Слипенчук Виктор Трифонович

Свет времени (сборник)

Виктор Слипенчук

Свет времени

©Слипенчук В., 2009

©Издательский Дом «Городец», 2009

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора

Что такое поэзия?

Сорок три года назад [1] с трибуны семинара молодых поэтов Алтая было сказано, что поэзия – это редчайшее изобретение, которое, если случается, то без него уже не обойтись. Более того, представить невозможно, что ещё вчера этого изобретения не было.

Поэт Марк Соболь внёс поправку – не изобретение, а открытие (в семинаре участвовали в качестве руководителей некоторые московские и ленинградские поэты).

Возник импровизированный диспут. Никто не отрицал, что поэзия – открытие, но и акт поиска открытия некоторые семинаристы объявляли фактом поэзии. Я не хочу подвергать сомнению ответы 43-летней давности, для меня очевидно, что каждый человек, любящий поэзию, находит ей своё объяснение. Слава Богу, мы ушли от официоза, когда один критик-вождь мог навязать всем без исключения свои воззрения. Другое дело, что, подготавливая данный сборник, я обращал внимание на качественность времени в стихах. Проще говоря – устарели они или интересны и сегодня. Тут поневоле вспоминается предположение замечательного русского астронома Николая Александровича Козырева о том, что источником звёздной энергии является не что иное, как время. Помимо пассивного, геометрического свойства длительности, измеряемого часами, оно обладает ещё и активными, то есть физическими свой ствами. По Козыреву, время – явление Природы, а не просто четвёртое измерение, дополняющее трёхмерное пространство. То есть время является источником энергии звёзд, в том числе и Солнца. Именно поэтому наша Вселенная практически не стареет и всегда молода.

Так и Поэзия.

И ещё – это мой первый поэтический сборник. В основе его – стихи, написанные с 1963 по 1968 годы. Что касается стихов, написанных в другое время, – они обозначены соответствующей датой.

Тысячелетие и миг.

Песчинка и планета.

Во всём проявлен Божий лик.

Во всём дыханье света.

Здравствуй, Простор широкий!

Здравствуй, простор широкий!

Сидел я на обочине дороги,

Среди полей, угасших без воды,

И длинный день,

Как порожняк, в итоге

Бесславно уходил из Кулунды.

Районный «газик»

Пропылил сторонкой.

Я видел озабоченные лица

И не приметил сразу жеребёнка,

Явившегося вместе с кобылицей.

Они шагали медленно и грустно,

И кобылица глаз не поднимала,

Хоть обещанье сына —

Быть послушным,

Она, как мать, всецело одобряла.

Ей было стыдно

За свои бега,

Ведь не она ль ребёнку обещала,

Сводить его на сочные луга,

Где в молодость свою она гуляла.

Откуда знать ей было, кобылице,

Про новую политику страны,

Про орден

В председательской петлице —

За освоенье трудной целины.

Они прошли,

Остановились – дважды

Она глядела долго вдоль межи.

Потом заржала тихо и протяжно,

Как будто вопрошала: подскажи —

Ты ж – человек,

Ты понимаешь больше…

И уронила крупную слезу. —

Как объяснить ей,

Что и я лишь лошадь

В политике, которую везу.

«Человека пытали в застенках советских…»

Человека пытали

В застенках советских —

Заставляли признаться в измене.

А на улицах май встрепенулся на ветках

Узким листиком сонных растений.

Человеку казалось,

Что всё это бред —

Люди в форме, звёзды, винтовки,

Но зачем-то лежал на столе партбилет,

Славный отблеск далёкой маёвки.

Человек улыбнулся,

В ресницах глаз

Шевельнулась слеза, оживая, —

В первый раз он не мог,

В первый раз,

В первый раз!

Он не встретил Первое мая.

Человека толкнули прикладом в плечо,

Мотыльки засверкали, как ливень —

У нас могут,

Могут ещё,

По-кулацки врагов ненавидеть.

Только он, Человек,

Вышел сам на бугор,

И теперь не боялся упасть,

И Советская власть стреляла в упор

В Человека,

В Советскую власть!

В этом месте

Пионы сейчас зацвели,

Их приходят школьники рвать,

И не знают они,

Да и знать не могли,

Как далась нам

Советская власть.

«Разойдутся друзья по домам…»

Разойдутся друзья по домам,

Разбредутся домой в полусне.

Расползётся дым по углам,

Словно комнатный плющ по стене.

Я нажму выключатель и – щёлк!

Я включу темноту. И впотьмах

Я услышу шуршащий, как шёлк,

И скрипящий, как пепел, страх.

Всюду страх: на полу, под столом…

Всюду страх, только страх, страх!

И не думая о былом,

Я увижу его – в двух шагах.

И тогда выключатель опять

Я нажму, чтобы выключить то —

Что меня заставляет не спать

И о чём – не узнает никто.

Комсомолу

Под будённовками чубы вспенены —

На портретах иная эпоха.

Комсомольцы, знавшие Ленина,

Нам сегодня без вас плохо.

Комсомол наш сейчас не у дел,

Нынче жирным стал комсомол,

Он от ваших геройских дел

Лишь оставил с графинчиком стол.

Стол, как прежде, накрыт кумачом,

Хотя здесь он совсем ни при чём.

Постарел комсомол, постарел —

Напрокат всем кумач, как камзол,

А ведь раньше шли в комсомол —

Равносильно, что шли на расстрел.

Комсомольцы, покиньте портреты,

Нас в Магнитку введите, как в Храм.

Нужно цену поднять комбилету —

Помогите,

отцы,

нам.

Но портреты живой революции

По райкомам висят

для проката,

И под ними строчат резолюции

Начинающие бюрократы.

Баба-яга

Во деревне – ах, что такое?!

Над сугробами – в дым снега,

Там, где шоркнет своей метлою

Развесёлая баба-яга.

Как несётся, как завывает —

Аж пронизывает насквозь!

Зазывает, с дорог сбивает —

Баба-эх! – Оторви да брось!

Отчего она так веселится?

Не боится – о, вражий дух!

А кого ей бояться? – Милиции —

Из детей, стариков и старух?!

Молодёжь-то в деревне не сыщешь,

С электричеством не найдёшь.

Молодёжью деревни – нищи,

Нынче в городе молодёжь.

Вот и носится, и завывает:

Новоселье – веселья ночка!

Дом ещё один забивают

И причём не на курьих ножках.

Что ж ты, молодость, уступаешь?

Удираешь?

Бежишь? —

Беги!

Но зачем в комсомол вступаешь,

Ты ж боишься бабы-яги?

«Я для тебя взлелеял этот сад…»

Я для тебя взлелеял этот сад.

Весною в нём возможен листопад,

А осенью весеннее цветенье, —

В нём царствует моё воображенье.

Как это просто – увидать в ночи

Полярного сияния лучи.

И ощущать, как сонная вода

Струится с крыш, и тикают года.

И, выбрав улочку,

Идти по ней легко,

И видеть близко то, что далеко.

И встретиться с тобою на пути,

И, повинившись, прошептать – прости!

И вдруг понять:

Тебя уж не обнять,

И не ввести в волшебный дивный сад,

Где живо всё, как много лет назад,

Где все эти цветы воображенья —

Не стоят твоего прикосновенья.

Царь

Какая всё же чепуха,

Нет-нет, так – не годится —

Держать за крылья петуха

И говорить – жар-птица!

Но царь на то, наверно, царь.

Подальше – от греха…

Но как похожа эта тварь

У нас на петуха?!

Рискуют люди головой:

Хоть ты и царь – шалишь,

Но только правду под полой

От нас не утаишь.

А царь всю ночь опять не спал,

Томился от досады —

Он птицу счастья людям дал,

Чего ещё им надо?!

«Набив отцовский патронташ…»

Набив отцовский патронташ

Патронами с «гусиной» дробью,

Я с вечера иду в шалаш,

Поставленный над самой Обью.

Внизу река, среди полей

В сиянье призрачном и строгом

Она, как лунная дорога,

Но тише, слышишь журавлей?

Патроны в ствол, и лунный диск

Уже на мушке покачнулся…

Но выстрел слуха не коснулся —

Ты слышишь журавлиный крик.

И только дома, за столом,

Всё вспоминая понемногу,

Увидишь лунную дорогу,

Услышишь свой ружейный гром.

Выпускникам АСХИ [2]

Я долго думал,

Перед тем, как выйти к Вам:

Что мне сказать

И как держать мне речь.

Хоть жизнь

Не познаётся по стихам,

Гражданский долг мой —

Вас предостеречь

От тех ошибок,

Что ещё во мне,

Как червь, переедают всё внутри.

И если я не лажу по стене,

То это ни о чём не говорит.

Я помню твои стены, институт,

Да и они, наверно, не забыли,

Как вильямцев охаивали тут,

Как вильямцев

За вильямцевство били.

Я тоже был героем этих дней

И целину, как знамя, поднимал —

Боролся за величие идей,

В которых ни черта не понимал.

Скажи мне, институт,

Кому в вину

Свои заслуги ставить – и остыну,

Кому отдать медаль «за целину» —

За превращенье Кулунды в пустыню?

Я знаю,

Ты мне скажешь – не наглей.

Но я бы высек самой острой розгой

Того, кто ныне в эрозии полей

Эрозию скрыл собственного мозга.

От вас, Выпускники,

Я не прошу,

А требую любви и пониманья:

Земли, животных —

И не согрешу,

Что в них основа,

Суть естествознанья.

От них не отступайте никогда.

Природа не прощает самозванства.

И к нам вернётся с хлебом Кулунда,

И мы поднимем сельское хозяйство.

«Бывает, так устанешь за день…»

Бывает, так устанешь за день,

Что, к лагерю добравшись лишь,

У шалаша на лавку сядешь

И, словно каменный, сидишь.

И нету сил расправить плечи,

Снять сапоги, залезть в шалаш,

Где ты ночлегом обеспечен

В уборочный ажиотаж.

И ничего душе не нужно,

Как будто всё уже сбылось.

Однако не заметить трудно,

Что многое не удалось.

Хоть и настырного ты склада,

Хоть и удачно так хитришь,

Что ничего тебе не надо,

Что ты здесь просто так сидишь.

«Ты не из наших был. Пацан…»

Ты не из наших был. Пацан.

Но как-то люди узнавали

И говорили – весь в отца,

С улыбкой руку подавали.

А годы льются, как вода,

Подмыт твой берег – дик и крут.

И нет от прошлого следа,

Тебя уже не узнают,

Но руку всё же подают.

То ль обознались по лицу,

А может, просто в том причина,

то уважение к отцу

Мы переносим и на сына.

Как жаль, загублен он войной,

Ему бы жить, носить медали,

Чтобы не путали с тобой,

Руки тебе не подавали.

Родительский день 1967

Пусть этот день страна забыла

В календари свои внести.

Мы всё равно пришли к могилам,

Покой душевный обрести.

Мы не забыли в скорбном тлене

Далёких, близких и родных,

И люди плачут на коленях,

И я не осуждаю их.

Я сам, как все здесь, плачу тоже

Навзрыд, не зная почему.

Из русских кто рыдать не может —

Войной обучены всему.

Но горем я не упиваюсь,

Я просто плачу от весны.

Сквозь слёзы дядьке улыбаюсь —

Он был весёлым до войны.

Я просто плачу, что устало

Старик лопатку очищает

И после, словно одеяло,

Могилку внука поправляет.

Что, обнажая горечь дней,

На холмик водку льёт юнец

И горько плачет:

Папка, пей,

Пей, папка, вдоволь, наконец.

И тонут в этом плаче беды,

И свято верю, говоря:

Великий праздник День Победы

Совпал с Родительским – не зря.

Пусть он нигде не обозначен

В календарях, что из того?!

Мы в этот день поём и плачем,

Что б не случилось ничего.

«И что ж в глазах у женщины вы видите…»

И что ж в глазах у женщины вы видите,

Когда она в вас смотрит так влюбленно,

Так преданно и так освобожденно,

Что кажется, вот-вот её постигнете,

И тайну тайн сознанием уловите,

И миг, как доктор Фауст, остановите.

А может, вы не видите, не видите,

Что взглядом изучающим обидите

Ту женщину, в чьём сказочном сиянье

Начало и основа мирозданья.

С девчонками, смеющимися свету,

С мальчишками, увлёкшими планету

Навстречу солнцу, к звёздам накренив,

Чтоб видели вы мир, как он красив.

А может, вы её постигли где-то,

Да-да посмели, кто вам возбранит?

Пеняйте на себя, теперь планету

Для вас никто к звездАм не накренит.

«Она лежала тихая, нагая…»

Она лежала тихая, нагая.

Рассвет голубизною изливался

И, словно бы сквозь окна обольщаясь,

Всё ближе,

ближе к ней пододвигался.

Казалось, он нарочно голубел

И лился сквозь проёмы обнаженно,

И, заполняя комнату, звенел

Всё громче,

Всё понятней,

Всё тревожней.

И вот он миг – великое начало.

О, звуков частота

и чистота.

Свет прикоснулся нежно и устало,

И заалели вдруг её уста.

И голоса небесной литургии

Вдруг пролились —

Божественный урок.

Не так ли свет приблизился к Марии,

Когда к ней прикоснулся Бог?!

«Человек на пенсию идёт…»

Человек на пенсию идёт,

И сослуживцы произносят речи,

Короткие, но сладкие, как мёд.

А Человек сидит, сутуля плечи,

В президиуме, словно на суде,

Где выступленья не проходят даром,

Где он – виновник – должен на кресте

Принять любви заслуженную кару.

А между тем весёлые подарки

Преподнесли: рюкзак, набор сетей…

На пенсию, как будто на рыбалку,

Порою провожаем мы людей.

Чтоб не поддаться грусти – мы хохочем,

Цветы и адреса – всё это для

Того, чтоб не сказать нам только: в общем,

Прощай, старик, ты списан с корабля.

«Я в маленьком и сером кабинете…»

Я в маленьком и сером кабинете,

Среди депеш и гербовых бумаг,

Как на необитаемой планете,

Схожу от одиночества с ума.

Мне почтою их в полдень доставляют,

И холод пробегает по спине,

Я их боюсь, и я подозреваю,

Что шлёт их сумасшедший мне.

Бумаги эти я не редактирую.

Я сам для них – лишь галочка пера.

Я только их копирую, копирую,

Как попугай, с утра и до утра.

Мне не покинуть клетки-кабинета,

Он – добровольная моя тюрьма.

Пятнадцать лет учился я на это,

Копировать сошедшего с ума.

Мне страшно, страшно! Но страшнее рокот

Грядущего – кто я и что тогда,

Когда в мой кабинет ворвётся робот

И вскроет вены моего труда?

«Кого винить? Кого мне упрекать…»

Кого винить? Кого мне упрекать,

Что жизнь моя сера, как половик?

Мне б надо оборвать её, пока

Всего на четверть века к ней привык.

Ведь с каждым годом будет всё трудней.

Привычка быть – она не даст уйти,

Она солжёт, что цепь прожитых дней —

Ещё не жизнь, что жизнь вся впереди.

И я не возражу ей, и не вы —

Она сильна. Она – привычка.

Но человек сгорает с головы,

Как самая простая спичка.

И стоит ли себя мне утешать,

Что всё ещё, как старость, впереди —

Если сегодня трудно мне дышать,

Дожившему до двадцати пяти?!

Слово о нетипичных

Наверно, что-нибудь про Русь

Я напишу, когда напьюсь.

Когда не надо будет думать

Типичен я иль мой сосед,

Что по ночам ворует свет.

Причём не то чтоб жажда кражи

Была в крови – ну хоть убей!

А просто он – электрик Саша!

И счётчик всё-таки глупей.

И про соседку бабку Лору,

Что потеряла документ

И ныне ходит к прокурору,

Как нетипичный элемент.

Ах, бабка думала без бед

На пенсии пожить в усладу,

Но не выходит, ищет правду,

А силы нет – и правды нет.

И зря в обиде свой укор

Она возводит на ЦеКа,

Ей нетипичный прокурор

Попался лишь наверняка.

И о Ефимке я осмелюсь —

Он по субботам в стельку пьёт

И после целую неделю

На хлеб чекушечки сдаёт.

Да мало ль их, что денно, нощно

И пашут, мелют и куют,

И после смены – сверхурочно —

План производственный дают.

Они, возможно, нетипичны,

И в эти рамки не берусь

Я их вгонять, но неприлично

Без них показывать нам Русь.

