуемые. Если Бэмсик владеет искусством оборотня – это одно. А если Председатель – совсем, совсем другое. Кроме того, какая цель, если это Председатель в образе смотрителя клуба «Сталкер»? Может, он ведёт серьёзную игру, и Агапий Агафонович своим неаккуратным вмешательством может навредить общему делу. А чтобы не навредить, надо точно знать – кто есть кто? Как выражались на его прежней работе – ху из ху? Но и Бэмсик в образе председателя комитета СОИС – тоже не подарок. Может такое натворить, что мало не покажется. В общем, план действий созрел мгновенно и, как любая военная импровизация, был гениален лишь только потому, что содержал элементы самосохранения.

Надо немедленно вызвать на собеседование Инютина – да-да, Инютина! Только он расставит все точки над «i» – да-да, только он! И прежде всего потому, что уже встречался с Бэмсиком и победил его. А все эти американцы и японцы со своими инновациями никуда не денутся, подождут.

Агапий Агафонович ещё раз отодвинул ящик стола – решил запомнить содержание криптограммы наизусть, до каждой точки и запятой. И неожиданно заинтересовался бумагами, на которых лежала криптограмма.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ПРОЕКТ ИНДИГО

Досье по делу изобретений

Гарвардских изобретателей:

Дяди Сэма, штабс-капитана Рыбникова

и примкнувшего к ним

русского генерал-лейтенанта

Агапия Агафоновича Акиндина

Агапий Агафонович мягко положил бумаги перед собой и, опершись локтями о столешницу, закрыл лицо руками. Никаких мыслей не было – Торричеллиева пустота, вакуум. Поймав себя на этой понятной мысли, он встал из-за стола и подошёл к шифоньеру – там висел его парадный мундир.

Агапий Агафонович некоторое время постоял возле шифоньера, ждал, может быть, явится какая-нибудь новая мысль. Нет, мыслей не было – вакуум. Ваку-ум. Ум-ваку . О, это уже что-то, подумал Агапий Агафонович. Ум непременно потребуется, но какой – простой, обычный ум, которого ему не занимать или ум-ваку ? Да, в этом-то вся загвоздка.

Он резко открыл дверцу шифоньера. На плечиках, чуть-чуть качнувшись, висел его, Агапия Агафоновича, мундир с погонами генерал-лейтенанта. Поганец, как быстро работает, уже новые погоны пришил, глупо восхитился полковник. И неожиданно для себя вначале засмеялся, а потом кисло сморщился. Он представил себя в мундире генерала на каком-то особо значимом собрании их службы с участием первых лиц страны.

Господи, если ты есть, помоги! Агапий Агафонович едва не зарыдал от противоречивости чувств, вдруг ударивших в голову.

– Ну-ну, полковник, не хмелеть, – вслух приказал себе Агапий Агафонович и уже мысленно подытожил: от такого хмеля никакой ум не спасёт. А похмелье будет несладким – жутким будет похмелье.

Прежде чем закрыл шифоньер, всё-таки не отказал себе в удовольствии – потрогал генеральские звёздочки. И невольно отметил: ишь ты, как проникновенно темнеют на золоте погон. Надеть бы! Эх, где наша не пропадала, однова живём, – вскинулись чувства пенной брагой, и Агапий Агафонович вновь едва не зарыдал в избытке чувств.

Хмелеешь, господин полковник! Генеральские погоны из рук поганца Бэмсика?! Даже родная Люси тебя не поймёт, – мысленно воспротивясь, вскричал Агапий Агафонович и резко закрыл шифоньер.

Он сел за стол и принялся изучать бумаги. Ему хотелось начать со своего донесения. Мелькнула мысль: однако без ума-ваку не обойтись, если оно подобно тому, какое он написал после посещения ресторана «Ермак». Настроенный самокритично, Агапий Агафонович отбросил эту мысль как второстепенную. И тут же наткнулся на своё донесение от 10.03.05 г.

...

Начальнику СОИС МГУполковнику Акиндину А.А.от начальника СОИС МГУполковника Акиндина А.А.

Чёрт знает что! Проклятая работа. А некоторые считают, что они в СОИС чужими руками жар загребают. Ну так идите сюда, позагребайте, а он, полковник Акиндин, со стороны посмотрит, как они от своего же звания генерал-лейтенанта нервно вздрагивать будут. Проклятая работа. Это всё козни поганца Бэмсика. Присовокупил, подлец!

Нет, своё донесение он читать не будет. Про себя он и так всё знает.

Полковник отодвинул бумаги, достал папку «Досье по делу ЛИПЯ…». И нисколько не удивился, что и здесь было подшито его донесение.

Уже размножил. Быстро работает, сволочь, опять невольно восхитился полковник. И поторопил себя: читай про гарвардских изобретателей. Быть может, здесь каждая минута дорога. И поменьше ваку-ума , а побольше ума простого, житейского, апеллировал Агапий Агафонович к самому себе, но въевшееся в плоть и кровь чувство бдительности и здесь сработало.

Вполне возможно, что в этих донесениях скрыта весьма опасная охмуряющая «деза», а он клюнет. Ещё с похожестью обличий Председателя комитета и Бэмсика не разобрался, а ему уже что-то новое приготовлено. Так и утянет, сволочь, туда, где Макар телят не пас. Ведь перебор информации – это как перебор в игре в карты. Слетит крыша, тут уже никакой ум не поможет. Проклятая работа, пищишь, а лезешь – хоть похоронят с почестями.

Агапия Агафоновича осенило: он прочтёт – и, если во всём почувствует сплошной ваку-ум , то есть ум-ваку , отбросит прочитанное. Вызовет Инютина – что бы там ни было, а в личной схватке индиго Инютин победил индиго Бэмсика.

Донесение первое

От Гарвардского изобретателя Дяди Сэма

начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

Довожу до Вашего сведения, что в основе нашего (совместного со штабс-капитаном Рыбниковым) изобретения «телелинзы» – открытие великого изобретателя, постигшего суть «свободной энергии», Джона Уоррела Кили. Наше изобретение принадлежит всему человечеству, но его родиной (мы должны привыкнуть, что у подлинных открытий и изобретений, как и у человека, есть родина) являются США и СССР, а теперь Россия (как правопреемница). Наши телелинзы (моя и штабс-капитана Рыбникова) имеют различные параметры проникновения не потому, что они разные (они идентичны, коэффициент восприятия среды у них, у той и другой телелинзы, равен нулю), а потому, что спусковым механизмом, приводящим телелинзу в действие, является собственная психическая энергия изобретателя.

Что касается стран, то они, как и люди, имеют свою пассионарность, свою единицу психического воздействия на окружающую среду. Страна маленькая, а глянешь в будущее – там она совсем другая. Больше, круче. И наоборот. Всё это приходилось учитывать в работе с механизмами телелинзы. Кстати, мои путешествия по СССР (конфиденциальные отчёты) не только легли в основу изобретения, но и прочитывались первыми лицами США.

Без ложной скромности скажу, что я первый научно отобразил в диаграммах крах СССР. Правда, сам я не понимал глобальности своего открытия. Но нашлись люди, которые поняли. Моим открытием воспользовался президент США Рональд Рейган и его администрация. Разумеется, я был не против. Но потом напопридумали всякой ерунды – империя зла и так далее. На самом деле энергетика СССР всегда отличалась своей положительностью. Другое дело, что после 1974 года психическая энергия Москвы (столицы СССР) стала утекать на окраины (в столицы социалистических республик). Москва до того ослабла, ткни пальцем – рухнет.

У нас к тому времени уже были опытные образцы телелинз. Мы со штабс-капитаном Рыбниковым составили карты, в которых учитывалась пассионарность США и СССР. Сравнение показало, что только к 1993 году стало намечаться некоторое пассионарное преимущество США. Повторяю – некоторое. Мы установили, что пассионарность и наличие психической энергии находятся между собою в прямой и неразрывной зависимости.

Мы указали, что с 2003 года начнётся весьма сильный отток психической энергии из Америки на Ближний Восток и в столицы Западной Европы. К 2014 году пассионарность США настолько снизится, что уравняется с пассионарностью России. С 2025 года в России начнётся колоссальный подъём, пассионарность возрастёт настолько, что по уровню превзойдёт её в СССР шестидесятых годов. К 2050 году Россия станет для жизни самой привлекательной страной в мире. Люди будут сильны, красивы и жизнерадостны. Америка введёт специальные льготы для привлечения россиян, и американцы наперебой будут ехать в Россию за стабильностью.

После демонстрации наших выкладок и ажиотажа вокруг нас карты и диаграммы, а также научные разработки, отражающие пассионарную тенденцию США и новой России, у нас изъяли. Распространили в профессорских кругах слух, что мы едва ли не мошенники, работающие на Россию. Вывели из лаборатории НАСА, но в Гарварде предоставили очень хорошую лабораторию, так сказать, по последнему слову техники. Однако слух о нашей научной несостоятельности постоянно муссировался и муссируется, мол, всё, что мы ни делаем, никакого отношения к науке не имеет. Впрочем, такие же обвинения постоянно преследуют и вашего выдающегося новатора профессора Бреуса. Не будь астероида, и сейчас бы, наверное, продолжали издеваться над ним и над ЛИПЯ.

Между тем, повторяю, все мои ранние изыскания по СССР были использованы президентом Рональдом Рейганом. Это не упрёк – нет. Это констатация факта – Платон мне друг, но истина дороже. Политики всех стран используют открытия выдающихся учёных в своих не всегда благовидных целях. А самих учёных если не гнобят, то держат под замком, иногда в золотых клетках.

В СССР имя конструктора Сергея Королёва вообще было под запретом. Шведская академия обратилась к генсеку КПСС Никите Хрущёву – раскройте его имя, мы без всяких бумажек, подтверждающих его открытия в области ракетостроения, дадим ему Нобелевскую премию. Не раскрыл. Ботинком постучал по трибуне ООН, мол, мы вас, всех капиталистов, к ногтю, как гнид. А его сын теперь в Америке работает, в своей родной стране места не нашлось. Так и хочется сказать банальное – в чём дело, граждане россияне?

А меня наши вообще законопатили. Придумали псевдоним – Дядя Сэм. Я уже и не помню своего настоящего имени. А как получилось с псевдонимом? Пригласили в ЦРУ, Центральное разведывательное управление, а я пацан пацаном – зелёный. И говорят: денег тебе дадим – сколько захочешь.

Я тогда уже как экстрасенс описал им внешнее и внутреннее устройство ядерного комплекса подземного полигона в городе Семипалатинске (Казахстан).

Советуют никому не говорить, что у них был. Мы тебе новое имя дадим – выбирай из трёх: Негр, Папуас и Дядя Сэм. Неудобно было, я им робко так возражаю – можно, буду Парижанином? Нет, нельзя, Парижанин у нас уже есть. Походишь Дядей Сэмом, подрастёшь, а потом уже станешь Парижем Французским. У них там такая градация – Папуас Гвинейский, Негр Зимбабвийский, Париж Французский. Потом я уже сам не стал менять – привык. Главное, ЦРУ никогда не урезало наш бюджет, а с появлением астероида мы в некотором смысле стали университетом в университете. Нас опять переподчинили НАСА и поставили перед лабораторией стержневую задачу – спасение лица Соединённых Штатов Америки в предстоящих кризисах и катаклизмах.

...

Гарвардский изобретатель Дядя Сэм (подпись)1 мая (год неизвестен)

Чёрт знает что! Какие-то намёки, полунамёки. Этот Дядя Сэм ну просто внаглую претендует на лавры разрушителя СССР. Уже и Рональд Рейган ему нипочём, не удержался от комментария Агапий Агафонович. Что у них там, больше нечем гордиться? А этот Дядя Сэм, очевидно, больше всех вякал, раз его законопатили. Политические ревнивцы – самые страшные люди, в соперничестве просто до маразма доходят. И главное, что Дядя Сэм туда же, а ещё называется гарвардским изобретателем. Единственное, что приятно удивило и, естественно, насторожило, – стиль донесения. Местами такое чувство охватывало, будто рукой Дяди Сэма водил он, Агапий Агафонович. Однако так сразу не поймёшь, что и подумать!

Донесение второе

От Гарвардского изобретателя-самоучки

штабс-капитана Рыбникова

начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

Довожу до Вашего сведения, что моя вначале жила в Японии в Хакодате. Приносила свежую рыбу безмужним соседкам. Они моя доверяли, а моя смотрела – где деньги лежат? Однажды моя караулил и забрал все деньги. Ой, как жалко за них было – плакала горючей слезою. Хотел отдавать – потом, потом. Села на корабль в Хакодате-порт и поехала за радостями в Америка.

Вначале деньги есть – города высматривала. А потом моя высмотрели, давали пистолет, тир – стреляй мишень. Моя стреляла: десять – десять. Самурай! Моя возили: учись, солдат, учись, сержант, учись, офицер.

Учись вождение – автомобиль. Учись вождение – автобус. Учись вождение – вертолёт. Учись парашют – прыжки. И всегда воюй: нож, меч, пистолет, карабин, винтовка, «калаш», граната, взрывчатка, мина. И моя всегда: десять – десять. Четыре года – всё. Отдыхай, жди, придём.

Приходят – здравствуйте, штабс-капитан Рыбников. Смотрю туда, смотрю сюда, а они – запомни, твоя штабс-капитан Рыбников. Приводят к Дяде Сэму – штабс-капитан Рыбников будет Дядю Сэма охранять, оберегать, а Дядя Сэм будет учить штабс-капитана Рыбникова для своей полезности и пронырливости.

Моя – глаз-алмаз, точность: десять – десять. Теперь Дядя Сэм – голова, штабс-капитан Рыбников – руки. Библиотека конгресса, вся литература к изобретению – нам. Моя ещё четыре года учись – для личной телелинзы.

Одиннадцатое сентября как отрыжка от генерала Пиночета – трагедия! Которые моя высматривали опять приходят – бери телелинзу, выдвигаемся, Афганистан. Будем бен Ладена уловлять и заканчивать.

Дядя Сэм взъерепенился и железным конём на дыбы встал – япона мать, талант, самородок, не для одного ЦРУ, для всего прогрессивного человечества! Однако моя делать нечего – выдвинулся. Афганистан. Бен Ладена след простыл, нету. Дом пустой – в горах пещер нагнетал терроризм.

Взяли Омара, заместителя – зрелый, закоренелый людоед. В вагоне Омар моя телелинзой, личным моя изделием номер один, трём сотрудникам ЦРУ кирдык сделал. Уконтрапупил изделие до смерти.

Опять делать нечего – ремонт, походы за будущим, за прошлогодним.
А Дядя Сэм продолжает стоять на дыбах – и ни с места. Если голова, япона мать у бен Ладена – один миллион, то у телелинзы – один миллиард! Если голова у бен Ладена – двадцать пять миллионов, то у телелинзы она – двадцать пять миллиардов! И так стоял он на дыбах в ЦРУ, пока учёные не увидели астероид Фантос-Масс. Пока расчёт не сделали, что точно об Землю ударится. Тогда уже надо спасать лицо Америки по-другому – телелинзы нужней. Меня выпроводили на старую задачу – охраняй Дядю Сэма и наблюдай по сторонам. О наблюдениях по сторонам моя напишет на другом донесении. А скорее всего, моя и Дядя Сэм уже писать нечего – из марта в май шагает наш спаситель – русский генерал-лейтенант, однофамилец.

...

Гарвардский изобретатель-самоучка штабс-капитан Рыбников (подпись)1 мая (год неизвестен)

Ну, у этого «япона мать» стиль уже совсем дурика. Может, прикинулся? Всё может быть. Хотя, кто знает, вполне возможно, будь Агапий Агафонович на его месте, прирождённым японцем, тоже писал бы сейчас свои донесения, как дурик. Главное тут не это. Главное тут : моя и Дядя Сэм уже писать нечего – из марта в май шагает наш спаситель – русский генерал-лейтенант, однофамилец. Этим однофамилец как припечатал, сволочь. И в стол подсунул, мол, улика не улика, разбирайся, полковник Акиндин, подключай, так сказать, по полной программе свой ум-ваку . Ничего не скажешь, в своём деле подтасовщика – профессионал. Крутой профессионал, досадуя, оценил действия Бэмсика Агапий Агафонович. Он ни минуты не сомневался, что именно Бэмсик сфабриковал донесения.

Почему, для чего, зачем? Попробуй, разберись! Вот оно, главное, перед ним, а ухватиться не за что. Особенно умные люди всегда под дуриков работают, потому что дурики у них лучше всего получаются. Тут прямо-таки какая-то закономерность, философский закон борьбы и единства противоположностей.

В общем, здесь и ум, и ум-ваку бессильны – может крышу сорвать. А потому донесения надо сжечь и переключиться на встречу с Инютиным, чтобы на корню пресечь козни Бэмсика.

Глава 33

Пока Агапий Агафонович выстраивал в уме все возможные варианты последствий осуществления своего мгновенно созревшего плана, Богдан Бонифатьевич решал проблему форсирования опытов. Знакомство с донесениями Бэмсика и врачей из клуба «Медиум» настолько его возбудили, что он летал как на крыльях, «ковал железо, пока горячо».

Дело в том, что, получив разрешение на использование дублирующей лаборатории, он ознакомился с её оснащением. Идентичность приборов оказалась стопроцентной. Единственное отличие – каждый прибор включался и отключался автоматически, в зависимости от работы приборов в ЛИПЯ, то есть его лаборатории. Более ничего отличительного в дублирующей лаборатории Богдан Бонифатьевич не нашёл. Дублирующая – она и есть дублирующая, аспиранты легко приспособят её для проведения дополнительных опытов.

Пожалуй, надо подать заявку на проведение учёного совета под председательством проректора по научной части. Хватит сидеть «в подполье», сейчас даже излишний ажиотаж не помешает.

Уходя, Богдан Бонифатьевич бросил взгляд на главный монитор, фиксирующий увеличение психического напряжения в приборе Властелин колец. (В процессе опытов в нём всегда возникало пространство абсолютной пустоты.) В последнее время он частенько преподносил сюрпризы. После опытов рядом с ним появлялись мелкие предметы: пуговицы, скрепки, ластик, которых прежде возле Властелина колец не наблюдалось. Мавра Седнина высказала предположение, будто Властелин колец создаёт своеобразное магнитное поле, которое притягивает эти незаметно затерявшиеся незначительные предметы. Она якобы узнала среди них свои недавно затерявшиеся шпильки и булавку. Впрочем, её предположение никто не проверял.

Вот и сейчас Богдан Бонифатьевич увидел на зеркальной полочке Властелина небольшой (размером со спичечный коробок) диск, обёрнутый в целлофановый пакетик. И пакетик, и диск были настолько прозрачными, что казались воздушными.

Богдан Бонифатьевич взял диск, он подумал, что это программа настройки какого-нибудь прибора. (После чрезвычайного происшествия многие приборы в лаборатории были полностью заменены более усовершенствованными.) Впрочем, подумал вскользь, отвлечённо. Повертел диск – он потом посмотрит. Машинально положил в карманчик жилета и позабыл о нём.

После разговора с полковником он был полон энтузиазма, чувствовал, что цель его научных изысканий, а может быть, и цель жизни, близка к завершению. Надо не откладывая собрать всех аспирантов и убедить их, что сейчас требуется лишь ещё одно усилие —

И тайну тайн сознанием уловите,

И миг, как доктор Фауст, остановите.

Этот семинар должен быть не только как бы научным совещанием единомышленников, но и своеобразной непринуждённой беседой – пиршеством мысли, празднеством интеллекта. Они все должны подготовиться к учёному совету.

Богдан Бонифатьевич, расхаживая по кабинету, остановился. Он представил седых гривастых львов, своих коллег, на учёном совете. Председательствующего проректора по научной части и его поджарого друга с выбритыми щеками, министра образования и науки. Их наигранную степенность, их скептические ухмылки, а потом, когда подопытная обезьянка исчезла из наглухо закрытой клетки, их ошарашенность и испуганные возгласы – не может быть, это фокусы, не имеющие ничего общего с академической наукой!

– Хе-хе, – вслух засмеялся Богдан Бонифатьевич и мысленно одёрнул себя.

Ещё ничего не решено, он ещё только приступает, как сказал бы господин полковник, к нанесению главного удара. А вишь ты, размечтался, заходил, заходил, словно научные изыскания уже завершены.

Нет-нет, они не завершены, но, если ему удастся правильно организовать работу ЛИПЯ, они могут быть завершены максимум к концу года, а может, и раньше. Подобно тому, как, снедаемый любопытством, он в кабинете полковника выскочил из-за стола, чтобы узнать о фактах, подтверждающих перемещение субъектов во времени и пространстве, так и сейчас, у себя в кабинете, он кинулся за письменный стол. Ему не терпелось собрать всех своих аспирантов, по сути учеников-единомышленников, и предупредить их о возможной демонстрации опытов на учёном совете. Поделиться с ними охватившей его энергией духа, придать изысканиям второе дыхание, то есть былую заинтересованность.

Прежде всего Богдан Бонифатьевич позвонил в лабораторию. Дежурила Седнина. Он попросил сообщить заведующей зообазой, что на сегодня и на последующие дни эксперименты с животными в их лаборатории отменяются. Потом, дополнительно, он сам представит заявку – когда и какие особи понадобятся.

Второе – самое главное – необходимо предупредить всех аспирантов, что в двенадцать, как раз после ланча, в его кабинете, на кафедре парапсихологии, всем им надо собраться – обсудить результаты опытов, да и сами опыты, которые придётся продолжать в новых условиях.

