Ксения Велембовская

Дама с биографией

Часть I

Глава первая

Здравствуй, Лю! Не волнуйся, по-прежнему страстно люблю… Зарифмованные послания с неизменной ернической подписью: Навеки твой К. Маркс! — были на месте. Так же как и все прочее: документы, записная книжка, бумага, ручки, карандаши, линейки, ластики… Стало быть, исчезла лишь заначка из шести или семи бумажек по тысяче рублей в конверте, лежавшая в правом дальнем углу, поверх папки с сугубо личным — зачитанными письмами и черно-белыми любительскими фотографиями красавчика-стихоплета. К счастью, тот, кто шарил в ящике письменного стола в поисках денег, не заинтересовался содержимым старой синей папки с тесемками. Вероятно, спешил… Кто же, черт побери, здесь орудовал?!

Никто! — остановила себя Люся. Нет в доме человека, способного на подобную низость. Сама засунула куда-нибудь и забыла, растяпа. Однако червь сомнения уже закрался в душу: а помнишь, как весной денежки вот так же испарились и через несколько дней волшебным образом вернулись на прежнее место?.. Что ж, если история с пропажей и возвращением повторится, тогда… Нет, этого не может быть. Потому что быть не может.

Десять часов, а дом еще спит. Вернее, спит известная артистка, медийный человек, как она себя позиционирует, а все остальные, второстепенные персонажи, каждый в своем углу дожидаются пробуждения главного действующего лица.

Пчелка Нюша быстро-быстро вертит спицами в чистенькой старушечьей светелке, довязывая подарок внучке — очередную, абсолютно ненужную той безрукавку «из чистой шерсти», — непроизвольно вздыхает: чайку хочется! — и тут же испуганно прислушивается: не разбудила ли она своим громким вздохом Лялечку?

Зинаида наводит красоту: без подкрашенных бровей, пунцовой помады и щек, напудренных, что твой ситный калач, сватья — пучок на бочок — не выползает из своей спальни. Ростислав — либо в Интернете, либо под образами. А как еще убить время здоровому мужику, пока жена спит? Совсем, прости Господи, помешался зятек на религии. Попросишь теперь что-нибудь сделать по дому, по саду, съездить на рынок к станции, он сразу же: извините, Людмила Сергеевна, мне пора в храм. И ведь ничего не возразишь, неловко как-то: человек собрался общаться с Богом, а ты пристаешь к нему с какими-то там гвоздями, лампочками или картошкой.

Между тем деньги, которые могли очень понадобиться завтра, так и не нашлись. Она перерыла, кажется, все что можно, еще раз заглянула в пляжную сумку, с которой вечером ходила на озеро, и, окончательно расстроившись, решила срочно сменить обстановку. Босиком, на цыпочках спустилась по полированной лестнице на первый этаж, осторожно отворила дверь на заднее крыльцо и, нацепив в саду шлепанцы на пробке и умывшись по-летнему теплой водой из-под крана, наконец-то ощутила всю прелесть жизни: яркая зелень, цветы, воздух! Красота!

Ощущение первозданной утренней чистоты и свежести продержалось недолго: с соседнего участка знатно несло навозцем и какой-то химической дрянью.

Неугомонный Кузьмич опять кого-то изничтожал. Левой рукой подкачивая ведерный опрыскиватель, а правой держа перед собой длинную металлическую насадку, откуда, радужно сверкая на солнце, сыпался на завитую паутиной яблоню нежный дождик зловонного яда, сосед в армейском противогазе сражался с гусеницами. И напрасно. Пусть бы прожорливые лопали себе да лопали: чем больше съедят, тем меньше будет проблем осенью, когда поспеет весь кузьмичевский сумасшедший десятияблоневый урожай.

— Анатолий Кузьмич! К вам можно? — крикнула Люся в приоткрытую калитку и, не дождавшись ответа — в противогазе хозяин стал тугоух, — подошла к нему сзади почти вплотную. — Товарищ подполковник! Разрешите обратиться?

Подполковник в отставке вздрогнул от неожиданности и, развернувшись, чуть было не опрыскал и ее заодно с гусеницами. Видок в противогазе у него был, прямо скажем, суперский.

— Здрасьте, Люсиночка, а я вот тут… — засмущался свекольнолицый, потный, к тому же сильно неароматный сосед, избавившись от страшенного слоновьего хобота.

— Да вижу, вижу! Опять вы нам портите экологию. Но я к вам не от возмущенной общественности. Просто зашла кофейку попить по-соседски, если можно. Лялечка еще спит.

— Ясненько, — с пониманием кивнул Кузьмич, хорошо знакомый с порядками на соседней даче. — Один момент!

Окунув голову в бочку с дождевой водой, удалой десантник пофыркал, встряхнулся, промокнул лицо стянутой тельняшкой — лишний раз продемонстрировал свои широченные плечи, — накинул висевшую на крыльце чистую рубашку на загорелое до черноты тело и игриво хохотнул:

— Говорил я вам, Люсиночка, выходите за меня замуж! Я бы вам кофе прямо в постель подавал! Ну, чего вы опять смеетесь? У меня ведь намерения самые что ни на есть серьезные. — Подмигнув голубыми, какими-то младенческими, не потускневшими за шестьдесят семь лет круглыми глазками, он застегнул рубашку на все пуговицы, одернул и шутливо вытянулся во фрунт. — Гляньте-ка, чем не жених? Не говоря уж, что мужчина я свободный, положительный, без вредных привычек и с хорошим приданым! — В подтверждение он окинул гордым взглядом свои пятнадцать соток, почти целиком занятых двухэтажным щитовым домом под ломаной крышей, издалека смахивавшим на сундук, теплицами, летней кухней, гаражом, баней, сараем, деревенской уборной на свежем воздухе и беседкой.

— Надо будет подумать! — засмеялась Люся.

— А чего тут думать-то! — отозвался шустряк уже с террасы.

Через считаные минуты в беседке, обитой новой вагонкой, закипал электрический чайник. Поменявший галифе на отутюженные джинсы, а резиновые сапоги — на выходные сандалии, хозяйственный Кузьмич быстренько расстелил скатерть, поставил глубокую тарелку с сортовой клубникой, притащил первые огурчики — изумрудные, пупырчатые, с капельками росы.

Все-таки в военных что-то есть, ухмыльнулась Люся, умеют ухаживать за дамами!

— Люсиночка, может, коньячку по маленькой? Ради праздничка? Сегодня, говорят, этот… Петр, Павел, час убавил. Матвевна шла, сказала.

— Можно и коньячку, — забавляясь ситуацией, милостиво согласилась Люся, и Кузьмич с готовностью снова понесся на кухню за бутылкой и закуской.

Вдовый жених явно старался доказать, что он еще чрезвычайно проворный товарищ. Ловкий, сильный, темпераментный. Словом, пышущий здоровьем крепыш с отличной потенцией. Ох, и самоуверенный народ эти мужики! Метр с кепкой, скоро песок посыплется, а все туда же!

Коньяк, само собой, был «Хеннесси», бокалы — пузатыми, как в лучших домах Лондона и Монте-Карло, поэтому тост прозвучал до уморительного смешно:

— Ну, как говорится, будем!

— Будем! — на полном серьезе ответила Люся и после глотка обжигающего напитка передернула плечами: — Ух!.. Хорошо сидим, Анатолий Кузьмич.

— А у меня помидоры уже буреют! — неожиданно сообщил он с таким непередаваемо счастливым выражением, что Люся снова едва сдержала смех. Помог огурец, хрусткий, сладкий.

— Чего у вас, Люсиночка, новенького? Как Анна Григорьевна? Ляля?

— Всё как всегда. Мама вяжет, Ляля спит. Приехала вчера со съемок в полуобморочном состоянии, и опять за мобильник. Проговорила с режиссером, кажется, до четырех утра.

— Уж извините, не дело это. Не для чего так вкалывать молодой красивой девушке! Морщины пойдут, синяки под глазами. А мужчинам нравятся свеженькие, веселые, вот как вы! — Лукаво сощурившись, Кузьмич придвинулся по скамейке поближе, а когда Люся отодвинулась, расхохотался прямо как профессиональный соблазнитель: — Люблю я сероглазых блондиночек! — И на том, похоже, выдохся. С крестьянским аппетитом, энергично — как работаем, так и едим — задвигал вставными челюстями.

Шуткует подполковник, успокоилась Люся. В самом деле, откуда возьмутся силы у пожилого мужика, который от зари до зари пашет на участке в пятнадцать соток? Вот и славно. Разлаяться с соседом, что было бы неминуемо в случае активных домогательств, ей совершенно не хотелось. Еще пригодится. Штакетину забить или кран починить.

— Видел вчера вашу Лялю, кажись, по второму каналу… Вы-то сами, Люсиночка, глядели, нет?

Ей бы соврать «видела, видела!», а она замешкалась, заливая горячей водой растворимый кофе, и в результате в очередной раз влипла, что называется, по-крупному: словоохотливый Кузьмич принялся подробно пересказывать содержание вчерашнего «мыла» с Лялькиным участием. Чтоб ему ни дна, ни покрышки!

— …приехала в Москву поступать, а в институт завалила. Устроилась убираться к миллионеру в особняк. Девчонка красивая, черноглазая, ну, бизнесмен и не растерялся, оприходовал ее. Родила она от него…

— Анатолий Кузьмич, фиг с ними со всеми! Давайте лучше кофейку…

— Сейчас, сейчас, только доскажу… а он, сволочь, взял, значит, и на другой, тоже на миллионщице… отец у нее губернатор какой-то поганый… женился. Лялю вашу… ее там Дашей зовут… скотина, выгнал прямо на улицу, ночью, в мороз, а ребенка себе забрал. Жена его, раскрашенная шалава, бесплодная оказалась. Видать, абортов немерено переделала…

— Вам одну ложечку или две?.. Воды — полную? — снова попыталась отвлечь его Люся, но куда там! Кузьмич кивнул: «Ага, ага, до края наливайте…» — и, досказывая, опять захлопотал лицом, как будто вся эта невообразимая муть происходила на самом деле и в разыгравшуюся трагедию были вовлечены его близкие родственники. В этом смысле подполковник мало чем отличался от Нюши с ее начальным образованием. Та тоже неизменно воспринимала экранное как подлинную жизнь.