…Но стих ещё не явлен миру.

Ещё не начата строка.

Зато, как огненную лиру,

Уже в руке держу бокал.

«Мои мучителЯ – они правы…»

Мои мучителЯ – они правы,

Снимаю шляпу, кланяюсь, заметьте.

Владивосток – прошедшее столетье

Для всех, кто прибывает из Москвы.

А мы здесь пребываем во палатах,

Где никого ничем не удивишь.

Один поэт уже воспел когда-то

Уют больницы, не попав в Париж.

Я помню, как зачитывался им,

Как поразил слепец с лицом радара,

Что вечно ждал из темноты удара,

Словно поэт, с открытием своим.

А ныне: сопок жёлтый полукруг,

Асфальт и «Волга» лёгкой синевы.

Андрей Петрович, может, это Вы

Спешите в Академию наук.

Я рад за Вас, Вы – депутат Союза,

Верховного Союза СССР.

Не так плоха совдеповская муза

Раз подарила Вам созвучье «сэр».

К другим она, увы, не так лояльна:

Сума, тюрьма, больница – жёлтый дом.

«Мочить» своих у нас не аморально,

У нас лишь «амораловка» – погром.

А впрочем, мне заботы ни к чему.

МучителЯ разъехались давно.

И если буду жить я по уму —

Мне обеспечено больничное окно.

Май 1973

«Друзья мои, мне очень трудно жить…»

Друзья мои, мне очень трудно жить.

Молчанье стало звонкою монетой —

Я получаю с песни недопетой,

Вернее, с той, – что не посмел сложить.

Друзья мои, печален мой предел.

И, очевидно, надо жить иначе,

Чтоб в золоте, которое я трачу,

Не слышать песни той – что не посмел…

Май 1974

«Итак, прощайте, хватит быть послушным…»

Итак, прощайте, хватит быть послушным.

Раз я пришёлся вам не ко двору —

Позвольте жить мне, как считаю нужным.

Я ухожу от вас в свою игру.

Я буду вновь искать повсюду клад

И город свой из кубиков построю.

Я буду жить – как двадцать лет назад,

Не забавляясь, а живя игрою.

Мне ничего от вас уже не нужно,

Я всё имею и имел всегда.

И если вам понять меня несложно —

Я счастлив так, как не был никогда.

Но если ваша жизнь вдруг станет в тягость,

Я приглашаю вас в свою игру,

Которую воспримете как благо —

В ней вы всегда придётесь ко двору.

Ангелы любви

«В какой стране? Пускай в стране Корало…»

В какой стране?

Пускай в стране Корало,

В которой мы живём до десяти —

На острове причудливых кораллов

Мне посчастливилось гусей пасти.

В сетях меридианов, параллелей

Он слишком мал – ячейки велики.

Вот гуси разогнались, полетели.

Мне машут лапки – красные флажки.

Но быть последним гусак мой не привык,

Вот он качнулся, побежал устало.

Гусак – мой самолёт и проводник,

Один лишь знает путь в страну Корало.

Страна Корало – остров робинзонов,

Страна пиратов и кривых ножей,

Страна тельняшек и татуировок,

Страна таинственных наскальных чертежей.

Я в той стране быть научился смелым,

И лучше всех стрелял из револьвера,

И сам убил, и в море сбросил тело

Торговца «чёрным деревом» Переро.

Страна моя, моя страна Корало,

Я многое успел там совершить!..

Под вечер гуси шествуют устало,

Хотя домой стараются спешить.

А ночью выплыл синий узкий месяц,

И успокаивала мама дурака:

Ты же большой,

Тебе же ровно десять,

Ты должен сам зарезать гусака.

Гуттаперчевый мальчик

В. С. Серебряному

Открывается синий ларчик,

Раскрывается жизнь-стезя.

И идёт гуттаперчевый мальчик —

Оступаться ему нельзя.

Над канатом знамёна реют,

Под канатом гудит толпа.

Что с того, что нога немеет?

Он идёт – такова судьба.

Вы канату под ним не верьте.

Осторожней, мальчик, ступай.

Но идёт он, касаясь смерти,

Видно, скользок у жизни край.

А толпа чересчур доверчива,

А толпа понимает просто:

Раз назвался ты гуттаперчевым,

То, пожалуйста, сделай мостик.

Только синий волшебный ларчик

Открывался лишь сам собой.

И упал

гуттаперчевый мальчик,

И разбился на мостовой.

Ты прости толпу эту, мальчик,

Что застыла, платки теребя.

Они верили

в твой синий ларчик,

Как не верили прежде в себя.

Попугай

Живёт в моей квартире попугай,

Похожий на заморского артиста.

Он по утрам не выкрикнет – вставай!

В нём, видимо, талант эквилибриста.

Он ходит по багету, как циркач,

И третий день мне голову морочит

Своим явленьем.

Он наверняка

Сбежал, стервец, из цирка и не хочет

Возврата на арену.

Попугай,

Но если купол неба – лучший кров,

Тогда зачем изволил напугать

Своей окраской наших воробьёв?

Лети к себе в далёкие края

За сине море и за море сини.

Ты не похож совсем на воробья

И не заискивай пред стаей воробьиной.

Как хорошо, что в форточку успел —

Но этого «плебеи» не простят.

И лишь за то, что ты красив, пострел,

Ещё не раз при встрече отомстят.

Так что давай,

Не унижай красу,

Лети к своим тропическим морям.

Не то я завтра в цирк тебя снесу —

Забыть свободу,

На смех воробьям.

«Что за чудо живые заячки…»

Что за чудо живые заячки!

Как бы снова их встретить мне? —

Думал я, лёжа в белой маечке,

О тех зайцах, что снились мне.

А по комнате запах оладий

Утро синее ворошит,

А по комнате новым платьем

Мама тихо-тихо шуршит.

Только я ведь не сплю и тоже

Жду домой отца из тайги —

Хлеб от зайцев куда дороже,

Чем оладьи и пироги.

Я сижу на отцовских коленях.

Разговоры о жизни в лесу.

Хвалит наши приготовленья,

А я заячий хлеб грызу.

Мы с отцом смеёмся согласно,

Мы с отцом уедем в тайгу.

Хлеб от зайцев – это прекрасно,

Только маме мы – ни гу-гу.

А потом я вырос и понял

(И как будто родился вновь) —

Что не заячий хлеб тревожил,

А отца моего любовь.

Цветы

Семейные люди, отставьте заботы,

Красивая женщина, слёзы утри,

Мужчина, уставший после работы,

Давайте присядем, поговорим.

Вы помните юность, живыми цветами,

До вскрика наполнившими тишину:

Запахом чуда и теми глазами,

Которые славили вашу жену.

Не надо таиться, память не стынет.

Да там уж деревья, где были кусты,

И в вазе теперь с небесною синью

Спокойно живут неживые цветы.

Зачем их храните? Дешевле… не вянут?!

А муж не такой, не такая жена,

Дети и те нелюбимыми стали,

А с вами ведь тоже дружила весна.

Были вы – бедные, всё же – богатые,

Любившие люди – факиры и феи,

Ссоры смешные и непонятные

Воспринимали, как гибель Помпеи.

Где это всё, почему же, как ящерица,

Холодны и мерзки милые рты?!

Не знает никто, ведь в вазе не старятся

Из мёртвой бумаги живые цветы.

«Так необычного хотелось…»

Так необычного хотелось,

Всё ж было шарпано, оплёвано…

Но март по капельке, несмело,

Уже зеркальность льда проклёвывал.

Он утверждал свою возможность,

И невозможность утверждал,

И всё, что сковывала ложность,

Освобождал, освобождал.

И тот, кто необычным бредил,

Вдруг томик пёстрый отложил,

С рассказами, в которых Бредбери

Необычайностью – душил.

Открыл окно, чтоб освежиться,

Он испугался в первый раз —

Необычайное приснится

И сделает заикой вас.

А март по капле, осторожно,

Свою возможность утверждал,

И всё, что сковывала ложность,

Освобождал, освобождал.

«На танцы бегают мальчишки…»

На танцы бегают мальчишки,

За них тревожусь от души,

Они, как новенькие книжки,

Не знаешь только – хороши ль?!

Они ещё проходят классы,

Девчонок запросто меняют

Не потому, что ловеласы,

Они себя в них проверяют.

И этим кое-кто гордится,

Я по себе всё это знаю,

Но только это – не годится,

Девчонки тоже проверяют…

1958

«Из чего же девчонки сделаны…»

Из чего же девчонки сделаны?

Видно, этого не пойму,

Видно, это понять не велено

И не сказано – почему?..

Может, ими мы ошаманены?

Присмотритесь, как странно одеты.

И причём все какие-то мамины —

Вдруг они не с нашей планеты?!

Я боюсь своего открытия,

Когда вижу, как их обижают,

Когда вижу, как к ним, в общежитие,

Парни пьяные приезжают.

Ну а вдруг такое случится:

Поздней ночью, когда все спят,

Непонятной волшебной птицей

Бросят нас и все улетят!

Это страшно, воочию вижу,

Как повянет мой шар земной. —

Я тебя никогда не обижу,

Только ты будь всегда со мной.

«Ранним утром двери отворю…»

Сыну Мише

Ранним утром двери отворю.

Руки – в брюки, кепка – набекрень,

Чем меня порадует этот день?

Здравствуйте, – ему я говорю.

Радости своей я не пойму,

Во дворе встречается сосед,

Страшно обозлённый на весь свет.

Говорю я, – Здравствуйте, – ему.

В странной своей радости я парю

Высоко над шпилями, как орёл.

Только что я город приобрёл, —

Здравствуйте, – ему я говорю.

А навстречу девушка спешит.

Мне ли эту девушку не понять?!

И пока я думаю – что сказать?

Здравствуйте, – она мне говорит.

«Девчонка туфельки надела…»

Девчонка туфельки надела,

Девчонка модная такая,

Девчонка в зеркало глядела —

Она была совсем другая.

В ней было что-то голубое,

В ней что-то розовое было,

Необъяснимое такое,

Что улыбалось и светило.

И вот девчонку встретил вечер.

Шептал девчонке тихий ветер…

И каблучки по тротуару

Звенели раннею весной.

А у часов – он был с другою…

Девчонка мимо и – домой.

Девчонка плакала в подушку,

Она была одна-одна!..

А в небе сыто и бездушно

Смеялась жёлтая луна.

Аспирант

Поумнел я. Мне даже страшно,

Что такой нынче стал фигурой.

Вся родня приветствует страстно

Поступление в аспирантуру.

Рефератом бумагу выпачкав,

Окончательно офигел.

А родня вокруг – да на цыпочках

Оттого, что я поумнел.

Все соседки таращат зенки,

Поневоле расправишь грудь.

А стихи – это ведь не деньги,

Проживём без них как-нибудь.

Но, однако же, грудь свою

Расправляю всё реже, реже.

Зреет злоба во мне – убью…

Аспирант, я тебя зарежу.

Раздавлю, как покровное стёклышко,

Чтоб святого не воровал

И хрустальную туфельку Золушки

Инфузорией не называл.

Пусть родня рвёт и мечет пёрышки —

Очевиден другой талант,

Ведь не зря под покровным стёклышком

У меня лежит аспирант.

«Я на весенней мостовой…»

Я на весенней мостовой.

Ручьи бегут, и удивительно,

Что постовой вниз головой

Из лужи смотрит подозрительно.

А я шагаю взад-вперёд,

Как Гулливер, по облакам,

Как будто по материкам —

Моря одолеваю вброд.

А день шумит, а день трепещет,

И солнце радостное блещет.

Ликуют птицы: тинь-тинь-тинь —

Повсюду торжествует синь.

И только образ постового

Не жаждет неба голубого.

Не потому, что цвет пугает —

Он ничего не понимает.

А между тем ему б крутнуться,

Ногами вверх перевернуться,

На голове бы постоять —

И синь небесную понять.

«Он был всегда большим медведем…»

Он был всегда большим медведем,

Какого трудно одолеть,

И если в челюсть он заедет —

Спокойно можно помереть.

И вот влюбился – не понять,

В такую хрупкую – кажись,

Какую просто не обнять,

Без страха за её же жизнь.

А он тем более боялся,

За нею целый год ходил,

Потом, поссорившись, расстался,

Ну, и, как водится, запил.

И я об этом бы ни слова…

Но все девчонки (весь наш дом),

Его такого – сверхбольшого

По-за глаза зовут телком.

Казус

Довольно жизненный казус —

Стипендию задержали.

Студенты многие сразу

Завтракать перестали.

В столовую, будто старуху,

Злую бирючку, вселили,

Не стало в ней бодрости духа,

Что так её веселили.

Сижу над котлетой с подливой,

Житейской горжусь победою,

Сижу над котлетой счастливый —

По-джентельменски обедаю.

Но вдруг за соседним столиком

Девичьи взгляды встречаю.

Там за о… бедным столиком

Хлеб запивали чаем.

Девчонки спешили заметно.

Я понимал каждый взгляд,

Им в первый раз неудобно,

Что так они мало едят.

С мыслями о стипендии

Сижу над классной котлетой,

Её я купил на последние…

Но как им сказать об этом?!

Арбуз

Бока чемоданов ободраны,

Мы в комнате пустой лежим,

Скелеты коек режут рёбра нам

Рёбрами своих пружин.

Зрачок магнитофона смотрит

С проникновенностью удава,

И слышно, как с гитарой бродит

Оригинальный Окуджава.

Мы все лежим и вслух мечтаем,

Карман наш общий уже пуст.

Мы на последние – решаем

Купить полбулки и арбуз.

Арбуз, как глобус, но в руках

Трещат его меридианы,

И гаснет пламя на зубах,

Скрипят под нами чемоданы.

Мы все едим так увлечённо,

Мы все вздыхаем облегчённо.

Мы не наелись, но мы ели,

Нам мягче кажутся постели.

А завтра – в руки направленье

И, став от гордости огромными,

Получим в кассе не стипендию,

Получим первые подъёмные.

Но мне б хотелось, чтобы в жизни,

Когда давно забудем вуз,

Мы помнили чертовски сытный

Вот этот братский наш арбуз.

Красноярский тракт

Чистый воздух, небо – шляпою,

С неба звёзды горящие капают.

На асфальте шины шипят,

Как на старте машины стоят.

Шофера, как медсёстры, мечутся,

От аварий машины лечатся.

А дорога, покрытая ледью,

В свете фар выстилается медью,

И по ней, за кузовом кузов,

Тащат МАЗы всякие грузы.

И от фар световые пучки

Разбивают ночь на куски.

И они, эти тени-вороны,

Улетают с дороги в стороны.

Эх, дорога! – Машинный гуд.

Их так много – куда бегут?

А они бегут и бегут,

И пыхтят, и сопят, и ревут.

Это жизнь дорожной артерии

Скоростями машины вымеривают.

Я смотрю – это здорово, факт!

Это наш Красноярский тракт!

«У истоков будущей морали…»

У истоков будущей морали —

У афиши. Там без лишних слов

Шляпу-невидимку мне продали

Два пришельца из Ессентуков.

Два дрожащих, два злосчастных брата —

Я вписался третьим в антураж,

Наша жизнь, увы, не виновата

В том, что душу дьяволу продашь.

Я теперь невидимый, как в сказке,

В банк иду, с вместительной сумой.

Денег набираю под завязку,

А потом иду к себе домой.

Что милиция и все её питомцы?

Я в отсутствии, меня здесь нет,

И похрустывают красные червонцы,

Красные, как пламенный привет.

Я богат, как самый старый Ротшильд

И как самый молодой Дюпон,

С неких пор я обожаю роскошь,

И внимание – со всех сторон.

Так и жил бы, верно, без печали.

Но, очнувшись, понял я, что спал

И на диспут в клубе опоздал —

У истоков будущей морали.

Вокзал

День круглые сутки.

Здесь нет ночей.

Фонтанят шутки —

Держи бичей!..

Обрывки фраз

Рисуют картины.

Сплелись тут жизни,

Как паутины.

Людской поток —

Кипит толпа.

У каждого парня

Своя судьба.

Куда?

На Братск.

А ты?

Целина.

Попутчик, брат,

Дорога одна!

А на перроне

Звенят гитары,

А на перроне

Прощаются пары.

Девчонки-кокетки,

Слёзы – в руку.

А парни смеются,

Не веря в разлуку.

Горят, угасают

Зелёные спички.

И с криком проносятся

Электрички.