Сотрудникам СОИС: старшему лейтенанту Наумову и лейтенанту Кимкурякину (по их желанию) тоже не возбраняется побывать на семинаре. Хотя они – не наша компетенция.

Все аспиранты (они же экстрасенсы) были заинтригованы предстоящим семинаром. Особенно интриговал пункт – продолжение опытов в новых условиях. Что за новые условия? Хотелось узнать каждому.

Между тем, обдумывая, как преподнести аспирантам «новые условия» (теперь их права распространяются и на дублирующую лабораторию), Богдан Бонифатьевич задумчиво прохаживался по кабинету.

Что ни говорите, а молодёжь, если её вовремя зажечь, может на одном энтузиазме горы свернуть.

По привычке сунув пальцы в карманчики жилета, Богдан Бонифатьевич наткнулся на диск, о котором в суете неотложных дел позабыл. Полагая, что времени достаточно, вставил его в компьютер, подключённый к проектору, и нажал на кнопку «воспроизводство». (В общем-то, Богдан Бонифатьевич ничего не ждал, кроме иллюстраций какой-нибудь Интернет-программы.) Каково же было удивление, когда на экране стали появляться картины событий, некогда произошедшие в лаборатории. Они сменялись в хронологической последовательности, и перед глазами как бы разворачивались и исчезали не только непосредственные эпизоды опытов, но и обычные страницы жизни аспирантов, следящих за показаниями приборов и спорящих между собою.

Богдан Бонифатьевич, усевшись за свой письменный стол, настолько увлёкся просмотром сменяющихся картин, что не заметил момента, когда аспиранты, разобрав стулья, расселись сзади.

Он пришёл в себя, когда «кино» закончилось. А на застывшем последнем кадре, как бы забытом на экране, предстал учёный совет под председательством проректора по научной части и его неожиданных друзей. Нет-нет, не министра науки и подобных ему, просиживающих штаны в президиумах, а сотрудников СОИС: старлея Наумова в звании капитана и лейтенанта Кимкурякина в звании старшего лейтенанта. Они сидели в центре стола как самые главные учёные. И капитан строго показывал (со среднего пальца свисал грязноватый бинт) на генерала, кстати, очень похожего на полковника Акиндина, которого под руки, как пьяного дебошира, выводили из актового зала два странных типа. Один тощий и длинный, как гусак, – из-под тёмно-синего плаща выглядывали штаны в красную полоску. Другой – маленький, в полплеча генералу, похожий на японца.

Почувствовав, что аспиранты не менее его ошеломлены увиденным, Богдан Бонифатьевич неторопливо встал из-за стола. Сцепил руки и, водрузив их на животике, в полном молчании прошёлся на фоне застывшего на экране изображения. Прошёлся туда и обратно. Весь его вид, спокойно-уравновешенный, напомнил о былом научном руководителе, руководителе умном, проницательном, ни от кого не зависящем, о котором, с появлением службы СОИС, аспиранты не без горечи стали забывать. А теперь вспомнили и, затаив дыхание, наблюдали, боясь разочароваться.

Богдан Бонифатьевич открыл папку приказов и прочёл вслух решение начальника СОИС МГУ полковника Акиндина А.А. о передаче дублирующей лаборатории в распоряжение кафедры парапсихологии.

– Нам надо увеличить количество и поднять качество проводимых опытов, – сказал профессор.

Сказал по инерции. Фраза была заготовлена для семинара, на котором не планировалось просматривание диска, неизвестно откуда взявшегося на зеркальной полочке Властелина колец . Но просмотр состоялся и, как это ни удивительно, помог Богдану Бонифатьевичу начать задуманный семинар.

– Мавра Ксенофонтовна, меня абсолютно не интересует, где сейчас находятся Иннокентий Инютин и Зиновий Родионов.

В ответ чей-то невнятный шёпот прошелестел:

– Они готовятся к свадьбе.

Богдан Бонифатьевич выдвинул ящик стола, достал журнал посещений аспирантов, отыскал нужные фамилии.

– Да, меня не интересует, где они. Но я настоятельно прошу вас как старосту ЛИПЯ отметить в данном журнале их отсутствие и завтра пригласить ко мне на собеседование.

И опять вмешался нереальный шелестящий шёпот, возникающий и исчезающий как бы сам по себе от внезапного уплотнения и рассеивания воздуха.

– Некоторые дни нашего будущего оказываются в прошлом, минуя настоящее.

Завлаб слегка тряхнул головой, как бы освобождаясь от преследующего шёпота, и не спеша положил журнал перед Седниной. Потом, не обращаясь ни к кому, сообщил, что в их исследованиях наступил долгожданный перелом. А именно, они провели столько опытов по выявлению сверхчувственного воздействия, что количество наконец-то стало переходить в качество. Сегодня ими накоплено столько необъяснимых фактов с точки зрения традиционной науки, что, кажется, настало время остановиться. Обдумать полученные результаты и выстроить работу так, чтобы всякий опыт повторялся в новой дублирующей лаборатории другим составом испытателей. То есть не дублировался, как было прежде, а проводился бы заново в полнейшей изоляции от предыдущего опыта.

– Сегодня, сейчас – произошло нечто ! – объявил он.

Экран вдруг очистился. Богдан Бонифатьевич, взглянув на него, резко остановился, как бы застигнутый внезапной мыслью. Постоял, обдумывая случившееся. Машинально сунул большие пальцы в нагрудные карманчики жилета, отчего круглый животик весьма отчётливо выпятился вперёд. И, утвердившись в застигнутой мысли окончательно, изрёк:

– Именно – нечто ! И я опасаюсь, как бы мы не выпустили джинна из бутылки или, того хуже, не открыли ящик Пандоры. Впрочем…

Богдан Бонифатьевич, сделав паузу, прошествовал взад-вперёд с такой важностью, что все как-то враз почувствовали – это нечто никого не минет.

– Впрочем, в ящике Пандоры, как вы знаете, из всех зол осталась одна надежда , а она ох как нам нужна!

Он поведал в некотором роде сагу, но не о надежде , а о прозрачном диске, с содержанием которого они все сейчас познакомились. Он нашёл его на зеркальной полочке Властелина колец . И как выяснилось, никто из аспирантов никогда прежде ничего не знал о нём. Во время выяснений было высказано предположение:

– Может быть, Инютин или Родионов что-то знают о диске?

И тут весьма эксцентрично вмешалась в разговор Мавра Седнина, мол, ничего они не знают – тут другое. Она поинтересовалась у Богдана Бонифатьевича, где диск. И когда он ответил, что диск остался в главном компьютере, тёмное лицо Мавры буквально озарилось от ликования.

– Вот сейчас мы и узнаем – кто ворует у нас мелкие предметы: скрепки, булавки, шпильки, ластик?

Но при чём здесь это? – удивились коллеги.

– При том, что Властелин колец создаёт своеобразное магнитное поле, а главный компьютер обсчитывает параметры решения задачи.

– То есть вы хотите сказать, что диска, с содержанием которого мы сейчас ознакомились, в главном компьютере уже нет?

– Да, именно это я хочу сказать.

Мавра Седнина решительно подошла к компьютеру и не менее решительно нажала кнопку «выброс диска». В ответ на мониторе зажглись две надписи: «диск отсутствует», «вставьте диск».

– Вот, пожалуйста! – радостно сообщила Мавра. – Компьютеру была поставлена задача отобразить контент. И он отобразил, показав нам «кино». А сохранение диска в его задачу не входило, и Властелин упрятал диск. Превратил его в неизвестное нам энергетическое поле, которое «сбежало» отсюда или было «утянуто», может быть, даже со скоростью света в какое-то своё море фотонов или электронов – для нас теперь это не имеет никакого значения.

– Да, но как-то надо вернуть диск, – сказал Богдан Бонифатьевич.

И в кабинете сразу же воцарилась та напряжённая творческая тишина, ради которой, по сути, и сносились все насмешки и оскорбления.

– Возможно, в нём разгадка нашего бытия. И весь наблюдаемый нами мир: звёзды, планеты и мы сами – это только чудесная запись на своеобразном диске?!

Внезапный звонок телефона раздался в тишине подобно взрыву. Звонил Агапий Агафонович Акиндин, требовал немедленной встречи с профессором.

Богдан Бонифатьевич извинился перед аспирантами и перенёс семинар на завтра, вполне уверенный, что завтра соберутся все, включая Инютина и Родионова.

Глава 34

Агапий Агафонович предложил профессору встретиться возле памятника Джавахарлалу Неру. Он знал, что Богдан Бонифатьевич живёт в доме восемнадцать на Ломоносовском проспекте (рядом с цирком) и по пути домой забегает в магазин «Кулинария». Там, как правило, берёт уже готовую еду, потому что его матушка достаточно пожилая пенсионерка и ему не хочется утруждать ни её, ни себя приготовлением пищи.

Впервые ознакомившись с досье завлаба, Агапий Агафонович был удивлён, что мужику под пятьдесят, а он одинок, живёт с матерью. Но теперь, осведомлённый о его научной «подкованности» (трижды кандидат наук, причём в разных областях знаний), не понаслышке знающий о руководящей роли Богдана Бонифатьевича в «проекте индиго » (сориентированном на спасение человечества), полковник уже ничему не удивлялся. Потому что теперь было впору удивляться – как это профессору ещё удаётся самому сохраняться и оберегать от повседневных потрясений свою престарелую мать? Ведь завлабу приходится постоянно работать с экстрасенсами, а что они за люди, кому-кому, а полковнику достаточно хорошо известно. В их окружении нельзя ни минуты находиться, чтобы не ждать от них каких-нибудь неприятностей или экстравагантностей, что, по сути, одно и то же.

Вот и сейчас Агапий Агафонович идёт к памятнику Джавахарлала Неру прежде всего потому, что побаивается встречаться в собственном кабинете. Даже на территории парка МГУ – побаивается. Потому что у него нет никакой уверенности, что Председатель комитета СОИС не есть на самом деле Бэмсик, а Бэмсик – Председатель комитета СОИС. Проклятая работа, в ответственную минуту не на кого положиться. Поэтому и приходится всё учитывать: и возможности профессора, и свои возможности, и тащиться на встречу куда подальше, только бы не у стен МГУ.

В самом деле, на кого он может опереться? На своих орлов: Кимкурякина и Наумова. Ага, только, как говорится, сядешь, и уже вокзал – пора выходить.

Агапий Агафонович быстрым взглядом окинул пассажиров, садящихся в троллейбус (инстинктивно проверял, нет ли хвоста), умышленно сел в кресло. Да-да, сел, хотя до метро «Университет» оставалась всего одна остановка. «Пусть думает, что ехать ему далеко – бдительность, и ещё раз бдительность!» Установка на бдительность, ставшая частью его натуры, неожиданно возмутила. Кто – пусть думает? Кого он имеет в виду? Это уже какая-то паранойя! Неслучайно в приватной беседе с Председателем комитета Президент обеспокоился, как бы он не свихнулся на своём пунктике о бдительности. А что поделаешь, такая работа.

Покидая троллейбус, полковник запретил себе оглядываться по сторонам. Оттого-то, наверное, ему и не на кого опереться, что это уже не бдительность, а подозрительность. Своего рода мания преследования.

Перейдя Ломоносовский проспект, бросил взгляд в сторону памятника Джавахарлала Неру и невольно улыбнулся. Навстречу быстрыми шажками спешил Богдан Бонифатьевич, полностью погружённый в свои мысли. Серое демисезонное пальто было расстегнуто. Полосатый шарф, завязанный на шее узлом и ниспадающий короткими концами на грудь, только усиливал расхристанность. Под мышкой левой руки профессор нёс папку. А в правой руке, прикрывая животик, – тёмную узкую шляпу. Тут только Агапий Агафонович обратил внимание на пригревающее солнце, осевший под деревьями потемневший снег и серебрящиеся ручейки, бегущие по асфальту.

Нет, это ещё не ручейки, а только намёки на их возможность, подумал полковник. Весна, март, он даже не заметил проскочившей зимы. Агапий Агафонович ещё раз более внимательно посмотрел в сторону приближающегося профессора и, кажется, наконец-то утвердился – если уж на кого и можно положиться, то, конечно, на профессора Бреуса. Этого абсолютно гражданского человека, интроверта, ничего не замечающего вокруг, кроме своих опытов. К тому же если Агапий Агафонович не установит в ближайшее время, кто Председатель комитета СОИС, то ему в любом случае придётся забыть о генеральских погонах. И тут уже не имеет значения, в чьем они кармане. Он подумал о генеральском мундире, который доставил ему столько неприятных хлопот (точно тать, перенёс его в дублирующую лабораторию ЛИПЯ), и полковника охватило какое-то щемящее чувство тоски. Тоски мучительной, словно он уже побывал в генералах, а теперь разжалован как раз за то, за что получил столь высокое звание. Ну-ну, Агапий, окстись, возьми себя в руки – жизнь прекрасна.

– Богдан Бонифатьевич, рад вас видеть!

Полковник ловко подхватил профессора под руку, в которой была папка, и увлёк его по диагональной аллее между выключенными фонтанами и сидящим на лавочке Джавахарлалом Неру. Махатма, одетый весьма легко, то есть в соответствии с тёплым индийским климатом, вызывал сочувствие. Глядя на смёрзшиеся наплывы снега на его пилотке и плечах, невольно являлось ощущение, что и тебе за шиворот положили такой же кусок снега.

– Богдан Бонифатьевич, немедленно наденьте шляпу и застегните пальто. Всё-таки в тени ещё достаточно зябко.

Теперь они вместе посмотрели на махатму, и профессор, дав подержать папку, без всяких возражений надел шляпу и застегнул пальто.

– Я к вашим услугам, – сказал он.

Они не торопясь прошли в конец аллеи и по въезду для грузовых автомобилей, подвозящих реквизит, повернули к цирку. Потом они как-то очень быстро минули детскую площадку аттракционов и снова оказались у диагональной аллеи. И это при том, что они останавливались, весьма долго что-то поясняли друг другу. Их разговор, а точнее обмен мнениями, становился всё более скупым, а шаг быстрым, словно таким способом они старались удлинить время для продолжения беседы.

Наконец они приблизились к памятнику махатме Неру, чуть-чуть постояли возле него. Разгорячённый профессор опять расстегнул все пуговицы пальто и, сняв узкую шляпу, приложил к животику. Агапий Агафонович, быстрым взглядом оглядев пространство сквера, сказал:

– Богдан Бонифатьевич, настоятельно прошу вас запомнить: первое – нашего разговора не было. Каждый из нас, как и прежде, продолжает делать своё дело. Второе – постарайтесь во что бы то ни стало выловить диск. Иначе ваше « нечто » бездоказательно. При появлении Инютина и Родионова срочно сигнализируйте мне. И ещё, никому ничего. И помните, генеральский мундир в дублирующей лаборатории, он оттуда. – Агапий Агафонович выразительно посмотрел на небо. – Следующая встреча просто по звонку.

И они, не прощаясь, разошлись. Богдан Бонифатьевич направился в «Кулинарию» (полковник видел, как он пересёк улицу Николая Коперника и скрылся за углом), а сам Агапий Агафонович, убедившись, что никакой слежки за ними нет, направился в кафе «Сталкер».

Им хорошо, гуляючи по паркам, рассуждать – кто свихнётся, а кто нет. А тут попробуй, осмысли информацию профессора с этим « нечто »! Ведь это получается, что в ЛИПЯ нашли способ проникать в другое измерение. Чёрт знает что получается, и попробуй не свихнись! В особенности если утратишь бдительность. Наоборот получается, господин Презедент, бдительность, и ещё раз бдительность. Правда, профессор говорит, что, возможно, они сами создают другое измерение. А этот диск с записью изображений не что иное, как энергетические создания, своеобразный отзвук, некая тень, отбрасываемая биополем того или иного предмета. Подобно тому, как это происходит в нашем мире при определённой освещённости.

Полковник глубоко вздохнул – может быть, и генеральский мундир всего лишь некая тень? В общем, пошли они все!.. Тут без бутылки не разберёшься. Да он и не будет разбираться, для этого есть профессора, президенты. Пусть они разбираются. А он, полковник Акиндин, сейчас пойдёт в кафе «Сталкер» и если не застанет информатора Бэмсика, то выйдет на него по телепатической связи. Закажет себе стопку водочки, огурчик. В конце концов, однова живём!

Полковник запустил руку во внутренний карман пиджака, пощупал полоску позумента, оторванную от костюма Бэмсика, и в конкретной ясности предстоящих действий почувствовал облегчение и уверенность в себе.

Давненько он не прогуливался по Ломоносовскому проспекту. Давненько. А погода классная. Ручейки тающего снега на тротуаре уже не казались, как в сквере, скромными намёками – полноценные ручьи, несущие кораблики.

Господи, как хорошо! Солнце, блики лужиц, тиньканье синиц – всё это весьма согласованно расшатывало зимнюю устойчивость. И день предстал голубоватым и пористым, точно ноздреватый снег. Весна с неудержимой пронырливостью пробиралась во все просветы и промежутки. Так что уже и остатки прошлогоднего мусора, вылезшие из-под снега, воспринимались не обычной замусоренностью, а преднамеренным хаосом какого-то космического порядка.

Да, зима проскочила, а он не заметил. И каким образом можно было заметить, если с момента аварии в ЛИПЯ столько произошло всего и сейчас происходит? Как снежный ком наворачивает, наворачивает, вот-вот хлынет лавиной и ничего не оставит. Ничего – ни снега, ни генеральских погон, всё обновится. Хотя, кто знает, всякое бывает! Ждёшь чего-то одного, конкретного, а получается что-нибудь абсолютно неконкретное. Но благодаря именно этому неконкретному всё согласуется, стыкуется, и образуется очень даже неплохой результат, причём по всем направлениям. Не потому ли он, Агапий Агафонович, путь держит не куда-нибудь, а в кафе «Сталкер», так сказать, в логово самоубийц? Самоубийц ли? Возможно, и здесь как-то проявляется бреусовское нечто ?!

Полковник остановился. Носком туфли стал откапывать из-под снега выглядывающую газету. Газета не интересовала. Его вдруг озарило, что индивидуумы , обсуждающие в кафе варианты и способы ухода из жизни, на самом деле никуда не уходят. То есть Бэмсик трансформирует их в энергетические поля и отправляет в так называемое биопольное пространство.

Да, конечно, вот почему милиции, постоянно наблюдающей за посетителями кафе «Сталкер» и фиксирующей одежду и документы внезапно исчезнувших людей, никогда не удаётся обнаружить их тела или хотя бы какие-то остатки останков. Они словно испаряются куда-то. Вот именно испаряются.

Полковник уже было пошёл, но потом вдруг вернулся и с силой «клюнул» носком туфли под смёрзшийся комок снега. Комок шлёпнулся, снежные брызги разлетелись, словно от пиротехнической хлопушки.

Прохожие отпрянули и осуждающе воззрились на него. Чтобы хоть как-то реабилитироваться, полковник поднял газету и, насколько мог, осторожно отряхнул её. Естественно, он прочёл название – « Московский университет ». На первой полосе красовался снимок двадцатиэтажной гостиницы «Академия», пущенной в эксплуатацию, если верить газете, ровно месяц назад.

Полковник незаметно, боковым зрением наблюдал за приостановившимися прохожими.

Увидев, что он уставился в газету, прохожие дружно заспешили по своим делам. На лицах читалось разочарование – каких только антиков не увидишь в районе Воробьёвых гор!

Между тем Агапий Агафонович напрягся – год выпуска газеты совпадал с текущим годом. Но дата и месяц казались немыслимыми – тридцатое апреля.

Он осторожно свернул газету и, не глядя на неё (боялся удостовериться в правильности зафиксированного в памяти), спустился в каменные джунгли переходов у новой библиотеки МГУ. После дневного освещения подземный свет казался тусклым и каким-то неустойчивым. Зато ветерок калориферов по-весеннему мягко опахнул лицо Агапия Агафоновича, и он подумал, что начало марта – это не конец апреля. К первому мая в Москве уже не бывает снега и практически всюду сухо. Полковник решил напрямую «поднырнуть» под площадью, чтобы выйти в сквере рядом с кафе. Там, на лавочке, он и рассмотрит газету более основательно.

Удерживая нетерпение, Агапий Агафонович нарочно поднимался не торопясь. Ему приходилось наступать на свою изломанную тень, потому что солнце стояло неожиданно высоко и как бы придавливало её к лестнице. Навстречу попались два паренька, в отличие от него одетые по-летнему, наподобие Джавахарлала Неру. Полковник остановил их. Они озадаченно переглянулись и посмотрели на него с таким удивлением, словно он был инопланетянином.

– Молодые люди, будьте любезны, – Агапий Агафонович постарался придать своему голосу наибольшую в его положении доброжелательность. – Скажите, пожалуйста, какое сегодня число?

– Первое мая, – разом ответили молодые люди.

И, засмеявшись своей неожиданной синхронности, весело побежали вглубь подземного перехода.

Полковник с преувеличенной неторопливостью подошёл к ближайшей лавочке, стоящей под сенью тополя. Узкие листочки только-только проклюнулись, и редкая прозрачная зелень мелко-мелко рябила в глазах, словно мелкоячеистая сеть. Господи, как хорошо, подумал Агапий Агафонович и, сев на лавочку, с тою же преувеличенной неторопливостью развернул газету.