— …ребенка выкрала, спрятала там у одних, а подручные того бизнесмена… настоящие отморозки… наголо́ бритые, морды — шапкой не накроешь!.. поймали ее, в подвал загнали и принялись пугать горячим утюгом: не отдашь ребенка, мы тебе рожу припечатаем! У меня, Люсиночка, прям сердце зашлось! Каково же, думаю, вам-то, матери, на такое глядеть?

— А я и не глядела. Делать мне больше нечего, всякую ахинею смотреть. И вы напрасно злоупотребляете. Тем более если у вас сердце заходится от подобных драматических коллизий. Поберегли бы здоровье. Но вообще в следующий раз не переживайте. Нашу Лялю никто в подвал не загонит. Она сама кого хочешь загонит! — рассмеялась Люся и залпом допила свой коньяк.

Вот те на! Кузьмич насупился, поджал губы, задетый за живое, за мужское, советом поберечь здоровье.

— Чего ж тогда ваша дочка в таком глупом кино снимается? — язвительно сощурившись, спросил он, обидевшись, оказывается, совсем по иной причине. — Или уж ей денег мало?

— Может, и мало, — с вызовом ответила ему Люся, и неважно, что́ думала она сама о творчестве дочери. — Смотрите, сколько у Лялечки нахлебников! Две пенсионерки — свекровь и бабушка, философ-муж и я отчасти. Но главное не в деньгах. Ей, как любой актрисе, хочется играть, сниматься. Вы думаете, те парни, которых вы назвали отморозками, от хорошей жизни пытают девушек горячим утюгом? Да они с восторгом сыграли бы что-нибудь лирическое или героическое! Но негде. Достойных фильмов сейчас мало. — Подумав, а перед кем, собственно, она мечет бисер, Люся перевела дух и напоследок со злости выдала охотнику считать соседские денежки излюбленную Лялькину сентенцию: — Короче, каждый зарабатывает, как может.

— Так, по-вашему, выходит, ради заработка все можно: и грабить, и воровать?! — понятное дело, взвился Кузьмич, хотя сам за время службы, между прочим, натырил до черта всякого армейского барахла. Одних новеньких солдатских сапог у него на чердаке свисало с потолочной балки пар десять. Но, поскольку собственные грехи никто грехами не считает, можно было не бояться, что он опять обидится.

— Все и воруют. Как будто вы не знаете, — усмехнулась Люся и, чтобы лишить Кузьмича шанса развить тему с перечислением всех ворюг поименно, начиная с самого верха и по нисходящей до главного бельма в его глазу — хозяев выстроенных на «нетрудовые доходы» особняков за высокими кирпичными заборами, плавно перешла к тому, зачем, в сущности, сюда и явилась. — Нет, безусловно, не все воруют. Например, мы с вами лишены такой возможности. И в связи с этим дайте мне, пожалуйста, взаймы тысяч пять… рублей, естественно. Засунула куда-то деньги и никак не могу найти, а мне надо купить Лялечке подарок. У нее скоро день рождения.

В принципе мужик добрый, отзывчивый, Кузьмич моментально выудил кошелек из заднего кармана, но, пересчитав наличность, огорченно вздохнул:

— Только полторы, Люсиночка. Вчера краски финской взял, чтоб полы освежить, а нынче машину коровяка по случаю, как раз пять тыщ отдал… Может, к Матвевне сбегать? Глядишь, у нее разживемся.

— Нет-нет, ни в коем случае! — отказалась она, испугавшись, что с подачи Матвевны — у той язык как помело! — по поселку поползут слухи: раз Людмила ходит по соседям деньги занимать, значит, Ольгу Каширину больше не хотят по телевизору показывать. Дойдет до Ляльки — убьет и глазом не моргнет.

Кстати, и Кузьмича не годилось гонять сейчас на другой конец улицы: после горячего кофе и коньяка он осовел, раскраснелся, обмяк. Как ни хорохорься, возраст есть возраст. А ему еще предстояло весь день по жаре возить на тачке навоз на задворки, складывать вилами в кучу и пересыпать землей, потому что сибаритствующая дачная публика через часок-полтора пробудится и начнет выражать громкое неудовольствие по поводу навязчивого амбре. Беднягу Кузьмича стало даже жалко. Трудоголик — это, между прочим, тоже диагноз.

— Анатолий Кузьмич, ну зачем вы связались с этим коровяком? Для чего вообще так надрываться, а? Не семеро же у вас по лавкам. Дети у вас, слава богу, устроены, и ваши банки с огурцами-помидорами им не нужны. Вы же сами мне жаловались…

Движимая лучшими побуждениями, она, кажется, наступила на больную мозоль: навозный жук нахохлился, рассердился.

— Это сейчас им… — выразительно мотнул он головой в сторону Москвы, — ничего не нужно. На Багамы ездиют, на Канарах жизнь прожигают. Будто у отца на даче хуже! У нас воздух-то какой, не надышишься! — Кузьмич с наслаждением втянул в себя воздух, уже принюхавшись и не чувствуя, что его коровяком тянет за версту. — Озеро опять же, купайся не хочу! Рыбалка! Нет, заграницу им подавай! Удивляюсь я на молодых! Живут прямо как стрекоза с муравьем! День прошел, и ладно. А если обратно какой дефолт или кризис? Не говоря уж о войне с американским империализьмом. Надо ж подготовиться, запас какой-никакой иметь. Эти ястребы из Пентагона только и ждут, как бы нашу Россию-матушку разорвать на куски. — Чтобы не быть голословным, вояка потянулся к табуретке за свежей «Правдой» и очками, и Люся поняла, что пора спасаться бегством.

— А сколько у нас сейчас времени?.. Ой, не может быть! Извините, мне пора бежать. Спасибо большое, огурчики у вас просто классные! И клубника выше всяческих похвал.

Кузьмич проводил ее до калитки и вдруг, оглядевшись по сторонам, с заговорщическим видом потянул за локоть обратно в сад, под сиреневый куст.

— Сказать забыл, Люсиночка. Ездил вчера на станцию, за краской. Прямо употел восемь банок переть. Дай, думаю, зайду в кафе возле церкви, квасу выпью или хоть на худой конец воды. Захожу, а там ваш Ростислав — и с какой-то барышней. Смазливенькая такая, черненькая. Света вроде ее звать, из хозяйственного. Ваш-то, между нами, опять был сильно навеселе…

Вот так новость! — прибалдела Люся. Да еще и весь поселок будет знать об этом! Кузьмич ведь тоже сплетник будь здоров, почище Матвевны! День-деньской у него ушки на макушке. Дерет сорняки вдоль забора, смородинку обихаживает, прищипывает в теплице пасынки у помидоров, а сам, как мощная радиолокационная система, ловит каждое слово, оброненное на улице, каждый крик на соседних участках. Обработанная плешивой башкой информация поступает к потребителям без задержки: пока подполковник доедет на велике до станции, он раз двадцать притормозит, побеседует шепотком, по-свойски, поохает, поахает, а обратно, переполненный новостями, уже летит на всех парах, энергично нажимая на педали. И глаз у него, старого черта, как ватерпас!..

— Вы не бойтесь, Люсиночка, я никому не скажу, — интимно зашептал Кузьмич ей в самое ухо. — Слово офицера. Клянусь.

— Верю, верю… всякому зверю — и волку и ежу, а вам погожу! — в своей обычной насмешливой манере, словно ее ничуть не взволновало сообщение о шашнях Ростислава, ответила Люся и, еле отвязавшись от прилипчивого, как репей, болтливого ухажера, побежала к себе.

Со злостью вырвав у себя на участке два здоровенных одувана, успевших разжиреть на черноземе под отцветшим чудесным розовым пионом «Сара Бернар», она огляделась: что бы еще уничтожить от переизбытка нервной энергии? — и застыла, завороженная необыкновенным лунным цветом раскрывшихся сегодня голландских лилий. Запах был тяжеловат, но созерцание дивной красоты резных граммофонов с бархатными коричневыми тычинками благотворно подействовало на психику.

Сеанс цветотерапии продолжился на качелях, куда она присела на минутку, не сумев отказать себе в удовольствии полюбоваться роскошным садом в полном блеске июльского утра. Между прочим, творением собственных рук. Да уж, страшно вспомнить, какое запустение царило здесь раньше: кучи гниющих листьев вперемешку с картофельными очистками и помоями, повсюду высоченная жгучая крапива, в ней — консервные банки, руки-ноги-головы от целлулоидных пупсов, черепки, сетчатые от времени бидоны из-под керосина, под соснами — пухлые рыжие подушки из сухих иголок. Там, где сейчас красуется великолепный куст плетистой красной розы, подвязанный к металлической дуге так, что создается впечатление огромной цветочной корзины, чахла одна-единственная Зинаидина «грядка» — бывшая круглая клумба с остатками кирпичей по краю и жалкими луковыми перьями в центре. На месте нынешней изумрудной лужайки для отдыха и вечернего чаепития с иллюминацией по особо торжественным случаям раньше резвились все кому не лень: сныть, одуванчики, сурепка, репей, — кололи ноги острые былки выродившейся малины, цеплялись за волосы ветки корявой засохшей яблони с прикрученным проволокой к стволу умывальником. Под умывальником, помнится, стояло ржавое ведро, а слева за облупленным, кособоким кухонным столом образца тысяча девятьсот тридцать какого-то года располагалась хозяйка, чистившая картошку к обеду.