А люди снуют,

Сидят, жуют.

И нет уюта,

И вот – уют.

Прожекторы ночь,

Как порох, сжигают.

Громадным пожаром

Вокзал полыхает.

Восторг распирает —

Вот это размах,

Вот это по-русски —

На всех парусах!

«Какая мука – сидеть во Внуково…»

Какая мука —

Сидеть во Внуково.

Смотреть сквозь стёкла,

Как всё намокло.

И знать, что где-то

Гуляет лето.

И перламутром

Сияет утро.

Аэродромы —

В раскатах грома…

А здесь, пожалуйста, —

Капризы августа.

И самолёты

Сидят, как птицы,

Поджавши крылья,

Им – не летится.

А мне б – до дому.

А дождь со свистом

В сто тысяч гномов

Буянит твистом.

В сто тысяч гномов

Пошёл вприсядку

Аэродромом,

Как танцплощадкой.

Терпенье тает,

И я билетом

Грожу кассирше,

Как пистолетом.

В ответ спокойно:

Погода, если б…

Я, как покойник,

Пустую в кресле.

Смотрю сквозь стёкла,

Как всё намокло.

А рядом вещи

И тьма народу —

Весьма зловещий

Вид на погоду.

Но вот, как прежде,

Смыкаю вежды

И засыпаю

В плену надежды.

Ангелы любви

Галине

У каждой любви есть ангелы,

Умиротворённые, как деревни,

Их крылья потрескивают, как факелы

Зелёных прохладных деревьев.

У озера, Лебединого,

Танцующих в полумгле,

Я видел их не картинно,

Я видел их на земле.

И – поверил в мечтания,

Их сокровенность тая,

Что к озеру прилетает

Лебедь одна – моя.

Конечно, хотя я не принц,

Но в этом у всех один принцип,

Ее, отыскав среди множества лиц,

Я сам стал – принцем.

И как-то всё интересно —

На что уж с базара лук

Она принесёт,

Положит на место,

А он – как цветы из рук.

Такое – так просто не может,

Ангелы существуют.

И в чувствах быть нужно построже,

Они без любви тоскуют.

Но если вы мне не верите,

То сами сходите туда.

Вас ждут белокрылые лебеди,

Вас ждут там они всегда.

Вам драться придётся с волшебником,

Там силу любви измерите.

Помогут влюблённому ангелы,

И вы в них, как я, поверите!

«Жизнь течёт, и уходят друзья…»

Николаю Савину

Жизнь течёт, и уходят друзья,

И иначе, наверно, нельзя.

И для каждого есть этот путь —

Мы ведь тоже когда-нибудь…

Я стою средь надгробий немых,

Как-то странно сугробы подтаивают,

Может, мёртвые дышат на них,

Только это от нас утаивают?!

Потому что не может быть,

Чтобы друг мой умер совсем,

Ведь он жизнь так умел любить,

Как дано это нам не всем!

Жизнь течёт – капли падают с плит.

Знай, дружище, что ты не забыт.

Жизнь течёт, жизнь течёт даже здесь —

Значит, что-то живое в вас есть.

Мне ж за это ещё воевать,

Мне ж за это ещё умирать —

Чтобы так же ранней весной

Приходил кто-то близкий ко мне

Ощутить, что я тоже живой,

Что я в жизни, что я на войне.

«Я правлю страной Феерия…»

Я правлю страной Феерия,

Подо мною трон не качается,

Потому что моя империя

В моём я, начинаясь, кончается.

Королём быть не плёвое дело,

Здесь ответственность всюду нужна,

Что-то выполнил

неумело,

А расплачивается страна.

Иногда забываешь об этом,

Потому что незыблем трон,

И проматываешься поэтом,

И долги жмут со всех сторон.

И уже по стране – нищета.

Превращается в ноль Феерия,

И сжимается круга черта,

За которой конец империи.

И поэтому я обращаюсь

Ко всем людям умной земли:

Берегите свою империю,

Только с нею вы – короли.

Барабанщик

Девятое августа 1945

Я помню хорошо дождливый день

И серый сквозь туман рисозавод.

Матросов в бескозырках набекрень,

Идущих за шоссейный поворот.

Я помню, как струился белый пар

Над мокрой крышей, а гудок всё рос,

И в кожанках японских за амбар

Вели двух диверсантов на допрос.

А после мы обедали в углу,

И помню я, как девочка одна,

Смеясь, стучала ложкой по столу,

Никак не понимая, что – война!

А вечером отец пришёл в детсад,

Поднял меня под самый потолок

И дал мне подержать свой автомат,

И научил, как нажимать курок.

«Солдатские шинели, я вижу вас…»

Солдатские шинели,

я вижу вас,

Когда лежу в постели,

не открывая глаз.

И детство набегает,

как тёплая волна,

И парус поднимает

«Зелёная страна».

Я босиком по тропке

В колхозный клуб спешу,

Наган из медной трубки

За пазухой держу.

Окопы – поле боя

С фонтанами огня.

Солдаты, что вам стоит,

Возьмите в бой меня.

Я буду бить их, гадов,

Ей-богу, я не вру.

А если что… как надо

За Родину умру.

Я так упрямо верил

В тот медный свой наган

И в потайные двери

Из зала на экран.

Солдатские шинели,

Зачем я вижу вас?

Ведь пацаны другие

На улицах сейчас.

К сердцу подступает

тёплая волна:

Я сам теперь солдат твой,

«Зелёная страна».

Барабанщик

Наш ротный барабанщик

Такой большой чудак,

Наш ротный барабанщик

С улыбкою всегда.

Наш ротный барабанщик

С усиками-клин,

Наш ротный барабанщик

Лёва-армянин.

И то, что плохо знает

Он наш язык, – обман.

Его мы понимаем,

Играл бы барабан.

Его мы понимаем,

И если он в строю,

То нашу роту просто

По шагу узнают.

Но иногда в субботу,

В час отдыха солдат,

Вдруг загрустит о чём-то

И словно виноват…

И словно в барабане

Вся грусть его живёт,

Встряхнёт его, ударит

И тихо запоёт.

Слова, нам непонятные,

На ротном барабане

Ясность обретают.

И слышно, как устало

В далёком Ереване,

Яблоко упало.

Яблоко упало,

Скатилось под окно,

А молодой хозяин

В армии давно.

И мы грустим о доме,

Каждый о своём.

И слова Армении

По-русски мы поём.

А завтра утром снова,

Заря чуть зацветёт,

Нас барабанщик Лёва

Вдоль плаца поведёт.

И то, что плохо знает

Он наш язык, – обман.

Его мы понимаем,

Играл бы барабан.

«Я на посту, я – часовой…»

Я на посту, я – часовой,

Смелы должны быть часовые.

Слова, конечно, золотые,

И потому я сам не свой.

Легко ль – впервые часовой?

Запоминаю все лазейки

И, если честно, не дышу,

Когда, как умную ищейку,

Взгляд по оврагу провожу.

И начинаю молча злиться

На непонятный мне озноб:

В овраге что-то шевелится,

Что шевелится не должно б.

В траншею прыгаю. Зарница

Опередила спуск курка, —

Да это ж кустик шевелится

От лёгкой ласки ветерка.

И по периметру я снова

Хожу, как прежде, сам не свой.

Впервые понял часового,

Как часового часовой,

Руками, сердцем, головой.

«Бесконечный тихий поток…»

Бесконечный тихий поток.

Осыпается золото сада —

Это осень пришла на восток,

Это время пришло листопада.

Под берёзой хлопочут ежи,

Их заботы неповторимы.

Серый заяц куда-то бежит —

Всё живое готовится в зиму.

………………………………………….

Всё живое оценим на глаз.

Мы присутствуем всюду незримо.

Может, звери чувствуют нас

И спокойно готовятся в зиму?!

Может быть. Но пока я цел,

Бессловесно жить неохота.

И тем более сквозь прицел,

Чтоб меня рассматривал кто-то.

«Пролетели погожие дни…»

Пролетели погожие дни.

Где-то школьники сели за парты.

Только мы всё также одни

Безнадёжно режемся в карты.

День ли, ночь на дворе – всё равно,

Бесконечно считаются взятки.

Сумасшедшая «тыща одно»

Стало нашей хозяйкой палатки.

Мы друг друга сечём по ушам

Так, что слёзы текут сквозь ресницы,

Но должна же как-то душа

От безделья в тайге разрядиться.

Дождь стучит по брезенту, воде,

По камням, по листве и по нервам.

Вертолётчик застрял в Чекунде —

У него там зазноба, наверно.

Мы клеймили его и кляли,

Мы зазнобу его проклинали,

И чем больше ждали вдали,

Тем конкретней его понимали.

«В палатке нашей в холод адский…»

В палатке нашей в холод адский

Тепло, как дома, и вполне

Доволен жизнью я солдатской,

Хотя она и не по мне.

Любая власть порою в тягость,

А власть сержантская к тому —

Одна из самых волчьих, благо,

Что привыкаешь ко всему.

И всё сейчас легко и просто:

Тревога, марш-бросок сквозь стужу…

Шинель мне лучше всяких простынь

И одеял в походах служит.

И нет приказа по Уставу,

Какого б выполнить не мог,

И это не геройство – право

Солдата и солдатский долг.

И потому в учебном классе,

И на манёврах, только тот

Солдат воистину прекрасен,

Кто в сфере воинских забот

Вдруг удивит своим уменьем —

Вносить, от службы не тая,

Товарищам после учений

Тепло домашнего жилья.

«Идут-идут последние недели…»

Идут-идут последние недели.

Стоит октябрь, и, время торопя,

Солдатские шинели мы надели

Впервые после лета на себя.

И только так, как могут старики, —

С друзьями я в курилке восседаю.

И нашим разговорам, вопреки

Уставу, командиры не мешают.

Есть у солдат неписаный Устав

И нет по службе тяжче нарушенья,

Чем непочтенье дембелевских прав,

Ведь старикам везде у нас почтенье.

И потому охота,

не охота,

Пока сидим, покуривая, мы,

За нас несут всю чёрную работу

Безропотно «зелёные умы».

Мы некогда и сами, были дни,

Над дембелями издали острили,

Обслуживая танки, а они,

Вот так же, после завтрака, курили.

И мы на них совсем не обижались,

А ощутив неопытность свою,

Мы добровольно власть их признавали,

Ведь эта власть проверена в бою.

«Последний раз я в карауле…»

Последний раз я в карауле,

Мне вверен пост – склад ВТИ.

А где-то дома, в Барнауле,

Есть фотографии мои.

Быть может, как в счастливом сне,

Любимая альбом листает

И вспоминает обо мне —

Меня ей очень не хватает.

Во-первых, скоро вновь зима,

А ведь, как дважды два – четыре,

Зимовка требует в Сибири

Мужской сноровки и ума —

Любимая, как ты сама?!

Ещё немного и – приеду,

И обниму, как в первый раз…

А после – подойдут соседи,

Чтоб выпить и поздравить нас.

И будет много разговоров

О службе в дальней стороне,

Отцы у них легли в которой,

Но довелось вернуться мне.

«Сегодня день торжественный…»

Однополчанину

Петру Кириллову

Сегодня день торжественный —

Третье сентября.

Сегодня день ответственный —

Честно говоря.

Приказ, приказ читается —

Овация, овация.

По стопке причитается —

Демобилизация.

Идут салаги строем

И радуются нам,

Хотя служить ещё им,

Как медным котелкам.

Но зависти в них нету,

Как не было у нас.

Вручаем эстафету —

Шагайте, в добрый час!

Та эстафета славы

Отмечена в наградах.

Мы тоже были бравы,

Участвуя в парадах.

Был слышен повсеместно

Курантов строгий бой.

Служите, парни, честно,

А нам – пора домой.

«Всё чин по чину – солдат прощается…»

Всё чин по чину —

Солдат прощается.

Солдат отслужил свой срок.

Он едет домой

И, как полагается,

Сбирает свой вещмешок…

Он мог бы, конечно, за две минуты

Пожитки в него уложить.

Однако сегодня ему как будто

Неудобно спешить.

Он с тихой улыбкой вертит браслет,

Что прикреплён к часам.

Браслет прослужил ему

Тысячу лет,

Солдат его сделал сам.

Но словно сейчас впервые увидел.

И так с каждой вещью мешка —

Посмотрит и спрячет,

Подумает – вынет

И подзовёт земляка:

Носи, брат, на память…

Давай без того…

И вновь углубится в пожитки.

И старшина не торопит его —

Солдат проходит по жизни…

И это не то, чтоб обычай таков.

Солдат в этом сам не свой.

Трудно быть точкой двух полюсов,

Ехать из дому – домой.

Поэтому он вот так и прощается,

И грусть его не горька.

Лишь только пальцы,

Как спазмы, сжимают

Горло солдатского вещмешка.

«Я помню, как слегка вздремнул…»

Я помню, как слегка вздремнул,

А после резко встрепенулся —

Ведь я приехал в Барнаул,

Ведь я из Армии вернулся.

Я помню тот осенний день,

Асфальт повсюду перекопан.

И даже дембельский ремень

Напоминать стал об окопах.

Казалось, только что прошли

Бои всемирного размаха,

И люди в ямах залегли

От удушающего страха.

Я никого не обманул

И никого не опечалил,

Когда покинул Барнаул,

Когда домой в Рубцовск отчалил.

Траншеи с комьями земли,

Трущоб осевшие бараки —

И здесь бои как бы прошли,

И город новой ждал атаки.

И люди прыгали, как блошки,

И я невольно содрогнулся —

Что не из Армии вернулся,

А выскочил из-под бомбёжки.

«Уж как она меня любила…»

Уж как она меня любила?!

Порою на день десять раз

Мне клятву верности твердила —

И слёзы утешали нас.

Бывало, я приду с работы,

Электроплитку починю —

Она готовит мне компоты,

А я ей песню сочиню.

И было в жизни всё так прочно,

Мы с ней играли в две руки,

И не могли нас опорочить

Любые злые языки.

Потом я в Армию был призван.

Она писала мне, писала,

Любовью так пылали письма!..

И вдруг, как без вести, пропала.

Я по наивности вначале

Военкомат просил – подробно,

Чтоб там, на месте, разобрались.

И разобрались – всё законно…

Она живёт теперь с другим.

Счастливо, якобы, живёт.

И новый муж ей так любим,

Что просто зависть всех берёт.

А я живу в другом квартале

И до сих пор всё не пойму

Того, что средь своих печалей

Я не завидую ему.

Свет времени

«Много поэтов разных…»

Много поэтов разных

Действуют на Руси,

Горьких и с лирой праздной,

Боже, всех упаси.

Слышу их в каждом крае —

Тикают, как часы.

Совесть по ним сверяем —

Боже, всех упаси.

Только Твоё дыхание

В музыке красоты.

Даже когда молчание,

Господи, это – Ты.

Знаю, что час неровен,

Вздрогнут мои весы —

Каждый поэт греховен,

Боже, всех упаси.

Скоро с меня Ты спросишь

И об этой мольбе.

Если не упасёшь их —

Я молюсь о себе.

«Весна ещё лежит под снегом…»

Весна ещё лежит под снегом,

Такая тонкая, с подснежник,

Но всё же слышно иногда,

Как ощутимо оживает

По капле первая вода.

Она, как маленькое сердце,

Стучит по корке изо льда.

Она хотела бы погреться,

Но холод ходит у пруда!

О, как его звон капель бесит!

На крышах, ставнях и в саду

Он их сосульками повесил

Для устрашенья на виду.

Но чем сильнее холодило,

Чем жёстче капли стужа жгла,

Тем больше те в себе копили

Победоносного тепла.

И час пробил. И

наступленье!

Лёд тронулся – и в бурунах

Вода несла освобожденье.

А проще – к нам пришла весна.

«Ночь уходила, и рассвет…»

Ночь уходила, и рассвет

Повсюду проступал.

Как будто бы за много лет

Впервые он ступал

По этой тихой мостовой,

Где на крылах зари

ЦУМ, как аквариум с водой,

Светился изнутри.

Где в этот час весь мир уснул,

И первая звезда

Так покидала Барнаул,

Как будто навсегда.

«За ярами и за сараями…».

За ярами и за сараями

Оседает, рыхлея, снег,

И с утра во всём Потеряеве

Воробьиный весёлый смех.

Возле кузницы, из-под снега,

Появились хребты телег,

Неожиданно, словно с неба,

Опустились они на снег.