« Московский университет »  – тридцатое апреля. Так всё-таки тридцатое, а не первое мая, с некоторой язвительностью отметил полковник. И тут же одёрнул себя – какая разница тридцатое апреля или первое мая?! Во всяком случае, не март – это уж точно. Наверное, время изменилось, когда он находился в пространстве подземных переходов.

Он опять посмотрел на редкую и оттого как бы зыбкую зелень и вновь развернул газету. Местами несколько волглая, но вполне чистая, она совсем не походила на комок бумаги, только что извлечённый из-под снега. Полковник усмехнулся: всё-таки кто этот Бэмсик – Председатель комитета СОИС или оборотень?

Он резко встал и, заслонившись газетой от яркого, словно на Пасху, играющего солнца, решительно направился в кафе «Сталкер».

Часть пятая

Глава 35

Кеша сразу узнал этот холм. Они с Фивой оказались на его пологой вершине, заросшей густой травой. Именно здесь он познакомился с мужчиной и женщиной и мальчиком лет четырёх. Они сидели на тонком полотняном покрывале и смотрели вниз на излучину реки, поблёскивающую в лучах полуденного солнца. Река, железнодорожная насыпь, сосновый бор и красные черепичные крыши с белыми коконами вместо труб.

Кеша провёл рукой по густой траве и невольно осмотрелся. Ему показалось, что мужчина и женщина и их сынишка Адам где-то здесь. Возможно, среди наблюдателей, которыми тогда был занят весь склон холма. Нет, он никого не увидел. Не было и странного города с человекоподобными тварями, разговаривающими трубными звуками.

– Кешенька, – он услышал взволнованный голос Фивы и почувствовал её ласковое прикосновение. – Ты вспомнил это место?

Он кивнул, и тогда Фива указала на неприметную тропку, которой он прежде не видел, или её не было, но именно по ней он шёл в гости к молодой семье.

– Если мы спустимся по этой тропке, ты, наверное, сам узнаешь, где мы сажали наш цветок.

Кеша отрицательно покачал головой и попросил посмотреть на перстень. Он мигал, а знак «плюс» в его пространстве не оставлял сомнений: они в будущем.

– Нам, чтобы найти то место, надо переместиться в прошлое, – сказал Кеша.

– Но всё здесь так похоже! – воскликнула Фива и попросила Кешу немножко подождать – она сбегает, удостоверится.

Фиве казалось, что он согласится с нею, что он разделяет её светлую печаль о прошлом, её ностальгию. И вдруг:

– Нет, не надо идти туда.

– Но почему, почему? – опять взволновалась Фива.

И тогда он сказал, что они пойдут вместе.

Перстень мигал с такой силой, будто выбрасывал порции синих брызг.

– Но я не думала о прошлом, – удивилась Фива, полагая, что перстень, как и в обычной материальной жизни, реагирует на её мысли.

– Возможно, твой зрительный образ тропинки из детства трансформировался в намерение переместиться в прошлое? – предположил Кеша, чтобы успокоить Фиву.

На самом деле он понял, что в их желания вмешивается кто-то посторонний – кто? Во всяком случае, таким способом можно вполне «увести» Фиву. Да-да, похитить!

Кеша почувствовал, как запоздалый страх внезапной волной пробежал по спине и пророс сквозь кожу.

– Вообще-то, я не думаю, чтобы перстень мог трансформировать зрительные образы в конкретные намерения или желания, – сказала Фива.

– Почему?

– Потому, Кешенька, что при таком раскладе вполне с ума можно сойти. А такого по определению не может быть – всё гениальное просто.

Кеша не стал распространяться о чьём-то вполне конкретном агрессивном вмешательстве в пространство биополей. Он только сказал, что им надо держаться вместе. В царстве биополей, или, как чаще говорят, в тонком мире, они ещё не овладели искусством перемещения во времени. Им надо быть осторожными, чтобы не потерять друг друга.

– Ты знаешь, Кеша, я сейчас подумала, что для биополя (и нашего, и любого) весь материальный мир фактически не материален, то есть как бы не существует. То есть существует, наподобие миража или сна наяву. В общем, точно так же, как тонкий мир как бы отсутствует для материального мира (мы проходим сквозь него, не соприкасаясь с ним), так же и материальный мы сейчас проницаем, не замечая его.

– Зато субстанции биополей и нашего, и тонкого мира практически идентичны и воспринимаются органами чувств так же, как это происходит в обычном физическом мире одушевлённых и неодушевлённых предметов.

– Наверное, поэтому, находясь здесь, в пространстве биополей, мы вполне конкретны – Иннокентий Инютин, Фива Флоренская. Мы и здесь обычные земные люди.

– Да, конечно, мы земные, но качественное наполнение наших человеческих ликов здесь совсем иное, чем на земле. При определённой вибрации мы можем превращаться в ещё более тонкую материю – внутриатомный эфир, который имеет такую же скорость, как у света, и который проникает всю Вселенную. Новые цивилизации возникают и исчезают не столько трудами человека, сколько местоположением небесных светил, требующих для этого вполне конкретных трудов человеческих.

Теперь Фива не удивлялась, откуда это известно Иннокентию. Её мир раздвинулся, и понимание происходило посредством сознания, объявшего зрение, или зрения, объявшего сознание. Ей самой теперь открывалось такое, чему раньше она не находила слов.

Они условились держаться друг друга. И раз вошли в этот тонкий мир вместе, то надобно и выйти из него вместе.

Он рассказал ей, что именно с этого холма увидел ужасный город и именно здесь познакомился с молодой семьёй и их сынишкой Адамом. Ему даже показалось, что молодая семья – это они с Фивой, только в другом времени. В будущем. Единственное, что смущало, – уж очень гармоничными и красивыми они были. В особенности женщина – воплощение грации и совершенства. Так что в какой-то момент мысль о сходстве с ними показалась ему не более чем комплиментом тщеславию.

– И что же в ней было такое грациозное и гармоничной? – не то чтобы ревниво, но с некоторым весёлым ехидством поинтересовалась Фива и засмеялась, запрокинув голову.

И Кеша вспомнил этот смех и мальчика, который тоже засмеялся и, перестав выуживать досо́чки , воззрился на неё с умилением. А мужчина, следящий за тоннелем, с какой-то невысказанной ласковостью усмехнулся и, махнув рукой, сказал: «Итак».

Мысленно опережая мужчину, словно он был рядом, Кеша сказал с твёрдостью – всегда, буду, хочу. И Фива в сердце своём сейчас же повторила эти слова, и они увидели, что сапфировый перстень перестал мигать.

Спускаясь по тропке, они уже не беспокоились ни о чём, они словно бы вернулись на землю. И хотя их никто не приглашал, решили зайти в ближайший коттедж, из которого доносились музыка и весьма энергичное требование – «горько!».

Когда они приблизились к окнам (тропка обегала строение – вход был с другой стороны), то внезапно почувствовали вибрацию. Горка как бы мелко-мелко задрожала от нарастающего внутреннего напряжения, которое сопровождалось какой-то непонятной замутнённостью воздуха. Солнце скрылось, а в тени деревьев, точно светлячки, стали вспыхивать звёздочки. Коттедж дважды истаивал на глазах, превращаясь в стеклянную витрину кафе «Сталкер», но в последний момент, словно поддерживаемый чьим-то невидимым усилием, опять превращался в огромный дом с просторными окнами.

– Кеша, – пугаясь собственного голоса, прошептала Фива. – Посмотри в окно.

Внутри дома они увидели зал с колоннами и длинным П-образным столом, уставленным шампанским и всякой снедью. Они увидели празднично одетых молодых людей и самих себя. Кеша был в чёрном костюме и белой сорочке, а Фива в фате и подвенечном платье. Свадьбу сотрясало дружное требование, и они плавно, словно в замедленной киносъёмке, поднялись со стульев, и, прежде чем успели запечатлеть поцелуй, холм и всё вокруг стало вибрировать, а в лесок ворвался всепоглощающий железный шум ветра.

Студенческая свадьба была в разгаре. Среди дружков Кеши (шаферов) сидели Богдан Бонифатьевич, Зиновий Родионов (Зоро), а следующие за ним два стула пустовали, очевидно, приберегались для третьего дружка и ещё кого-нибудь. Во всяком случае, рядом с Фивой находились три свадебных подружки – Агриппина Лобзикова, Ксения Баклажкина и Мавра Седнина. Так что логично было бы предположить, что один из стульев предназначается непременно дружку, а уж ещё один, наверное, – другу дружка.

Богдан Бонифатьевич сидел как бы в кресле, откинувшись на спинку и сцепив руки на животике. Ему нравилось находиться на свадьбе. Нравилось, что он шафер, что рядком с ним, включая два пустых стула, сидят аспиранты, а напротив, в модных пронафталиненных костюмах (изрядно «побитых молью») – их знакомые по работе, сотрудники СОИС Наумов и Кимкурякин. Будь они в своих обычных жилетах защитного цвета, восприятие их было бы иным, менее праздничным. А так, в общей картине с молодыми людьми, сидящими с ними в таких же модных чёрных костюмах и чёрных очках (необъяснимое поветрие молодёжи), они воспринимались безобидными мальчишками. Наверное, этому ещё способствовал запах, так сказать, запах «времён Очакова и покоренья Крыма». Вообще всё, что касалось времени, точно древние руины, настраивало Богдана Бонифатьевича на романтический лад и даже пьянило его. Единственное, что не отпускало, так сказать, погрузиться в грёзы наяву, – наличие пустых стульев.

Если бы стул был один – понятно, для третьего дружка. Но два стула? Получается, ещё один стул – другу дружка. Ничего, скоро появятся. Для кого-то же выставлены эти стулья, причём рядом с его аспирантами, будущими магистрами.

И он вдруг представил, что этот форум вовсе не свадьба, а фуршет после расширенного учёного совета. И сразу на стульях обосновались председательствующий проректор по научной части МГУ и его поджарый друг, министр образования и науки. Но самое странное, между ними вклинились сотрудники СОИС – Наумов и Кимкурякин. Профессор закрыл глаза, а когда открыл – на стульях опять никого не было.

Такое впечатление, что всё это проделки Властелина колец – пытается вернуть свои фантазии, связанные с появлением диска, подумал Богдан Бонифатьевич и приободрился. Не исключено, что эти стулья предназначены людям, побывавшим в будущем, – люди индиго притягивают друг друга, как магниты. Наверняка представится случай познакомиться с ними! (Находясь в биопольном пространстве, то есть являясь одним из индиго , профессор, тем не менее, продолжал мыслить обычными земными категориями.)

Практически о том же самом размышлял и Зоро. Недавно он встречался с Бэмсиком. Странный тип. Подкараулил его возле новой библиотеки и, слово за слово, привёл в кафе «Сталкер». К тому же устроил «перетягивание канатов», в смысле соревнование – кто из них «румяней и белее», в ком из них природный магнетизм, что называется, круче. Никогда и ни за какие деньги Зиновий не стал бы тягаться в развитости с каким-то экстрасенсом с улицы . (Всех экстрасенсов, практикующих вне ЛИПЯ, он считал недостойными внимания.) Но этот странный тип сказал, что уже мерился своей силой с Инютиным. И победил его, и выиграл тысячу рублей, и даже заставил залезть под стол и лаять по-собачьи. И хотя Зиновий Родионов был невысокого мнения об экстрасенсорных способностях Инютина, из чувства солидарности решил постоять за него и проучить выскочку из кафе «Сталкер».

Как только Зиновий отвёл одну руку за спину, а другой сцепился с визави, пододвинув локоть к его локтю, так и почувствовал: в него вливается необоримая сила – кажется, этого Бэмсика так бы и прихлопнул как букашку. В общем, он без труда одолел его и ещё получил в награду тысячерублёвую банкноту. Отдавая которую, Бэмсик подчеркнул, что ему её не жалко, мол, банкнота Инютина. И вообще, вёл себя так, будто нисколько не огорчён проигрышем. Но в это-то как раз и не верилось, тем более что на прощание, видимо, снедаемый тщеславием, заметил: он является непревзойдённым телепатом и владеет искусством подключения любого экстрасенса к неисчерпаемой космической энергии. Всего только и надо абоненту (он так и сказал – абоненту) – телепатически вызвать его, и он поставит три маленькие кнопки-присоски – и никаких проблем.

Что же он себя не подключил? – не скрывая иронии, поинтересовался Зиновий. Или себя-то как раз он и не может подключить?

В ответ психотерапевт из «Сталкера» как-то очень наглядно погрустнел и даже сник. Зиновий ушёл из кафе в убеждении, что Бэмсик действительно владеет удивительным даром подключения к неисчерпаемой космической энергии. А в расстройстве чувств потому, что дар проявился внезапно, и он не в состоянии объяснить его.

Странное существо человек. Ведь мы же не терзаемся вопросами – почему у одного человека глаза серые, а у другого зелёные или голубые? Именно тогда Зиновий решил, что проверит возможности Бэмсика.

И сейчас, глядя на пустующие стулья, на модно одетых сотрудников СОИС (они вызывали в нём двойственное чувство зависти и раздражения), он подумал, что случай для проверки, как говорится, приспел – лучше не придумаешь. Не мешало бы ему малость почерпнуть космической энергии, чтобы развить в себе дар предвидения и, наконец, выяснить – для кого предназначаются стулья? И тут Зиновий почувствовал, что его левая рука, как отдельно живая, медленно-медленно удлиняясь, поползла по краю столешницы и, приподнявшись, самопроизвольно сжалась в кулак. Он увидел в выемках между косточками серебристо взблёскивающие кнопки – что с ним, его тело не подчиняется ему?!

Между тем эти пустующие стулья были и в поле зрения недавно завербованных сотрудников кафе «Медиум»: дантиста Диониса и работника «скорой помощи» Сатира. Это было их первое задание, определённое им старлеем Наумовым и лейтенантом Кимкурякиным. Так что они в соответствии с уговором то надевали сканирующие очки, то снимали, весьма хитроумно пряча их в рукавах. Вообще, им было сказано сканировать всё, что покажется странным. Так что пустующие стулья на свадьбе они сочли вполне достойными внимания.

Другое дело – Наумов и Кимкурякин. Ни о каком дружке и о друге дружка у них и мысли не было. Они не сговариваясь решили, что эти стулья предназначаются для них. Они просто не сориентировались. К тому же аспирант Родионов и профессор Бреус своим красноречивым поглядыванием в их сторону и на стулья исподволь убеждали – они ошиблись, сели не на свои места.

Ничего, как только освоятся, пересядут.

Что за вопрос? – сказал лейтенант Кимкурякин. Лично он готов хоть сейчас пересесть.

Наумов как старший по званию не разрешил. Ему не хотелось сидеть рядом с аспирантом по кличке Зоро. В отличие от Кимкурякина он считал его главным виновником чрезвычайных событий в ресторане «Ермак», о которых начальник СОИС (под страхом увольнения) приказал: «Не разглашать ни при каких обстоятельствах». Более того, у него было предчувствие, что и здесь, на свадьбе, не без помощи этого Зоро может произойти что-нибудь негативное. Так что сидеть с ним – ещё насидятся!

– Пусть малость устаканится всё, если намекнут – вместе пересядем, – предупредил Наумов лейтенанта и несколько демонстративно стал смотреть на жениха и невесту.

Кстати, пустующие стулья беспокоили и молодожёнов. Было что-то загадочное не в них, а в зацепке, которую они таили. (Так бывает, завязан узел, и, пока не развяжешь, не узнаешь, куда ведёт «ариаднина нить».)

Может быть, поэтому Иннокентию представлялось, будто у входа в зал, как раз между колоннами, распахивались широкие двустворчатые двери и появлялись два человека – маленький и большой. Как бы Пат и Паташонок. Маленький походил на японца, этакий живчик, почти бегущий впереди. А большой – на длинноногого американца в красно-полосатых брюках, хотя оба были в изысканно подобранных чёрных смокингах.

Они стремительно заходили в зал, быстро садились на приготовленные стулья и также стремительно растворялись, исчезали. Их появление никем не замечалось, и Иннокентий решил, что это фантомы – своеобразный результат воздействия его фантазии на биопольное пространство, в котором он был новичком. Однако странным было, что всякий раз его внимание к этим двум субъектам прерывалось дружным требованием – «горько!». Да, именно требование отвлекало, не давало сосредоточиться, и они исчезали.

И тогда Иннокентий отбросил мысли о стульях, а наклонился к Фиве и просто так поцеловал её в щёку. Она смутилась этого лёгкого поцелуя гораздо сильнее, чем показных, сопровождающихся громогласным «горько!». И здесь уже Иннокентий решил окончательно не обращать никакого внимания на всякие там «зацепки». Это его счастливые минуты жизни, и не надо их тратить так бездарно. Он посмотрел в зал, и все, словно только и ждали его окончательного решения, мирно заговорили между собою, не забывая при этом указывать обслуживающему персоналу вовремя наполнять пустые фужеры и рюмки.

Фива слегка повернулась к Иннокентию и благодарно пожала руку. В это время дверь между колоннами вновь распахнулась, и в зал вошли два антика.

Глава 36

Родословная Бэмсика темна и загадочна, но доподлинно известно, что родился он в Горном Хуторе, вблизи села Черниговка Приморского края. (Село упоминает российский этнограф Владимир Арсеньев в своём произведении «Дерсу Узала», которое легло в основу одноимённого фильма Акиры Куросавы.) Горный Хутор хотя и рядом с Черниговкой, однако никогда и никем из этнографов не упоминался. И прежде всего потому, что до начала семидесятых годов прошлого века Горного Хутора не было.

То есть деревня была из шести изб, крытых позеленевшим от дождей тёсом и как бы побелённых коконами труб из белой глины, но тогда она называлась Лунза. Там жили забытые богом три бабки и один старик. Более похожий на седовласого старца, в особенности когда он облачался в сине-голубую с золотистыми разводами плащ-накидку с капюшоном. Впрочем, как говаривали бабки, старик постоянно у них не живал , а появлялся. Появлялся в летнюю пору, заготовлял лекарственные травы, ягоды и коренья, а по осени, словно загадочная перелётная птица, пропадал куда-то.

Черниговцы всегда относились к Лунзе с некоторой насмешкой. То объявляли её торговым портом по сплаву кругляка. То в заброшенных фанзах Нафлегинта (в километре от Лунзы ) пионеры вдруг обнаруживали китайские клады – увесистые короба с женьшенем. А в конце шестидесятых годов прошлого века газета «Черниговский колхозник» переименовала Лунзу в Луна-Заду , в которой над горной речушкой, якобы приземлился космический аппарат величиной с трёхэтажный дом.

Из аппарата вышли люди пятиметрового роста в серебристых гофрированных скафандрах, набрали в алюминиевую бочку глины, размешали её с водой из речушки и, затащив в аппарат, улетели. Ничего от них не осталось. Правда, в том месте, где они копали глину, яма долгое время не зарастала. Но бабки потом признались, что по наущению старца и они в том самом месте брали глину для обновления своих кухонных печек и труб. Так что яма, оставленная космическими братьями по разуму, вроде как бы и не ими оставлена.

Заметка произвела фурор. Её долго обсуждали. Сельские учителя единогласно вступились за Лунзу. Пусть многотиражка местного значения, а всё же коверкать имя деревни никому не позволено. В общем, «Черниговский колхозник» извинился, мол, опечатка вышла. Но опечатка настолько понравилась сельским жителям, что в устной речи они всегда называли Лунзу – Луна Задой. А потом и вовсе переставили слоги и, словно бы оговариваясь, стали величать её Задом Луны.

Наверное, игра слов сохранилась бы и до нынешних дней, но примерно в это время начались боевые столкновения с китайской армией из-за острова Даманский. Погибло много пограничников, да и гражданских тоже. Дело дошло до того, что люди больше не хотели терпеть китайские названия. И в начале семидесятых советская власть, уступая пожеланиям трудящихся, – медленно мелет мельница богов , – стала их повсеместно менять на русские.

Деревня Лунза превратилась в Горный Хутор . Узловая железнодорожная станция Манзовка Черниговского района обрела звучное название Сибирцево. Посёлок Тетюхе (от Сибирцево на восток, в горы Сихотэ-Алиня) стал Дальнегорском.

В общем, и о Лунзе , и о Луна-Заде , и даже о Заде Луны жители Черниговки довольно скоро забыли. Но ровно через десять лет космический аппарат, который теперь уже все называли не иначе, как НЛО, неопознанным летающим объектом, опять приземлился в том самом месте в Горном Хуторе . И опять те же пятиметровые люди в гофрах серебристого цвета, опять алюминиевая бочка, белая глина, смешанная с кремниевой водой, и отлёт, медленный, со вспышками молний по краю диска. Тарелка , словно с трудом заползала на сопку, а потом так же медленно как бы съезжала с сопки. В ту ночь над хребтами Сихотэ-Алиня стояло белое зарево почти до рассвета.

А на следующий день из Владивостока пришло сообщение, что в Дальнегорске (бывшем посёлке Тетюхе ) видели огромное НЛО, которое как бы катилось по сопкам. А за самую высокую из них зацепилось и взорвалось за посёлком. Многие полагали, что это взорвался военный самолёт с черниговского аэродрома, а про «тарелку» в КГБ придумали – для дезинформации, для «отвода глаз» гражданскому населению, потому что на место взрыва приезжали исключительно военные из спецназа.