Здесь-то Люсю впервые и ознакомили с историей дачного поселка под симпатичным названием Счастливый и историей пребывания в нем славного семейства Кашириных. Рассказчица показалась ей тогда приличной, интеллигентной теткой. Впрочем, не без странностей. Впоследствии этими странностями Зинаида достала ее до печенок, а многократное повторение каширинской саги, слово в слово, перед Лялькиными гостями убедило в том, что Зинаида пела с чужого голоса. С голоса своей свекрови — неглупой, не лишенной чувства иронии и — в отличие от Зинаиды — вполне адекватной Агнессы Федоровны, которую, правда, невестка Зиночка застала, что называется, на излете, когда прошлое окрашено преимущественно в солнечные тона…

Дачи в Счастливом начали строить в конце тридцатых. Под участки вырубали сосновый лес, вычищали колючий еловый подлесок, засыпали грунтом ручейки и овражки. Земли тогда не жалели: нарезали народным артистам, художникам, композиторам по двадцать — двадцать пять соток. Крупному творческому начальству — и того больше. Проектировщик заводов и фабрик Ростислав Иванович Каширин вложил в подмосковную дачу весь свой нерастраченный художественный талант. В глубине участка всем на зависть был возведен двухэтажный дом с двумя полукруглыми террасами — на восток и на запад, чтобы расставаться с солнцем лишь в полуденный зной, с фигурными балконами и открытой верандой, разрезанной посередине ступенями высокого крыльца.

Прямо перед домом разбили большую круглую клумбу, куда Агнесса Федоровна высаживала в мае цветочную рассаду — анютины глазки, астры, левкои и обязательно душистый табак. Его непередаваемо прекрасный подмосковный аромат через открытые в темный летний сад окна доносился и до западной террасы, где по вечерам за пыхтящим самоваром собиралось все семейство и гости из окрестных дач. Гости пили чай и громко восторгались пирогом с яблоками, воздушными меренгами, домашними эклерами с заварным кремом и зеленым царским вареньем из крыжовника.

Когда детвора, наевшись сладостей до отвала, неслась играть в лапту, в горелки, жечь высокий костер из сосновых веток, на террасе начинали позвякивать рюмки, бокалы, потом их заглушали бравурные звуки рояля, арии из оперетт, романсы и впервые исполняемые знаменитым советским композитором патриотические песни предвоенных лет.

В половине десятого с крыльца раздавался призывный звон колокольчика и решительный голос Агнессы Федоровны:

— Володенька! Павлуша! Мальчики, домой! Пора спать, мои дорогие.

Дети покорно шли домой: за ослушание отец мог не взять их с собой на рыбалку.

На рыбалку отправлялись на рассвете, когда туман еще скрывал очертания противоположного берега и озеро казалось Володеньке лишь ненадолго затихшим бурным морем, где плавает крейсер «Варяг». Папе везло — у него в ведерке била хвостом злющая зубастая щука, и Павлушке везло — уже поймал двух карасиков, а у Володеньки поплавок дрожал, но рыбка не ловилась, как ни уговаривал он ее ласковым шепотом: «Ловись, ловись, рыбка, и мала, и велика!» Карасиков скармливали Митрию — умнейшему серому коту, поджидавшему рыбаков, с громким мурлыканьем потирая бока о столбик калитки. Разварная щука с молодым картофелем становилась еще одним поводом, чтобы пригласить на обед соседей.

Последний такой воскресный обед был у Кашириных пятнадцатого июня сорок первого года. Через два месяца дача стояла с закрытыми ставнями и заколоченной крест-накрест дверью. Ветер гудел в печной трубе, стучал по крыше дождь, потом к окнам начали подбираться сугробы. Замерзшая на невиданном морозе, брошеная и, казалось, навсегда забытая хозяевами дача все равно ждала: вот-вот заскрипят по снегу ботинки и валенки, откроется дверь, и Агнесса Федоровна крикнет:

— Ростислав Иванович, растапливайте печку! Мальчики, бегом за дровами!

Трижды зима сменяла лето, и вот наступила весна… Чу! Что это? Будто плачет кто-то?.. Плакали, присев на крыльце, вернувшиеся хозяева. И Володенька плакал: так жалко Павлушу, он уже никогда-никогда не увидит нашу милую дачу! Павлик умер от воспаления легких в жарком среднеазиатском городе.

Дров, чтобы протопить выстуженную ветрами, холодными дождями и морозами дачу, не нашлось: исчезли дрова, все до единого полена. И не мудрено. Вон и сосны в Счастливом как поредели! А березы и елки с тонкими стволами пропали вовсе. Вдоль железнодорожного полотна, на полянах в лесу, на склонах глубокого оврага, где мальчики когда-то играли в войну, в разведчиков, — везде обнажились под апрельским солнцем черные картофельные делянки.

Поседевшие старожилы, «счастливчики», как шутили до войны меж собой соседи, тоже рьяно взялись за огородничество, и мало кто не набил жестокие кровяные мозоли тупыми лопатами и ржавыми кирками, прежде чем в пустой песчаной земле с сосновыми иголками появились первые жалкие всходы. Появились — и пропали засушливым летом.

Караси в озере тоже будто пропали. Володенька целый день просиживал с удочкой, чтобы к возвращению отца со службы мама смогла приготовить уху — жидкий суп, лапша лапшинку догоняет, с колючими рыбьими косточками.

Только ведь и плохое — голод, неустроенность, жгучие слезы, — так же как хорошее, когда-нибудь обязательно кончается. Зарос высоченным репейником, иван-чаем и вездесущей крапивой глубокий овраг, затрепетали на ветерке юные березки, под колючими свежими елками вылезли после грозы сопливые желтые маслята.

Володенька, на радость родителям, окончил школу с отличием, с красным дипломом — Бауманский институт.

Ростислав Иванович умер в семидесятом. Просто уснул в кресле на солнышке. Как старый Форсайт. Так и не дождавшись свадьбы сына. Все мужчины Каширины почему-то женились поздно…

Дальше повествование пошло от первого лица.

— Агнесса Федоровна скончалась в восемьдесят втором. Осенью, только-только мы с дачи вернулись в Москву, к себе на Чистые пруды. А мой дорогой Володенька, Владимир Ростиславович, умер… от инфаркта в восемьдесят шестом. Ему было всего лишь пятьдесят два… — Зинаида Аркадьевна снова отложила в сторону тупой огрызок ножа, которым чистила картошку к обеду, и вытерла слезы рукавом выцветшей кофты с пуговицами через одну.

У Люси нестерпимо сосало под ложечкой. Вроде пригласили к обеду, а солнце, выражаясь литературно, уже сильно клонилось к западу.

Чтобы дочистить десять проросших картофелин размером с грецкий орех, у разговорчивой Зинаиды ушло еще минут сорок. Молодежь — Лялька с Ростиком, — вернувшиеся с долгой прогулки на озеро, отправились играть в мяч за калитку, однако скоро приплелись обратно и уселись на крыльце с разломленным Лялькой пополам батоном. Картошка все никак не закипала. Оказалось, хозяйка — ой, я стала такой рассеянной после смерти мужа! — хотя овдовела она не вчера и не позавчера, — забыла поджечь горелку. Время до обеда скоротали за экскурсией по скрипучей, накренившейся, будто Пизанская башня, огромной трухлявой даче.

— Здесь был кабинет Ростислава Ивановича… Это спальня Агнессы Федоровны… — Комнаты напоминали зальчики бедного экспонатами провинциального дома-музея. — А здесь у нас лестница на второй этаж. Только, пожалуйста, не беритесь за перила, они могут отвалиться… И не выходите, пожалуйста, на балкон, он у нас держится на честном слове.

Ляльку вся эта рухлядь приводила в восторг, хотя вряд ли ее восторги проистекали от страстной влюбленности, когда очарование возлюбленным распространяется на всё и всех, кто его окружает. Улучив момент, Лялька со смехом шепнула Люсе:

— Типичная курица!? Кудахчет, кудахчет… Лучше б поесть приготовила.

Возвращалась домой в тот вечер Люся одна, отчаянно рассерженная на Ляльку: упрямая девчонка наотрез отказалась уехать вместе с ней и, не желая понять, что ее поведение может показаться старорежимной Зинаиде Аркадьевне неприличным, осталась ночевать у Кашириных.

Злая и голодная, Люся ворвалась в квартиру, бросила сумку на вешалку и наорала на мать, которая вылетела навстречу, чтобы получить полный и немедленный отчет о поездке к будущим родственникам.

— Что ты вертишься под ногами! Можно мне, в конце концов, переодеться и умыться?!

— Кто ж тебе не дает? Мойся хоть до утра. — Мать обиделась и, кинув Люсе под ноги домашние тапочки, убралась на кухню.

— Ладно, мам, извини. Дай что-нибудь поесть, ради бога.

— Ради бога! — обиженно передразнила Нюша и, хлопнув дверцей холодильника, принялась ворчать: — То не жрут ни черта, фигуру соблюдают, то им вынь да положь есть подавай! Хорошо, бабка догадалась коклет нажарить. Правильно говорят: на чужой каравай рот не больно-то разевай.

Подперев голову кулачком, она долго наблюдала, как Люся с жадностью расправляется с гречкой и котлетами, и все-таки не выдержала, спросила с хитрой крестьянской усмешечкой в прищуренном глазу:

— Чего ж сватья-то тебе не накормила? Жадная или как?