Сани в луже, и гусь, ступая

В воду, важно гундосит – воот…

И корова, плетень шатая,

Как бы лыбится во весь рот.

И во всём всё такое наше,

И такой в синеве азарт,

Что петух, на забор взобравшись,

Загорланил —

смотрите, март!

«Народ толпился у базара…»

Народ толпился у базара.

Садилось солнце, и ручьи

По улицам, по тротуарам

Несли кораблики свои.

А в красном небе, исчезая

И возрождаясь вновь вдали,

Родные избы узнавая,

Весну трубили журавли.

С восторгом и неясной грустью

Я ощущал жнивьё полей,

Как будто сам летел над Русью

В той стае белых журавлей.

«Под берёзой сидит пастух…»

Под берёзой сидит пастух,

Он к утру заметно продрог.

Как ковёр расстелился луг

У его посиневших ног.

За рекою стоит туман,

А на стане – гудит движок.

Пятерню запустив в карман,

Он с улыбкой достал рожок.

Отчего захотелось вдруг

Подудеть, он не знает сам —

Просто зорька,

Цветущий луг,

Прикоснувшийся к небесам.

«Полночь тёмно-синяя…»

Полночь тёмно-синяя.

В тишине

Крупные, как яблоки,

Звёзды светят

Низко так, что чудится,

Можно мне

Палкою сбивать их,

С крыши свесясь.

Я иду по тропочке

За сады.

Там меня Николка

С другом встретят.

Зачерпну из озера

Я воды,

Звёздами оттянется

Край берета.

Мы напьёмся досыта

Той воды,

И она поможет нам

Расхрабриться,

Мы минуем полозом

Злой пустырь…

Яблоки колхозные,

Как жар-птицы.

Раз и два – за пазуху,

Раз и два.

Сторож нас почует,

И вдогонку

Соль забарабанит,

И трава

Хлестанёт по пяткам

Зло и звонко.

Я вбегу во дворик свой,

Отдышусь.

Яблоки колхозные —

Всё забава,

Но, однако, прежде чем

Спать решу,

Выпущу в свой садик

Волкодава.

«Качнулись крылья, самолёт…»

Качнулись крылья, самолёт

Чуть разогнался и над полем,

Как стрекоза, как листик что ли,

Подпрыгнув, начал свой полёт.

Люблю я с детства самолёт.

Люблю смотреть я, как со старта

Вмиг изменяются поля,

И кажется волшебной картой

Назад скользящая земля.

О, самолёт. Холмы, озёра,

Всё может в сказку превратить,

И вот уже огромный город

Могу на кепке разместить.

А он всё выше белой строчкой

Уходит в небо и вдали

Сейчас, наверно, тёмной точкой

Едва лишь видится с земли.

«Мы в лёгкой лодке ладно пронеслись…»

Мы в лёгкой лодке ладно пронеслись.

Коснулось солнце краешка воды,

И две струи за нами разошлись,

И улыбнулся дед из бороды.

Туда, туда, где стынут камыши,

Туда, туда, где водится карась,

И звёзды ночью падают в тиши,

Как рыбы, чешуёю серебрясь.

А после дед в уютном шалаше,

Вдыхая пряный запах табака,

Расскажет мне всё то, что на душе,

Всё то, что на душе у рыбака.

И я увижу спутанные сети,

Большую рыбу в золоте зари,

И всё замрёт, как замирают дети,

Лишь только двери в сказку отвори.

«Из пол-литровой синей кружки…»

Из пол-литровой синей кружки

Я пил парное молоко.

Светились лунные дорожки,

Светились призрачно, легко.

И я, пастух, уединённо

Лежал, на сене развалясь,

Корова умиротворённо

Уже за жвачку принялась.

А я лежал. В пустую кружку

Глядела сытая луна,

И прямо у окна избушки

В пруду купалась тишина.

И, растревоженное ею,

Бесилось царство лягушат,

А облака с такой же ленью

Ползли, как тыщу лет назад.

Казалось всё непреходящим,

Соприкасаясь с тишиной…

(Мир часто притворялся спящим

Всего за час перед войной.)

«Я знаю всё о нём подробно…»

Я знаю всё о нём подробно.

Пустой рукав – под ремешком.

Рука потеряна под Ровно —

Искусство стало ремеслом.

Когда-то глина звоном гимна

Звала с ладоней высоко.

А ныне кисочек из гипса

Он лепит левою рукой.

Война ему всё реже снится,

И только «гипсовая мисс» —

Во мраке стынущая жрица,

Мерцает, словно обелиск.

«В который раз в июле…»

В который раз в июле,

В который раз

Дождь в старом Барнауле

Гостит у нас.

По-деревенски старом,

Раскинувшим дворы

У сонного базара

И у горы.

Гляжу в окно на мостик —

Вечерний свет.

Вдали, как на погосте,

На церкви крест.

И пусто, как на даче,

Где утонул

Весёлый смелый мальчик,

Сбежавший в Барнаул.

«Я кружу по городу, как шакал…»

Я кружу по городу, как шакал.

Вдоль и поперёк его исшагал.

Пищу для этюдика, Господи,

Бедному художнику, где найти?

Красок не имеется. Нет холста.

Звонкая в кармане лишь пустота.

Осень разоделась – на миллион,

Чем изобразить тебя, милый клён.

На каком прикажешь, на холсте,

Всё моё богатство в нищете.

Под ногами золото. На все сто —

Дуб сыграл в жёлуди, как в лото.

Скоро выйдет с Севера – Орион.

Осень проиграет свой миллион.

В серебристый иней, во траву,

Сбросит дуб последнюю листву.

Но тогда об Осени не скорбя,

Я срисую Осень, сам – с себя.

«Ветер стучится в ставню…»

Ветер стучится в ставню,

В раме поёт стекло.

Ночью неслышно встану,

А за окном светло.

А за окном сияние —

Лунный прозрачный след.

Грустный, как час свидания

С тою, которой нет.

Тихо пройду по горнице —

Дед в объятиях сна.

Завтра с утра помолится

У моего окна.

С той неизбывной сладостью,

Солнцу и пенью птиц,

Пасхе, нечаянной радости,

Святости грешных лиц.

Мне бы его призвание,

Мне бы его сны.

А за окном сияние,

Бунтующий зов весны.

«Тайга плывёт, как синий дым…»

Валерию Чаптынову

Тайга плывёт, как синий дым,

Как синий дым костра.

Сто лет прожил бы у воды,

Да уезжать пора.

Давай, товарищ, посидим

И выпьем араки.

На воду молча поглядим —

Нам не избыть тоски.

Весь месяц с ней, как ни крути,

Крутили мы своё,

Она встречалась нам в пути,

И пили мы её.

И вот сейчас в осенний дождь

Нам разойтись пора,

Товарищ, как индейский вождь,

Задумчив у костра.

«Вот и всё за бортом…»

Вот и всё за бортом,

Доверяюсь судьбе.

Я, ребята, потом

Расскажу о себе.

Как мой мир голубой

Был вчера ещё прост,

А сегодня тайгой

Он на тысячи вёрст.

Я, смеясь, пил росу

На медовом огне,

А кукушка в лесу

Куковала не мне.

А верней всего мне

Ей пришлось куковать —

Нагадала вдвойне

По тайге тосковать.

Но не всё за бортом,

Всё ещё впереди —

И зазноба, и дом,

И остаток пути.

Так давайте, друзья,

Спустим на воду бот,

И, что было нельзя, —

Возвратится на борт.

Не кукушек хвальбу

Будет слушать река,

А поверит в судьбу

В наших крепких руках.

«Она с тоской смотрела в вечер…»

Она с тоской смотрела в вечер,

Как в омут смотрит иногда

Простой и тихий человечек,

К которому пришла беда.

Едва вошёл, она спросила —

Где твой обещанный букет?

И так воспрянула счастливо,

А я сказал – букета нет.

И вновь стал взор её угасшим,

И я тогда пролепетал,

Что нёс ей белые ромашки,

Но лепестки все оборвал.

Она, как солнышко, сияла,

И я, как солнышко, сиял.

Она меня поцеловала,

И я её поцеловал.

Свет времени

Дочери Наташе

Я знаю, что

Вернёшься ты,

Но сердце моё болит.

Болит о том,

Что пуст наш дом,

Все комнаты пусты.

Пусты и печальны.

И звёзды прощально

Роняют мерцающий свет.

Роняют свет

Прошедших лет —

И долог твой звёздный путь.

Путь, как у птицы,

Что может разбиться,

Но не может свернуть.

Мой милый, мой милый,

Вернись поскорее,

Вернись поскорее домой.

В наш старый дом,

Где за окном

Цветы расцвели в саду.

Где день и ночь

Гоню я прочь,

И только тебя – жду.

Сентябрь 1981

«Смотрю в костёр…»

Смотрю в костёр —

И огненные кони,

И звон копыт по стынущей земле.

Пылают гривы,

Слышен крик погони,

Собачий лай и выстрелы во мгле.

Разворошишь костёр —

Роятся искры,

Как листья, над тускнеющей водой.

И вдруг поймёшь,

Как время мчится быстро,

И ты уже давно немолодой.

Но вот костёр поправишь

И на сына

Посмотришь вдруг,

Как бы сквозь звёздный дым —

И снова звон копыт,

И снова небо сине,

И снова жизнь приемлешь молодым.

«Голубые квадраты окон…»

Голубые квадраты окон

Вышибает ночная мгла,

Над асфальтом холодный цокот

И поскрипыванье седла.

Что за всадник, какое дело

Привело его в город наш?

Для чего карабин надел он

И серебряный патронташ?

И косынку краснее мака,

Веселящую, как огонь?..

Опьяняющий зов атаки

Пьёт ноздрями буланый конь.

Тише, тише, туманным светом

Всё объяла ночная мгла.

Что за всадник? Наверно, это

Революция здесь была.

Объезжала свои владенья

И, предвидя недобрый час,

Материнским благословеньем

Осенила на подвиг нас.

«Вот и снова весна…»

Вот и снова весна,

И чабан выгоняет отару

И глядит на восток,

Где уже зеленеют поля,

Где игрушечным шаром

В токах красного вешнего пара

Выпускает на ниточке солнце

Земля.

И оно всё полнее,

Полнее над нами.

Золотится руно,

Золотится трава.

Будет солнце вовеки

Плыть и плыть над холмами —

Только б ниточку, ниточку

Не перервать…

«И вот – Усть-Кокса…»

Валерию Чаптынову

И вот – Усть-Кокса,

Есть село такое.

Две речки в нём

Ведут давнишний спор.

И день горит,

Как море золотое —

Пылает осень,

Скатываясь с гор.

И шепчет друг:

Изобрази сильнее,

Чем эта осень —

Даль и синеву…

А на глазах

Берёза бронзовеет,

Как будто в песне,

А не наяву.

И нам смешно,

И весело нам очень,

Канатный мост

Танцует над водой.

А над селом

Летит жар-птица – осень.

Летит,

Как кукурузник золотой.

«Окно распахну и застыну…»

Окно распахну и застыну

От пенья полночных цикад,

Звенящих потоков в долине

И звёзд, что просыпались в сад.

И тени деревьев, и птицы,

Колдуньи ночной тишины,

Возникнут в сполохах зарницы

И скроются в свете луны.

И мир, что пленился сияньем,

Без шума чадящих машин,

Придвинется, скрыв расстоянье

До самых далёких вершин.

«Кончается командировка…»

Кончается командировка,

Качается жёсткий вагон —

От Корчино до Арбузовки

Остался один перегон.

Какое приволье на крыше,

Как пляшут огни деревень,

Василий, Василий, ты слышишь,

Скажи-ка – какой нынче день?!

Ты видишь, вон люди, Василий,

Уже Арбузовские идь,

Наверное, сено косили

И завтра им снова косить.

Ну что ты шумишь, я не знаю,

Ну что тебе – душу травить?!

Я сам нынче день вспоминаю,

Я сам буду сено косить.

И чуждый тщете и рисовке,

Он смотрит туда, где видны

Родные огни Арбузовки,

Любимой его стороны.

«Проснусь среди ночи. И странно…»

Проснусь среди ночи. И странно —

Живу продолжением сна.

На тёмном полу осиянно

Виднеется рама окна.

Кружатся объёмные тени

В мерцанье небесных светил,

Как будто танцуют виденья

Незримых таинственных сил.

И блеск ободка циферблата,

И лунный поход за окном,

Качнувшись, уходят куда-то

И вновь продолжаются сном.

«Как пахнет сено?! Всё, как было…»

Как пахнет сено?! Всё, как было,

Не изменился сеновал.

Под самой крышей, за стропилом,

Всё также дремлет мой кинжал.

Когда-то я с упорством зека,

Пытаясь жар души унять,

Хотел убить им человека,

Чтоб деву у него отнять.

Но, слава Богу, он дуэли

Моей не принял, а она,

Как выяснилось, в самом деле,

Была в себя лишь влюблена.

Забылась горечь, всё забылось.

И только этот запах трав

Напоминает, как любилось,

В любви надежду потеряв.

И как тогда, лежа на сене,

Стараюсь думать не о зле,

И кажется вся жизнь мгновеньем,

Одним прекрасным на земле.

«Я в лес иду, мне ничего не надо…»

Я в лес иду,

Мне ничего не надо,

Я не охотник и не дровосек.

Я в лес иду на праздник листопада,

Как в храм идёт заблудший человек.

И грустно мне,

Душе моей в угоду

Летят на юг над золотом лесов

147 десантников погоды,

147 в доспехах пауков.

Листва звенит,

Воркует где-то белка.

Вот-вот начнётся дружный листопад,

И на часах недремлющая стрелка

По-новому предъявит циферблат.

«Зима всё ближе и яснее…»

Зима всё ближе и яснее.

Проспект пустынен, и с утра

Асфальт подмёрзший индевеет,

Как вытканный из серебра.

Стоят притихшие киоски —

Ждут свежих утренних газет,

И на газонные дорожки

Лёг белый стронциевый свет.

И как-то странно, что смеются

С утра всё громче воробьи —

Они умрут, но остаются,

И это песня их любви.

«Сидят грачи у телебашни…»

Сидят грачи у телебашни,

Взирая с грустью на коллег.

Сейчас бы им ходить по пашне,

Но на полях не стаял снег.

Перемешалось всё на свете —

Весна лишь на календаре.

А на дворе с позёмкой ветер

Холодный, словно в январе.

Увы, обрушились надежды —

Поля опять заметены.

Зима бесчинствует, как прежде.

Как прежде, медлит час весны.

Сидят грачи, кричат с мольбою,

И горестно на них смотреть.

Как часто платим мы любовью

За то, чтоб дома умереть.

«Я опечален тем, что не могу…»

Я опечален тем,

Что не могу

Услышать в пенье птиц

Твой звонкий смех.

Ты уронила варежку на снег,

Она, как алый цветик, на снегу.

Вот я снимаю лыжи,

Вот изба.

Бросаю в печь тяжёлые поленья,

И тает снег,

И видится тропа,

И вдоль неё чудесные растенья.

Они произрастают,

Как во сне,

Бутоны раскрываются их с треском,

И ты опять являешься ко мне

На той тропе,

Бегущей перелеском.

Я говорю:

«Вот видишь, я один.

Меня не понимает здесь никто,

Ничтожнейший

Из тысячи мужчин,

Я опьянел от музыки цветов.

Прошу – не уходи.

На всей земле

Я без тебя безмерно одинок…»

«Я бы осталась,

Только в феврале

Я не могу —

Я аленький цветок».

Она ушла,

Исчезло всё во мгле,

Погасла печь,

Рассыпалась зола…

«Я бы осталась,

Если б в феврале,

Услышать музыку цветов могла».

«Сидит человечек в моей мастерской…»

Сидит человечек в моей мастерской,

Сидит человечек,

Фигурка его излучает покой

И празднество встречи.

Раскрытая книга судеб перед ним,

Раскрытая книга,

Мы связаны в ней дыханьем одним,

Дыханием мига.

Как только проснётся летучая мышь,

Как только проснётся,

По лунным дорожкам серебряных крыш

К себе он вернётся.

Я ждал его долго, и вот он пришёл.

Я ждал его долго,

Чтоб он научил меня жить хорошо

И помнить о долге.

Я вижу, как вечер звёзды зажёг,

Я вижу, как в вечер

По лунной дорожке, неся посошок,

Спешит человечек.