Потом ещё стали поступать всякие сообщения. Будто военные собрали не все вещдоки. Дальнегорская пацанва находила всякие мелкие предметы, в том числе обгоревшие сеточки с шариками дробинок в местах соединений тончайших то ли проволочек, то ли волосков. Из Владивостокского политеха сейчас же студенты нагрянули. А за ними самые настоящие учёные из Москвы и Ленинграда. Они сказали (народ чутко прислушивался к ним), что сеточки устроены наподобие атомарных кремниевых решёток. Когда их удачно накладывали ( сеточку на сеточку ), то в зазорах между дробинками воздух мутнел, превращался в однородную металлическую массу, идентичную с дробинками, и сеточки становились неподъёмно тяжёлыми, вываливались из рук.

В заключение этой истории приехало какое-то учёное светило, благообразный седовласый старик в сине-голубом капюшоне с золотистыми разводами, которого сразу нарекли академиком, якобы курирующим на ВДНХ павильон «Космос». С ним сейчас же состыковались местные и приезжие уфологи всех мастей, и началось. Весь посёлок был поставлен с ног на голову. Главный инженер Тетюхинского полиметаллического обогатительного комбината приказал рабочим: все найденные предметы немедленно сдать уфологам под расписку. Академик дал письменное обязательство, что полученные предметы будут выставлены на всеобщее обозрение во вверенном ему павильоне. Через того же главного инженера стало известно, что подобные сеточки наша наука не в состоянии ни воспроизвести, ни понять. Какое-то подобие карманного коллайдера, информационно соединённого с Главным Аттрактором, от которого, как дыхание Вселенной, исходят информационные частицы нейтрино. Именно с их помощью можно прослушивать и просматривать гравитационные поля Вселенной. И даже, при необходимости, создавать и уничтожать эти поля.

Словом, дальнегорские сеточки академик увёз в Москву и, в конце концов, действительно выставил на всеобщее обозрение в павильоне «Космос». Но горбачёвская перестройка уже вступала в свою завершающую стадию, стадию всеобщей гласности. Уже не возбранялось выйти на Красную площадь и прокричать: Андропов и Черненко – дураки. В кинотеатре «Россия» уже был нарисован огромный портрет Брежнева, на котором революционно настроенные звезды эстрады, как бы испражняясь, упражнялись в козлиных песнях и танцах. Ельцин уже вышел из КПСС и с моста упал. А в Омском театре драмы в антракте какой-то уже совсем сумасшедший заехал в ухо самому Горбачёву.

И тут только черниговцы очнулись, вспомнили о космическом аппарате, приземлявшемся в Лунзе. О шутливом, но весьма странном её переименовании в Зад Луны. (Многие стали улавливать в этом некий мистический намёк на заднюю, невидимую сторону нашего спутника и вообще невидимого мира, вход в который образовался где-то в Горном Хуторе .) Распространилось мнение, что Лунза на самом деле не Лунза , а хорошо закамуфлированный торговый порт, но не по сплаву леса кругляка, а по сплаву белой космической глины.

Не случайно же в момент гибели тетюхинского НЛО седовласый старец на Горном Хуторе вновь объявился. Но заготавливал уже не лекарственные травы, ягоды и коренья, а именно глину. Замешивал её на воде горной речушки, нюхал, пробовал и даже ел. В общем, следом за ним многие устремились за глиной. Местные врачи постановили, что эта глина – панацея от всех болезней. И, как водится, стали прописывать её кому ни попадя. Особенно несусветно голодающим и несусветно болезненным женщинам-роженицам. С утречка натощак – по полкилограмма глины каждой, со щепотью соли, а там уже и младенец на руках. Крикливый, здоровенький, с некоторой маслянистой плёночкой на коже, которая, прилипая к пелёнкам, безболезненно оставалась на них и даже дезинфицировала.

И вот одна молодая женщина, довольно-таки рослая (глядя на неё, многие думали, что она баскетболистка из общества «Буревестник»), своим ходом пришла в Горный Хутор и до того пристрастилась к этой глине, что в день съедала по нескольку килограммов. Потом напивалась воды из горной речушки, похожей на ручей ключа, и бессмысленно лежала в гостиной избе. Бабки и думать не думали, что она роженица. Благо, на третий день старец поинтересовался, а она лежит, не шевелится, глаза стеклянные, вперилась в потолок, будто увидела там такое, что закрыть их уже и сил нет.

Бабки сказывали, что старец не растерялся. Быстро снял капюшон, подпоясался им, и уже он как бы в фартуке. И уже не старец он, а бабушка-повитуха. Послал их за дальнегорскими сеточками , которые хранил в глине, словно в кляре, в своей алюминиевой бочке. Они принесли, и он роженице прямо на голый живот все эти сеточки так и водрузил. Бабки вначале испугались, а потом такие чудеса стали им блазниться, что про всякий страх забыли. Да и как было не забыть, если тесная горенка превратилась в просторную медицинскую палату, а солдатская кровать в обширный операционный стол. Кругом какие-то крутящиеся центрифуги с пробирками, а старец сидит уже как бы за гончарным кругом и делает на нём какое-то подобие не то гигантской скорлупы яйца, не то раковины гигантской улитки. Потом он ещё посылал их за ключевой водой, так что, когда они вернулись, младенец уже сидел в раковине, посвёркивая зелёными глазками. А мать неожиданно встала, запахнула одеяние и горстью, словно засахарившегося мёда, зачерпнула белой глины из стеклянной посудины. Причмокивая, облизала пальцы и, сглотнув слюну, сказала:

– Я пойду.

– А как же Бэби Кис, – спросил старец. – Наш Звёздный Спас?

– Никакой он не Бэби Кис и не Спас, он Бэмсик, у него другая система координат, – сказала с твёрдостью.

И – пошла. Двери сами открылись перед нею. А на младенца даже не взглянула. Бабки попытались остановить её, но двери куда-то подевались. А когда наконец обнаружились и бабки выбежали на улицу, то её уже и след простыл. Они вернулись, чтобы пособить деду с младенцем, а вместо просторной больничной палаты – пустая горенка. А на длинной солдатской кровати несколько свежих вмятин, будто в позвоночнике тело телескопически раздвигалось в поиске удобной позы. Тогда-то бабки стали припоминать, что женщина была не совсем женщиной, но, конечно же, и не мужчиной. Была в ней какая-то нечеловеческая самость, умеющая прятать свои следы и в то же время доверяющая человеку.

Вспомнились два заготовителя глины из иностранцев. Один вёрткий японец с раздвоенной трубой. Телелинзой  – так он величал объектив от киноаппарата, с которым никогда не расставался. Даже в туалет ходил с ним. Он представился бабкам с гордостью – штабс-капитан Рыбников.

Второй был длинным, худым, с бородкой клинышком и тоже с телелинзой. С первого взгляда он показался не совсем хорошим, бабки даже присматривали за ним – уж не шпион ли какой? Может быть, спина у него как раз и есть раздвижная антенна? Но, когда он представился, мол, Дядя Сэм, и стеснительно заулыбался бабкам, они сразу почувствовали – добрейший человек этот Дядя Сэм. Именно он в горенке, возле солдатской кровати, настроив свою телелинзу , впервые позволил им заглянуть в неё. Они увидели старца в просторной палате и младенца в отполированной изнутри раковине. Дядя Сэм попросил их удостовериться – тот ли младенец и тот ли старец, что бывал у них. Но они не могли с точностью подтвердить. И тогда штабс-капитан настроил свою телелинзу. Тут уже чёткость была японской, и бабки сразу опознали и старца, и младенца с блестящими зелёными глазками. А на следующий день иностранцы набрали два целлофановых мешочка глины, взяли воды из горной речушки и уехали на своих иностранных машинах.

Взамен им приехал на бричке бывший учитель астрономии и физики из третьей черниговской средней школы. Приехал со товарищи. Там уже школа была полностью закрыта, потому что все в коммерцию ударились. А тут эта съедобная глина появилась, совсем как манна небесная. Бабки пытались ему рассказать про НЛО, дальнегорские сеточки , о странном рождении Бэмсика. Но он только отмахивался в ответ.

– Какие сеточки, какие летающие тарелки, когда по телевизору сообщили, что в Москве на Красной площади все кому не лень благим матом кричат о нашей преступной власти! Что кандидат в члены Политбюро КПСС Ельцин, хлопнув дверью, из партии вышел и сразу же в реку с моста упал. Возможно, помогли упасть. Министр МВД Пуго дома под одеялом застрелился, а генерал Ахромеев в Кремле повесился. До НЛО ли, когда президенту СССР, самому Михаилу Сергеевичу Горбачёву, какой-то негодяй сзади в ухо заехал?!

Естественно, при таком раскладе было не до «летающих тарелок». А тут ещё «эспэтэушники» вместе с «дембелями» с черниговского аэродрома нагрянули и с криками: исть, исть! обрушились на многострадальную речушку. Всю белую глину за два дня выковыряли и съели. Вот уж действительно – кисельные берега, молочные реки!.. Тут, конечно, не до «летающих тарелок», не до рождений и перерождений. Так что бабки сами прикусили языки и впоследствии не вспоминали ни о «летающих тарелках», ни о пришельцах, ни о ком.

И всё же именно в это тёмное время смуты родился загадочный экстрасенс Бэмсик. Но дело не в Бэмсике, а в том, что кризисная или революционная ситуация в мозгах людей способствует высвобождению огромного количества негативной психоэнергии. Люди сбиваются в группы. Группы сбиваются в толпы. А толпы, перемещаясь, порождают новые толпы.

Происходит смещение времени. Ведь время помимо пассивного, геометрического свойства длительности, измеряемого часами, обладает ещё и активными, то есть физическими, свойствами. Время – явление природы, а не просто четвёртое измерение, дополняющее трёхмерное пространство. Оно является источником энергии звёзд, планет и человека. Стало быть, время заключено во всём. Стало быть, всё имеет свою горсть времени. В сравнении с человеком небесные светила имеют не горсть, а горы времени. В атмосфере Земли открываются скрытые полости пространств прошлого и будущего, а настоящее нивелируется и утрачивается. Обеспечивается незаметный переход общества в то время, которое его больше всего устраивает.

Космос и Земля как живой организм чутко реагируют на изменение времени, происходящее в людях во время кризисной ситуации. Извержения вулканов, землетрясения, ураганы, потопы – это негатив в основном нашей психической энергии, энергии, извергаемой человеком. А поскольку человек является её первоисточником – именно поэтому и родился экстрасенс Бэмсик. И именно поэтому как раз в тёмное время смуты и развала СССР, то есть как раз там, где люди с особенным упоением крушили свою страну, свою среду обитания. А первое появление астероида Фантом произошло как раз накануне мирового финансового кризиса.

Давно замечено, что злой гений рождается и формируется, как правило, на сломе эпох. Когда одно время истощается и заканчивается, а другое, новое, не наступило только потому, что человек ещё не научился находить его в себе.

Глава 37

Два антика, появившихся на свадьбе в кафе «Сталкер», – заросший мужчина неопределённого возраста и женщина в годах – сейчас же привлекли к себе всеобщее внимание.

Женщина – тёмно-русая, коротко стриженная, то есть угадан момент, когда наголо стриженные волосы уже несколько отросли и торчат во все стороны, как иглы ежа. Современная мода! А вот её долгополый, слегка приталенный сюртук из тёмно-синего плюша был несколько старомоден, то есть настолько долгополый, что уже выглядел и не сюртуком даже, а старинным лапсердаком с отдувающимися карманами.

Мужчина вообще был одет невесть во что. В поношенную лисью шапку в виде сосульчатого малахая. В продольно простроченный бушлат, напоминающий надутый матрас. И тёмно-зелёные галифе с тесёмками, приспущенные на тяжёлые ботинки с подковками. Не человек, а какой-то «басмач» с большой дороги. В общем, в их одежде обозначалась настолько схожая обтрепанность, что казалось, они вместе были застигнуты каким-то таким клубком ураганных вихрей, после которых вихрь уже навсегда запечатлевается в одежде, как запечатлевается время года в любой коллекции, даже самого экстравагантного кутюрье.

Они поздоровались и быстро друг за другом направились к пустующим стульям. Заросший мужчина отмерял зал шагами, словно саженью, а женщина в годах летела за ним, будто птица. (В долгополом лапсердаке она напоминала общипанную на хохолке ласточку.)

Они сели на пустующие стулья и, понимая, что всё внимание – к ним, решили поделиться переполнявшими их впечатлениями. Торопясь, они невольно начали вместе. Но потом мужчина уступил женщине. Ему предложили снять малахай (до бушлата дело не дошло), он сослался, что все мужчины, похожие на басмачей, всегда и везде сидят в малахаях.

Сомнительное утверждение, но ему никто не возразил. В дальнейшем мужчина вступал в разговор только для подтверждения или опровержения истинности сказанного.

Суть впечатлений заключалась в том, что они (коротко стриженная женщина и заросший мужчина) – это пограничные энергетические создания, своего рода остаточное электричество блуждающих биополей. Так что при достаточном накоплении остаточного электричества из них могут формироваться вполне материально видимые субъекты, наподобие тибетской тульпы. Им доступно пребывание во всех мирах, поэтому их часто используют как вестников. Если они имеют в себе изначальный посыл светоносной энергии, то приносят благую весть. Ещё такое возможно при благосклонном расположении звёзд для определённого человека, общества, страны. Но возможно и противоположное. Они стойки, когда стоек светоносный посыл, а иначе они уподобляются тростнику колеблющемуся . Весь их характер вовне. Единственное, что внутри них, – это тяготение, желание воссоединиться с подобной себе энергией. Потому что, когда они сильны – в них зарождается время, а только во времени может исполниться любая энергия, в том числе и остаточная. Рождённые раздробленными, они используются различными энергетическими сущностями, как вкусовая добавка, особенно сейчас, когда биополе планеты НеборобеН, точно чёрное облако, приблизилось к Земле. Однако они ещё сохраняют свою первозданность, своё божественное тяготение.

При этом странная женщина в лапсердаке, взглянув на молодожёнов, поглощённых собою, вдруг сказала как отрезала:

– Если добро не замечает зла  – не беспокойтесь, зла нет, оно побеждено добром.

Её заявление прозвучало с непонятным вызовом, но как-то сразу стало ясно – она хотя и остаточная энергия, но вполне лучезарная.

Женщина в лапсердаке сказала, что в качестве свадебного подарка преподнесла сапфировый перстенёк для невесты, а он (выразительно кивнула на заросшего мужчину) – диск вектора времени.

Всё, о чём поведали антики, или странные личности, не только не снимало вопросов, а, напротив, умножало их. И если аспиранты молчали, то только потому, что растерялись, не знали, за что ухватиться в этом частоколе возникающих вопросов. Но подарок – диск вектора времени ?! Это так близко к тайнам научных изысканий ЛИПЯ, что профессор уже не смог молчать, а точнее, безмолвствовать.

– Диск, воспроизводящий шкалу событий?! – изумлённо воскликнул он.

– А я что говорила, – радостно отозвалась Мавра Седнина. – Это всё проделки нашего коллайдера, Властелина колец.

– Именно, именно, – подтвердила женщина, но посмотрела не на Богдана Бонифатьевича и не на Мавру Седнину, а на виновников торжества.

Вслед ей и праздничное собрание весело воззрилось на Кешу и Фиву (они лучезарно улыбались друг другу), а заросший мужчина, который за эту минуту, кажется, зарос ещё сильнее, не преминул заметить:

– Нельзя сидеть сразу на двух разъезжающихся стульях. И давайте не будем мешать джигиту.

И общество, как бы посрамлённое его замечанием, смущённо потупилось и с преувеличенным вниманием вновь повернулось к женщине.

И она воспользовалась, буквально оглоушила собрание, заявив, что люди, сидящие за параллельной оконечностью П-образного стола, вовсе не приглашённые на свадьбу. То есть они приглашены, но с другой целью – некий субъект воспользовался служебным положением и пригласил их для усиления негатива в биопольном пространстве.

Женщина в лапсердаке, точно взъерошенная ласточка, взмыла над собранием и, торжествуя, объявила:

– Они – зомбированные сущности из клуба самоубийц.

В неожиданно распахнувшихся двустворчатых дверях, как раз между параллельными оконечностями стола и колоннами, где под потолком красовался транспарант: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», появились усатый швейцар в серебряных лампасах и молодой человек в розовом смокинге и розовой бабочке, надетых на голое тело. Они направлялись к мужчине в бушлате и женщине в лапсердаке, которые с их приближением истончались, как бы истаивая. А рядом сидящий Зоро раздувался, занимая освобождающиеся стулья, превращаясь в уже известную гигантскую улитку.

– Агриша, глянь, генерал с именинником, я их узнала!

Ксения Баклажкина заразительно засмеялась – гу-гу-гу! И Агриппина Лобзикова, прыснув, отозвалась мелким нервным смешком.

Молодой человек в розовом смокинге, спешащий за серебряными лампасами, вдруг остановился и неожиданно громко прокричал:

– Главное – это главное, а остальное само приложится.

Пространство воздуха под колоннами потемнело и смялось. И люди, и всё вокруг тоже смялись, а за окном послышался набегающий железный ветер приближающейся допотопной электрички.

Агапию Агафоновичу приблизиться к кафе «Сталкер» не позволили двое мужчин в лёгких стандартных плащах. Один – длинный, слегка сутулящийся, а другой – маленький, вёрткий. Они только ещё поднялись с соседней лавочки, а полковник уже «прочитал» – наши. Впрочем, он заметил, что они иностранцы, но они из СОИС. Конечно, на них была такая же одежда, как и на нём, но всё же не в одежде дело. А в повадке, в особой уверенности в себе, а главное – в безошибочной просчитаности действий, которые они готовы были навязать ему с самой первой секунды, поднявшись навстречу.

– Господин полковник, это работа. Вам ничто не угрожает, давайте минем поворот в сторону кафе «Сталкер» и пойдем, неторопливо беседуя, прямо по направлению к гостинице «Академия».

Очень длинный молодой человек с тощей козлиной бородкой, точно старого знакомого, взял полковника за левый локоть, а маленький, резкий, как живчик , обежал его, пошёл справа.

Конечно, с этим длинным Агапий Агафонович несомненно бы справился, но несомненно и то, что живчик успел бы его «отключить». А если начнёт с живчика – всё повторится, но «отключать» его уже придётся длинному, как бы между прочим подумал Агапий Агафонович о себе, как если бы думал не о себе, а о ком-то постороннем.

– Агапий Агафонович, без глупостей, расслабьтесь, вам ничто не угрожает, – повторил длинный с козлиной бородкой.

Его рука отяжелела, словно налилась свинцом, но полковник действительно вдруг почувствовал, что никакой угрозы со стороны Пата и Паташонка (так он мысленно их окрестил) нет. Мелькнула мысль: уж не они ли Гарвардские изобретатели? А если это очередная подтасовка Бэмсика? Бдительность и ещё раз бдительность. Однако, судя по всему, беседа с ними предстоит долгая, а потому спросил, как ему звать-величать их.

Длинный назвался Дядей Сэмом, а узкоглазый – штабс-капитаном Рыбниковым.

– Американец и японец, – усмехнулся Агапий Агафонович и пояснил: – Я слышал о вас.

Он вспомнил двух индивидуумов из сна, материализовавшегося в ресторане «Ермак», и ему стало не по себе. Как было бы хорошо сейчас от всей души дать в морду Дяде Сэму и рубануть по шее этого штабс-капитана Рыбникова. Поблагодарить за услужливый звонок якобы из штаба, за генеральский мундир. Поблагодарить так, чтобы рогами в землю, а там бы пусть и «отключка по полной программе».

– Когда слышали, в Русско-японскую войну? – живо поинтересовался штабс-капитан Рыбников.

Агапий Агафонович сделал вид, что обдумывает вопрос. На самом деле его воображением овладела сладостность рукопашного боя, в котором всё было бы просто и понятно, в том числе и его возможная «отключка по полной программе».

Нет, в реальности ничего подобного не будет. В реальности всё будет с ног на голову. Опять потребуется ум-ваку . Эх, Кимкурякина бы сюда с Наумовым, пусть бы, как в «Ермаке», потешились!

Понимая, что они-то здесь совсем уже ни к чему и он вспомнил о них лишь с целью развлечься, полковник одёрнул себя. И, уже не считая нужным разговаривать намёками и полунамёками, стал резать, как режут правду-матку, прямым текстом.

– Оно можно было бы и в Русско-японскую, но почему-то намедни довелось вас слышать и лицезреть в будущем. Да-да, намедни – в будущем.

Агапий Агафонович осторожно вытащил газету « Московский университет », он представлял, что она всё ещё влажная (газета была абсолютно сухой), и, не замедляя шага, чтобы не сбиться с ноги Дяди Сэма, отдал её штабс-капитану Рыбникову.

Конечно, Агапий Агафонович предвидел, что газета как наглядное свидетельство изменившегося времени произведёт какое-то впечатление на иностранцев, но чтобы они бросились бежать? Такого не предполагал.

Дядя Сэм бежал широкими и оттого как бы медленными прыжками. Штабс-капитан Рыбников, напротив, перебирал мелкими шажками настолько быстро, что казалось – он катился. В один из своих прыжков Дядя Сэм оглянулся, крикнул, чтобы и он, Агапий Агафонович, ускорился.

– Изменённое время никого не минет.

Сняв плащ и ловко повесив на руку, полковник побежал легко, тренированно и, главное, в удовольствие. Несколько раз иностранцы меняли направление, но полковник откуда-то точно знал, что конечная точка их следования – гостиница «Академия». Он бежал с некоторым отставанием, хотя знание местности позволяло ему легко обойти иностранцев и оказаться у гостиницы раньше.