— Или как… Не, ничего тетка, бывают хуже. Но слегка с прибабахом. Бывшая пианистка. Говорит, всю жизнь берегла руки, однако, сдается мне, руки у нее изначально не из того места растут. Из тех набалованных дамочек, что всю жизнь изображают из себя наивных девочек. Если бы мы с Лялькой не привезли торт и колбаски, то угощать дорогих гостей пианистке было бы нечем. Я, честно говоря, разозлилась, выпила за здоровье жениха и невесты глоток какого-то мутного клопомора из фамильного графинчика и откланялась.

— Еще б не разозлиться! — с готовностью поддержала Нюша, обрадованная, что ее наконец-то посвятили в детали. — Ну, ладно, пианистка эта — руки-крюки, в пудре нос, так сынок, чай, мог обзаботиться, чтоб будущую тещу принять как положено? Или он тоже… малость того? — Мать покрутила пальцем у виска и сама же перепугалась: — Придурковатый, да? Отвечай, Люсинка! Хватит уж тебе жевать-то, дело серьезное. Может, надо свадьбу отменить, пока не поздно?

— Как будто Ляля послушает нас с тобой! Она же упертая, как сто тысяч чертей. Кстати, ты не в курсе, с чего это она вдруг бросила своего диджея Сашку и столь скоропостижно собралась замуж? Ты ж у нас ее лучшая подружка.

— Вспомнила! Когда это было? В том-то и беда, что ничего мене она нынче не рассказывает, — пожаловалась Нюша с таким печальным вздохом, что Люся поверила ей безоговорочно. — А может, Люсинк, не она Сашку бросила, а он ее?

— Конечно! То-то он названивает каждый день и выписывает восьмерки на мотоцикле у нас под окнами. Нет, наша красавица сама его отшила… Ладно, мам, пошли спать. Что-то я прямо с ног валюсь. Перебрала, наверное, свежего воздуха с непривычки.

С удовольствием растянувшись на Лялькиной тахте, где было гораздо удобнее, чем на узкой раскладушке в кухне, она грешным делом подумала: хорошо, что девчонка осталась ночевать у своего Ростика! По крайней мере, хоть завтра не придется вскакивать ни свет ни заря, чтобы освободить кухню для желающих позавтракать.

— Слышь, Люсинк, — раздался шепот из темноты. — А он сам-то как, жених наш? Случаем не цыган?

— Негр! — засмеялась Люся, отлично понимая, на кого намекает мать. — Успокойся. Типично русский белобрысый парень. Тощий, длинный. Не красавец, конечно, но и не урод. Безумно застенчивый и без памяти влюбленный в нашу красотку. Лет под тридцать, но это не мешает нашей юной командирше им руководить. Работает в Академии наук, то ли философ, то ли социолог по образованию. Зарплата наверняка копеечная, зато, насколько я поняла, у них с мамашкой отдельная четырехкомнатная квартира в центре, на Чистых прудах. Кстати, и дача. Правда, полная развалюха, но участок в двадцать соток в таком престижном месте по нынешним временам стоит сумасшедших денег.

Судя по воцарившейся тишине, Нюша обдумывала услышанное.

— Навряд ли Лялечка на ихнее добро позарилась! — наконец сердито отчеканила она, обидевшись за внучку.

Исподтишка весь день внимательно наблюдавшая за женихом и невестой, Люся думала иначе, но не осуждала дочь: может, по расчету да при некоторой симпатии и лучше, чем очертя голову по страстной любви?

Впоследствии ее предположение подтвердилось: каширинское добро стало для Ляли фундаментом того благосостояния, к которому она стремилась изо всех сил. Вырвавшись из бесперспективной ростокинской однушки, студентка театрального училища пустилась во все тяжкие: «морозила» по елкам в костюме Снегурочки, почти без всякого костюма снималась в рекламных роликах, подвизалась в массовке. Красивую черноокую Ляльку вскоре заметили, по достоинству оценили ее бешеную трудоспособность, необремененность принципами — лишь бы бабки платили вовремя — и, хотелось надеяться, не в последнюю очередь талант и стали активно приглашать на эпизоды, на вторые, а потом и на первые, главные роли.

Пошли очень приличные гонорары. Все деньги артистка вбухивала в квартиру на Чистопрудном бульваре и в дачу, не заморачиваясь тем, что хозяйка всей этой престижной недвижимости вовсе не она, а Каширины, вернее Зинаида Аркадьевна. На корректные предостережения: мало ли что может случиться? — Ляля отмахивалась: «Мам, отстань, пожалуйста, со своими глупостями! Ты что, не видишь, я опаздываю на съемку! Никуда твои Каширины не денутся. От хорошей жизни еще никто не отказывался. Да их теперь за уши не оттащишь от моего банкомата!»

Солнечный диск выплыл из-за облака, стих ветер, и вместе с солнцем вернулось хорошее настроение. Во всяком случае, ощущение надвигавшейся катастрофы исчезло. Посмеявшись над собой: подумаешь, выпил зять винца на станции со смазливой девчонкой, а теща уже делает далеко идущие выводы! — Люся соскочила с качелей и зашагала по узорным плитам дорожки, обсаженной пунцовыми розами, к полукруглому крыльцу полюбившейся и ей дачи, с таким трудом восстановленной в первозданном виде.

Проще было бы все снести и построить заново, однако Ляля с фырканьем заявила, что не собирается строить кирпичный коттедж, как у всех этих новых русских. Той еще выпендрежнице, ей, конечно же, хотелось, чтобы у телевизионщиков и киношников, заезжающих к ней по делам, сложилось устойчивое мнение, что она, Ольга Каширина, — девушка из художественно-интеллигентской среды.

Зинаида с Ростиславом, естественно, пришли в неописуемый восторг от Лялькиной идеи восстановить дачу в соответствии с архитектурным проектом Каширина-старшего. Но как только от слов перешли к делу, Зинаида потеряла покой и сон. Хранительница старины плюс настоящий Плюшкин в юбке, она хваталась буквально за каждую гнилую доску, со скрежетом оторванную от пола, за каждый трухлявый резной столбик. Такой был цирк, будь здоров!

— Куда вы несете их? — со слезами в голосе вопрошала сватья, провожая безумным взглядом старые облупленные рамы, которые рабочие тащили к воротам, чтобы вывезти вместе с остальным хламом.

— Какой смешной тетка! — хохотали тюбетейки. — На тебе рама, не плачь!

Отреставрированный «фамильный замок с привидениями» и начинкой из еврокомфорта на радость Ляльке вызывал всеобщую зависть и восхищение. Реакция ее гостей в немалой степени тешила и Люсино самолюбие. А как же? Ведь и она внесла свою лепту, причем немалую. Пока одна сватья лила слезы, вторая, назначенная командиршей-дочерью главным прорабом, и в дождь, и в холод моталась в Счастливый на электричке, чтобы контролировать строителей — малахольных гастарбайтеров и русских пьяниц, ездила с рабочими по магазинам, по складам, выбирала вагонку, каминный кирпич, паркет, плитку, душевые кабины, ванны, унитазы, биде, линолеум и оплачивала счета.

А сколько травы, сныти, крапивы выдрали они с Нюшей собственными руками, прежде чем перед «замком» зазеленел английский газон, запестрел роскошный цветник, а тенистая сосновая часть участка, по Лялькиной гениальной художественной задумке, заимствованной из западного журнала, превратилась в кусок девственного леса с ландышами, земляникой, немудреными голубыми и лиловыми цветочками…

По каширинской традиции семейство завтракало на восточной, залитой утренним солнцем террасе.

— Всеобщий привет! Приятного аппетита! — бодренько приветствовала всех Люся, заходя на террасу с чашкой кофе и усаживаясь в плетеное кресло поближе к кухне, чтобы подавать желающим такой же кофе с пенкой, горячие тосты и свежевыжатый апельсиновый сок.

— Мам, где ты пропала? — на секунду вскинув глаза, поинтересовалась артистка и снова погрузилась в деловой разговор по мобильнику, состоявший из междометий «да-да», «о, да!» и «оф кос».

«Бай-бай!» — «раскладушка» защелкнулась, и главнокомандующий обвел строгим взглядом подчиненных, тихо, как мышки, грызущих что кому Бог послал.

— Значит, так. Сегодня в восемь вечера у нас фотосессия. Репортаж с празднования дня рождения Ольги Кашириной в тесном семейном кругу. Для журнала «Неделя со звездами».

Чашки, звякнув, опустились на блюдца.

— Внучк, я чегой-то не поняла? — первой смело подала голос Нюша. — У тебе ж деньрожденье сямнадцатого…

Лакомившаяся икоркой Зинаида отложила масляный нож и закудахтала масленым голоском подлизы, что отмечать день рождения заранее, конечно, не принято, но в то же время это условность, и раз Лялечке так хочется… Ростислав, вне всякого сомнения, растерялся. Стряхнув салфеткой с окладистой поповской бороды и с живота крошки ветчины, яиц и рыночного творога, коими усердно разговлялся по случаю окончания поста, он, красный то ли от смущения, то ли от вчерашних возлияний, для которых и пост не помеха, объявил, что вечером собирается на службу в храм, затем в гости к батюшке. На чашку чая. Люся затаила дыхание: интересно, что он услышит в ответ?

Ляля ответила всем сразу и тоном, не терпящим никаких возражений:

— Семнадцатого я буду на съемках в Ярославле. Поэтому празднуем сегодня, — открыв блокнот, она начала зачитывать: — В три приедет стилист… Женя Стук, вы его знаете. Приведет всех в порядок. В четыре привезут цветы, именинный торт, шампанское и прочее. К семи вы все должны быть готовы. Фотографируемся следующим образом. Зинаида Аркадьевна — в коричневом льняном платье, которое я привезла ей из Италии, за роялем. Не забудьте фамильные кольца и дутый золотой браслет. Бабуля, в синем платье с белым воротничком, ставит на стол пирог. Мама, ты, как королева-мать, в длинной юбке и белой блузке из Парижа, разливаешь из самовара чай…

— Здрасьте, приехали! — насмешливо перебила ее Люся, чтобы слегка осадить чересчур развыступавшуюся девчонку. — Как хочешь, но самовар — неподходящий реквизит для королевы-матери. И если уж я в блузке из Парижа, то рядом должен быть импозантный мужчина во фраке. Предлагаю вызвать Кузьмича. Фото будет — зашибись! «Мама, Людмила Сергеевна, с другом Анатолием».