Я знаю, я знаю в небесную высь

Уйдёт он сегодня,

И счастлив я тем, что вся моя жизнь

Отныне свободна.

Розы и машины

«Иду в библиотеку…»

Иду в библиотеку.

Никогда

Себя не чувствовал таким разбитым.

Зачем так ветер воет в проводах,

Зачем октябрь пришёл таким сердитым?

Мне зябко.

Я запахиваю грудь,

Края пальто булавкою скрепляю,

Я пуговку пришью, не в этом суть,

Не в этом, я прекрасно понимаю.

Я роюсь в книгах,

Я ищу ответ —

В чём жизни смысл и в чём моё призванье.

И глядя на меня, ворчит сосед,

Он презирает все мои исканья.

Он говорит:

Не тем заботишь ум,

Вон лучше бы ты пуговку пришил,

Пошёл на стройку, да купил костюм…

Костюм, конечно, всё бы разрешил.

А может быть,

Верны его слова,

И, в общем-то, легко на свете жить,

Лишь надо взять иголку и сперва

Оторванную пуговку пришить.

«Ничего я, увы, не умею…»

Ничего я, увы, не умею —

Истлевает души уголёк.

Вы, простите меня, я болею —

Простудился и «на тебе» слёг.

Что такое со мной происходит?!

Из тумана выходит звезда

И зовёт, и, как в детстве, уводит —

Я домой не вернусь никогда.

Мне дано неземное гаданье.

Я и вас, не любя посетил.

Прикоснусь – на лице увяданье.

Отвернусь, и – всё позабыл.

Обладатель случайной свободы,

Не печалюсь о ней никогда —

У меня есть свои пароходы,

У меня есть свои поезда.

Только тихий заслуженный лекарь,

На висках – золотая метель,

Ещё видит во мне Человека

И приносит лекарства в постель.

Май 1974

«Пора домой…»

Пора домой.

Звезду родимых весей

Мне не сберечь на дальнем берегу.

Со сладкой мукой слышу звуки песен,

Но повторять их больше не могу.

Пора домой,

Где дымчатый орешник,

Как кружевами, окаймляет лес,

Где пламенеют склоны сопок вешних

В багульнике, как в зареве небес.

Пора домой,

Где царствуют муссоны,

Но Тихий океан по-океански тих,

Где в бухте Диамида робинзоны

У пирса ждут спасителей своих.

Пора домой.

Пора домой – в Приморье,

Душа моя окрепнет только там,

Где в первый раз я встретился с любовью,

Что прикоснулась вдруг к моим устам.

Пора домой.

Родной туманный берег,

Здесь я познал полёт и силу крыл.

Да, я желал открытия Америк,

Но счастлив тем, что родину открыл.

«Всё чаще мысли о былом…»

Николаю Пустынникову

Всё чаще мысли о былом,

Всё чаще как-то вспоминаю:

Приморский край, отцовский дом

На тихой станции Мучная.

Вот скоро ровно восемь лет

Качусь, как перекати-поле,

Всё дальше от родимых мест

И от товарищей по школе.

Я даже не предполагал,

Что, покидая дом отцовский,

Открою шумный балаган

Поэтов в городе Рубцовске.

Что буду с ними пить и петь

Не потому, что удаётся,

А потому, что как ни петь,

Когда душе твоей поётся?!

Но, в общем-то, я не о том

Хотел сказать в своём признанье.

Приморский край – отцовский дом —

Ты лучшее воспоминанье.

Которое возьму с собой

Туда, где жизнь у нас иная,

Но также нужен дом родной

На тихой станции Мучная.

«Крыши изб, огоньки, лай собак…»

Крыши изб, огоньки, лай собак

Мне пригрезились, что ли, в логу,

Всё бегу к ним, бегу, и никак

Я до них добежать не могу.

То ли филин сбивает с пути,

То ли манит гнилушками мрак,

Только чудятся мне впереди

Крыши изб, огоньки, лай собак.

И опять я бегу, и на снег

Вместе с инеем – хохот ночной.

Разве может сравниться мой бег

С тем, как сильно хочу я домой?

Крыши изб, огоньки, лай собак

Я почти осязаю в логу

И бегу к ним, бегу, а никак

Я до них добежать не могу.

«Над рекой стоит дом бревенчатый…»

Над рекой стоит дом бревенчатый,

Покосившийся на века.

Видно, жизнь у всех переменчива,

Видно, жизнь у всех коротка.

Сколько раз проплывал я мимо,

Сколько раз он смотрел вослед,

Словно я – это тот любимый,

Кто вернёт его окнам свет.

Опущу я на воду вёсла,

На себя беспричинно злой.

Почему так на свете вышло,

Почему этот дом пустой?

И опять, будто ненароком,

Оглянусь, чтоб дом увидать.

Неужели так одиноко

Предстоит и мне умирать.

«Открываю окно вагона…»

Открываю окно вагона —

Вот и отчая сторона!

Вон созвездие Ориона,

Вон и станция чуть видна.

Там, за станцией – телевышка.

В небо вешнее посмотри,

Видишь яркие, словно вспышки,

Краснозвёздные фонари?

Высоко?! Метров сто – не меньше.

Всё село видно, если влезть,

Я о ней рассказывал раньше,

В общем, это она и есть.

Остального сейчас не видно,

Ничего – покажу потом.

Даже как-то чуть-чуть обидно,

Что отсюда не виден дом.

В нём всегда очень много солнца —

На закате и на заре.

У ворот его сруб колодца

И два тополя во дворе.

Всё, как прежде: вот сеновал,

Вот две шубы, как две рогожи,

На которых я в детстве спал —

Время вытерло их до кожи.

Я ложусь и в какой-то миг

Всю былую жизнь забываю,

А страницы чудесных книг,

Словно прошлое вспоминаю.

Необъятность со всех сторон,

Свет созвездий клубится рядом:

Треугольник и Орион,

Ясно виден дымок Плеяды.

За стропилом – японский штык.

Вынимаю его из ножен,

Я к оружию не привык,

Но сейчас этот штык мне нужен.

Под копытами звон луны —

Мне б взлететь на коня и мчаться…

И увидеть святые сны,

Те, что в детстве нам только снятся.

Домовой

В избе пустынно. Домовой

Стучит коричневою лапкой

И крутит белой головой,

И, как щенок, скулит под лавкой.

Ты что так плачешь, Домовой,

А может, так смеёшься скучно

Над тем, что в отчий дом родной

Добрался я благополучно?

Из дальних мест – привет тебе!

Края угрюмые, пустые —

Здесь в каждой старенькой избе

Ещё плодятся домовые.

И лунный свет – сквозь своды линз

Ещё влюблённого находит.

И всё-таки былая жизнь

Отсюда медленно уходит.

Но ты не плачь, мой Домовой,

Нам не к лицу такое средство,

Я увезу тебя с собой,

Я не оставлю друга детства.

Ты будешь жить, где свет игаз —

Не роскошь быта, а основа.

Где не хватает лишь сейчас

Тебя, простого Домового.

Мотоцикл

Сергею Карпенко

Неделю мотоцикл не выводил,

Потрёпанного старенького друга,

Ему на крыльях краску обновил,

А он уткнулся головою в угол.

Обиделся, совсем как человек,

Неделю жить в сарае, что ты, шутишь —

Век атомный, двадцатый век!

Но краска сохнет медленно до жути.

И вот молчит в обиде на судьбу —

Сейчас, быть может, как первопроходцу,

В сарае тёмном чудятся ему

Дороги, убегающие к солнцу,

И эскадрилья в пять блестящих фар,

Летящая в погоне за простором.

И он, увы, не кто-нибудь – «Икар»,

Хохочущий задиристым мотором.

И странное предчувствие беды

Меня не покидает. О, судьба!

И вижу я разбитые мечты,

Что он разбил, разбил, убив себя.

И в страхе мотоцикл я вывожу,

И, прилагая все свои усилья,

Его я долго, долго завожу,

И светят лакированные крылья.

«Как хорошо, что был в машине…»

Как хорошо, что был в машине

Худой промасленный брезент,

Чуть-чуть облил его бензином —

И сразу «маленький Ташкент».

И шофера собрались в кучу,

Жизнь с выражением кляня,

И всё же это много лучше,

Чем если б не было огня.

И вот уже буран слабеет —

Конечно, это оттого,

Что костерок хоть и не греет,

Но есть присутствие его…

И вновь идём к машинам, веря

В конечный смысл любых дорог,

Ведь впереди, по крайней мере,

Нас ждёт не хуже костерок.

«Чабан покинет двор кошары…»

Чабан покинет двор кошары,

Когда село давно уснёт,

Негромко щёлкнет портсигаром

И папироску разомнёт.

Не торопясь, достанет спички

И, привалив к воротам щит,

Затянется, и по привычке

У изгороди посидит.

И огонёк души бессонной,

Горя, как ягодка в тиши,

Осветит линию ладони,

Длиною в прожитую жизнь.

И, плащ стянув, откинув ворот,

Пойдёт домой чабан, как встарь,

Вразвалку, а колхозный сторож

К конюшне пронесёт фонарь.

«Когда покончено с делами…»

Когда покончено с делами,

Толково, а не как-нибудь, —

Я долго вместе с чабанами

В сторожке не могу уснуть.

Мы затеваем разговоры

О космосе иль о войне,

И розоватые узоры

Огня трепещут на стене.

И мы лежим под кожухами,

И нам уютно и тепло.

Когда покончено с делами,

Лежать в тепле нетяжело.

И я неслышно засыпаю

Под этот говор, и во сне

Я вижу, как, не затихая,

Огонь трепещет на стене…

«Бью в рельс тяжёлый у сторожки…»

Бью в рельс тяжёлый у сторожки,

Всю ночь буранило, и вот —

Вновь на оттаявшем окошке

Мороз наращивает лёд.

И чабаны в тулупах длинных,

В брезенте мёрзлом поутру

Садятся по-мужицки чинно

К печурке, словно бы к костру.

И руки, красные с мороза,

Висят над жестяным листом.

Зимой в степи одна морока,

Одна морока со скотом.

Когда нежданно забуранит

Так, что покажется – вдали

Стоишь один на мёртвой грани,

А ступишь – и за край земли…

И это надо видеть кожей

И понимать, что так и впредь —

Вначале скот, а после можешь

Вот так сидеть и руки греть.

«Новорождённого телка…»

Новорождённого телка,

Такого глупого,

Став матерью, вылизывает нетель.

А он, телок,

Глазищами лишь лупает

На всё, что было и что есть на свете.

А нетели самой чудно всё в свете том.

Порой натянет привязь и стоит,

И смотрит с удивлением и трепетом

На существо, что ей принадлежит.

Потом очнётся, промычит тревожно

С каким-то внутренним

Беззвучным продолжением,

В котором не услышать невозможно

Святой любви —

До самоотвержения.

Поиск

Гудел тревожно улей

На тысячи ладов,

И пчёлы, словно пули,

Сквозь призрачность садов

Летали и, слабея,

Хитиновым крылом

Врезались в лес пырея,

Дремучий бурелом.

Судьба – как всплеск пожара,

Как чёрный пепел гор.

О, поиски нектара,

В голодный мёдосбор!

Свирепствует природа,

Но гибельный полёт

Окупит танец мёда

Пчелы, нашедшей мёд.

Весёлый звонкий танец,

В нём сок земли и зов,

Пчелиный путь скитаний

До розовых садов.

И вера в Божий разум,

Который вновь и вновь

Лишь только тем тревожит,

Что он и есть – любовь.

«Она играла. О, Джульетта…»

Она играла. О, Джульетта —

Любви достойный идеал.

И лучик солнечного света,

Пленяя, в сердце проникал.

И разрывал змеиным жалом.

И мучил тем меня сейчас,

Что ей таланта не хватало —

Такою в жизни быть хоть раз.

«Возвратясь из поездки раньше…»

Возвратясь из поездки раньше,

Чем предвидел, толкнёшься в двери

И не знаешь, что будет дальше —

Хотя вроде в жене уверен.

И пока стоишь на площадке —

Надевая, снимаешь перчатки.

Но откроются двери «неверной»,

Лишь обнимешься и —

В порядке.

И не знаешь, зачем так нервно,

Надевал и снимал перчатки.

«Моей любви мне люди не простят…»

Моей любви мне люди не простят,

Моя любовь, увы, не учтена.

О девушках все юноши грустят —

А ей за сорок, с осенью она.

Я для неё юнец и перед ней —

Всего лишь мальчик, жаждущий запрета.

И лес, и дол, и город из огней —

По-разному увидели мы это.

Случайность нас свела и кинозал.

Катился фильм к счастливому концу,

И отражённый свет нас истязал,

Но приближался я к её лицу.

Там на экране пели и смеялись,

Там на экране было всё иным,

Там на экране правильно влюблялись —

Экран был обвинителем моим.

Потом мы шли. Потом я шёл один,

Пытаясь всё понять и объяснить.

И ветерок нашёптывал – остынь,

Две ваших жизни не соединить.

А в небе, в переливах перламутра,

Зрел новый день, не ведая печали.

И только петухи, забыв про утро,

Как по команде, в городе молчали.

«Наверное, не объяснить…»

Наверное, не объяснить

Того, что смутно представляем?!

Мы упускаем жизни нить,

Когда её не понимаем,

И этого не объяснить.

Нам понимание даёт:

И гомон птиц, и цвет лазури,

Освобождение от бури,

Что разрушает наш полёт,

Нам понимание даёт.

Родимая моя, прости,

Неслышно подступило время —

Жизнь наша превратилась в бремя,

Которое нет сил нести.

Родимая моя, прости…

Ноябрь 2002

«Проклятые слова поэтов…»

Проклятые слова поэтов

Мне не дались, она свела

На нет всё красноречье света!

Какая женщина была!

Пусть проклянёт меня жена!

И мать откажется от сына!

Такая женщина одна,

Как песенка у арлекина!

В ней было всё: любовь, хвала…

И голод страсти тёмных сил!

Какая женщина была!

И я любил её, любил!

Случись ей пожелать во мне

Клятвопреступника хоть раз,

И я б продался сатане,

И я, друзья, бы – предал вас!

И нет, не счёл за преступленье б,

Что ваши стоили проклятья?

Если весь мир был дополненьем

Всего лишь к ней, как брошка к платью!

В ней было всё: любовь, хвала…

Всё абсолютно было – всё.

Какая женщина была!

О, лучше б не было её.

Нефертити

Ах, вот оно, то высшее —

Художник победил.

Из камня, выбрав лишнее, —

Царицу оживил.

Блуждает тихий-тихий

Зелёный огонёк.

Царица Нефертити —

Прозрачный лунный сок,

Египетские звёзды

Три тыщи лет назад,

Тяжёлые, как в гроздья,

Сбитый виноград.

Царица Нефертити, —

Ты всё ещё жива.

И этим, как хотите,

Она во всём права.

Царица Нефертити,

Гения судьба,

Связала звёздной нитью

С вечностью тебя.

А рядом в саркофагах —

Истлевший прах царей,

Мечтавших в лютом страхе

О вечности своей.

Казалось, пирамиды,

Как каменную твердь,

Жизнь сохранят им в плитах,

А сохранили смерть.

И только Нефертити —

Любовь сквозь своды линз,

Люди, сохраните,

Не хороните жизнь.

Цыганка

Часы вокзальные. Над книгою

Сижу к прожектору спиной.

На циферблате стрелка прыгает,

Как лягушонок заводной.

А на полу, в гудящем зале,

Спят цыганята – два клубка,

Как будто бы на одеяло

Их высыпали из мешка.

И тут же рядом на мешке —

Цыганка белая, седая,

Колода карт в её руке —

Иди, мой милый, погадаю!

Никто не верит ей давно —

Не колдовством, а тленом веет

От ожерелья – Домино,

Что, как петля, обвило шею.

Цыганка, что ж, поворожи,

Хоть и с пророками я в ссоре,

Но зачастую в слове лжи

И в слове правды тот же корень.

Так что пророчь, мне всё с руки,

Лишь об одном прошу с опаской —

Красиво лги, красиво лги,

Должна красивою быть сказка.

Любви побольше напророчь —

Судьбою я не избалован.

Любви, любви! В такую ночь

Реально в мире только слово.

Цыганка больше двух часов

Мне так красиво ворожила,

Но умолчала про любовь —

Любовь, мой милый, я забыла.

И в этой правде неуютной

Был слышен крик немой тоски,

А за окном, как будто в юность,

На юг неслись товарняки.