Нет, нет и ещё раз нет. Пусть думают, что он простак, сказали – беги, Агапий Агафонович, и он бежит.

Перед раздвижной стеклянной дверью Дядя Сэм приостановился, пропустил штабс-капитана Рыбникова и сразу – следом.

Спешат, торопятся, очевидно, изменённое время вторглось во что-то настолько существенное, что им уже не до него.

Агапий Агафонович был уверен, что найдёт их у стойки администратора, или, как говорят, «на ресепшн». Однако «на ресепшн» их не было. И вообще в холле было пустынно. Журнальные столики из стекла, диваны и кресла, обтянутые мягкой кожей и освещённые гирляндами галогеновых лампочек, – всё пустовало.

Полковник, чтобы хоть чем-то занять себя, надел плащ, неторопливо прошёлся к никелированным кабинам лифтов.

Зеркала, блеск люстр и ваз в виде роскошных амфор, стоящих в проёмах ложных арок. Расписанные тарелки, висящие в простенках подобно щитам древних эпох, – всё-всё вокруг отражалось на кафеле плитки, как бы на водной глади. В пространствах отражений света было избыточно много, а в реальном пространстве, исходящего непосредственно от ламп, плафонов, люстр и даже галогенок, его едва хватало на полумрак. Предметы и свет клубились, точно «В саду доктора Гаше» Винсента Ван Гога. Во всяком случае, в окружающей действительности ощущалось что-то болезненное.

В одном из проёмов соединяющихся арок ваза отсутствовала, а круговые ступеньки поднимались не вверх, на подиум, а спускались вниз, в отражённое пространство. Какая странная игра света, подумал Агапий Агафонович и только лишь из любопытства занёс ногу, чтобы постучать носком туфли по кафелю плитки, как неожиданно носок туфли погрузился в так называемое световое отражение.

А, будь что будет, решил полковник. После происшествий в ресторане «Ермак» и внезапной встречи с Бэмсиком в виде студенистой улитки вряд ли возможно ещё что-нибудь такое, чего могут не выдержать его нервы. Он смело и как бы ни о чём не заботясь, стал сбегать по ступенькам. Свет отражённого пространства в соприкосновении с ним приобретал зеленоватый оттенок. Блики завихрений вначале проницали его, а потом, когда он ушёл как бы в подпол, всё вдруг успокоилось и восстановилось. То есть действительность перевернулась. В отражённом пространстве пола, точнее на кафеле, на котором он стоял, прорисовалась овально очерченная администраторская стойка, обширный зал с «оазисами» из стеклянных журнальных столиков и кресел с диванами, обтянутыми мягкой кожей. А прямо перед ним приоткрытая раздвижная стена актового зала. Из-за которой он явственно услышал голос Председателя комитета СОИС, усиленный радиодинамиками.

Пожалуй, ничто не могло так глубоко воздействовать на полковника, как этот спокойный, ровный голос, который он узнал бы из тысячи. Всё его существо, как бы зазвенев, вытянулось в струнку.

Председатель говорил о том, что благодаря последним открытиям мировой науки точно установлено, что время, подобно весу предметов, даже на Земле не всюду равнозначно. Если представить обычное время за единицу, то есть территории, где время меньше единицы, а есть – где больше. Благодаря этому на Земле есть временны́е полости или временны́е пещеры , которые вполне можно использовать при столкновении с астероидом Фантом как своеобразные бомбоубежища. Тем более что в них, временны́х полостях , сохранилась соответствующая времени флора и фауна – допустим, мезозойской эры или любой другой. Тут важен факт, в какой именно период произошло отслоение и консервация времени.

Главное, на что делал упор Председатель, – всем присутствующим надлежит разъехаться по своим регионам и там, подобно тому, как он провёл собрание здесь, провести собрания на местах, чтобы не было пропущено ни одно поселение, ни один дом в каком-нибудь, пусть даже заброшенном, Горном Хуторе.

Он требовал и наставлял, чтобы после их выступлений людьми овладевало неодолимое желание собираться в группы, а группы – в своеобразные толпы фанатов-болельщиков, которые бы обсуждали выступления, дискутировали на тему изменчивости времени. Разве они не ощущали на себе, что нарушение одной системы координат, одного общественного строя полностью обрушивает соответствующий этой системе поток времени? Многие люди выброшены из жизни, ходят потерянными, как бы опущенными в воду. Тут уже и клубы самоубийц – реальное благо.

Полковника заинтересовал контингент аудитории. Он подумал, что здесь собран цвет сотрудников СОИС и, следовательно, и он должен находиться среди присутствующих. Тем не менее никакого приглашения он не получал.

Агапий Агафонович решил пройти в актовый зал, но перед ним неожиданно выросли: женщина с общипанным хохолком и совершенно заросший мужчина в сосульчатом малахае.

– Это ваше? – поинтересовалась женщина, подавая газету.

Агапий Агафонович кивнул. Он узнал номер многотиражки МГУ с фото гостиницы «Академия» на первой полосе.

– Тогда идёмте, мы проводим вас, – сказала женщина. – Разыскиваемые иностранцы – рядом, за соседней дверью.

Глава 38

Соседняя дверь, в которую попросили пройти Агапия Агафоновича, находилась за какими-то очкурами [2] и лестничными переходами. Женщина в плюшевом лапсердаке очень быстро шла впереди, указывала дорогу, а заросший мужчина в сосульчатом малахае замыкал шествие, шёл позади полковника.

Ни за что не догадаешься, из какого они сословия, какой социальной принадлежности. Женщина, пожалуй, из служащих – обедневшая интеллигентка с пролетарскими корнями. А этот, в малахае, очевидно, из крестьян, представляет корни в чистом виде. И что их связывает? А корни, наверное, и связывают.

Полковник усмехнулся. Он представил женщину в лапсердаке и мужчину в сосульчатом малахае в виде известной скульптуры Веры Мухиной «Рабочий и колхозница».

Лапсердак с отдувающимися карманами поверх заношенных джинсов. Сосульчатый малахай. Простроченный, как матрас, бушлат. Рваные галифе с напуском на тяжёлые ботинки с подковками. Все эти аксессуары пришлось бы скульптору тщательно вылепливать. А главное, пришлось бы название менять – «Рабочая дама и бедствующий басмач».

И так-то до корней не просто докапаться, а тут и вовсе запутаешься. Потому что «басмач» происходит не столько от тюркского basma – «набивной холст», «чёрная краска для волос», сколько от узбекского basma – «налёт». Впрочем, «Рабочая дама и налётчик» тоже ничего не разъяснит… И что интересно, взяли его в «коробочку» с двух сторон, словно сотрудники СОИС.

– Нет, мы не сотрудники СОИС, – коротко оглянувшись, сказала женщина. – Мы – «тростник колеблющийся». Родственное остаточное электричество вполне конкретного вашего тяготения или хотения.

– Материализующееся ваше желание, – подал голос мужчина, идущий сзади. – И вполне согласны, что до этих корней не так просто докопаться.

– Ой, да что тут докапываться?! – удивилась женщина в лапсердаке. – Неужто полковник никогда не сталкивался с фактами, когда в угоду его желанию информация стягивалась к нему как бы «по щучьему велению», а на самом деле – «по его хотению»? Всякие там секретные материалы: статьи, газеты, журналы, книги и так далее!

Агапий Агафонович согласился, что такое бывало. И тогда женщина сказала, что Солнце и вся Солнечная система планет, включая Землю, вошли в такое соотношение с небесными светилами, когда сознание человека разумного homo sapiens стало изменяться. Скоро простому обычному человеку станет доступно многое из того, что прежде было доступно только людям избранным, людям посвящённым. А уж в изменённом пространстве изменённому сознанию, что-либо возжелавшему, придётся привыкать и к заросшему мужчине неопределённого возраста, и к женщине в годах. В общем, с кем поведётесь, от того нас и наберётесь.

Она остановилась возле совмещённых арок, под сводом которых несколько плоских круговых ступенек поднимались на пустую каменную площадку. Площадку настолько полированную, что она казалась облитой водой. Так что, отражённые на ней предметы выглядели более реальными, чем пространство стен и лестничных переходов, среди которых теперь находился полковник. Ему захотелось шутливо съязвить, мол, а нельзя ли, чтобы материализующиеся желания были более приятными, ну, хотя бы поменьше звякали подковками?

– Вы всё ещё желаете знать, кто из них Бэмсик, а кто Председатель комитета СОИС? – строго спросил мужчина в сосульчатом малахае.

И Агапий Агафонович тут же позабыл о своих второстепенных желаниях, то есть все они соединились в один поток, в одно «хотение» знать – кто из них кто? Он почувствовал всё сжигающий огонь вибраций, исходящий от солнечного сплетения, как бы от камешка, брошенного в воду.

– Вон дверь, иностранцы уже заждались, поторопитесь, – сказала женщина.

И, подобно ласточке, взлетела на каменную площадку под арочными сводами. Заросший мужчина в бушлате и галифе неожиданно быстро взбежал за нею, неприятно громко звякая болтающимися подковками, и они исчезли.

Агапию Агафоновичу показалось, что на какую-то долю секунды свет под арками стал зеленоватым, а потом восстановился и даже усилился. Впрочем, это уже не имело значения, перед ним была дверь, за которой он надеялся получить ответ на мучающий вопрос.

Комната, в которую вошёл полковник, оказалась своего рода предбанником. Никаких тебе окон, две галогеновые лампочки как две жемчужины на высоком потолке, состоящем как бы из двух ярко окрашенных лекал – белого и чёрного (ян-инь). Свет противоположностей, своеобразные Пат и Паташонок, которых он не видит.

Готовый к внезапному нападению, полковник осторожно заглянул за огромный платяной шкаф. За ним находилась ещё одна дверь. Слава богу, облегчённо подумал полковник и, прежде чем приблизился к ней, ещё раз осмотрелся.

За дверью, точнее, на относительном расстоянии от неё, стояли два небольших аппарата, сверкающие зеркалами и линзами. (Кинопроекторы – решил полковник.) Один, из белого металла, стоял на высокой подставке, а другой, из чёрного, – на подставке пониже. Возможно, и не металла даже, а чего-то другого. Однако свет галогенки, укреплённой на потолке белого поля, падал прямо на чёрный проектор, а галогенки чёрного – на белый. Наверное, поэтому он подумал, что они источают свет противоположного назначения.

Через третье окошко в стене, не занятое кинопроекторами и более похожее на амбразуру, внезапно донёсся голос Председателя комитета СОИС. Агапий Агафонович, смиряя волнение, буквально подкрался к «амбразуре».

– Проникайте в эзотерические и экзотерические общества, в студенческие клубы и общежития, поднимайте людей. Настала пора занимать и обустраиваться во временны́х полостях Земли, которые с приближением астероида Фантом (осталось ровно месяц) будут самопроизвольно открываться повсюду. Планетарные события требуют планетарной перестройки. Земля как живое существо никогда не смирится со своей гибелью и, подобно другим взорвавшимся планетам, останется в виде огромного информационного поля. Мы, люди индиго , сольёмся с ним, а потом, когда изменится противостояние небесных светил, вернём нашу прекрасную голубую планету в первозданное состояние. То есть материализуем её.

– Погодите, а что, разве нельзя спасти планету без взрыва? Без превращения её в одно сплошное информационное поле?

Кажется, спросил профессор Бреус. По смыслу вопроса – он. А интонацией – голос больше похож на кимкурякинский. Но тогда почему его, полковника, там нет? Ведь, судя по значению излагаемой информации, он просто обязан там быть.

Ни о чем не заботясь, полковник заглянул в «амбразуру». Он увидел за трибуной, стоящей с левой стороны сцены, Председателя комитета СОИС, а за столом президиума – профессора с аспирантами. Что за люди находились в зале, полковник не успел рассмотреть, потому что в центре президиума, на местах, где обычно сидят наиболее авторитетные представители, восседали Наумов и Кимкурякин.

Это ещё что! – едва не вскрикнул полковник. Он увидел, что средний палец Наумова весьма неряшливо перебинтован, и уже догадался, что под бинтом спрятан металлический напёрсток.

В потрясении просунул голову в так называемую «амбразуру», чтобы закричать благим матом, что на этот раз его никто не проведёт, что он догадался о напёрстке. Но в эту злосчастную секунду Агапия Агафоновича буквально выдернули из «амбразуры» выскочившие из-за шкафа Дядя Сэм и штабс-капитан Рыбников.

– Господин полковник, вы подвергаете всех нас смертельной опасности, – каким-то быстросипящим шёпотом предупредил японец и, ловко сняв чёрный проектор, кинулся к выходу.

– Полковник, поторопитесь!

Дядя Сэм махнул рукой, мол, потом будем выяснять – что и как, а сейчас надо бежать отсюда, бежать не оглядываясь. Он легко подтолкнул полковника к выходу и, сняв белый проектор, в два прыжка оказался у двери.

Они выскочили в коридор очкуров и лестничных переходов, но бежать по нему не пришлось – круговая каменная площадка под соединёнными арками была рядом. Прижимая проектор к груди, штабс-капитан Рыбников весьма легко взлетел на неё. Полковник тоже не подкачал, а вот Дядя Сэм замешкался, потерял равновесие на серединной ступеньке. Благо, что Дядя Сэм длинный и сотоварищи успели ухватить его за плечи. В общем, только они все вместе оказались на каменной площадке, как послышался приближающийся железный шум ветра. Площадка с арками задрожала, создалось впечатление, что прямо под ними, словно в метро, мчится скоростная электричка.

Глава 39

Они стояли в полумраке, как бы под сводом беседки, выстроенной из арок. То есть им так казалось, потому что с усилением света стенки беседки разъехались, точно страницы раскладывающейся детской книги. Стена между лифтами опять украсилась ложными арками, а в простенках опять появились огромные тарелки, похожие на древние щиты. В глубине зала за «оазисами» из стеклянных журнальных столиков, кресел и диванов, обтянутых мягкой кожей, вновь обнаружилась овальная стойка «ресепшн».

Ни к кому не обращаясь, Дядя Сэм кивнул в её сторону.

Теперь он шёл впереди, за ним следовал японец, а полковник замыкал шествие.

Зачем он здесь, среди этих неизвестных людей? Может быть, лучше всего ему приотстать, тихонько выйти из гостиницы и направиться в кафе «Сталкер», как он и планировал до встречи с иностранцами?

Американец, резко остановившись, оглянулся, японец едва не наскочил на него.

– Агапий Агафонович, не отставайте, видит бог, что всё, что происходит вокруг нас, архиважно.

Возле стойки администратора стояли несколько человек с небольшими рюкзаками и чемоданчиками. Иностранцы с проекторами весьма легко влились в очередь и как бы растворились в ней, стали менее заметными. Впрочем, слабое утешение, потому что от столиков то и дело подходили новые клиенты, имеющие бронированные места, и очередь практически не продвигалась. И тогда, со всей своей представительностью начальника СОИС МГУ, Агапий Агафонович попросил одного из сотрудников за стойкой подозвать главного администратора гостиницы.

– Она занята и просила её не беспокоить, – ответствовал сотрудник, принимая паспорта поверх голов очереди.

Ничто не меняется, что прошлое, что будущее, всюду одно и то же, беззлобно и даже с некоторым удовольствием отметил полковник нерушимость российского обормотства. Увы, даже время пасует перед ним. Именно поэтому он не стал предъявлять корочки начальника СОИС МГУ, а воспользовался опытом бывшего заместителя проректора по международным вопросам.

– А я ещё раз настоятельно прошу позвать сюда главного администратора, – сказал Агапий Агафонович и весьма расчётливо возвысил голос. – У нас иностранные учёные отстали от группы… Или нам нужен международный скандал?

Из кабинетика с открытой дверью появилась очень милая молодая женщина в лёгкой кофточке и чёрной юбке в белый горошек. Она улыбнулась полковнику, и он, указывая на Дядю Сэма и штабс-капитана Рыбникова, сказал, что у них есть проблемы.

Едва ли женщина-администратор слушала иностранных учёных с бо́льшим вниманием, чем Агапия Агафоновича.

– Сегодня какой день и какое число? – почти синхронно поинтересовались Дядя Сэм и штабс-капитан Рыбников.

Это было настолько странно, что молодая женщина опять улыбнулась Агапию Агафоновичу.

– Сегодня первое мая, четверг, и к тому же выходной день. Я совершенно случайно оказалась на рабочем месте.

И тут выяснилось, что учёные-иностранцы поселились в две тысячи двадцатом номере ровно двадцатого марта, в день открытия гостиницы и тоже в четверг. Уплатили загодя, за месяц вперёд, но так получилось, что были в отъезде и задержались, а теперь не знают – их выселили из номера или нет?

Администратор села за компьютер, и уже через минуту было известно, что они выселены, а их багаж (два чемодана) сданы в камеру хранения гостиницы, которая работает круглосуточно, так что они могут получить его в любое время. Иностранцы пожелали продлить пребывание в гостинице, причём в том же номере. Администратор сказала, что прежний номер хотя и не занят, но уже забронирован. Она пообещала за ту же цену предоставить им номер более привлекательный, с видом на университетский парк. Но иностранцы стали настаивать, чтобы их снова поселили в две тысячи двадцатый. Более того, они готовы были проплатить десять суток своего отсутствия, чтобы ни у кого не возникало даже подозрений, что они съезжали из номера.

Здесь администратор опять со значением взглянула на Агапия Агафоновича, и он опять виновато пожал плечами. Он действительно не понимал иностранцев. Между тем главный администратор поняла их по-своему. Неожиданно резко сказала:

– Только не надо никаких проплат!

Она приказала сотрудникам немедленно поселить учёных в две тысячи двадцатый номер и ушла, даже не взглянув на Агапия Агафоновича.

Получив ключи, Дядя Сэм и штабс-капитан Рыбников попросили полковника незамедлительно подняться с ними. На его предложение – захватить багаж – заявили, что багаж подождёт. Штабс-капитан Рыбников с удовольствием постучал по проектору.

– Главное сейчас здесь.

Две тысячи двадцатый номер оказался люксом. Агапия Агафоновича не удивило, что Дядя Сэм и штабс-капитан Рыбников, не снимая обуви, прошли по роскошным коврам и прямо в верхней одежде стали устанавливать на столе принесённые проекторы. Он чувствовал, что сейчас произойдёт что-то очень важное.

Занятые установкой аппаратов, иностранцы как бы забыли о присутствии полковника. И тогда он сам напомнил о себе – потребовал, чтобы его немедленно отправили в настоящее время. Однако требование, как говорится, повисло в воздухе. Иностранцы не спешили реагировать: как протирали линзы окуляров, так и продолжали протирать. Полковник рассердился.

– Штабс-капитан Рыбников, с вами говорит полковник, не забывайте о субординации – выполняйте приказ.

Иностранцы переглянулись, и Дядя Сэм сказал, что звание здесь ни при чём – приказ невыполним. В море застывшего времени девятисекундная полоска настоящего – настолько крохотная полынья , что в неё просто невозможно попасть. Чтобы осилить проблему, они отказались от прошлого. Им казалось, что таким способом они уменьшат море и полынья станет как бы побольше. Из будущего (без прошлого) будет попроще попасть в настоящее время . Они не учли, что настоящее для будущего – это прошлое. Так что отправить полковника в настоящее время у них нет никакой возможности. Они лишились настоящего, когда в угоду своим ошибочным представлениям переформатировали телелинзы.

– И ещё моя скажет вам, господин полковник, в Горном Хуторе (двести «камэ» – Владивосток) мы понарошку капали на кнопка телелинзы раствором белой глины, настоянной на дальнегорской сеточка , чтобы лучше цель попадать. Обман получился. За будущим – будущее время попадать: десять – десять. А наводка на цель прошлогоднюю: ноль – ноль и ни с места.

– А как же вы сами теперь – навсегда останетесь в будущем? Или отсидитесь, пока произойдёт столкновение с астероидом, а там видно будет? – изумился полковник.

Он решил работать под дурика, чтобы, не афишируя намерений, досконально разобраться, откуда и каким образом попали в его стол донесения Гарвардских изобретателей.

– Не будем скрывать, – сказал Дядя Сэм. – И такие мысли имели место быть, но только как крайний случай.

И тут выяснилось, что они спешили на встречу с Агапием Агафоновичем как раз потому, что надеялись с его помощью попасть в настоящее время . С тех пор, как они оказались в будущем, а они оказались в нём двадцать шестого декабря две тысячи четвёртого года, они всячески пытались встретиться с ним.

– Ну, как-то бы сообщили донесением, мол, так-то и так-то – находимся в будущем, – хитро подсказал Агапий Агафонович.

Сообщали, в голос воскликнули иностранцы. Да только их донесения в любом виде не доходили. По эйнштейновской теории относительности их адресат всегда оказывался в прошлом.

Агапий Агафонович едва не ляпнул, что два последних донесения дошли. Ну просто как олух, чуть не раскрылся. Видимо, в его обстоятельствах, чтобы стать всамделишным дуриком, уже не много ему и осталось. И он приказал себе – бдительность и ещё раз бдительность!

Между тем иностранцы в отличие от него, ни о чём не заботясь, продолжали открывать свои карты как по заказу.

Вначале у них стояла задача наблюдать за лабораторией профессора Бреуса. Дело в том, что «компьютер-коллайдер», или, как называют его аспиранты ЛИПЯ, Властелин колец , – в какой-то степени прообраз машины времени. Во всяком случае, сверлит дыры в веществе времени не хуже дантистской бормашины «Siemens».