Живо представив себе Кузьмича во фраке с бабочкой, Лялька фыркнула от смеха, и дальнейшие ее распоряжения: бабуля с мамой ставят тесто, Ростислав — на пленэр, стричь газон, Зинаида Аркадьевна — к роялю, репетировать «Времена года» Чайковского — прозвучали уже повежливее и завершились чарующе-ласковой улыбкой, той самой, которую она здорово насобачилась изображать перед многомиллионной аудиторией телезрителй.

— Ладно, ребята, разбегаемся! Кому что неясно, обращайтесь.

Если кто-то и тяготился полученным заданием, то только не Нюша, обожавшая принимать гостей. Когда гости наперебой хвалили ее необыкновенные пироги с капустой или с мясом, она чувствовала себя по-прежнему незаменимой: а правда, вот помрет бабка, и кто тогда будет Лялечке пироги печь? Конечно, Люсинка кой-чего умеет, но такого пышного теста у ей никогда не получится.

— Мучицы, Люсинк, подсыпь малость, постного маслица подлей-ка… ой, много! Куды ты?.. Мучки дай еще, — на свой лад командовала Нюша, энергично мешая тесто морщинистой, узловатой рукой. И, как всегда в последнее время, быстро выдохлась. — Теперь ты мешай, а я сяду, посижу. Поясницу чегой-то разламывает. — Обессиленная, она опустилась на стул, однако зорко следила за каждым Люсиным движением. До тех пор, пока с западной террасы не раздались звуки рояля.

— Слышь, как барыня-то наша старается! Знать, зубы свои отрабатывает! — с ехидством зашептала Нюша, намекая на Зинаидины новые фарфоровые зубы на имплантах, сделанные в одной из самых дорогих клиник, естественно, на Лялькины средства.

В саду застрекотала газонокосилка, и Нюша переключилась на Ростислава:

— Вона, и барчук за дело взялся! Пусть подрастрясется, Бог труды любит! И что у их в академии за работа такая? Цельно лето мужик на даче прохлаждается… Чего молчишь-то, Люсинк, разе я не права? Лялечка совсем умаялась, исхудала вся, одни ребрышки остались, а у ученого нашего пузо к бороде подбирается.

— Права, права, — согласилась Люся, особенно не вслушиваясь — репертуар известный — и думая о своем: надо бы полы внизу протереть, почистить раковину и унитаз в гостевом туалете, поменять полотенца, состричь отцветшие розы вдоль дорожки.

Домесив тесто и закутав кастрюлю старым шерстяным платком, она поставила ее на горячий от солнца подоконник, чтобы подходило быстрее, и вдруг услышала за спиной жалобное всхлипывание.

— Мам, ты что? Что случилось?

— Ой, жалко мене Лялечку-то как! Ведь он уж до того обленился, что и спать с ей не спит… Не будет у нашей Лялечки деток, помяни мое слово…

— Тише, тише! — шикнула на нее Люся, закрыла дверь и подсела рядом. — А ты откуда знаешь, что он… не спит?

— Бессонница, вот и знаю. Раньше, бывалыча, кажную ночь лестница скрипела, а нынче не скрипит. Он у себе наверхю со своим треклятым Интирнетом, а Лялечка у себе.

Что тут ответишь? Что Ляля сама не хочет спать с Ростиславом? Такой ответ страшно расстроил бы Нюшу, которая ждет не дождется правнуков, надеется, что еще успеет понянчиться с ними, и часто повторяет с мечтательным вздохом: «Парнишку бы нам! Девки-то уж больно надоели. И так уж, поди, в доме одно бабье». Поэтому Люся обняла мать за плечи и стала ласково тормошить и похлопывать.

— Мартышка к старости слаба глазами стала! Вернее, ушами. Скрипит лесенка, скрипит, авторитетно тебе заявляю! Не переживай. У твоей ненаглядной Лялечки, как известно, все по плану, а наше с тобой дело десятое. Скажут качать, будем качать!.. А сейчас, мам, давай капусту рубить на начинку.

Увлеченность — великая сила! Моментально подскочив: «Ой, батюшки, уж полвторого!» — Нюша взялась за дело. Тук-тук-тук-тук… — застучал по доске длинный нож. Хитренько подмигнув, она по-деревенски озорно затянула: «Где-то поезд катится точками огня, где-то под рябинушкой…» — стараясь перекрыть Зинаидины музыкальные экзерсисы.

— «…парни ждут меня!» — подхватила Люся и, прикинув, что более подходящей минуты сегодня может и не представиться — скоро начнется суета и продолжится до ночи, сказала, как будто между прочим, продолжая кромсать капусту: — Мам, подкинь мне тысчонок пять, а? Во вторник получу зарплату и отдам.

Еще говорят, что молодежь помешана на деньгах. На деньгах помешаны старые, которые ни за что не хотят расставаться с хрусткими бумажками, припрятанными в комоде: в самом деле, как можно лишить себя радости пересчитывать их каждый вечер и, перевязав резинкой, снова прятать под белье? И не важно, собственные это денежки, пенсионные, или выданные внучкой на хозяйство.

Как и следовало ожидать, песня про рябинушку кудрявую оборвалась, а Нюша сморщилась, будто от кислого.

— А зачем тебе деньги-то? Мы ж здеся на всем готовом. Как у Христа за пазухой.

— Завтра собираюсь в город. Надо проверить, цела ли наша с тобой квартира, и обязательно заплатить за телефон. Отключат, дороже обойдется. — Люся отлично знала, на какие клавиши следует нажимать. — Кроме того, мне нужно отвезти Нонке деньги за работу. Она делает Ростиславу генеалогическое древо.

Мать застыла с ножом в руке и так густо покраснела, что Люся не выдержала и расхохоталась.

— Ну ты и дурочка! — рассердилась Нюша и, надутая, еще долго отворачивалась, не желая слушать, что именно делает Нонка для Ростислава. Когда же до нее дошло, она снова вспыхнула, смущенная своим неприличным предположением, прыснула в пригоршню и замотала головой: — Ну я и дурочка!

Две шустрые, разбитные девицы и простецкого вида длинноволосый парень с весьма подходящим именем Герасим, который таскал аппаратуру и устанавливал свет, уехали в полночь. Люся убрала в холодильник даже не ополовиненный именинный торт — все девушки нынче худеют, — сложила в пакет с мусором три бутылки из-под шампанского, опустошенные преимущественно Ростиславом Владимировичем, что, к счастью, усколь-знуло от внимания корреспонденток желтой прессы, и включила посудомоечную машину.

Под Лялиной дверью виднелась тонкая полоска света. Вероятно, артистка читала присланный ей вчера сценарий или учила роль для съемок в Ярославле… Из-за двери на втором этаже раздавался мощный храп зятя.

За балконной дверью в собственной комнате была нежная летняя ночь. Внизу, на кузьмичевских угодьях, не светилось ни одного огонька. Скопытился дедок. Упахался. Впрочем, чтобы упахаться в дым, не обязательно весь день возить навоз. Достаточно, к примеру, четыре часа подряд улыбаться, держать спину, изображая королеву-мать, и, что давалось особенно тяжело, помалкивать. Шлепать губами позволили лишь Зинаиде, да и то исключительно в рамках каширинской саги. К великому огорчению сказительницы, сегодня ее сольный номер успеха не имел: пресная история про дачу и ее доисторических обитателей — жареным там, понятное дело, и не пахло — быстро наскучила пронырливым корреспонденткам. Не дослушав и половины, они переключились на Нюшу, решив, что у недалекой деревенской бабушки им уж точно удастся выудить какую-нибудь пикантную информацию. Не тут-то было. Прикинувшись глухой, Нюша по десять раз переспрашивала: ась? — и кивала головой: ага!.. ага!.. — будто китайский болванчик, а как только ее вместе с пирогом сфотографировали с разных ракурсов, сразу же удрала к себе и заперлась на ключ.

Прочие статисты тоже не подвели. Спектакль домашнего театра с незаметным для зрителей нервом к финалу, когда зятек «сухое горло» чересчур увлекся шампанским, в очередной раз удался на славу. А исполнительница главной роли, та просто превзошла себя: какие великосветские манеры! какие трогательные отношения с мужем! Какое обожание мамы, бабушки и свекрови!

Меж занавесок в черном бархатном небе серебрился тонкий серпик луны. Стоящий на рожке, он был приметой по-прежнему солнечной погоды и, стало быть, гарантировал возможность выглядеть завтра наилучшим образом — по-летнему нарядно и раскрепощенно. Забравшись под легкое пуховое одеяло, Люся постаралась выбросить из головы прозу жизни и наконец-то переключиться на себя любимую: стала прикидывать, во что бы такое нарядиться, чтобы быть неотразимой. Повторяться вроде не хотелось, но в то же время не следовало слишком демонстрировать свою так называемую зажиточность. Ни перед Нонкой, ни перед ним. Он и так сказал: «Вы похожи на жену олигарха».

— Вы похожи на жену олигарха, — ответил он, после того как заявил, что обратил на нее внимание еще на станции и очень удивился: такая женщина, и ездит на электричке! — а она буркнула, не поднимая головы от книжки: «Какая такая?»