«Шептались люди: это ж надо…»

Шептались люди: это ж надо,

Зачем себя он порешил?

А месяц красный возле хаты

Багрянец в окна порошил.

Осина всё не выпрямлялась.

Лежало тело на траве,

Кусочек незасохшей глины

Зиял на мятом рукаве.

В созвездьях дальних, синих, вечных

Блуждал огнями самолёт,

И раскалённою картечью

На землю падал спелый глёд.

И только он, самоубийца,

Был безучастен ко всему,

Как будто там… такое снится,

Что не до этого ему.

А все над ним… так убеждённо:

Любить-то можно, но не так!

И некто трижды разведённый

Сказал, что умерший – дурак.

«Мой друг сорвал нашивки капитана…»

Мой друг сорвал нашивки капитана,

Мой друг сошёл на берег навсегда,

Оставив нам величье океана,

И доблесть невоспетого труда.

Ещё оставил знание баркаса

И карту, что для нас нарисовал —

В прибрежных водах пятен белых масса,

Он эти пятна нам затушевал.

Он шёл домой, сияли на рассвете

Леса сетей капроновых пустых.

Он шёл домой, познавший всё на свете,

Но не познавший радостей простых.

Жена ушла, собака нынче сдохла,

А сад вдруг стал по осени цвести.

Но если б липа детства не засохла,

То это б всё он смог перенести.

Идёт домой, в ужасное болото,

Нам нечего сказать, и мы молчим.

И только лишь сентябрь,

наш представитель флота,

Весь в золоте шагает вместе с ним.

«Всё так просто и мудро…»

Всё так просто и мудро —

Бьются волны о бот.

Занимается утро

Наших вечных забот.

Каждый ныне при деле,

Каждый полон труда —

Рыбаки не умели

Сачковать никогда.

Потому на рассвете —

Откровения миг:

Дай им, Бог, чтобы дети

Не болели у них.

Дай им, Бог, не от скуки —

От Твоей глубины,

Чтобы в долгой разлуке

Были жёны верны.

Чтобы всё было мудро,

Как волна и компас,

Как безбрежное утро

С синевою у глаз.

«Бьёт по слипу волна…»

Бьёт по слипу волна

Так, что падаешь с ног.

И гудит, как струна,

Ваер, взятый на блок.

И, как мамонт, тяжёл,

Поднимается трал.

Только, только б пошёл,

Только б трос не порвал.

Позабыв обо всём,

Мы стоим во весь рост.

Мы-то выдюжим всё,

Только б выдержал трос…

Трал ударил о борт

(Пенной ярости миг) —

Потянулся и вот

У лебёдки затих.

А потом, как всегда,

Нас охватывал кейф

От избытка труда,

И ложились мы в дрейф.

«Всё удивительное просто…»

Всё удивительное просто —

И не привыкнешь никогда.

Гуськом, как будто бы по росту,

В порт возвращаются суда.

Конец страде, конец путине —

Плавбаза, сейнеры за ней.

Так с пастбища ведёт гусыня

Своих задумчивых детей.

Ещё вдали столпотворенье,

Но слышатся уже свистки,

Уже ведут приготовленья

К швартовке судна рыбаки.

Уже короче жест и слово,

И боцман выбежал на бак,

В его командах бестолковых

Уже особый шик и смак.

Не перевёлся флот Российский,

А вместе с ним – его друзья!

Волнуюсь, будто в порт приписки

Заходит молодость моя.

«Наверно, даже рыбой можно быть…»

Наверно, даже рыбой можно быть,

И жить в каком-нибудь Индийском океане,

И лишь постольку знаться с моряками,

Поскольку в сети чтоб не угодить.

Наверно, даже хорошо быть рыбой,

Которая познала глубину,

Которая, не раз слетев с обрыва,

Так и неведомой осталась дну.

Какие солнечные синие долины,

И водорослей шум над головой,

Где стая рыбья стаей голубиной

Поспешно возвращается домой.

Наверное, быть рыбой – понимать,

Что в раковинах звёздочки алеют

Не потому, что для продажи зреют,

А потому, чтоб в водах обитать,

Им надо воды светом напитать.

И рыбы к раковинам важно подплывают,

И в удивленьи тихо замирают.

Потом, смутившись, мчатся далеко,

Отдавшись струям звонким без труда,

И ощущают – как это легко,

Когда под жабрами звенит вода.

Быть рыбой можно даже и тогда,

Когда волной – как щепку, на песок,

И рядом недоступная вода

Чертою жизни подведёт итог.

Быть рыбой можно, если бы не та,

Что по аквариумам с блохами воюет,

Которая не знает и пруда

И никогда о море не тоскует.

«Случилось так, что после драки…»

Случилось так, что после драки

Я снегом охлаждал синяк,

Свирепо лаяли собаки,

И сено пахло на санях.

И вспомнились мои покосы,

Озёра с плеском карасей,

И тот мальчишка горбоносый,

Бегущий в страхе по росе.

Чего мальчишка испугался,

О том лишь знают зеленя.

Но помню, как он улыбался,

Что встретил именно меня.

И в этом вещем созерцаньи,

Как некогда и он в беде,

Я вещи наделил сердцами,

Мной отнятыми у людей.

И сразу встало всё на место,

Ушли обиды и усталость,

И не было причин для мести,

И драка удалью казалась.

«Читаю Бабеля – мастак…»

Читаю Бабеля – мастак!

Слова сочны, как соты.

Я здесь бы написал не так,

Я здесь бы сгладил что-то.

А он не сгладил – заострил,

И, как острил Марк Соболь,

Чего-то не договорил,

Но как-то так, особо…

Хоть этот стиль и не по мне,

Но всё-таки учтите —

Я признаю его вполне,

Ведь Бабель – мой учитель.

Он научил смотреть вокруг

На мир земной, исконный,

Как смотрят на зелёный луг,

Где – женщины и кони.

«Сижу у классика, а может…»

Сижу у классика, а может,

Он сам у классика сидит,

Но это, впрочем, не тревожит,

Хотя не я, он – знаменит.

Под ёлкой – на куриной ножке,

Поднявшейся до потолка,

Гуляет ёж в колючей шапке,

Похожий на сибиряка.

Он в тишине иголки точит,

Он, верно, знает: что – почём?!

Но выдавать себя не хочет,

Иначе классик – ни при чём.

«Читаю стихи Смелякова…»

Читаю стихи Смелякова,

Читаю стихи.

Сработаны крепко, слово

Без всяческой чепухи.

Я радуюсь им в надежде,

Что на закате дня

И сам напишу однажды

Такие, что прозвенят.

Ура, Смеляков, и всё же

За радостью – грусть в груди.

Насколько его моложе —

Настолько он впереди.

«В Литинституте под плафоном…»

В Литинституте, под плафоном,

На подоконник опершись,

Советовал мне Эрнст Сафонов [3] :

Чтобы там ни было – держись.

Тут дело не в прокуратуре [4] ,

А креатуре дел. И впредь —

Приходит волк в овечьей шкуре,

А ты его в тигровой встреть.

О, эти суды-пересуды!

Отчаиваться не спеши —

Не по предательству Иуды

Несём мы крест своей души.

Поэт всегда, как искупленье,

Поэт всегда один как перст.

К нему нисходит вдохновенье,

Когда несёт он Божий крест.

Не надо никогда сдаваться —

Путь вышний неисповедим.

Поэту надо состояться

И он тогда – непобедим.

Ничто в том не было мне внове —

Я был один, один как перст,

Но приходили силы в слове,

Что приводил Сафонов Эрнст.

Февраль 2007

«Поэт презрел освобожденье…»

Поэт презрел освобожденье,

Не принял воли за отказ

От своего стихотворенья

О деспоте,

Поработившем нас.

Что стоят клятвы и обеты?!

Они не стоят ничего.

Извечно судятся поэты

Судом лишь сердца своего.

И судьи молча хмурят брови,

Послав его на эшафот,

Они-то знают: он виновен —

В чём боязно винить народ.

Дурак растёт на всякой почве,

Он вездесущий, как бурьян.

Короче ум – длиннее корни,

Тем больше сеет он семян.

Гнетущим даром обладая,

Он в разуме узрел банальность,

А выживаемость свою

Он возвеличил в гениальность.

Ведь дураку и невдомёк,

Дурак-дурак, дурак новейший!

Он даже не подозревает —

Что дар его – черта простейших.

Гончар

Умолк, остановился круг —

У всех итог един.

Жизнь выскользнула, как кувшин,

Из просветлённых рук.

Окончились его труды,

Когда из серой глины

Творил он красные кувшины

И для живой воды.

Он никому не передал

Профессии искусство,

А с ним и жизнь свою, и чувство —

Он ждать преемника устал.

Кому нужён гончарный круг,

Когда кругом машины?!

Но во деревнях поутру

Ещё поют кувшины.

Поют о мастере своём,

И в этих чистых звуках

Очарованье узнаём

Его простой науки.

Умолк, остановился круг,

Скатилась в ночь звезда.

И выскользнул кувшин из рук —

И пролилась вода.

Розы и машины

Всё реже собираются поэты

В редакцию газеты

Под торшер,

Как будто бы все песни перепеты

И не о чем нам петь теперь.

Я выхожу по каменным ступеням,

Ночь улицею насквозь прожжена.

Лучатся в электричестве растенья

И меркнет в электричестве луна.

Машинный век. Вон вижу на углу

Землечерпалка, крыльями сверкая,

Из недр земли тяжёлую смолу

На благо производства извлекает.

Какого производства, всё равно —

Кусочек мозга выстрадан в металле,

Техническая мысль уже давно,

Как памятник у нас на пьедестале.

Ужели вправду электронный мозг

Тебя, Природа, околдует властно.

И людям не потребуется роз,

Потребуется розовое масло?!

Такими перспективами томим,

Вернулся в дом по каменным ступеням.

И долго цокал лунный луч по ним,

Как будто вдохновлялся он для пенья.

Потом умолк – прожектор полоснул

И смёл тот луч, как призрак коридора.

Машинный век. О, техники разгул,

Не знающий предела и позора!

«Мне суть вещей открылась неожиданно…»

Мне суть вещей открылась неожиданно

И стала частью моего сознания.

Под микроскопом в капельке обыденной

Вдруг отразились свойства мироздания.

А мир летел туманной дымкой света.

Взывало эхо бездною веков.

И шапку-невидимку все предметы

Чуть приподняли, вслушиваясь в зов.

И я увидел в микромире клетки

Сад бытия: фантазию и явь,

Где яблоко, созревшее на ветке,

Сорвётся вниз – лишь голову подставь.

Сказка

Жил-был на свете царь,

Давно его след простыл.

Не веришь?! В архивах пошарь

И согласишься – был.

Помнят о нём, о царе,

Сопки Сихотэ-Алиня:

И потому в сентябре

Так кровяниста малина,

И крокодиловой кожей

Виснет с дубов кора —

Помнят, наверное, тоже

Эти дубы царя.

Глушь и таёжный шорох…

А виноградный лист,

Словно зажжённый порох,

Даже в тени лучист.

Бывало, от всех уйду

И нет мне иных забот,

Юркое, как бурундук,

Слово ловлю в блокнот.

Так что, когда к костру

Лешим подсел Степан,

Думал я – не к добру…

Пряча блокнот в карман.

Степан был в работе злым

(Шурфы динамитом рвал)

И будто бы был судим,

А может, кто и наврал.

Но звали его все зеком,

Смутно боясь того —

Ведь зеком, не человеком

Всё же звали его.

Я отодвинулся к теням

Качающихся паутин,

А ночь пятнистым оленем

По млечному шла пути.

И словно любуясь собою,

Замрёт иной раз и светится —

До самого водопоя

За ней шла Большая Медведица.

Степан закурил цигарку

(Махорку курили сплошь) —

Нетрудно, послушай сказку,

Может, хоть ты поймёшь?

Пишешь стихи о Родине…

С остатком выпустив дым,

Глядел он в костёр и вроде бы

От слов становился злым.

* * * *

Жил-был на свете царь,

Давно его след простыл.

Не веришь? В архивах пошарь

И согласишься – был.

Всё здесь зверьём кишело…

Часто сквозь синий сумрак

Тинькали звонко стрелы

В рассерженного изюбра.

Но звери и гнёзда змей,

И всякая прочая тварь

Не так теснили людей,

Как этот владыка – царь.

От бухты Златого рога

И до самой Камчатки

Носились его пироги,

Лёгкие, словно чайки.

На самой высокой сопке

Жил он, как в царстве снов,

И был шатёр его соткан

Из дымчатых облаков.

Все на него молились,

Как на святое чудо —

Воинами становились

Мирные в прошлом люди.

Он чудесами ведал,

Гнул луки в восторге злом,

И приходили беды

В каждый таёжный дом.

Народ его силой важничал,

И по чужим краям

Насмешничал и варяжничал

В честь своего царя.

Всех, кто позволил выразить

Стремленье к любви и миру,

Велено было вырезать,

Он сам целовал секиру.

И пребывал на сопке —

Поросшее мохом сердце…

Каждую полночь робко

Несли ему трёх младенцев

От самых красивых женщин,

От самых красивых мужчин.

И хохот над сопкой вещей

Прокатывался в ночи.

Завтрак, обед и ужин —

Тихий далёкий плач…

Охватывал сопку ужас —

Нож веселил палач.

Острое звонкое жало

У сердца не удержать —

Женщины, что рожали,

Перестали рожать.

Мужчины, что полагали:

Высший правитель – Бог,

С прискорбием осознали —

Их владыка – Молох!

Он – волосатое сердце

Не ведает любви

И, поедая младенцев,

Жирует на их крови.

Итак – пять тысяч веков

Чредою за веком век

Прошли, и в мире всего

Остался один человек.

Безумствуя, ветер бегал,

В мёртвых домах орал.

Под сопкою город белый

Медленно умирал.

И его озирая,

В улицы, как в лога,

Звериным рыком играя,

Вваливалась тайга.

Последний, последний житель

Молился до исступленья,

Чтоб царь его кровь выпил,

Чтоб кровь была наслажденьем

Для всея его владыки.

А в полночь пошёл к шатру

И слышал странные крики,

Рождённые на ветру.

И человек оглянулся —

И вмиг ничего не стало…

На зорьке в ручье очнулся:

Вода, как кровь, полыхала,

Птица какая-то пела,

Был мир опять молодым,

Сопка вся внутрь осела,

Таял над нею дым.

Сел человек на камень.

Ручей продолжал свой бег.

Голову, сжав руками,

Задумался человек.

Сколько любви и мира

Он людям бы уберёг?!

Не сотвори кумира

Из силы былой – Молох.

Сколько из тьмы кромешной

Людей бы встало с ним,

И мир этот небезгрешный

Был бы сейчас другим…

* * * *

И тут из второй палатки

Вышел начальник отряда.

Выстрелил из берданки,

Давая сигнал наряду.

Степан посмотрел на небо.

Махорку размял в горсти.

Сказал, что пора за хлебом

В посёлок ему идти.

Я думал, блокнот доставая, —

Степан, ну какой он зек?

А впрочем – в жизни бывает,

Но он, Степан, человек.

А сказку совсем забыл,

И только по этой весне

Сынишке прочёл: жил-был,

И сказка припомнилась мне.

Та самая сказка Степана,

Та самая сказка зека,

С которой, пусть как-то странно,

Но вера пришла в человека.

Баллада о снеговике

Прискорбно знать, что в этом мире,

Где дважды два всегда – четыре,

Приходится из кожи лезть,

Чтоб доказать, что суть вся в том,

Что мы неправильно живём,

Другой ответ, наверно, есть.

Но впрочем, что я… «Villa Sassa» —

Из разных стран людей здесь масса.

Они не то чтобы живут,

А прозябают где-то тут.

И если вы вглядитесь в лица —

Поймёте сразу, без труда,

Что где-то рядом здесь больница —

И очередь у всех туда.

Оттуда – вновь в своё жилище,

Как говорится, на постой.

Един и скорбен круг земной.

И на родное пепелище,

А может быть, и на кладбище

Вернуться хочется домой.

Но будет?! Не цветами зла Земная жизнь для нас мила.

С тех пор как лёг на вилле снег,

Услышав одинокий смех,

На лоджию я выхожу

И там всё время провожу.

Я наблюдаю облака.

И у открытого бассейна,

Где всё ухожено музейно,

Площадку. И снеговика,

Который туловищем длинен,

Головкой мал и примитивен.