– Вы знаете, как называется сверхсекретная лаборатория? – всё ещё играя дурика, вскинул брови полковник.

– Мы же говорим, что уже много лет наблюдаем за профессором Бреусом, – сказал Дядя Сэм и пояснил: – А с тех пор, как он стал работать исключительно с аспирантами индиго , наблюдение было усилено.

– Ничего себе, было усилено! – забыв, что он дурик, искренне возмутился полковник и взглянул на штабс-капитана Рыбникова так, словно приглашал и его разделить своё возмущение. – Это же шпионаж, это же шпионаж чистой воды!

– Моя ничего не знает о шпионаже, моя работала над телелинзой , япона мать!

– Твоя над телелинзой ?! – взвился полковник, ему не понравилась реакция японца как младшего по званию. – А я всё думал: почему он штабс-капитан Рыбников (теперь Агапий Агафонович обращался уже к Дяде Сэму), у него же имя выдающегося японского шпиона, о котором в своё время писал Александр Куприн. Вы, наверное, знаете обычай – называть человека именем той страны, из которой он приехал или долго обретался в которой, то есть жил.

Дядя Сэм утвердительно кивнул: евреи, приехавшие из России, – русские. Немцы, приехавшие в Германию из России, – тоже русские. А русские, прошедшие Афганистан и Чечню, – афганцы и чеченцы.

– Вот-вот, – неискренне обрадовался полковник. – Знакомьтесь, шпион штабс-капитан Рыбников. Штабс-капитан – это звание в российской царской армии. А Рыбников – истинно русская фамилия. Может быть, слышали: звезда советского киноэкрана первой величины, артист Николай Рыбников?

– Собственно, в чём проблема? – сухо спросил Дядя Сэм.

– А у тебя, конечно, никакого звания?! – вскипел полковник и уличил американца. – Резидент!

Его понесло вразнос, использовал сведения, почерпнутые из сверхсекретных донесений Гарвардских изобретателей, которые сжёг и дал себе слово не использовать их ни при каких обстоятельствах.

– А я ещё раз спрашиваю: в чём проблема? – неестественно мягко повторил вопрос Дядя Сэм (полковник стал давить ему на нервы).

– А в том, что вы незаметно пробрались на суверенную территорию России, а шпионаж, согласно международной конвенции, преследуется во всех странах, даже в странах-изгоях он не приветствуется. И я не потерплю здесь (полковник жёстко сверкнул острым взглядом в сторону японца) никаких мата хари и харей с матом ! Здесь ваш хвалёный однополярный мир закончился – и прошу-с не спорить.

– Так в чём проблема, арестуйте нас, верните в реальное время. Мы даже с благодарностью попаримся в вашей «Матросской Тишине», пока вы будете фабриковать улики, – явно иронизируя, подсказал план действий Дядя Сэм. И совсем уже не скрывая сарказма, заметил: – Кстати, пока будем сидеть в тюряге, глядишь, из ненавистной вами Америки пришлют разрешающие грамоты от международной конвенции.

Воцарилось напряжённое молчание.

Агапий Агафонович словно налетел на невидимую стену. Всё, что знал и не знал, смешалось в голове. В самом деле, чего он добивается? В их профессии нет никаких разрешающих удостоверений, нет ничего, а всё, что есть, – улики. А улики никто не приветствует, даже штатские их избегают, а уж профессионалы… Президенты, конечно, будут между собою договариваться. Но что делать ему, полковнику Акиндину? Может, для того чтобы они договорились, надо сейчас сгрести иностранные телелинзы под мышки и сигануть в окно с двадцатого этажа? Тут уж наверняка присвоят ему звание Героя России. Правда, посмертно – бедная Люси!

Полковник сделал решительный шаг к окну – а, пусть разбираются…

– Эй вы?! Послушайте моя, япона мать! Астероид Фантос-Масс, он на всех ещё летит! – досадуя, вскричал штабс-капитан Рыбников.

– Не Фантос-Масс, а Фантом, – поправил Дядя Сэм.

До чего же замечательный человек, этот «япона мать»! Остановил, увёл от греха, приходя в себя, подумал полковник и рассудительно предположил: наверное, наших людей наслушался и хотел сказать «Фантомас».

– Почему вы, русские, такие, всё вам кажется, что кто-то желает вас обидеть, наказать? – спросил Дядя Сэм. – Откуда такая подозрительность? (Он почувствовал перемену в настроении полковника.)

– По мне не судите о русских, я русский на одну треть, а на две третьих – помесь хохла с грузином.

– Я тоже на две третьих помесь афроамериканца с папуасом!

– Да вы что! – восхитился Агапий Агафонович. – Вот вы и ответили на свой вопрос. Ваш прапрадедушка папуас съел нашего путешественника Миклуху-Маклая, вот с тех пор мы и опасаемся – как бы вы нас не съели.

Дядя Сэм и Агапий Агафонович смеялись от всей души. Дважды в их веселье вмешивался штабс-капитан Рыбников, предупреждал: япона мать, астероид всё ещё летит, чем только добавлял веселья. Оказалось, что Дядя Сэм на одну треть француз, а полковник Акиндин души не чает во французском юморе. Так что после резкого неприятия друг друга и антипатии у них возникли приятие и симпатия.

– Говорят, у вас в Америке самая страшная кара – это за нарушение прав и свобод человека? За нарушение прав и свобод простого человека могут даже президента страны с работы выгнать. И якобы есть примеры, уже выгоняли. Не будем уточнять кого.

– Сейчас везде так – демократия, – сказал Дядя Сэм.

– Ну, не скажи, – возразил полковник. – Мы такой демократической вакханалии никогда не допустим. У нас глава страны может любого выгнать: и простого человека, и непростого, для него все равны. И у нас тоже есть примеры, уже выгоняли, и не раз.

– Что это за демократия, когда всё сверху, а не снизу, почему так? – удивился Дядя Сэм.

– Потому что у нас демократия суверенная , а наш глава страны, не будем уточнять кто, как раб на галерах, прикован к своему руководящему месту цепями. И не простыми, а цепями адамантовыми, как Прометей.

– Зачем, как раб, цепями? Моя не понимай.

– Затем, чтоб другим неповадно было лезть на его место.

– Неужто лезут?! Насколько мне известно, у Прометея живую печень орёл клевал и когтями рвал, а это похлеще раба на галерах, – заметил Дядя Сэм.

– Если бы один орёл – орлы! – невольно возвысил голос полковник, он вспомнил старлея Наумова и лейтенанта Кимкурякина. – Чуть зазеваешься, и они уже тут как тут, так и вьются, так и норовят тебя побольнее по носу клюнуть, а то и с места спихнуть.

Иностранцы недоумённо переглянулись.

Агапий Агафонович спохватился, что его занесло не туда, резко перевёл разговор: как получилось, что они ждали его возле кафе «Сталкер»?

Иностранцы и прежде не отличались бдительностью, а после стычки характеров их как прорвало. Напропалую делились информацией. Из которой, между прочим, выходило на полном серьёзе, что такой человек, как Агапий Агафонович (абсолютно земной и реальный, не доступный никаким силам звёзд), им как раз-то и нужен был для возврата в настоящее реальное время. У него какой-то особенный менталитет, совпадающий с вектором движения жизни, на который живые электромагнитные волны Земли всегда реагируют, потому что не могут не реагировать. И причём реагируют всегда в его пользу.

– О-хо-хо! – глубоко вздохнул Агапий Агафонович. (Знали бы эти иностранцы о проишествии в ресторане «Ермак» – ни за что бы не впали в подобное заблуждение.) Но переубеждать их не стал, по ходу дела хотел выяснить – что за субъекты под их личинами спровоцировали тогда драку в ресторане?

Между тем иностранцы удивляли его чем дальше, тем больше. Они были уверены, что сила вектора его реальности сломает и рассыплет в прах любые заграждения, разорвёт, а может быть, и взорвёт любой электромагнитный временной раздел, отделяющий будущее , и они окажутся в реальном времени.

Но более всего они рассчитывали на лабораторию, исследующую паранормальные явления, в которой компьютер-коллайдер, или Властелин колец , вылавливал из будущего не только мелкие предметы, но и подопытных обезьянок.

Слава богу, подумал Агапий Агафонович, тут у них были хоть какие-то шансы на успех. Но и здесь он промолчал. Главное качество работника СОИС – не перебивать людей, давать возможность высказаться полностью. А когда человек станет как выжатый лимон, то тогда уж конечно.

Они верили, они надеялись, что с помощью Агапия Агафоновича, имеющего доступ в лабораторию, смогут заново переформатировать свои телелинзы и как-то вернутся в реальное время. К тому же появились милые энергетические создания , действительно помогающие им не только оптимально использовать свои телелинзы , но и по-домашнему осваиваться в новом биопольном пространстве. Это их, иностранцев, весьма и весьма обнадёживало.

Здесь Агапий Агафонович позволил себе осторожно вмешаться. Попросил поподробнее остановиться на милых энергетических созданиях.

Иностранцы отозвались с готовностью. Было видно, что они буквально опьянены этими энергетическими созданиями. Особенно усердствовал Дядя Сэм. Впрочем, его речь намного лучше поставлена, чем штабс-капитана Рыбникова. Он просто взахлёб поведал о первой встрече.

– Потихоньку кручу окуляр, настраиваю резкость, а в круге, на белом фоне, как бы две мошки бодаются. Потом, сцепившись, замерли, а я кручу окуляры, приближаю этих козявок, чтобы получше рассмотреть. И вдруг стоп – скульптура «Рабочий и колхозница». Она в тёмно-синем лапсердаке – расстегнута на все пуговицы. А он – заросший мужчина в сосульчатом малахае и галифе поверх ботинок.

Дядя Сэм весело засмеялся, ожидал, что и полковник разделит его веселье, но полковник как-то весь ушёл в себя, словно перемножал в уме какие-то большие и немножащиеся числа.

– И что любопытно, – неистовствовал Дядя Сэм. – Крутишь окуляр – они, эти создания , ещё маленькие, как мошкара, а потом враз увеличиваются, увеличиваются и уже не в телелинзе стоят, а рядом с тобою. Стоят, а ты ничего не можешь понять. Потому что у тебя нет нужного жизненного опыта, чтобы привыкнуть к ним. Потому что ты смотришь здесь уже не глазами и слышишь уже не ушами, а всем своим биополем, заменяющим тело.

– В общем, так, господа демократы, – довольно резко и твёрдо перебил Дядю Сэма полковник Акиндин. – Теперь послушайте меня.

Он наконец-таки перемножил немножащиеся числа и употребил «демократы» только для того, чтобы потрафить иностранцам. На самом деле «господа бедолаги» здесь было бы уместнее. Но что поделаешь, «япона мать» всё ещё летит, надо действовать сообща, а иначе все вместе, и демократы, и недемократы, так и загнутся в этом светлом будущем.

И Агапий Агафонович всё, что знал, без утайки рассказал иностранцам. И не лукавя указал: всё замыкается на Бэмсике, на его информаторе из кафе «Сталкер». Так что сейчас пусть господа демократы постараются и с помощью телелинз закинут его в логово, где лжепредседатель комитета СОИС проводит своё очередное пагубное совещание. А уж он, полковник Акиндин, не подведёт, по рукам и ногам повяжет оборотня. Будьте спокойны, не таких фонвизиных скручивали в бараний рог.

Последнее полковник сказал для острастки самому себе – настраивался. И ещё предупредил, чтобы ни при каких завихрениях, настоянных на дальнегорских сеточках , иностранцы не вмешивались в акт задержания преступника индиго  – здесь суверенная территория, Россия. К тому же ему известно, что рядом с оборотнем уже обретаются два его спецсотрудника. Кто-кто, а они уж точно милые энергетические создания и в случае чего помогут ему раздобыть нечто или, вероятнее всего, от мёртвого осла уши.

– В общем, пора, приступайте к телепортации, япона мать!

Агапий Агафонович незло ругнулся и по-военному чётко вначале припечатал свой поцелуй прямо под правый глаз Дяде Сэму, а потом – на лоб штабс-капитану Рыбникову.

Полковник Акиндин всегда всё делал с большим чувством, а потому и под глазом, и на лбу припечатанные поцелуи ещё долго светились, как своеобразные ордена. Но Агапий Агафонович уже этого не видел, он смотрел в окно, из которого едва не сиганул. Но и окна не видел. Он шёл в рукопашный бой изничтожать нечисть, и все его мысли были там. Так что, когда защёлкали включённые телелинзы и в треске молний пространство номера стало, как облако, комкаться и, поглощая предметы, исчезать, внезапно из клубящейся сердцевины марева раздался строгий голос полковника.

– Джавгета не трогать, он мой!

Иностранцам было недосуг разбираться – кто такой Джавгет?
Откуда-то сверху послышался шум как бы железного ветра или приближающейся допотопной электрички. Он нарастал, подавлял сознание и наконец исчез, рассеялся, и вместе с ним исчезли выдающиеся Гарвардские изобретатели индиго.

Глава 40

Кеша и Фива вновь оказались на газоне пологого холма. Оказались не по своему желанию, а по стечению непонятных обстоятельств. Кеша увидел, что склоны холма заняты лежащими людьми, и подумал, что, наверное, каким-то образом их с Фивой вернуло сюда желание той молодой семьи с ребёнком Адамом, которые встретились ему в первый раз, когда попал сюда.

Он обрадовался, вскочил, ища глазами молодую семью. И вдруг увидел, что с газона поднимаются какие-то иные люди, чем представлял. Они смотрели не в сторону железнодорожной насыпи, а на них с Фивой. В их глазах не было ничего – кроме отрешённости, а в движениях – запрограмированности автоматов. Подобные люди встречались у Бэмсика в так называемом зале абажуров.

Фива, опасаясь, что будет услышана странными личностями, тихо прошептала:

– Все они зомби из клуба самоубийц.

– Да, это так, – мысленно согласился Иннокентий, и его согласие вошло в сознание Фивы, минуя слух.

– Сейчас появится швейцар из кафе «Сталкер», – мысленно констатировала Фива, понимая, что теперь и Кеша улавливает её беззвучную речь. – Этот швейцар очень опасный тип, он всегда рядом с этими личностями. Мы с подругами уже сталкивались с ним.

– Его звать Бэмсик, он вампир, в том смысле, что пьёт негативную энергию этих заблудших душ. В их окружении он усиливает свои экстрасенсорные способности – своеобразный допинг.

– Кеша, нам надо испариться, – вслух сказала Фива. – Здесь нет, – она хотела сказать дерева нашей вечной любви , но сказала: – вечного дерева , это другое место.

Он понял её и, крепко обняв, сказал в сердце своём, чтобы она очутилась дома, на квартире, из которой они вместе явились сюда.

В ответ она виновато сказала, что с испугу уже пыталась оказаться дома, в реальном времени, но у неё не вышло. Наверное, какое-то колёсико её желания сломалось или соскочило с передаточной цепи и прокрутилось вхолостую.

– Нет, ты не виновата, это тебя перехватывают и останавливают силы, которые хотят отнять тебя.

И он стал просить её, чтобы она всей силой своего воображения попыталась очутиться в таком чудесном дне, когда ни слухом, ни духом ничего не знала о нём.

Фива погрустнела – нет, ничего такого она никогда не сделает.

– Но почему, Фива, почему?

Кеша чувствовал, что надвигается опасность и сейчас явится тот, кто всё это подстроил. Тот, кто владеет искусством перехватывать и путать их желания. У них просто нет времени.

И тогда она сказала, что у неё есть веские причины. И она не согласна с тем, что у них нет времени. Там, где есть любовь, там всегда найдётся время, чтобы ей проявиться. Время без любви не имеет смысла. Оно всего лишь пергамент, в который обёрнута пустота.

И Кеша всё понял: эта молодая семья, эта чудесная женщина и мальчик Адам – это они, это их будущее.

Кеша взял её за руку, и они мгновенно очутились за цепью зомбированных личностей, которые, утратив объект преследования, теперь озирались и взвывали от негодования.

– Сами по себе они не опасны, опасен тот, кто насыщается их энергией.

– Увы, и тот, кто насыщается, тоже не опасен, в особенности для тебя.

Кеша услышал знакомый, с нотками превосходства голос. Однако прежде, чем догадался, кто его обладатель, пространство воздуха потемнело, и Кеша увидел прямо посреди холма, где когда-то росло дерево их вечной любви , сидящего за столиком Зиновия Олеговича Родионова. Красный, как медь, или сияющий, как праздничный самовар, он весело улыбался.

– Ищешь свою возлюбленную? Я узнал её. Ловко ты тогда обвёл всех вокруг пальца, а в особенности меня. И перестань озираться, её нет – проделки остаточного электричества, своеобразных тульп. Но они себя считают вестниками, тяготеющими к добру. Ещё раз говорю тебе – её нет. Она придёт к тому, кто не станет прятать её, а предъявит миру как королеву. И успокойся, успокойся – это всего лишь сон, обычный, обманчивый сон. Ты можешь сам точно так же внезапно испариться или рассеяться.

– Неужели, Зоро, это ты?!

– Да, собственной персоной, а что, есть сомнение? Подойди, потрогай, – он весело засмеялся. – Вообще-то нам, людям индиго , как представителям новой расы, не пристало общаться в режиме звуковых волн.

Зоро сидел за столиком, на котором стояла лампа с зелёным абажуром. Лампа горела, очерчивая белый круг, в котором находился Зоро. Это было так странно – видеть горящую лампу, без проводов, посреди холма и посреди летнего дня, залитого полуденным солнцем.

– Это для них, – очень громко воскликнул Зоро, кивнув на странных людей, похожих на автоматы. – Надо быть гуманными и сохранять для них знакомые предметы, как этот абажур, например. Предметы служат указующими вехами для их устоявшихся представлений. Было бы негуманным лишать их земных иллюзий.

– Скажи, Зоро, ты сейчас разговаривал как телепат, а громкие восклицания употребил с целью продемонстрировать указующие вехи для моих, так сказать, устоявшихся представлений об обычной человеческой речи?

Зоро ухмыльнулся.

– Нет-нет, при всём желании мы не можем сравниваться с ними. Все самоубийцы – это зомби. Они зомбируют своё сознание идеей фикс настолько, что уже отрешаются от всего, кроме идеи суицида. А мы, дорогой мой, просто из материального мира, и в нашем поведении совершенно непроизвольно проявляются его закрепившиеся в нас признаки. Так сказать, от частого употребления мы захватили с собой рефлексы, которые здесь не нужны. Которые здесь, в тонком мире, мире снов, надо рассматривать лишь как свидетельства атавизма. Давай-давай, иди сюда, не стесняйся, устроим маленькое состязание.

Зоро привстал, свет от зелёной лампы упал на пояс, украшенный металлическими цепочками, на котором связками, точно трофеи хакера, висели маленькие сверкающие диски. Одной стороной они напомнили диск, оставленный в пустом вагоне странной женщиной и мужчиной в сосульчатом малахае, а другой – были похожи на блестящие присоски осьминога. Впрочем, вся его одежда с пластмассовыми квадратиками кнопок походила на костюм космического пирата. Если бы Иннокентий не знал, что все эти ультрасовременные приспособления, иллюстрирующие хай-тэк двадцать первого века, им, людям индиго , абсолютно не нужны, то решил бы, что Зоро заядлый фанат компьютерных игр.

– Однако мир снов и тонкий мир – это далеко не одно и то же. Наша обычная речь и общение посредством телепатии весьма похожи и даже идентичны, но только для участвующих в разговоре. Отсюда и видимость идентичности, но это не так, мы это уже проходили, – всегда, буду, хочу , – сказал Кеша, выделив вещие слова с особенным чувством.

И в ту же секунду по ковбойскому поясу Зоро проскочил светящийся сгусток, брызжущий электрическими искрами, и один из дисков лопнул. И Кеша увидел Фиву, она заслонила Зоро.

–  Милый мой, ты найдёшь меня в настоящем реальном времени, потому что любовь, когда она есть, она всегда в настоящем. У неё нет прошедшего времени, она никогда не кончается.

Облик Фивы погас, как гаснет выключенная электрическая лампочка, и сразу же объявился Зоро.

– Не буду отрицать, ты преуспел во многом. Талант – это клубок инстинктов многих поколений. Зашифрованных инстинктов. А код расшифровки, Золотой Ключик , в данном случае – ты. Тебя в ЛИПЯ недооценили. Это твоё счастье, Иннокентий Иннокентьевич Инютин, Три-И, что ты раскрылся внезапно – как снег на голову, а то бы уже давно был среди этих суицидентов.

Зоро с отвращением посмотрел на зомбированных сущностей и машинально привстал со стула. В свете белого круга лампы опять вспыхнули металлические цепочки и связки сверкающих мини-дисков, висящих на поясе. Он бегло выбрал один из них и, ловко отцепив, уже садясь, не глядя, словно подачку, запустил его в сторону лежащих суицидентов.

И сразу бесчувственные сущности зашевелились. Но не так, как это происходит с пришедшими в себя людьми, а конвульсивно дёргаясь и вскидываясь, как бы под воздействием электрошока. И Кеша не утерпел, спросил:

– Зачем это?

– Зачем? Но ты знаешь зачем! – радостно воскликнул Зоро.

– Нет, не знаю, – сказал Кеша.

– Не знаешь или не хочешь копаться в клубке инстинктов? Понимаю, понимаю, среди них есть такие, что просто душу воротит. Точнее – выворачивает наизнанку.