Она уже собралась пересесть на другую скамейку, благо пустых в вагоне хватало, но, взглянув на приставучего мужика, увидела совсем не того, кого ожидала увидеть. Перед ней, улыбаясь, сидел не потрепанный, поддатый ловелас из тех, что клеятся к бабам в электричке, а тот самый длинноногий, интересный мужчина, которого она заприметила еще на платформе. Кстати, там, на платформе, она тоже подумала: и что это такой приличный мужичок таскается с дачи в Москву на электричке?

Совпадение показалось многообещающим — за болтовней с себе подобным можно было неплохо скоротать время и минут на тридцать-сорок забыть о генеральном: не успеешь войти, этот шизик опять начнет брызгать слюной и топать копытами.

— Лично я экстремалю, а вы? — с кокетливым вызовом сказала Люся и не ошиблась в расчетах: симпатичный, модно-бородатенький незнакомец лет под пятьдесят, плюс-минус два года, рассмеялся, а затем пояснил:

— У меня все проще. Жаль тратить на пробки прекрасное летнее утро.

Ого, он еще и романтик! Редкий случай! — снова приятно удивилась она.

— Меня зовут Константин, а вас?.. Если, конечно, это не великая тайна.

— Великая, но не очень. Людмила Сергеевна.

— Сергеевна?.. Вы учительница?

— Почему учительница?

— Ну, если молодая красивая женщина отвечает так, как ответили вы, то, скорее всего, она учительница… либо большой руководитель.

На ловко завуалированный вопрос о профессии Люся предпочла промолчать — много будет знать, скоро состарится! — и сделала вид, что любуется веселеньким солнечным пейзажем: за окном мелькала не характерная для здешних мест, с их сосняком и ельником, радующая глаз светлая березовая роща.

— А как вас называет ваш олигарх?.. Милочка? Людочка?

— Люсенька, — шутливо, в тон ему, отозвалась она, но, спохватившись, что ведет себя чересчур уж фривольно, строго взглянула на своего визави — ни дать ни взять самая настоящая училка. — В том смысле что друзья и знакомые зовут меня Люсей, а не Людой или Милой.

Под строгим, пронизывающим взглядом попутчик стушевался. Потом попросил разрешения взглянуть на книжку, лежавшую поверх сумки у нее на коленях, пробежал глазами аннотацию на обложке, еле слышно хмыкнул, с сомнением поведя бровями, и уже безо всякого интереса, из чистой вежливости перелистал несколько страниц. Протянул без комментариев, и вдруг его словно осенило:

— А-а-а, так вы, вероятно, главный редактор этого издательства? Иначе данный бестселлер с вами никак не корреспондируется.

Одно дело — поддерживать версию о жене олигарха, тут особо много ума не надо: шурши себе великоватой Ляльке юбкой за энное количество евро, закидывай ногу на ногу в ее же почти не ношенных классных босоножках, щелкай замком на шикарной сумке фирмы «Фурла» — и порядок. Но выдавать себя за главного редактора Люся была как-то не готова. Да и, собственно, зачем?

— Нет, я корректор.

— Правда? — искренне изумился он.

Его изумление, так не похожее на обычную кисло-пренебрежительную реакцию, она расценила как безусловный комплимент. А как же! Проговорив с ней каких-нибудь десять-пятнадцать минут, вполне интеллигентный — по крайней мере на вид — и уж точно неглупый мужчина посчитал, что она способна на большее, чем исправлять грамматические ошибки и расставлять запятые. Интересно, как бы он отреагировал, если б узнал, что по совместительству «олигархиня» служит еще и поломойкой у господ Кашириных и не за горами тот день — нет, лучше застрелиться! — когда перейдет к ним на полную ставку? На чем категорически настаивает Лялька, опять вопившая сегодня утром: «Дома бардак, дел полно, а ты прешься на свою идиотскую работу за три копейки! Завязывай давай! Кому это надо?» — «Мне надо!» — прошипела Люся и хлопнула дверью. Разве известной артистке с ее мерилом всего и всех «хау мач?» объяснишь, что есть еще и такое понятие, как любимая работа, где тебя уважают и ценят? Конечно, и в издательстве тоже иногда норовят опустить ниже плинтуса, но, как правило, лишь в случае ЧП вроде последнего…

При одной лишь мысли о предстоящем разборе полетов настроение сделалось наифиговейшим, и это не ускользнуло от внимания чуткого попутчика.

— У вас неприятности? На работе? Впрочем, что я говорю? Такого не может быть. Насколько я понимаю, вы трудитесь вовсе не из-за денег, а потому, что жить не можете без любимого дела. То есть вы очень ценный сотрудник, начальство носит вас на руках и сдувает с вас пылинки. Поэтому вариант с работой отпадает… Неужели поссорились с олигархом?! — И он в шутливом испуге округлил глаза: мол, вот это трагедия так трагедия!

— Нет, с олигархом все в порядке, — усмехнулась Люся, чуть подалась вперед и понизила голос: — Хотите, открою секрет?.. Знаете, что самое ценное в корректорской работе? Чувство глубокого удовлетворения, которое наполняет душу, когда находишь ошибки за автором, редактором, а иногда и за главным редактором, если он соизволит просмотреть рукопись. В такие мгновения я кажусь себе умнее их всех, вместе взятых. Но, увы, и на старуху бывает проруха. Короче, в книжке, которую вы оценили совершенно верно, я пропустила опечатку, искажающую, как выразился автор, смысл всего произведения. Более того, слово из-за опечатки получилось весьма нелитературным, и теперь надо мной потешается все издательство. Вот еду на ковер, объясняться с начальством.

— Должен вас огорчить, мы приехали. Вы на метро? И я на метро. Пойдемте. Жаль, что не смогу сопроводить вас на ковер и защитить от начальственного гнева. Как раз сегодня я очень спешу на работу. Но в следующий раз — обязательно, обещаю.

— Нет уж, спасибо. В следующий раз буду читать внимательнее.

— То есть вы отказываетесь от моей защиты?

— Защита предполагает опасность, а я хочу исключительно покоя.

— В вашем юном возрасте рано думать о покое.

— По-моему, вы меня с кем-то путаете!

Так, перекидываясь шутливыми репликами, они спустились в метро с его неистовой толпой и шумом, где уже едва слышали друг друга, втиснулись в битком набитый вагон — и замерли, оказавшись так близко, как бывают только любовники.

Э-ге-ге, а ведь это мой мужчина! — скорее почувствовала, чем подумала Люся, моментально ошалев от его жаркой близости, и с большим трудом подавила сумасшедшее желание прижаться к нему еще крепче. Когда же шепотом, почти касаясь губами ее волос и уха, он назначил ей свидание в воскресенье, в шесть часов, по старинке у памятника Тимирязеву, она ответила с невольным придыханием: «Хорошо… постараюсь не опаздывать».

Из метро на улицу — ну, полная идиотка! — она выползла на ватных ногах и с плывущей, как после крепкой поддачи, головой. Не доходя до стеклянного здания бывшего НИИ, где третий этаж занимало издательство, а остальные — офисы непонятного назначения, села, вернее, упала на скамейку в жалком сквере из трех дохлых кустов и пыльных деревьев и выдохнула: уф-ф-ф! Ну и дела! Проветрилась на горячих выхлопных газах громыхающих машин, груженных панельными блоками, и наконец-то ощутила всю степень своего падения: подумать только, четыре остановки она, старая дура, фактически обнималась и чуть ли не целовалась с первым попавшимся мужиком!

Не-не, он не первый попавшийся, а очень даже ничего гражданин, подмигнула себе Люся. Подкрашенный глаз в зеркальце сверкнул в ответ все еще нездоровым блеском, а время уже поджимало. Слегка подновив макияж, она закинула «Фурлу» на плечо и направилась в издательство походкой знающей себе цену женщины. Сегодня походка получилась особенно легкой и независимой…

В корректорской, сдвинув два стола, Алина, Райка, Элеонора Петровна и Катюшка пили чай с тортом, сплетничали и хохотали. Редкий летний день обходился без какого-нибудь торжества: то именины, то крестины, то начало отпуска, то его конец.

— Привет. По какому поводу гуляем?

— Ой, Людмила Сергеевна, присоединяйтесь! — радостно подскочив, уступила свое место Катюшка. — Я, Людмила Сергеевна, иду на повышение! Младшим редактором в «Эксмо»!

— Правда? Молодец, Катерина. Но ты нас не бросай, ладно? Заходи. Без жизнерадостной молодежи мы, старушки, совсем зачахнем от тоски.

— Какая же вы старушка, Людмила Сергеевна? Вы у нас в издательстве самая красивая! Самая стильная! Честное слово.

— Спасибо, дорогая, — улыбнулась своей восторженной поклоннице Люся, присела на краешек стула и, склонившись к заведующей, шепнула: — Меня еще не вызывали?

— Пока молчат, — так же шепотом отозвалась Алина и потянулась к торту. — Тебе положить? Или опять худеешь?

— И худею, и настроение не то… Извини, Катюш. Может быть, после.

Элеонора Петровна, бабушка трех внуков, которая вырывается на работу раз в неделю, а вырвавшись, весь день корпит над не дочитанной дома корректурой и поэтому всегда «не в курсе», обвела притихшую компанию пристальным взглядом поверх очков с сильнейшими диоптриями — уделом всех, кто честно проработает корректором лет сорок, — и снова повернулась к Алине:

— Случилось что-нибудь? Что вы там с Люсенькой шепчетесь? Алин, расскажите, я же не в курсе.

— Чего вы к Алине Владимировне пристаете? Пусть Люська сама и расскажет! — встряла хриплым прокуренным баском Раиса, порядочная, между прочим, зараза, единственная из присутствующих, с кем при всем желании невозможно было наладить контакт. Разговаривала эта стервозина подчеркнуто хамски, очевидно, таким образом самоутверждаясь, а за глаза, как доложили люди добрые, не уставала нести «Люську» по кочкам за «шикарные шмотки, холеную рожу и аристократские замашки». Других аргументов вроде не было.