Ну, в общем, хилый образец,

Такой же, как его творец.

«Я помню чудное мгновенье…» —

Любви нездешней дуновенье! —

Работники, что снег сгребали,

Его немножко оставляли. —

Не поднималась их рука

На этого снеговика.

Но солнце водружало знамя!

И разрушительное пламя

Фигурку на спину роняло.

И так она потом лежала

Одна, с головкою отставшей,

Себя как будто потерявшей.

Я отводил невольно взгляд,

Как будто в том был виноват.

Но каждый раз, всегда к обеду,

Спеша отпраздновать победу,

Вдруг начинался снегопад.

Апартаменты – «Villa Sassa»!

Не знал я радостнее часа,

Когда мальчишка выбегал,

Смеясь, лепил и воздвигал

Как будто бы снеговика,

А получалось – двойника.

* * * *

Пусть мне простят, но эта драма

Граничит с высшею любовью.

Так только Бог творил Адама,

Творил по своему подобью.

* * * *

А между тем однажды в вечер,

Восстановив снеговика,

Мальчишка рёк – аривидерчи!

И плечи вздрогнули слегка.

И, посмотрев на облака,

Как смотрит раненая птица,

Которой суждено разбиться,

Он убежал от двойника.

О, этот мир – весёлый бутик! —

Опять он солнечно дышал.

Лишь снеговик, как детский трупик,

Весь день неубранный лежал.

Потом исчез. На месте том

Я обнаружил две конфеты —

Любви нечаянные меты

Сразили, как небесный гром.

И я невольно наклонился,

Как будто праху поклонился.

И машинально их поднял,

И словно целый мир обнял.

* * * *

Мне вспомнилась иная даль:

За огородами ракита,

Головка (пятнами побита) —

Узлом завязанная шаль,

Сугробы, спор и толкотня —

Пора домой вести рахита,

Что значило вести меня.

Я не хотел. И я брыкался.

И, коченея, не сдавался.

И ждал с ракитой на ветру,

Когда из братьев – «разведгруппа»

Меня возьмёт в свою игру.

И я за Родину умру —

Мне доверялись роли трупа.

Тогда домой пускай ведут,

Несут и даже волокут,

И нарисуют на кроссворде

Мне дорогой посмертный орден.

И скажут – Гитлеру капут.

И позабыв, что всё – игра,

Я крикну радостно – ура!

Но всё же, если в корень зреть —

В игру не часто хилых брали.

За Родину, чтоб умереть —

Такою честью награждали.

И тут не надо быть пророком,

Чтоб понимать – в семье большой

Быть самым младшим одиноко —

Растёшь не телом, а душой.

Лишённый общего досуга,

Мечтою был я одержим —

Найти товарища и друга

И вдруг, как в сказке, стать большим.

В селе, что под Владивостоком, —

«Через леса, через моря» —

В снегу, достаточно глубоком,

Я сам слепил богатыря.

И получился богатырь —

Худой, ушастый, как упырь.

Но в детстве сказки веет вьюга.

Я полюбил его, как друга.

И каждый день, по мере сил,

Я с ним всё время проводил.

Я объяснял ему – куда

Бегут от дома провода.

И отчего нам черти снятся

Сквозь головную боль и шум.

Что нам не надо их бояться —

Что так растёт наш детский ум.

Мы очень крепко с ним дружили,

И оба – дружбой дорожили.

Мы совещались тихо-тихо,

Когда средь снежных покрывал,

В его я чреве укрывал

Кусочки соевого жмыха.

А утром снова мы встречались

И этим жмыхом угощались.

Но вот однажды в этом мире,

Где дважды два всегда – четыре,

Я к другу своему пришёл

И крошек жмыха не нашёл.

Почувствовав земной предел,

Я в снег упал и заболел.

О годы, полные разрухи! —

Тогда мы мёрли словно мухи,

И словно мухи оживали.

Наверно, братья что-то знали —

Когда однажды я очнулся

И им, как братьям, улыбнулся.

Они меня, как бы игрушку,

Переложили на подушку

И босиком – по январю

Доставили к богатырю.

И там, на снежной, на дорожке

Вручили жмыховые крошки.

Мир изменился, мир стал шире,

Ко мне вернулась жизнь опять.

Неужто дважды два – четыре?

А может – три, а может – пять,

А может – шесть, а может – десять?!

Я верю, крошки перевесят

Любой ответ, что будет дан.

Ведь, согласитесь, все ответы

Не стоят и одной конфеты,

Что нам оставил мальчуган.

Декабрь 2005

«Вокруг зима. Белеют горы…»

Вокруг зима. Белеют горы.

Над озером стоит туман.

Повсюду снежные заторы.

И я, как вы, немножко пьян.

Стихия! Кто с ней незнаком?

Машинами забита трасса.

И мы, как будто под замком,

Сидим с женой на «Villa Sassa».

Но нас, в отличие от всех,

Погоды вывих не пугает.

Ведь этот снег – всего лишь снег,

И он когда-нибудь растает.

Мы благодарны кутерьме

За то, что в этой непогоде

Напомнила о Новом годе

И русской матушке-зиме.

Декабрь 2005

«Какая прелесть – у оград…»

Какая прелесть – у оград

Растаял снег, сады цветут!

Мне говорят – дорога в ад

Как раз проходит где-то тут.

Швейцария – страна чудес!

Два солнца надо мной взошли.

И горы – посреди небес…

И не касаются земли.

Наверное, дорога в ад

Петляет здесь в небесной сини,

И лишь для «избранных России»

Она прямей прямых в сто крат.

Летит по небу самолёт —

Ни облачка на горизонте.

Но ведь не зря же здесь живёт

Швейцарка – госпожа Дельпонте?

Ноябрь 2005

«Здравствуй, Швейцария…»

Здравствуй, Швейцария!

Здесь был одарен я

Ласкою горных озёр.

Неба кружением,

Звёзд отражением

Соткан альпийский ковёр.

Здравствуй, Швейцария!

Радость свидания —

В вешних садах соловьи.

Помыслы чистые,

Очи лучистые —

Нега первой любви.

Ты говорила,

Что многих любила —

Я никого не любил.

Сердце остыло —

Ты позабыла,

Где я с тобою был.

Меркнет Швейцария —

Час расставания.

В Цюрихе банковский счёт.

Кто нас не любит —

Тот не погубит.

Всё остальное пройдёт.

Декабрь 2005

Метропольцы Гимн

Метропольцы! Да здравствует свобода!

Компьютерное беглое меню.

Продвинутых – в любое время года

Мы приглашаем к братскому огню.

Наши эмитенты

Любят дивиденды,

Создают комиссию

Поддержать эмиссию.

Мы не возражаем —

Прибыль уважаем.

Познавшие дефолта катастрофу —

Рычат медведи и быки ревут,

Идя на биржу, словно на Голгофу,

Где брокеров на завтрак подают.

Господа клиенты

И акционеры

Любят на проценты

Ездить на «Ривьеры».

Ну, а мы не прочь

В этом им помочь.

Давайте, к нам – в компанию удачи.

Почувствуете, лёгок ли наш крест.

Команда в связке и нельзя иначе —

Мы день за днём идём на Эверест.

Наши облигации

Превратились в акции.

Ну а наши акции —

Снова в облигации.

Голубые фишки

Прячьте на сберкнижке.

Метропольцы! Да здравствует свобода!

Но в нашей связке нет свободных мест.

Метропольцы – элитная порода.

Наш каждый день похож на Эверест.

Февраль 2005

«Выходят горы из тумана…»

Выходят горы из тумана

И погружаются в туман.

Звонит нам сын из Зурбагана,

А может, в город Зурбаган.

Всё так таинственно и зыбко.

И солнца пятнышко вдали

Воспринимается улыбкой

Сей романтической земли.

А между тем нам за леченье

И изученье языка

Сто первое предупрежденье

Ребёнком выдано пока.

Как там живёт гуру Рояма?

Как там живёт гуру гора —

Прославленная Фудзияма,

Источник веры и добра?

За Мандарином Ориенто,

За призрачной его стеной,

Она подобна монументу

Как бы Японии самой.

Гуру Роямы [5] лучше нету,

Но он печален – счастья нет.

Японский спорт идёт по свету —

Японских мало в нём побед.

Выходят горы из тумана

И солнце катится в зенит.

На «Villa Sassa», что в Лугано,

Сын из Японии звонит.

Март 2006

Случай в тоннеле под Сангарским проливом

Великому Хацуо Рояма

Вчера, рассматривая слайды,

Я застывал, от счастья млея.

О, виды острова Хоккайдо!

О, поезд наш Кассиопея!

Зеленоватый, словно щука,

Он мчал в иные небеса.

Но от компьютерного глюка

Вдруг отказали тормоза.

Мы проносились под проливом —

Рулетка русская вращалась.

Однако мы остались живы,

Однако смерть не состоялась.

Но после этой одиссеи

Я как-то шире жизнь приемлю.

В созвездии Кассиопея

Я побывал, сойдя на Землю.

В каком-то смысле стал японцем,

Что глюком бездны осенён,

И знаю, как прекрасно солнце,

Что на полотнах их знамён.

Октябрь 2007

«Швейцарский быт – всё не спеша…»

Швейцарский быт – всё не спеша,

Как бы по кругу циферблата.

Мне кажется, моя душа

Уже бывала здесь когда-то.

И высоко в бездонном небе,

Где царствуют вершины гор

И облака туманят взор,

Она сличала «быль» и «небыль».

Но что такое «быль», скажите,

Или на «небыль» укажите?

Быть может, эта кисея,

Что между гор сейчас струится

И сизой дымкою ложится

На все предметы бытия,

Есть «быль», конечно, но – моя.

А солнца луч, возникший сбоку

И всюду снявший поволоку

С никелированных перил,

Мир, приукрасив, исказил.

Ведь в «небыли» немного проку?!

А впрочем, «быль» и «небыль» – это

Не только преломленья света.

Жизнь по природе хороша,

А не законом циферблата.

Знать сладостно – твоя душа

Уже бывала здесь когда-то.

И облака, и цепи гор,

Единые на синем небе,

Ты созерцал в глазах озёр,

Когда ещё на свете не был.

Апрель 2006

«Луна в зените. Час ночной…»

Галине

Луна в зените. Час ночной.

Покрыто всё волшебным флёром.

И кажется, что шар земной

Летит в окне фуникулёра.

Надолго ли я здесь воскрес?!

Очерченно темнеют горы —

Они на полотне небес,

Как бы орнамента узоры.

Как хорошо, что мы вдвоём,

Что годы нас не разлучили,

Что никому не отдаём

Того, что вместе пережили.

Я знаю, возраст не старит,

Старит нас ощущенье страха. —

Гора алмазами горит,

Горит, как Шапка Мономаха.

Остановился наш вагон.

Не надо слёз. У жизни вечной

Всего лишь это – перегон,

И нет в ней станции конечной.

Рубины, оникс и сапфир —

О, электрическое чудо!

Когда покинем этот мир,

Мы взглянем на него оттуда.

И в час ночной среди зимы

Уже не сможем мы вернуться,

И две души, таких, как мы,

Пусть нам на память улыбнутся.

Декабрь 2005

Герой дня

Шуба

Какая шуба, брат, была,

И пожалеть не грех.

Чуть развернёшь – как два крыла

Тёк серебристый мех.

Я взял её у остяка —

До нефтяного бума.

За шесть бутылок коньяка

Досталась эта шуба.

Я в ней ходил, как Алитет,

Не мёрз, не голодал.

Но на толчке «прискрёбся» дед,

Чтоб я её продал.

Он Антарктиду в ней прошёл,

В Сибири нефть открыл.

Под шубу пелось хорошо —

И он лишился «крыл».

Сейчас в музее на стене

Она – как карта мира.

Так вышло, брат, что сын мой в ней

Прошёл путь до Таймыра.

Такую шубу не вернёшь —

Она как смена вех,

Она как юность – развернёшь

И пожалеть не грех.

1985

«Синеют сопки, даль дымится…»

Черниговке

Синеют сопки, даль дымится,

И птичий гомон у ручья.

Вода искрится, серебрится —

Здесь начиналась жизнь моя.

Аэродром и автострада,

И лес, и трели соловья,

Шатры из листьев винограда —

Здесь начиналась жизнь моя.

Как много солнца у колодца?!

Мы обливаемся – друзья.

А сердце бьётся и смеётся —

Здесь начиналась жизнь моя.

В прогалах лунных лукоморье —

Плывёт волшебная ладья.

И даль, и близь сошлись – Приморье —

Здесь начиналась жизнь моя.

Алеет небо, звёзды гаснут,

Вновь птичьи трели у ручья.

И верю, что не понапрасну

Здесь начиналась жизнь моя.

Февраль 2007

Она

Какая ночь – буран и стужа,

И завывания в трубе.

Сегодня ты встречаешь мужа —

Надолго ль он летит к тебе?!

Нет ничего, чтоб мужа встретить —

Порвало ветром провода.

Весёлый, в краповом берете,

Он будет рад тебе всегда.

И ты, конечно, будешь рада

Припасть к его родной груди.

На ней награды и парады —

Но что-то ждёт вас впереди?

Темно и холодно на даче —

В энергетической стране.

И ты стоишь и молча плачешь,

Что жизнь проходит в стороне.

Октябрь 2008

Он

Пожалуй, он – солдат удачи,

Естественно, на наш манер.

Не лезь к нему – получишь сдачи.

Он лучший русский офицер.

Он в ВДВ служил. В спецназе.

Он никому не угождал.

И младших братьев на Кавказе,

Как старший – к миру принуждал.

И вот теперь – постановленье

Медведева и Саркози.

И он идёт в своё селенье

Сквозь дождь со снегом – по грязи.

Ни огонька, но он-то знает, —

На ней сошёлся клином свет,

И ничего не замечает,

Поправив краповый берет.

Октябрь 2008

«Печаль любви светла…»

Светлой памяти Святейшего Патриарха Алексия Второго

Печаль любви светла,

А голос тих и нежен.

Ушёл наш Патриарх

Туда, где мир безбрежен.

Где в шелесте садов

Его душа бывала —

От праведных трудов,

Как в детстве, отдыхала.

Он не учил нас жить,

Но как-то понемногу

За эти годы с ним

Мы стали ближе к Богу.

Ушёл наш Патриарх.

Пред Богом – горсть творенья.

А ныне этот прах,

Как горсть благодаренья.

И чувствует душа,

Что там, в чертогах главных,

Он молится сейчас

За нас, за православных.

Январь 2009

Вставайте, люди русские!

Глаза, как щёлки узкие,

Но нас не проведёшь.

Вставайте, люди русские!

Вставайте, молодёжь!

Наденем наши тельники

И встанем у руля.

По праву – мы наследники,

Российская земля.

Славяне нам не вороги.

Расширим братский круг —

Нам все народы дороги,

Кто для России друг.

Не верим мы в мессию,

Что жаждет нас спасти

И за «бугром» Россию

В кармане обрести.

Эх, ельники-березники,

Сибирской стороны!

А мы – её наследники,

Как и всегда, бедны.

Кому-то деньги хрусткие,

Кому-то только хруст.

Вставайте, люди русские,

И не скрывайте чувств.

Пойдём на демонстрацию

И дух свой укрепим.

Объединимся в нацию —

Россию отстоим.

Эх, ельники-березники,

Страна, как общий сад.

И где её наследники,

И кто в том виноват?!

Февраль 2007

Двадцатое января 2007

По нашему ли зову,

Всевышнего ль игре —

По Пушкинскому слову

Снег выпал в январе.

Пречистый, как святыня,

И я безмерно рад,

Что в день рожденья сына [6]

Явился снегопад.

На юбилей Шаймиева [7]

Господь сподобил дар,

Чтоб Русь была счастливее,

Чтоб помнила татар.

А где-то, в далях древности,

За пологом времён —

Мы не скрывали ревности

В победности знамён.

А ныне снег подворью —

Как Божья Благодать.

Не силой, а любовью

Нас пеленала мать.

Россия – наша Родина.

Лихие времена.

Запомним всё, что пройдено —

Но Мать у нас одна.

По нашему ли зову,

Всевышнего ль игре —

По Пушкинскому слову

Снег выпал в январе.

«Неправильный обмен веществ…»

Неправильный обмен веществ —

Букет хронических болезней.

Из человеческих существ

Едва ль найдётся бесполезней.

Лежу под капельницей строго.