Кеша ничего не ответил. И тогда Зоро сказал:

– Смотри. На меня смотри. Повнимательней, сверяясь каждой чёрточкой.

Он встал и, демонстрируя себя, словно топ-модель, повернулся и в профиль, и анфас.

– Попытайся найти различие между мной и Зоро. Никакого различия не найдёшь. Почему? Потому что я и есть Зоро.

Он стал говорить, что давно заметил – у каждого одарённого человека есть пунктик, исходящий от его одарённости. И у самоубийц присутствует. И он решил использовать этот бросовый материал, от которого отказались даже сами владельцы. Да-да, для опытов над человеком и тренинга – этакие груши для битья. Ведь пределов совершенству нет. Многие люди индиго уже вживляют под кожу чипы. Так что прошу ещё раз посмотреть на результат.

Он опять горделиво повернулся и в профиль, и анфас.

– Но при чём тут Зоро?

– При полнейшей идентичности с ним, не хочу колебать воздух, воспользуюсь телепатией, отличием мыслительной речи, иначе немудрено запутаться.

Его гипертщеславие и пренебрежение к человеческому достоинству, которое раньше (в материальном мире) ему удавалось скрывать или подавлять, здесь моментально расцвели пышным цветом. И не использовать этот пунктик ну просто было бы преступлением. Благодаря гениально организованной свадьбе – моё почтение вам (Зоро выполнил книксен в сторону Кеши) – удалось здесь, в тонком мире, со многими побеседовать тет-а-тет. И должен сознаться, что некоторые люди вообще не имеют никаких пунктиков, но они не представляют интереса. А у некоторых, таких как профессор Бреус или полковник Акиндин, пунктики настолько непреодолимы, что с них не сорвёшь даже простейшего цветка. Валун – он во всех мирах валун. Кроме того, после них остаётся слишком много остаточного электричества. А побеждать пустоту, которая не желает быть пустотой, увы, мне просто недосуг.

– Не знаю, зачем всё это – зачем? – во второй раз спросил Кеша.

И Зоро радостно объявил, что понимает, очень даже хорошо понимает зачем. Его буквально сейчас осенило. Они могут создать великий тандем. Ведь наши достоинства есть продолжение наших недостатков, но как бы за гранью, за которой они уже травмируют личность индиго. Особенно в детстве.

Он многозначительно взглянул на собеседника.

В общем, он, Кеша, будет извлекать у людей инстинкты, которые для Зоро почему-то недоступны. А Зоро займётся инстинктами, в которых Кеше не хочется копаться. Кстати, таких гораздо больше. Так что работы у Зоро – непочатый край. Они смогут создавать людей по своему усмотрению. В их руках будет альфа и омега.

И тогда Кеша в третий раз спросил – зачем?

Над холмом неожиданно пробежал лёгкий ветерок. Кеша явственно услышал шелест листьев вечного дерева , под которым они с Фивой оставляли свои одежды. Он оглянулся и увидел диск, запущенный Зоро, который бумерангом вернулся и, на неуловимое мгновенье зависнув в воздухе, шелестя, растаял.

– Это всё проделки остаточного электричества, – вскричал Зоро.

Вместо диска в сгущающемся воздухе возникла Мавра Седнина.

– Иннокентий, Кеша! – с ужасом воскликнула она. – Это не Зоро, это лиходей, поедающий биополя. Он подобен компьютеру, Властелину колец , только во много раз мощней и непредсказуемей. Он называет себя пэ-пэ-зэ, Председателем Правительств Земли, но он посланник чужой, неприемлемой цивилизации.

Увидев, что так называемый Зоро никак не реагирует на появление своей возлюбленной, а напротив, привстал и, наклонив голову, суетливо перебирает диски и флэшки, Кеша подхватил Мавру. И в тот же миг почувствовал, что рядом с ним стоит Фива, а точнее, ангел, олицетворяющий Фиву, потому что она излучала такой лучезарный свет, которого прежде он никогда не видел. И всё её внимание было приковано не к нему, а к ней.

Мавра обрадовалась, шагнула к Фиве и уже в её объятиях прошептала, что все экстрасенсы, до которых добрался этот лиходей, висят у него на поясе. Теперь они обречены до скончания века скитаться во времени, в будущем или прошлом, он никогда не отпустит их в настоящее реальное время. У него идея фикс – превратить мир материальный в пространство биополей, подобно тому, как они это сделали со своей планетой НеборобеН.

С отчаянностью экстрасенса, овладевшего в ЛИПЯ тренингом концентрации сознания и теперь бесповоротно гибнущего, Мавра явила Фиве свою любимую детскую игрушку.

Нет, это была не кукла, не кошечка и не лошадка. Это была лодочка, в общем-то на лодочку не похожая ни формой, ни содержанием. Какая-то слоистая и вогнутая, как горсть, плашка. С внешней стороны холодная, металлическая, покрытая тёмно-зелёной краской, под цвет абажура на столе. А с внутренней – сделанной как бы из наплыва прозрачной керамики, всегда тёплой, гладкой и чёрной, как антрацит. Это потому, что под керамикой находился слой из совмещённых сеточек, пересыпанных мелкими взблёскивающими, точно икринки, дробинками. Плашка была необыкновенно лёгкой и, наверное, очень легко держалась на воде.

Эту лодочку подарили ей.

Мавра с нежностью, словно на живое существо, посмотрела на маленькую плашку, удобно облегающую горсть. Впрочем, что она? Теперь – всё равно.

Эту лодочку подарила ей мама. Она всегда говорила: «Дорогая Марочка – милая помарочка», в ней приплывёт к тебе твоё счастье. Положишь в неё небесный перстенёк, и всё, что пожелаешь, сейчас же исполнится.

Мавра улыбнулась какой-то далёкой нездешней улыбкой. А у неё-то и перстенька нет. Всё надеялась, что Зиновий подарит. Она быстро взглянула на того, кто всё ещё пребывал в обличье Зоро, и заторопилась, ища Фивину руку. Пусть она возьмёт её лодочку себе, может быть, к ней приплывёт её счастье?!

И Мавра как внезапно явилась, так же и исчезла.

И в это мгновение Кеша почувствовал, что рядом с ним стоит Фива. Он ощутил в её ладони, как бы в своей собственной, теплоту лодочки. Он ощутил её, словно прощальную горсть счастья, подаренного Маврой и ему. И его сердце мучительно сжалось. Он помнит, помнит эти лодочки счастья с самого детства, когда ещё была жива мама.

Уходя, Фива ничего не сказала, но посмотрела так, что ему без слов сказалось: любовь, когда она есть, она всегда в настоящем, реальном времени, и она никогда не кончается.

– Вот видите, коллега, – субъект в обличье Зоро имел в виду внезапное появление Мавры Седниной, – маленькая ошибочка вышла. Гримасы материального мира преследуют даже здесь, в тонкой структуре информационных полей. Я наказан за свою приверженность к гуманизму. (Он искренне восхитился.) До чего же точно подмечено: не делай добра – зла не будет!

Бросив исследовать свой пояс, так называемый Зоро сел, откинулся на спинку стула.

И Кеша теперь точно знал, что любовь как высшее проявление добра этому субъекту недоступна. И подарок Мавры, и присутствие Фивы остались вне его восприятия. Он, видя, не видит главного.

Между тем веснушки на лице так называемого Зоро стали превращаться как бы в капельки пота, которые, лопаясь, конопатили лицо так быстро, что казалось, новое лицо вполне зримо прорастает сквозь прежнюю кожу. Потянуло серой и невыветривающимся запахом нафталина.

Глава 41

Запах серы и невыветривающегося нафталина, ударивший в нос и улетучившийся, не то чтобы привёл Иннокентия в чувство – сообщил, что превращение одного субъекта в другого состоялось. И не посредством отвода глаз, а самым натуральным образом.

Неведомо почему, но Зоро вначале превратился в конопатого Бэмсика в серебряных лампасах и только потом совершенно в иного субъекта. Также коротко стриженного, усатого, с белозубой улыбкой, которой щербинка на зубе придавала особый озорной шарм.

– Что, Иннокентий, обознались? Чик-чик, и подруги Зоро нет – исчезла. А ведь она ещё и свадебная подружка вашей невесты? Но и невесты нет. Благодаря нашим способностям мы создадим тебе другую невесту – истинную королеву красоты. Татуаж, пирсинг – всё будет использовано. Её тело будет исписано разноцветными генетически передаваемыми из рода в род татуировками. Она предстанет летающим и ходячим Эрмитажем – амфибией стихий! Пирсинг носа, языка, пупка, бровей и, безусловно, интимных мест не какими-то там золотыми пустышками, а чипами с начинкой целых электронных наноиндустрий выдвинет её из ряда индиго настолько, что она станет символом молитвенного поклонения. Вот когда мир, да что там мир – миры спасутся красотой! Её красотой!

Удовлетворённо откинувшись на спинку стула, субъект мгновенно успокоился, сказал, что воздействие материального мира как атавизма цепляет и его. Иначе не допустил бы ошибки (lapsus), не вызвал бы сюда бесполезную Мавру. От мусора устоявшихся земных понятий и ассоциаций им, людям индиго , надо как можно быстрее освобождаться.

– Тогда зачем этот маскарад с метаморфозами обличий?

– Наверное, по тем же причинам, по которым мой собрат индиго пренебрегает телепатией и использует в общении обычную человеческую речь.

Он озорно засмеялся.

– Ни за что не догадаетесь, чем мне нравится допотопная людская речь. Представьте себе – у людей есть секреты. Конечно, для нас все их секреты – это секреты Полишинеля. Но зато как остроумно! Люди не понимают, что скрывать коварство – также коварство (fraus est celare fraundem). Свои секреты они шифруют, изобретают шифровальные коды. А в обыденной жизни, передавая секретную информацию, переходят на шёпот. Можно и я, с вашего разрешения, перейду на шёпот?

Скоро, совсем скоро астероид Фантом уже в шестой раз приблизится к Земле. И Земля, её материальная суть, будет взорвана, но не астероидом, нет. Не так страшен чёрт, как его малюют! А вот точное попадание в ядерные запасы и как результат необратимая ядерная реакция – бэмс или бэмсик!

Субъект опять весело засмеялся.

– Всё-таки надо признать, что в своей речи люди кое-чего достигли. Образность, афоризмы, пословицы в телепатическом общении абсурдны, а так – даже приближают к мысленной, то есть телепатической, речи. Двойственность – великая сила.

Он посерьёзнел, словно сбросил маску.

– Причиной космического катаклизма станут обычные мерзкие людишки. Людишки, напопридумавшие столько ядерных бомб, что уже сегодня можно шесть раз расколоть Землю и, как говорится, пустить её по ядерному ветру. Да-да, обычная рядовая детонация. А этого-то мы, индиго , никак не можем допустить. Всё должно произойти в определённом и строго очерченном нами русле. Мы воссоединим биополе нашей родной планеты НеборобеН с биополем Земли. Мы наконец осуществим то, чего хотели наши пращуры, но не смогли.

Кеша почувствовал, как волосы на голове зашевелились. Он вдруг понял, что все эти временны́е полости  – отработанный материал. Именно с этого начиналось освоение Земли великими пращурами. Понимая, что Земля живая, они сохранили её облик. И Земля устояла, предоставила свои земные оазисы тем, кто когда-то спас её. Индиго потому и сохранились среди людей, что Земля прониклась ими. Она чувствует их двойственность, она опасается человека в человеке, но всё-таки она прониклась ими. Они стали частью её образа. Субъект прав, при таком огромном количестве ядерного оружия человечеству не понадобится никакого столкновения с астероидом. Зачем? Достаточно будет одной спички, чтобы всему и вся погибнуть в считаные секунды. Ныне каждая страна мечтает создать ядерное оружие, чтобы войти в ядерный клуб. Уже появились страны, шантажирующие всех своей принадлежностью к ядерному клубу, а этого не должно быть. Любое оружие массового уничтожения людей должно быть сведено к нулю и не давать никаких преимуществ.

Легенда соловецкого узника Димитрия о предотвращении Конца света , которую вспоминал отец и которую знают в экзотерическом обществе Спаса, – это не придумка. Это закодированная суть, которой надо придерживаться индиго . А они с Фивой соблазнились. И вся их лаборатория ЛИПЯ, и служба СОИС ищут спасение в сверхчеловеке. Но что такое сверхчеловек, если не будет матушки-Земли, матушки-природы? Для субъекта, меняющего свои обличья как перчатки, и главный посланец Бога, Архистратиг Михаил – не что иное, как остаточное электричество. Скоро им всем, чтобы обратить на себя внимание, нужны будут не простые ангелы, а что-нибудь в лапсердаке, что-нибудь в бушлате и малахае и непременно в галифе и тяжёлых ботинках.

Но что он может один? Один в поле не воин. Один – это же капля в море. Разве что-нибудь изменится от того, что он один будет придерживаться истины?! Тут нужно, чтобы один за всех и все за одного, как за самого себя. Однако вполне возможно, что он только потому и индиго , что все его сверхспособности даны ему, чтобы начать с себя. Ведь не случайно же святой Серафим Саровский говорил: спасись сам и возле тебя спасутся десятки. А там, где десятки, – там уже и тысячи. А где тысячи – там уже и миллионы.

Всё это одним всеохватным просверком озарило сознание Иннокентия, и он твёрдо сказал:

–  Один за всех и все за одного.

– Нет-нет, ни в коем случае, дорогой мой Кеша! Это философия страха. Вы пугаетесь по-земному, как простой обычный человек, а вы – индиго . К тому же находитесь в биопольном пространстве.

– Вы уже узнали моё имя? – неискренне удивился Иннокентий.

Конечно, он понимал, с кем разговаривает, но таким способом хотел отстраниться от собеседника, тем более что его фамильярность теперь особенно коробила.

– А что, это тоже секрет? – как бы пугаясь, спросил субъект.

И тогда Иннокентий заметил, что они не знакомились и тем более не пили на брудершафт.

– Ну зачем же так строжиться? Моё полное имя ППЗ, пэ-пэ-зэ.

– Может быть, КПЗ, камера предварительного заключения? – грубо уязвил Иннокентий.

Субъект, не скрывая весёлости, которая ещё больше усилила превосходство, признал, что в такой расшифровке его имя было бы, пожалуй, точнее, но в земной жизни его всё-таки чаще величали Председатель Правительств Земли, или Председатель.

– Я полагаю, что ядерные заряды взорвёте вы! – сказал Иннокентий.

– Ну что вы, дорогой собрат, вы мне льстите. Конечно, при столкновении с булыжником, подобным Фантому, всё возможно. Но это, как я уже говорил, факт второстепенный – люди уничтожат себя сами. (Он кивнул в сторону зомбированных сущностей.) Ведь они ничем не отличаются от этих, уже устроивших себе суицид.

– И всё-таки вы хотите принять непосредственное участие в уничтожении планеты, – уверенно сказал Иннокентий. – Произвести взрыв.

– Только из врождённой гуманности. Так сказать, предоставлю людям указующие вехи для их устоявшихся представлений. Кстати, люди уже много раз были на грани самоуничтожения. То у них на главном приборе вдруг западала кнопка, то глючил главный компьютер, то на радарах возникали летящие со стороны противника самолёты с ядерными бомбами, которые на поверку оказывались не более чем журавлиной стаей.

Извините, Кеша, но я вновь перейду на шёпот.

К сожалению, великому сожалению, вы не хотите понимать, что, презирая людей, я им симпатизирую. Да-да, симпатизирую! В некотором смысле исправляю родословную.

«Один за всех и все за одного!» Это очень, очень ошибочная идея! Она была хороша, когда были мушкеты и шпаги, но в наш век это глупая идея. Вспомните профессора Бреуса – есть геометрия Евклида (она применима для ограниченных пространств), а есть геометрия Лобачевского. Вы хотите вместить геометрию космоса в постулат – один за всех, все за одного. Это колоссальное заблуждение.

Он, Председатель, очень сожалеет, если смена его обличий натолкнула Иннокентия на столь ошибочную мысль. Он мог бы сказать ему, что менял свои обличья ему в угоду.

В некоторых религиозных кругах, разумеется экстремистских, бытует даже постулат: все люди – скоты. И имеют человеческую внешность только для того, чтобы им, экстремистам, было приятнее беседовать с ними, скотами. Нет-нет, он этого не придерживается и даже осуждает такой подход – попахивает примитивизмом, псевдонародной чапаевщиной. Легендарный комдив тем и отличался, что любую глупость оборачивал в свою пользу. Но вся беда в том, что от глупости нет никакой пользы. Впрочем, некоторые скоты приписывали и приписывают Чапаеву глупости, которые за ним никогда не водились.

Эврика, опять двойственность – вполне возможно, что и Василий Иванович Чапаев был индиго ! (Весело восхитился субъект.) Стало быть, какая-то истина есть в чапаевщине?! Есть. Но он осуждает такой подход.

На самом деле он явился в образе Зоро, чтобы напомнить Кеше, как они вместе пошли на обман. Как здорово, как красиво обманули всех. Даже индикаторы лжи не устояли. Вот что такое, когда они вместе, когда в тандеме. Вот что такое, когда лжёшь в удовольствие!

Да, он не будет скрывать – хотел использовать данный пунктик Инютина, но пунктик оказался слишком слабым и несущественным. Оказывается, в мире всё-таки существует святая ложь. Он сообщает это с прискорбием, потому что всё, что разрушает тандем, – прискорбно.

– Опять двойственность, но раз она не восхищает пэ-пэ-зэ, будем считать, что её нет, – явно иронизируя, сказал Иннокентий, но так называемый председатель Правительств Земли не уловил иронии, то есть на полном серьёзе воспринял: если что-то его не восхищает, то этого «что-то» просто нет.

– А как же образ Бэмсика и других? – кивнув на ковбойский пояс, сказал Кеша.

Сказал, и вновь как бы просверком озарила мысль: все, кто на поясе пэ-пэ-зэ, – это только остаточное электричество биополей, полные образы личностей отсутствуют.

С этого момента Иннокентий остро почувствовал, что так называемый пэ-пэ-зэ ищет удобного случая расправиться с ним. И это место подобрано не случайно. И не случайны меняющиеся обличья. И разговор о допотопной людской речи. Всё, всё здесь заготовлено загодя, и отступление исключено: или – или.

И он вспомнил, как, возвращаясь из дому, впервые очутился на этом замечательном холме. Именно тогда чудесная троица с великолепным мальчиком Адамом сообщила ему, что так называемый город будущего с летающими тварями он увидел как раз с места, на котором когда-то произрастало вечное дерево.

А потом они были здесь вместе с Фивой, и вечное дерево , которое стало деревом их вечной любви , венчало этот холм. И они смотрели на него как на парадную входную дверь в новый мир. А теперь здесь только столик с зелёным абажуром, они с пэ-пэ-зэ и ещё дёргающиеся и вскрикивающие сущности, присутствие которых только усиливает тягостность пустоты непонятно куда бегущего времени.

Между тем пэ-пэ-зэ распространялся, говоря, что образ Бэмсика – это его родной образ. А родной образ, как родной язык, запечетлевается в сознании отдельно от всех приобретённых. И он явил его Кеше, чтобы он вспомнил их встречу в кафе «Сталкер». Он желает, чтобы Кеша был ему братом.

И тогда Иннокентий сказал, что братом Бэмсику он никогда не будет, потому что слишком хорошо помнит их так называемую встречу. И состязаться с ним остережётся, потому что этот столик вовсе не столик, а замаскированный портал, врата ада, вход в астероидный пояс, в который превращена когда-то цветущая планета НеборобеН. И этот ковбойский пояс – жалкое подражание.

И сейчас же из груди пэ-пэ-зэ выдвинулся компьютер с шарообразным, напоминающим стеклянную голову, объективом, экран которого находился внутри, и в нём, проницая друг друга, скользили изображения какой-то другой жизни.

– Мы знали, что тебя нельзя соблазнить, ты нашёл истину, которой решил следовать. Ты слишком стал человеком. Но не это печалит нас – мы не можем вырвать тебя, индиго , из нашего круга.

Мир расширился, и в бегущих сверкающих брызгах материи он стал сбегаться в тестообразную, изнутри кипящую массу, которая, вспухая, лопалась и, разлетаясь мерцающими звездочками, опять соединялась в живую шевелящуюся массу.

– Вы хотели использовать Землю как строительный материал для возрождения планеты НеборобеН. Но она живая, и не мы ей дали жизнь. Мы на ней только гости. Истина не в силе, а в правде. Один за всех и все за одного, как за себя индиго .

– Ты слишком стал человеком. Ты исключён.

Кеша почувствовал, что земля заколебалась, и всё вокруг померкло, и он, упав, летит по бесконечному живому пространству сквозь мириады лучащихся звёздочек. И он закрыл глаза. И в ту же секунду услышал приближающийся железный вихрь допотопной электрички. Вихрь накрыл его, и он с горечью подумал, что не хочет ни будущего, ни прошлого, ему хочется быть рядом с Фивой. А ветер всё шумел и шумел, и он открыл глаза.

Вначале ему показалось, что его живой полёт сквозь мириады звёздочек продолжается. Но потом он понял, что ветер шумит в ветвях. Что звёздочки – это просветы между мириадами листьев гигантской кроны огромного дерева. Да, он узнал его – вечное дерево. Их с Фивой дерево вечной любви , которая всегда в настоящем, которая никогда не кончается.