После настойчивых просьб хором Люся все-таки сдалась.

— Ваша взяла. В общем, Элеонора Петровна, я пропустила опечатку, одну-единственную, но роковую для сюжета. Сюжет такой: некий Влад Громкин, бизнесмен… Кстати, я так и не поняла, где он кует бабки. Сферу его деятельности автор оставил за скобками, сосредоточившись на хобби бизнесмена — изобразительном искусстве и, соответственно, на посещении мировых сокровищниц. Тут вам и Эрмитаж, и Лувр, и Прадо, и Третьяковка. Описание картин великих мастеров занимает треть текста. Однако господин Громкин запросто может перепутать Флавицкого, извиняюсь, с Суриковым. Читаю и думаю: или я сошла с ума, или… Сколько времени у меня ушло на проверку, ужас! Алина знает…

— А я тебе говорила: нечего потакать бездельникам. Пусть бы и Карпенко немножко поднапрягся. В конце концов, проверка — обязанность редактора.

— Бог с ним, с Карпенко, он еще молодой и неопытный. Честно говоря, мне и самой хотелось кое-что освежить в памяти. Просто обидно, понимаешь? Проверила весь фактический материал, можно сказать, неделю засыпала в обнимку с энциклопедией, а прокололась на какой-то несчастной опечатке.

— Тебе чего, уже засыпать больше не с кем?! — заржала Райка, но Люся, что называется, сделала глухое ухо — ничего обиднее, чем ее безразличие, для Райки быть не могло — и, чтобы достать темную Раису Рыбину окончательно, продолжила с еще большим словесным выпендрежем:

— Помимо музеев эстет-бизнесмен мечется между двумя барышнями. Первая, жена, — хрестоматийная стерва с Рублевки. Вторая — особа высокодуховная, экскурсовод в Эрмитаже, а кроме того, первая любовь Влада. У нее от Громкина сын-подросток, но это секрет Полишинеля. После бесконечных сомнений, метаний и страстных свиданий под полотнами Веласкеса и Караваджо он все-таки решает вернуться в лоно семьи. Несется на джипе по ледяной дороге к себе на Рублевку. На повороте джип заносит и разворачивает в обратную сторону…

— Как интересно! — хихикнула Элеонора Петровна.

— Очень. После разворота, этакого перста судьбы, следует финальная фраза: «На вокзале Влад быстро взял билет и сел в питерский поезд». А в слове «питерский» вместо «т» «д»…

Отреагировать никто не успел — в дверь влетела секретарша Марина:

— Артемьева, к генеральному, срочно!..

Взмокший от трудов и горячего июльского солнца, беспощадно лупившего в огромное ниишное окно, генералиссимус нависал над столом, как скала над пропастью, и водил глазами по бумагам, коих в его кабинете было не меньше, чем в прежние времена на пункте приема макулатуры.

— Здравствуйте, Руслан Евгеньевич.

Предгрозовое молчание. Страшно, аж жуть.

— Вы велели зайти.

— Вы кто? — рявкнул он, все так же не отрываясь от рукописи. Можно подумать, не помнил, кого вызывал к себе, причем срочно. Однако правила игры требовали от проколовшегося подчиненного глаза долу и тихого ответа:

— Артемьева, из корректорской.

— Ага, явилась! — И началось, стандартным блоком: — Продажи падают! Платежи не идут! Бумага дорожает! Художники обнаглели! Кругом — одни саботажники! Никого не найдешь — все загорают! Бездельники, бездари, диверсанты!..

До изощренно-унизительной конкретики, когда внутри все кричит: «Да пошел ты!» — дело нынче не дошло: на столе зазвонил телефон. К нему, как по команде свыше, добавились из-под бумаг призывные сигналы мобильника.

— Идите, идите отсюда! — затряс растопыренными лапищами, будто отбивая шквал волейбольных подач, задыхающийся от гнева Руслан и в изнеможении откинулся в кресле. — Сил моих больше нет, как вы все мне надоели… Да, слушаю… Алло!

В общем, отделалась легким испугом. Выбросила неприятности из башки и, вспомнив о своем симпатичном попутчике и предстоящем в воскресенье свидании, с глупой блуждающей улыбкой на устах подалась обратно в корректорскую…

От этой дурацкой улыбки она никак не могла избавиться и сейчас, лежа под уютной невесомой перинкой и обдумывая, во что бы такое ей нарядиться завтра.

Глава вторая

Крашенная суриком дверь в квартиру на четвертом этаже была приоткрыта. По сумрачной даже в солнечное утро прихожей гулял сквозняк из кухонного окна, выходившего во двор — такой же пустынный сегодня, как и весь воскресный раскаленный летний город.

— Эй, Нонн, ты дома?.. Нонка, ты где?!

Грохнул водопад в туалете, и оттуда появилась Заболоцкая, на ходу застегивая брюки.

— Приветик.

— Честное слово, с тобой инфаркт можно заработать! Почему у тебя дверь нараспашку?

— Не хватало еще, чтобы ты на лестнице толклась, пока я там заседаю. А вдруг заседание бы сильно затянулось?! — захохотала Нонка, заправляя безразмерную майку в едва сходившиеся на пузе штаны. — Не дергайся, ворам у меня брать абсолютно не фига, а для сексуальных маньяков я уже не представляю интереса.

Да уж… Каждый раз после долгого перерыва Люся в смятении отводила глаза, боясь выдать свое впечатление от кошмарного внешнего вида совершенно наплевавшей на себя Заболоцкой — еще больше потолстевшей, мятой, нечесаной, пего-седой.

— Ох, и шикарная ты женщина, Люська! — Отступив на шаг, лишенная такого мерзкого качества, как примитивная бабская зависть, Нонка смерила ее восторженным взглядом и присвистнула: — Фью-ю-ю! Откуда такой зашибенный прикид? Опять Лялька привезла из-за бугра? Повезло тебе с дочерью!

Из личной ненависти к организации под названием телевидение, откуда ее так несправедливо выперли, Заболоцкая никогда не смотрела ящик, и это делало общение с ней гораздо более легким и приятным, чем могло бы быть. Иначе она не отказала бы себе в удовольствии пройтись насчет говенных мыльных опер и Лялькиного в них участия.

— Да, крупно. Особенно по части обуви, — отозвалась Люся, переобуваясь из босоножек в видавшие виды хозяйские шлепанцы. — Ляля помешана на хорошей обуви. Наденет раз-другой и тащит мне. Уже шкаф не закрывается. — Спохватившись, не чересчур ли расхвасталась, она поспешила протянуть Нонке пакет с только что вышедшим из типографии чтивом и полезла в кошелек. — Вот, возьми. Две тысячи от Ляли за работу и две — от меня. Хотела купить что-нибудь вкусное, но в «Седьмой континент» на Смоленке не сообразила зайти, а у вас тут не осталось ни одного нормального магазина.

Между ними давно не было никаких церемоний: когда-то Люся подкармливалась в добром доме Заболоцких, теперь настала ее очередь хоть чем-то помочь одинокой подруге.

— Большое мерси, — привычно кивнула Нонка, еле упихала деньги в карман тесных брюк и направилась прямиком к двери. — Пойду колбаски куплю. Документы на кухне на столе. Посмотри пока, я быстро!

Стремительно обновляющаяся жизнь обошла стороной это жилище. Три маленькие комнаты, несоразмерно большие прихожая, коридор и ванная, крошечная кухня с когда-то салатовым, а теперь грязно-желтым польским гарнитуром за последние двадцать лет совсем обветшали. Впрочем, Люся не помнила, чтобы здесь и раньше когда-нибудь делался основательный ремонт. В шестидесятые Нонкины родители — технари с кандидатской степенью, энергичные, современные молодые люди — вышвырнули на помойку дореволюционную рухлядь красного дерева, обставили квартиру предков модной низкой мебелью, развесили репродукции с картин Пикассо, заменили статуэтки на керамику и на этом навсегда закрыли для себя тему обустройства быта. Ибо, считали они, на свете существуют занятия гораздо более увлекательные, чем побелка потолков, многочасовое стояние в очередях за импортными обоями или еженощная перекличка возле мебельного. Их мысли занимала любимая научная работа, а часы досуга посвящались вечерам поэзии в Политехническом, Театру на Таганке, «Новому миру», «Науке и жизни», «Юности», книжным новинкам, музыке. Погруженные в эту интеллигентскую круговерть, оптимисты и по сути, и по духу времени, они не задумывались о черном дне, и в результате Нонке достались лишь ДСП с острыми углами, библиотека из советских изданий и синие чемоданчики с пластинками Баха, Моцарта, Вертинского и Клавдии Шульженко. Чудом сохранившиеся в доме прабабушкины колечки и старинную брошку с сапфиром она быстренько проела и теперь балансировала на грани прожиточного минимума и полной нищеты.

Правда, сами того не подозревая, Заболоцкие-старшие оставили дочери очень даже приличное наследство в виде квартиры, причем не где-нибудь, а в районе Арбата, за который нувориши из глубинки нынче готовы выложить любые бабки. Казалось бы, чего Нонке мучиться, считать копейки? Загнала бы свои арбатские руины, купила хорошую однокомнатную с большой кухней в зеленом районе, у метро, а на «сдачу» жила бы себе припеваючи. Однако то, что для других элементарно, для сложносочиненной Заболоцкой — вселенская катастрофа. «Не хочу! Не могу! Не буду!» — как безумная завопила она, когда Люся в ответ на ее очередное, с кулаком по столу возмущение ростом тарифов на ЖКХ выдвинула вариант с продажей квартиры. Больше этот вопрос Люся не поднимала, тем более что и сама, наверное, обрыдалась бы, помогая Нонке складывать вещи перед отъездом. Потому что, несмотря на пыль, грязь и неустройство, любила эту квартиру не меньше хозяйки: за детство, за память, за пластинки и книжки. Тщательно обернутые в плотную чертежную бумагу книги из библиотеки Заболоцких были главной радостью ее пионерского детства…

Прибежав из школы домой, в тесную, вросшую в землю избушку, где обитали три сугубо пролетарские семьи, она подхватывала под мягкий пушистый живот соседского кота Ваську, забиралась вместе с ним на высокую железную кровать, подкладывала под локоть подушку в ситцевой наволочке и читала, читала, читала. За окошком, сплошь покрытым розовым от заката инеем, начинало темнеть. Не слезая с кровати, Люся щелкала выключателем, забирала из тарелки последний пряник и возвращалась в асьенду Каса-дель-Корво на званый обед к Пойндекстерам, или в выжженные солнцем прерии к храбрым индейцам, или в сырое подземелье на острове Иф.