Живая влага. Мерный ход.

В прозрачной трубочке – дорога,

В стекле флакона – небосвод.

Неужто эта жизнь растенья,

Отторгнув все мои дела,

Распространит свои владенья

И станет во главу угла?!

А может, надо по-другому

Отныне жизнью дорожить

И человеку дорогому

Молитвой Богу послужить.

И вымолить не так уж много,

Всего одно из тех чудес,

В котором дальняя дорога

Нас поднимает до небес.

Январь 2008

«Вертится жизни колесо…»

Вертится жизни колесо,

Но как-то нетрадиционно.

Откуда-то взялась с косой

Старуха в операционной?!

А я уже не на земле?!

Бог Саваоф вошёл со свитой —

Клубок страданий на столе

Помассажировал сердито

И совершил свой правый суд…

А я смотрел, не сознавая,

Как пузырьки бегут-бегут,

В прозрачных трубочках играя.

И слышал за глухой стеной,

Как Мама Боженьку молила.

И всё, что было не со мной,

Сейчас со мной происходило —

И мир сверкающий, как нить,

Где в медицинское светило

Бог снизошёл, чтоб жизнь продлить,

Что Мама в детстве посулила.

Январь 2008

Когда цветы на мрамор ставишь

Когда цветы на мрамор ставишь

И смотришь сквозь решётку в сад —

Оттуда ощущаешь взгляд

И слышишь переборы клавиш.

Кто ты такой – хозяин сада?!

А может быть, хозяйка ты —

И эти скромные цветы

Твоей былой любви отрада?!

И лишь с балкона в дом уйду я,

Незримо ступишь на балкон.

И лестницу приставит он —

Не будет жарче поцелуя.

Не знаю я. А про другое

Пусть вам расскажет ветерок —

О, если бы его урок

Встревожил сердце дорогое!

Декабрь 2008

«С холодных гор…»

С холодных гор,

Как тать, под вечер

Пробрался на веранду ветер.

И ночью

Разыгралась драма —

Он всё разбил о белый мрамор.

Помял и разбросал цветы,

Которые любила ты.

А ныне солнце в каждой грани

Ликует на моём стакане!

Но ты проходишь,

Хмуришь брови…

И лепестки,

Как капли крови,

Разбрызганные на полу,

Вновь обращают жизнь во мглу.

А было время —

В каждой грани

Нам виделась одна картина

На день Святого Валентина:

Сердечки —

В лепестках герани.

Ноябрь 2007

«Не все моменты учтены…»

Сыну Мише в день успешного погружения на дно Байкала в глубоководном аппарате Мир 1 (29 июля 2008)

Не все моменты учтены,

Не все моменты.

Но паруса вознесены —

Аплодисменты.

На зеркале зелёных вод

Стоит обитель.

И отразился небосвод

На малахите.

Журчит забортная вода,

Щекочет нервы.

Горит, горит твоя звезда —

Ты будешь первым.

И не насытишься смотреть

На лик природы.

Вот так бы жить и умереть

В плену свободы.

Апрель 2008

«Сегодня море так бугристо…»

Внукам

Ване, Грише, Маруше и Глаше

Сегодня море так бугристо,

Что страх берёт.

Выводят лодки – «Оптимистов»

Настал черёд.

Над парусами реют флаги

Родной страны.

Выныривают бедолаги

Из-под волны.

Усильем воли ставят парус,

Став на карачки.

И отдаются вновь кошмару

Безумной скачки.

А ветер мстит,

А ветер рвёт,

А ветер стонет.

Никто сегодня не умрёт,

И не утонет.

Сегодня будет пир горою

Во поле чистом.

Сегодня каждый был героем

Из оптимистов.

Сентябрь 2008

Упрёк Мельпомены

100-летию Российского кинематографа

Какой чудесный город Канны —

В нём идолы и истуканы!

Мне, как туристке, очень жаль —

Проходит кинофестиваль.

Не знаю точно – Питт ли, Брэд?!

Мы с ним идём по Круазетт.

Идём туда, потом сюда —

Он – голливудская звезда.

Велит мне по-французски шпрэхать —

Мы в лимузине будем ехать.

Не знаю точно – Брэд ли, Питт?!

Опять с бутылочкой сидит.

О, как ужасен пьяный лик —

Особенно французский спик.

Какой чудесный город Канны —

Кругом кафешки, рестораны!

Но плохо только лишь одно —

Везде «российское кино»!

Май 2008

Кумир

О, как обманчив этот мир!

И в нём во всём повадка лисья.

Как факелы вздымает листья

Не мною созданный Ку мир.

Мир Ку, не сотворённый мною,

Спешит ко мне со всех сторон,

И выхожу я на балкон,

Подобный римскому герою.

Ку мир мой – ты, зелёный сад

Из лавра, пальм и каннских сосен,

И если здесь пирует осень —

Где золото её наград?!

Здесь по-другому мир устроен.

Ку мир подобен здесь мирку —

В нём закричишь Ку-ка-ре-Ку!

Иначе – флага не достоин.

А в общем-то здесь хорошо —

И райский сад, и вид с балкона!

Мне не понять Наполеона —

Зачем в Россию он пошёл?!

А впрочем, жизнь его ясна,

Как и величия основа —

Обогатил родное слово

Понятием «Березина».

Ноябрь 2008

Святая боль

Уходит из-под ног земля

По берегам французской Сены,

И чёрные аборигены

Жгут Елисейские поля.

Уходит из-под ног земля.

Скажите, как произошло —

Освобождённые народы,

Из белых рук вкусив свободы,

Теперь распространяют зло —

Скажите, как произошло?!

Наверное, мудрец Солон

Реинкорнировал в Солана,

А доблестный Наполеон —

В бодающегося Зидана?!

И мыши убоялся слон.

Да, юмор причиняет боль

И вызывает гневный ропот.

Политкорректная Европа,

Где твой сегодняшний де Голль?

Пора унять святую боль.

Май 2008

Аллегория

Лазурный берег. Пальмы Канн.

На пляже нежится Европа,

Но светится Альдебаран

Уже, как красный глаз циклопа.

Уже судьба предрешена,

И похищенье состоится,

Но медлит Бог , чтобы она

Успела негой насладиться.

Ещё томление полно

Любви, смиряющей отчасти,

Но всё уже предрешено,

И скоро вспыхнет пламя страсти.

Преобразится Бог в Быка.

И в море оборвутся тропы,

И Похищение Европы

Предстанет драмой на века.

Июль 2008

* * *

Луна и море,

И ладья,

И рыбы – всплески у причала.

И кажется,

Что жизнь моя

Вновь начинается сначала.

И нет за мною

Бурных дней,

И я ещё ни с кем не в ссоре.

И только зарево огней,

И только я,

Луна и море.

Ещё с тобой я незнаком.

И всё-таки,

Уже бывало,

Мечталось о тебе тайком.

И сердце

Сладко трепетало.

И вот теперь,

На склоне дней,

Та ночь волшебная вернулась.

Жизнь не воротишь,

Но во мне

Вновь сердце сладко встрепенулось.

Сентябрь 2008

Герой дня

Огни-огни – они сродни

Мерцанью россыпей алмазов.

Уходят безвозвратно дни,

Но тлена не приемлет разум.

Пусть я не стал героем дня,

Но, может, тем я отличился,

Что по уши в тебя влюбился

И ты заметила меня?!

Я знаю: все, кто на Земле,

Однажды в тихий час печали —

В сады небесные отчалит,

Оставив путь свой на челе.

Разлуки чёрная тоска —

Я только ей со страхом внемлю.

Но, может, мы пришли на Землю,

Чтоб здесь друг друга отыскать?!

А если так – в герои дня

Я, верно, тем уже пробился,

Что по уши в тебя влюбился

И ты заметила меня.

Февраль 2007

Из коллекции М.В.Слипенчука. Список иллюстраций

А.Дерябкин «Георгий Победоносец», 1994 г.

А.Дерябкин «Ностальгия» из цикла «Православные сказы»,2002 г.

А.Дерябкин «Ночь на Ивана Купала», 1998 г.

Марфа Панченко (4 года) «Цветы», 2005 г.

А.Дерябкин «Ночь, день, заря-Заряница», 1998 г.

А.Дерябкин «Добрая весть», 2000 г.

А.Дерябкин «Георгий Победоносец», 1993 г.

А.Дерябкин «Добрая весть», 1999 г.

Е.Пономарёв «Рыбы на золотом», 2004 г.

Г.Постоваров «Флоксы на даче», 1997 г.

А.Дерябкин «Вечный странник», 2000 г.

Б.Милюков «Сухумские сапожники», 1983 г.

Ваня Панченко (10 лет) «Океаническое судно», 2005 г.

Е.Пономарёв «Рыбы на голубом», 2005 г.

А.Дерябкин «Новый Иерусалим» (фрагмент), 2008 г.

Автор неизвестен «Гора „Рыбий хвост“», 2003 г.

Автор неизвестен «Два парусника на приколе».

А.Дерябкин «Галина», 1999 г.

А.Дерябкин «Молодой Георгий», 2008 г.

А.Дерябкин «Новый Иерусалим» (центральный фрагмент),2008 г.

Марфа Панченко (7 лет) «Бабочка увидела астры», 2008 г.

Андо Хирошиге, период творчества «Ичиюсай» (ок. 1831). «Цветы и птицы»

1. «Персики и деревенские ласточки в залитой лунным светом ночи».

2. «Белые цветы вишни и Джутайчо».

3. «Камелия и Усо».

Автограф рецензента журнала «Сибирские огни» на стихотворении «Человека пытали в за-стенках советских…». Рукопись 911/402, 23 августа 1964 г.

Автограф рецензента журнала «Сибирские огни» на стихотворении «Царь». Рукопись № 911/402, 23 августа 1964 г.

Письмо из журнала «Сибирские огни», 12 января 1968 г. [8]

Примечания

1

Предисловие к изданию 2006 г.

2

Алтайского сельскохозяйственного института

3

Руководитель семинара прозы на Высших литературных курсах.

4

Подписка о невыезде автора (1983–1985).

5

Хацуо Рояма – чемпион Японии по каратэ-до Кёкусин 1973 г. Основатель и президент Международной организации каратэ-до Кёкусин-кан. Автор ряда книг по философии и практике каратэ. Две части его автобиографической книги «Моя жизнь – каратэ» и книга «На пути к постижению мастерства» изданы в России.

6

Родились 20 января.

7

Родились 20 января.

8

Подборка стихов молодых авторов была опубликована, но без моих стихотворений. Подобное произошло и в Барнауле, весь номер журнала «Алтай» был отдан поэзии, в который составитель забыл (так он сказал) включить мои стихи. После этого я перестал посылать стихи в какие-либо редакции. (Не указываю фамилии рецензента и составителя, потому что это не месть, а пояснение: почему стихи сейчас?) Тогда был рад уже тому, что иногда дозволяли выступить со своими стихами на весьма модных в ту пору Днях поэзии. Помнится, на Третьем дне поэзии Алтайского политехнического института собралось пять тысяч студентов. Поэзия была частью активной жизни.

Content

Слипенчук Виктор Трифонович Свет времени (сборник)

Виктор Слипенчук Свет времени

От автора

Здравствуй, Простор широкий!

Здравствуй, простор широкий!

«Человека пытали в застенках советских…»

«Разойдутся друзья по домам…»

Комсомолу

Баба-яга

«Я для тебя взлелеял этот сад…»

Царь

«Набив отцовский патронташ…»

Выпускникам АСХИ

«Бывает, так устанешь за день…»

«Ты не из наших был. Пацан…»

Родительский день 1967

«И что ж в глазах у женщины вы видите…»

«Она лежала тихая, нагая…»

«Человек на пенсию идёт…»

«Я в маленьком и сером кабинете…»

«Кого винить? Кого мне упрекать…»

Слово о нетипичных

«Мои мучителЯ – они правы…»

«Друзья мои, мне очень трудно жить…»

«Итак, прощайте, хватит быть послушным…»

Ангелы любви

«В какой стране? Пускай в стране Корало…»

Гуттаперчевый мальчик

Попугай

«Что за чудо живые заячки…»

Цветы

«Так необычного хотелось…»

«На танцы бегают мальчишки…»

«Из чего же девчонки сделаны…»

«Ранним утром двери отворю…»

«Девчонка туфельки надела…»

Аспирант

«Я на весенней мостовой…»

«Он был всегда большим медведем…»

Казус

Арбуз

Красноярский тракт

«У истоков будущей морали…»

Вокзал

«Какая мука – сидеть во Внуково…»

Ангелы любви

«Жизнь течёт, и уходят друзья…»

«Я правлю страной Феерия…»

Барабанщик

Девятое августа 1945

«Солдатские шинели, я вижу вас…»

Барабанщик

«Я на посту, я – часовой…»

«Бесконечный тихий поток…»

«Пролетели погожие дни…»

«В палатке нашей в холод адский…»

«Идут-идут последние недели…»

«Последний раз я в карауле…»

«Сегодня день торжественный…»

«Всё чин по чину – солдат прощается…»

«Я помню, как слегка вздремнул…»

«Уж как она меня любила…»

Свет времени

«Много поэтов разных…»

«Весна ещё лежит под снегом…»

«Ночь уходила, и рассвет…»

«За ярами и за сараями…».

«Народ толпился у базара…»

«Под берёзой сидит пастух…»

«Полночь тёмно-синяя…»

«Качнулись крылья, самолёт…»

«Мы в лёгкой лодке ладно пронеслись…»

«Из пол-литровой синей кружки…»

«Я знаю всё о нём подробно…»

«В который раз в июле…»

«Я кружу по городу, как шакал…»

«Ветер стучится в ставню…»

«Тайга плывёт, как синий дым…»

«Вот и всё за бортом…»

«Она с тоской смотрела в вечер…»

Свет времени

«Смотрю в костёр…»

«Голубые квадраты окон…»

«Вот и снова весна…»

«И вот – Усть-Кокса…»

«Окно распахну и застыну…»

«Кончается командировка…»

«Проснусь среди ночи. И странно…»

«Как пахнет сено?! Всё, как было…»

«Я в лес иду, мне ничего не надо…»

«Зима всё ближе и яснее…»

«Сидят грачи у телебашни…»

«Я опечален тем, что не могу…»

«Сидит человечек в моей мастерской…»

Розы и машины

«Иду в библиотеку…»

«Ничего я, увы, не умею…»

«Пора домой…»

«Всё чаще мысли о былом…»

«Крыши изб, огоньки, лай собак…»

«Над рекой стоит дом бревенчатый…»

«Открываю окно вагона…»

Домовой

Мотоцикл

«Как хорошо, что был в машине…»

«Чабан покинет двор кошары…»

«Когда покончено с делами…»

«Бью в рельс тяжёлый у сторожки…»

«Новорождённого телка…»

Поиск

«Она играла. О, Джульетта…»

«Возвратясь из поездки раньше…»

«Моей любви мне люди не простят…»

«Наверное, не объяснить…»

«Проклятые слова поэтов…»

Нефертити

Цыганка

«Шептались люди: это ж надо…»

«Мой друг сорвал нашивки капитана…»

«Всё так просто и мудро…»

«Бьёт по слипу волна…»

«Всё удивительное просто…»

«Наверно, даже рыбой можно быть…»

«Случилось так, что после драки…»

«Читаю Бабеля – мастак…»

«Сижу у классика, а может…»

«Читаю стихи Смелякова…»

«В Литинституте под плафоном…»

«Поэт презрел освобожденье…»

Гончар

Розы и машины

«Мне суть вещей открылась неожиданно…»

Сказка

Баллада о снеговике

«Вокруг зима. Белеют горы…»

«Какая прелесть – у оград…»

«Здравствуй, Швейцария…»

Метропольцы Гимн

«Выходят горы из тумана…»

Случай в тоннеле под Сангарским проливом

«Швейцарский быт – всё не спеша…»

«Луна в зените. Час ночной…»

Герой дня

Шуба

«Синеют сопки, даль дымится…»

Она

Он

«Печаль любви светла…»

Вставайте, люди русские!

Двадцатое января 2007

«Неправильный обмен веществ…»

«Вертится жизни колесо…»

Когда цветы на мрамор ставишь

«С холодных гор…»

«Не все моменты учтены…»

«Сегодня море так бугристо…»

Упрёк Мельпомены

Кумир

Святая боль

Аллегория

Герой дня

Из коллекции М.В.Слипенчука. Список иллюстраций