Глава 42

Богдан Бонифатьевич проснулся с каким-то реальным ощущением, что он вот только что был на свадьбе аспиранта Инютина. У него как бы с похмелья кружилась голова, и он позволил себе с утра испытанное средство – стопку коньяка. Стопка не принесла облегчения. Он был взволнован – вот только что выслушал от матери массу упрёков и причитаний. Лучше бы уж отчитала его.

Оказывается, по её представлениям, он в течение ночи куда-то отлучался, не соизволив предупредить её. А когда вернулся, почему-то молчком прошёл мимо комнаты и даже не стукнул ей в дверь, чтобы она не переживала.

Может, он решил ввести в доме новые порядки, тогда тем более должен предупреждать. Какая бы она ни была, но она – мать.

Богдан Бонифатьевич, желая прекратить вздорность обвинений и, главное, стараясь успокоить её, сказал, что не предупредил из-за обычной своей рассеянности. Но лучше бы он ничего не говорил, потому что вызвал у матери ответную жалость и сочувствие. Именно жалость и сочувствие больше всего и расстроили.

Никуда Богдан Бонифатьевич не отлучался, прилёг в своём кабинете и уснул, причём дверь всю ночь оставалась приоткрытой. И он вдруг понял, что причина материнских обид не в избытке холестерина, с которым она ведёт постоянную борьбу, а в слабеющей памяти, за которой стоит уже не холестерин, а безжалостная человеческая старость. И ему стало грустно, он расстроился. А потому пошёл не на кафедру, а в лабораторию – там, среди молодёжи и опытов, он быстро придёт в себя.

Обстановка в лаборатории действительно не располагала к грусти и тем более рефлексиям. Постоянное жужжание электромагнитов. Мигание разноцветных лампочек и светодиодов, возвещающих о температуре, влажности и давлении в приборах и внешней среде. Мелодичные звуковые сигналы – всё это как бы разговаривало между собою, исподволь втягивало в своё общение посвящённых.

Богдан Бонифатьевич машинально снял пальто, ему показалось, что Властелин колец включён. Очевидно, после вчерашнего коллоквиума позабыли нажать на красную кнопку. Правда, в последнее время этот «хитрец» приспособился подменять гамму цветов всех светодиодов и начал нахально вмешиваться в процесс отключения. И опять первой, кто обратил внимание, была Мавра Седнина. Хороший экспериментатор из неё получится. Да что там получится – получился.

Вешая пальто, Богдан Бонифатьевич увидел генеральский мундир с погонами генерал-лейтенанта. Полковник просил дать «понюхать» его Властелину колец , то есть просканировать прибором, проникающим в тонкое пространство биополей. С какой целью – не сказал. Но это и не важно, потому что в данном случае любое сканирование интересно. Они составляют в некотором роде таблицу Менделеева, дающую представление о сканируемых предметах, так сказать, с точки зрения Властелина колец. Тут, как говорится, любое лыко в строку.

Богдан Бонифатьевич взял мундир и, не снимая с плечиков, повесил в зоне рефлекторного зеркала. Он решил, что раз Властелин колец включён – сам произведёт сканирование. Однако отвлёк телефонный звонок, беспокоилась тётя Мавры Седниной. Оказывается, с вечера племянница зашла в свою комнату. А поутру, она заглянула к ней – её нет, а постель разобрана. Такого ещё не бывало, чтобы Мавра, уходя, не заправляла постель.

Как мог Богдан Бонифатьевич успокоил тётю – молодёжь, возможно, Мавра зашла к подругам и у них заночевала или поехала домой, в Великий Новгород. Во всяком случае, как только она появится в лаборатории, он попросит её позвонить тёте.

Только что положил трубку, опять звонок, и опять те же беспокойства, но уже мамы Зиновия Родионова – сын куда-то пропал. Тут уже Богдан Бонифатьевич не упустил возможности, козырнул осведомлённостью. Мол, вот только что звонила тётя Мавры Седниной, и у неё та же проблема – племянница исчезла. А насколько известно ему, Богдану Бонифатьевичу, и Мавра, и Зиновий неравнодушны друг к другу. И, кстати, никогда не скрывали этого.

Осведомлённость научного руководителя как-то не так задела материнские чувства. В трубке подозрительно звонко дзинькнуло, будто стакан упал на кафельный пол.

– А мне известно, что они неделю назад поссорились.

– А вчера ночью помирились, – весело ответствовал Богдан Бонифатьевич и посоветовал матери созвониться с тётей Мавры Седниной и во всех аспектах обсудить эту тему.

Но, очевидно, его совет не был воспринят должным образом, в трубке возникли короткие гудки. Впрочем, они нисколько не обидели Богдана Бонифатьевича, а, наоборот, подняли настроение, и он тут же позабыл о звонках.

Он подошёл к Властелину колец , который продолжал подготовительный обсчёт заданной программы, и невольно подумал – умная машина. Умная-то умная, а вот сейчас Богдан Бонифатьевич кликнет по столбику бегущих цифр, и электронный импульс, заряженный его волевым усилием, отбросит подготовку и сразу приступит к сканированию.

Подойдя к клавиатуре, выставленной на приборе, он уже и руку занёс, вновь зазвонил телефон. И опять та же проблема с другим аспирантом – нигде нет, исчез, а с вечера вместе с родной женой укладывался. И смех, и грех, но когда то же самое произошло и с третьим, и с четвёртым, и с пятым аспирантом, то есть практически со всеми его экстрасенсами, Богдан Бонифатьевич обессиленно сел за трёхэтажный стол, как раз с зеркальной полочкой Властелина колец , и обхватил голову руками.

Он вспомнил недавний разговор с матерью и поразился своей твердолобости. Теперь его не удивляло исчезновение аспирантов, он точно знал, что они задержались на свадьбе аспиранта Инютина. Только где эта свадьба? Разумеется, в кафе «Сталкер», но в каком конкретно дне? Надо позвонить полковнику Акиндину. Именно ему, его не было на свадьбе.

Богдан Бонифатьевич с трудом достал мобильник, но набрать номер не смог, не попадал на нужные кнопки. Дрожали не только руки – всё тело как бы вибрировало. И тогда он решил набрать номер через компьютер Властелина колец.

– Господин полковник, на связи профессор Бреус.

– Да! Полковник Акиндин внимательно слушает.

Голос полковника был твёрдым и чётким, словно он стоял рядом.

Твёрдость начальника СОИС МГУ подействовала на профессора успокаивающе (руки перестали дрожать), но чёткость несколько смутила. Он почти машинально спросил:

– Вы где?

– В будущем. На очередном совещании оборотня. Прямо у двери в актовый зал. Зал федеральной СОИС, – по-военному конкретно отрапортовал полковник.

В каком будущем?! – мысленно вскинулся профессор. И почувствовал мелкую дрожь, но не в руках – вибрировали внутренности. Вибрировали где-то в животе. Он взглянул на окошки датчиков Властелина колец  – всё в порядке, прибор не показывает, что полковник в биопольном пространстве.

– Слушайте, Агапий Агафонович, – с усилием подавляя внутреннюю дрожь, сказал профессор. – Все эти сущности в биопольном пространстве – это остаточное электричество. Слышите – остаточное!

– Не волнуйтесь, Богдан Бонифатьевич, я всё уже знаю-с, – твёрдо ответил полковник и, явно обращаясь уже не к профессору, а, очевидно, к сидящим в актовом зале, зычно крикнул. – Председателю комитета СОИС срочно на выход – ждём-с!

Строгий голос приказа не допускал кривотолков, а проскользнувшие металлические нотки содержали в себе не только и даже не столько угрозу – они придавливали кровавой расправой. Расправой неминуемой и быстрой, как просверк адмиральского кортика. Особенно это холодное, как бы покрытое изморозью «ждём-с»! Ползучее и сипяще слившееся с треском Властелина колец .

Богдан Бонифатьевич поднял голову и обомлел. Из сомкнутого кольца, в котором во время экспериментов доводилось не раз видеть туманные завихрения, может быть биополей (теперь он не был уверен), выползал огненно светящий шар. Он искрил и, потрескивая, разрастался. Он разрастался толчками, словно кто-то невидимый надувал его изнутри. Плазма! – ошалело констатировал профессор. – Если так, то кирдык приборам! О себе он не успел подумать.

Богдан Бонифатьевич очнулся дома в постели. Не помня себя, он жалостливо:

– Мама, мама!

– Что, Богдан?

Мать называла его имя по-украински, с ударением на первый слог. Она держала коньячную бутылку, как гранату.

– Опять прошмыгнул и сразу в постель, – уличила она его и красноречиво показала бутылку: – Опростал.

Тяжело прихрамывая, направилась к двери, оставив на тележке полную стопку коньяка и с детства любимую шоколадную конфету «Ласточка». В дверях остановилась.

– Телефон разрывался – все твои пропавшие аспиранты нашлись, не хуже тебя обнаружились в своих постелях. – Постояла. Вспомнила. – Ректор звонил и этот… кажется, министр по науке. Просили не отчаиваться, твои лаборатории временно опечатали секретчики. Агитировали маленько отдохнуть, сходить в отпуск, съездить в Чечню или Ингушетию, а нет – в Дагестан, на Каспий, там сейчас хорошо.

Мать призналась, что наябедничала на него – три года в отпуске не был, никакой личной жизни. Она заковыляла по коридору, не замечая, что думает вслух.

– И чем только эти военные занимаются, наплодили терроризма под самым носом, а простой человек надеется на них. Надеется, мучается и страдает.

– Боже мой, боже мой! – растроенно прошептал Богдан Бонифатьевич и, неопслушными пальцами развернув конфету, как-то очень ловко, лёжа на боку, опрокинул в себя полную стопку коньяка.

Вместо эпилога

Агапий Агафонович прикорнул в шезлонге на открытой террасе. Весеннее солнце заметно пригревало, и он уснул, выронив папку с бумагами. Люси осторожно, чтобы не разбудить мужа, собрала листки и аккуратно вложила в папку. Она точно знала, что эти исписанные листки никакие не мемуары – донесения. И зачем только Агапушка обманывает её?

Нет-нет, она не заглядывала в исписанные листки. Приученная к бдительности, она, наверное, даже под пистолетом не стала бы их читать. Больно надо! Бдительность и ещё раз бдительность, неустанно повторяла она вслед за мужем, и с годами эта формула жизни вошла в плоть и кровь.

В том, что это непременно донесения, пуще всего её убеждало чувство жены. Чувство жены ответственного работника и, конечно, какое-никакое, а знание – в такой серьёзной конторе, как у Агапушки, донесения всегда писались, пишутся и всегда будут писаться только от руки.

В гостиной у камина зазвонил телефон. Какая огромная дача, прямо настоящий дворец, счастливо подумала Люси и побежала к телефону. Она не могла привыкнуть, что её Агапий генерал-лейтенант в отставке.

Телефонный звонок нарушил дрёму Агапия Агафоновича. Он тоже не мог привыкнуть к государственной генеральской даче. Неужто он попал в номенклатуру? Возможно, временно, перед поездкой за «бугор»? Пусть хоть Люси маленько придёт в себя.

Он прислушался к телефонному разговору. Люси болтала, но тщательно подбирала слова – генеральша. Когда коснулась его, сказала с отчётливой гордостью – Герой отдыхает. Что это за правило она взяла – Герой пишет, Герой читает, Герой смотрит в небо? Агапий Агафонович подумал, что надо бы ей подсказать – быть скромнее. Но тут же и отбросил эту мысль. Со временем лишнее само отпадёт и отсеется, как шелуха, – пусть маленько отойдёт. Он ведь и сам никак не привыкнет к происходящему.

Примерно неделю назад, а именно пятого мая, привезли Агапия Агафоновича из тюрьмы. (Не будем уточнять из какой.) И поселили на генеральской даче. Люси обрадовалась не столько даче, сколько его появлению. Она чувствовала, что он окружён какими-то враждебными силами, а ей говорили, что он в командировке. Говорили, что инспектирует какие-то очень важные казённые объекты.

Ни дать ни взять ровно полтора месяца «инспектировал», подумал Агапий Агафонович и невольно погрузился в свежие, ещё не отболевшие воспоминания.

Вначале его, как простого гражданского, поместили в камеру для подследственных – три человека на койкоместо. Он даже не предполагал, что есть такие камеры: параша и кормушка рядом, вонь, духота, сырость. И они, красавцы (сказать заключённые язык не поворачивается), полуголые, потные сидят, как сельди в бочке.

Он по наивности посчитал, что угодил в эту плотно заселённую камеру как особо отличившийся, – ничуть не бывало. Пять объектов сменил (очевидно, заметали следы за ним), всюду одно и то же. Российские тюрьмы тем и знамениты, что даже самого отпетого негодяя заставляют помыслить о бренности жизни. Настраивают на философский лад, приобщают к великой мудрости: уймись человек, усмири гордыню, помни: как бы ни было плохо, а всё может стать ещё хуже. Диалектика!

За полтора месяца так называемых инспекций Агапий Агафонович вкусил диалектики по полной программе. Поначалу настроение было ни к чёрту, думал, если выберется живым, встретится с омбудсменом. Но потом передумал.

Слово-то какое нехорошее, не русскими придумано, без внутреннего понимания сути. Ты этому омбудсмену доверишься, а он пойдёт и даже не за понюх табаку, а за так иностранцам продаст.

Передумал Агапий Агафонович встречаться с омбудсменом. К тому же где-то на третий день повеселее стало, даже азарт появился. Например, вертухаи приносят тебе тяжёлый гнилой «арбуз» – надорвались от тяжести. А ты в ответ, как ни в чём не бывало, им свою «тыкву» выкатываешь – нате, кушайте на здоровье!

Уже в своей родной Лефортовке что придумали: ни с того ни с сего обнаружили у него дизентерию. Никакой дизентерии, конечно, не было, но как докажешь?! Они же нарочно такое придумывают, чтобы из равновесия вывести, чтобы ты рвал и метал.

Ну, раз дизентерия, надо подследственных спасать. Выгребли его из общей камеры – и в изолятор, к сумасшедшим.

Один весёлый попался, всё норовил показать в натуре, как он мраморную столешницу разбил на голове у начальника смены. А другой – чёрный, как цыган, – Павлом Глобой прикинулся. Предрекал неизбежный финансовый кризис, планетарное правительство, выбранное из левых, и, естественно, Третью мировую войну как очаг всемирного освобождения человечества. Для затравки всегда начинал с момента, как у него спинной мозг вытягивали. Разбудит среди ночи, а Весёлый уже тут как тут, как живой муляж участвует, иллюстрирует процесс. Надо признаться, что вытягивание спинного мозга – зрелище не для слабонервных.

Тогда-то Агапий Агафонович впервые свою «тыкву» выкатил. Разбудил сокамерников среди ночи и давай рассказывать про надвигающийся и неотвратимый космический удар астероида. Про оборотня Бэмсика. А на третью ночь, когда рассказал, как вместе с милыми энергетическими созданиями за таковых принял своих сотрудников Наумова и Кимкурякина, принародно стащил с трибуны и повязал ремнями самого председателя комитета СОИС, тут уж у сумасшедших полностью крыши снесло.

Весельчак в подражание Агапию Агафоновичу, словно и он присутствовал при экзекуции, стал прыгать по кровати и кричать благим матом: ты Змей Горыныч, ты змей-с, а не Председатель! Потом горестно всхлипнул и, закрывшись локтем, под кровать юркнул.

А прогнозист-астролог, истребитель спинного мозга, вообще с катушек слетел. Стал биться головой о железную дверь – всю тюрьму среди ночи на ноги поставил.

Агапия Агафоновича, точно буйного, срочно отсадили от тихих. В камеру-одиночку определили. Наконец-то дошло, что он постепенно, но всех их своими «тыквами» низложит. Вот уж где отдохнул от души. Потом, конечно, подсаживали всяких. Как же без этого в родной комитетской тюрьме? Да только это была артель «Напрасный труд». Он уже вкусил «арбузов» и стал к тому времени настолько матёрым диалектиком, что с обзорных вышек даже на изолированной прогулке следили исключительно за ним.

Как-то подсаживают к нему весьма вёрткого и любознательного хлопчика лет под сорок. И всё у него не вопросы, а вопросики. Агапий Агафонович попросил хлопчика, чтобы он, когда спрашивает, непременно смотрел ему в переносицу, мол, тогда вполне возможно, что он и ответит на все вопросики. Хлопчик остроумный попался – а как быть, если Агапий Агафонович будут лежать на спине? Буду лежать на спине – нагнись и смотри. Нагинается он, а полковник, не будь дурак, двумя руками схватил его за шею и что было мочи давай душить. Хлопчик аж посинел, бедняга, трепещет, как рыбка в садке, а ни крикнуть, ни пикнуть не может.

Спихнул его на пол, как барахло, а когда очухался, сказал ему: заруби на носу, вопросик, полковник Акиндин видел нечто . К вечеру хлопчика след простыл. Отстали.

Они-то отстали, но он до того проникся этим нечто , родная Люси спрашивает: что такое он совершил, что три страны разом (США, Франция и Япония) представили его к своим государственным наградам? Так он и ей, родной жене, сказал – совершил нечто-с. Совсем уже заматерел как диалектик. А что он мог сказать – Гарвардские изобретатели постарались?!

Агапий Агафонович подумал, что пора браться за мемуары. И взялся бы, но вместо мемуаров опять и опять получаются донесения: от Акиндина – Акиндину. Видимо, не созрел ещё. Теперь, когда Председателя комитета СОИС перевели на другую работу, якобы более ответственную (какую – он не знает), поговаривают, что его, Агапия Агафоновича, отзовут с заслуженного отдыха.

Хотя конкретной необходимости нет. Астероид на поверку оказался самовзрывающейся кометой, которая почему-то сама по себе взорвалась на сотни самовзрывающихся мини-комет, так что для Земли Фантомас не представляет опасности.

С точки зрения современной науки произошёл необъяснимый космический фейерверк. А вот с точки зрения Агапия Агафоновича, этот космический фейерверк напрямую связан с исчезновением Бэмсика. Только кто его будет слушать? Он на заслуженном отдыхе.

Что касается Наумова и Кимкурякина – уволились из СОИС, подались в предприниматели. Но об этом он знал, ещё находясь в одиночке. Все информаторы, естественно, законсервировались.

Экзотерическое общество Спаса при андреевской церкви распалось, новый патриарх (образованнейший архипастырь) отменил, перевёл отца Василия настоятелем в какую-то другую церковь, но с тем же великим именем Спаса.

Относительно профессора Бреуса Люси узнала: вернулся из отпуска свеженьким, подтянутым – отдыхал в Крыму у родственников. Из Америки ему пришло приглашение в Гарвард. Но он отказался. Слава богу, ещё не перевелись в России прозорливые люди, предложили возглавить недавно организованную кафедру рационального природопользования с новым, почти мистическим взглядом на Землю как на живую уникальную особь. Всех своих аспирантов профессор забрал к себе.

ЛИПЯ пока опечатана, может быть, ждут его, Агапия Агафоновича? Хорошо бы. Если отзовут с заслуженного отдыха, то он уж точно поверит Гарвардским изобретателям, что Земля всегда реагирует на его вектор жизни, причём реагирует в его пользу.

Пригревшись на солнышке, Агапий Агафонович отложил папку и, наслаждаясь майским деньком, совершенно бездумно устремил свой взор вверх, в космические дали индиго.

В гостиной вновь зазвонил телефон. Люси взяла трубку и сразу повеселела: с чем-то соглашалась, что-то мягко отвергала, потом долго слушала и вдруг произнесла с гордостью:

– Герой смотрит в небо.

Агапия Агафоновича отозвали с заслуженного отдыха ровно через пять лет, день в день, пятого мая.

Мировой финансовый кризис путал карты, требовалось Планетарное Правительство, решили начать со стран «двадцатки».

Как ни странно, но вернул на работу генерала Акиндина бывший председатель комитета СОИС. Судя по кратким сообщениям электронных СМИ, он и на новой работе набрал небывалую силу. Из-за «бугра» на него посматривали с опаской, но и с надеждой. Он поручил генералу лично контролировать работу ЛИПЯ при кафедре рационального природопользования. Все прежние аспиранты профессора Бреуса, теперь члена-корреспондента РАН, стали кандидатами наук. Не было только Три-И, Иннокентия Иннокентьевича Инютина, но к генералу уже поступили сведения (не в пример прежнему, быстро и чётко работает СОИС).

Ныне по осени видели Инютина с семьёй в черниговской церкви Рождества Пресвятой Богородицы. (Заготавливали целебные травы и коренья в районе Горного Хутора.) Он и она – достойная пара, молодые, синеглазые, в голубовато-золотистых плащах с капюшонами. Но особенно обращал на себя внимание мальчик лет четырёх – развит не по годам. Рассказывал тамошнему настоятелю отцу Александру о беседе Иисуса Христа, когда Он ещё был подростком, с местными, иерусалимскими пастырями. Рассказывал так убедительно и хорошо, словно сам присутствовал при этой беседе.

В обиходе мальчика называли то ли Ваня, то ли Гриша, но в паспорта родителей он вписан как Адам.
Копии паспортов Иннокентия Иннокентьевича Инютина и его жены Фивы Феодосьевны Инютиной, урождённой Флоренской, лежали на генеральском столе Агапия Агафоновича Акиндина.

Примечания

1

Служба охраны интеллектуальной собственности

2

Очкур – закуток. ( Прим. авт. )

Content

Слипенчук Виктор Трифонович Звёздный Спас

Виктор Слипенчук Звёздный Спас

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Часть третья

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть четвёртая

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть пятая

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Вместо эпилога