Мамин приход с работы всегда был неожиданным. Тяжелая дверь, обитая серой мешковиной, распахивалась, и рыжий мурлыка Васька, обезумев от страха, начинал метаться по шестиметровой комнатушке. Получив пинок мокрым валенком, он улетал в коридор, а Нюша, стаскивая платок и телогрейку, бранилась:

— Люсинк, скоко раз тебе говорить? Нельзя животную на постелю пущать! От их одни микробы. В колидоре пущай спит, сюды его не води.

— В коридоре холодно, лед по углам. Жалко котика.

— Шерстяной, чай, не замерзнет.

Теперь уже не почитаешь! Первым делом мама включала радио — трехпрограммный пластмассовый приемник, висевший на гвозде возле двери. Под его бормотание (если только не передают концерт по заявкам, тогда — под звонкие народные песни) она переодевалась в бурый байковый халат и, повязав фартук и косынку, принималась греметь посудой. Доставала из фанерного стола, служившего и обеденным, и письменным столом, и буфетом, глубокие тарелки, алюминиевые ложки, бокалы для чая, черный хлеб, повидло, печенье и неслась на кухню разогревать кастрюлю промерзших в ледяном чулане щей, сваренных на всю неделю.

На кухне Нюша принималась обсуждать с соседкой последние новости.

— У нас в депо сказывали, вроде обратно в космос запустили. Говорят, сразу четыре мужчины. Не слыхали, Марь Ляксевна?

— Нет, не слыхала. Мне Миша радио включать не дает. Оно ему думать мешает. Он у меня все за учебниками сидит. — Толстая Марья Алексеевна никогда не упускала случая похвастаться тем, что муж у нее учится в военной академии. — Завтра моему Мише диалектический материализьм сдавать. Я в книгу-то глянула — ничегошеньки не поняла! Ой, трудно, Нюшенька, трудно!

Нюша поддакивала, и все было тихо и мирно. Но если рядом кипятила белье Шурка Воскобойникова, на кухне начинался ор. Майорской жене доставалось крепко: чтобы Маруська шибко не задавалась.

— Материализьм! — передразнивала ее похожая на Кощея незамужняя Шурка. — А не хочете у нас в столовке котлы поворочать? Сидит на жопе цельный день, трудно ему!

От такого невиданного нахальства Марья Алексеевна теряла дар речи, и за нее вступалась Нюша.

— Не права ты, Шура. Сама-то, чай, неграмотная, вот тебе и не понять, как учиться-то трудно. Особливо в годах. Это вон Люсинка моя раз-два — урочки сделала, назавтра — одни пятерки получила. Потому как головка молодая. А у Михал Василича уж мозг обстарел…

— А мозг обстарел, так ехай обратно в колхоз свиней пасти! — с сарказмом перебивала ее Шурка, очень артистично указывая направление деревянной палкой, которой только что упихивала в бачок выкипающее белье. — Без академиков обойдемся!

Сердечнице тете Марусе не хватало воздуха, чтобы достойно ответить Шурке.

— Сама и ехай… жигучка… — бессильно плакала она, а бывало, что и замахивалась на обидчицу половником. — Лярва ты столовская!

— Я те покажу лярву! Ты у меня кровью умоешься!

— Как дам по поганой роже!

— Сама ты рожа! Гляньте, какую хлеборезку нажрала! Учти, Маруська, завтра я кота твоего придушу и микояновских котлет из него понаделаю. Лопнуло мое терпенье!

— Ах ты сволочь! Живодерка, психичка!

— Марь Ляксевна! Шура! Нехорошо так-то! — разнимала их Нюша, пытаясь загородить необъятную тетю Марусю маленьким коренастым телом: — Нехорошо, Шур!

И тогда весь Шуркин язвительный гнев обрушивался на нее:

— Посмотрите-ка на нее, какая она у нас хорошая! Что ж ты, такая хорошая, незаконную-то прижила? Или, скажешь, ты свою Люську в капусте нашла?

Злобная Шурка била всех по самому больному месту, но Нюша в отличие от Марьи Алексеевны никогда не обижалась и не плакала — она смеялась:

— И то правда, нашла! На лужку нашла, на зеленой травке, меж цветиков-семицветиков. А где еще сыщешь такую умницу да красавицу, как моя Люсинка? Пойди-ка поищи!

Не такая уж Нюша была непротивленка, как могло показаться. Она прекрасно знала, что этим своим веселым ответом тоже больно ранит «страшную, как смертный грех, перестарку Воскобойникову», не имевшую ни малейшего шанса обзавестись даже незаконным ребенком.

После перебранки мама бывала особенно ласкова, подозревая, что дочка все слышала. Люся и в самом деле иногда подслушивала: уж очень смешно ругались в клубах пара из кастрюль тетя Маруся с Шуркой. Но, если речь заходила о ней, незаконной, Люсе становилось так же трудно дышать, как тете Марусе, и из глаз текли слезы. Однако никто ее слез не видел и никто не мог посмеяться над ними. Когда Нюша с кастрюлей раскаленных щей осторожно переступала через высокий порог их каморки, Люся уже опять сидела на кровати и читала книжку.

— Люсиночка, давай кушать. Ты урочки сделала, доча?

— Я их еще в школе сделала. У нас сегодня была контрольная по алгебре. Легкота такая! Я первая решила, а пока остальные пыхтели, приготовила домашнее задание по русскому и по геометрии.

— Ненаглядная ты моя синеглазочка! Умница-разумница! — с жарким чмоканьем в обе щеки хвалила мама, но потом обязательно строго добавляла: — Вот покушаем, я проверю, чего ты там приготовила.

Что Нюша могла проверить? В сущности, она была почти что неграмотной: до войны успела окончить четвертый класс деревенской школы в Тульской области, и все. Но несмотря на то что не без труда расписывалась в Люсином дневнике, выводя по-детски крупными буквами: А.Г. Артемьева, — считала своим долгом каждый вечер, даже если валилась с ног от усталости, проверять у дочери уроки.

— Ох, щи хороши! — то и дело повторяла она, с присвистом втягивая в себя горячее жирное пойло, в то время как Люся, сморщив нос, вылавливала ложкой желтые кусочки сала и складывала их на краю тарелки рядом с надписью синим по серо-белому «Мособщепит». Такими тарелками, десять штук на рубль, снабжала всех желающих Шурка Воскобойникова.

— Не хошь, не ешь! — сердилась мама, но недолго. — Ладно, доча, не кушай, Васька дожрет. Будем с тобой чай пить.

Вот это совсем другое дело! Чай с песком, четыре ложки на бокал, и с повидлом, намазанным на печенье, Люся очень любила. Выпивала бокала по два, по три, так что внутри делалось жарко и начинали слипаться глаза.

Спать ложились рано — в девять часов, потому что Нюша поднималась в пять утра, чтобы успеть принести дров из сарая, два ведра воды из обледеневшей колонки со скользким катком вокруг и протопить остывшую за ночь беленую печку-голландку. Мать засыпала мгновенно, и ее тяжелый храп прямо в ухо страшно раздражал и мучил Люсю. Брезгливо высвободившись из-под обнимавшей ее материнской руки, она переворачивалась на правый бок, лицом к стене, и старалась отвлечься мыслями о чем-нибудь прекрасном. Например, как в ближайшую субботу отправится в гости, с ночевкой, к Заболоцким. Сядет на автобус до ВДНХ, после — в метро до «Проспекта Мира». Там первая пересадка. Вторая — на «Киевской». Через остановку выйдет на «Смоленской»… Приедет, наверное, прямо к обеду. У Заболоцких обедают поздно, ближе к вечеру. В субботу с утра Елена Осиповна ходит в бассейн и на занятия икебаной, а Юрий Борисович, с большим портфелем, — по книжным магазинам, в «Диету» и в кулинарию ресторана «Прага». На обед будут бульон с готовыми пирожками, жареные антрекоты и персиковый компот из железной банки. Такой вкусный! Пальчики оближешь! А может быть, Юрий Борисович купит девочкам еще и мороженое.

Она обязательно поблагодарит за каждое кушанье и не «спасибочки!» скажет, как Нюша, а «большое спасибо», как говорит Елена Осиповна. После обеда взрослые разойдутся по комнатам читать газеты и журналы, а они с Нонночкой быстро уберут со стола, помоют посуду — не в жирном тазике, а горячей водой из-под крана — и побегут в детскую. Здорово, когда у человека есть своя комната! Пусть даже самая маленькая. Хотя не такая уж и маленькая, если посчитать, сколько всего в ней помещается. Письменный столик у окна, тахта, пианино, полки с книжками и всякими настольными играми, шкафчик для платьев и даже станок — толстая круглая палка, прикрепленная к стене: держась за нее, Нонна повторяет балетные па, которым ее учат в хореографическом кружке Дома пионеров.

С Нонной Заболоцкой Люсе всегда очень-очень интересно. Плотно закрыв дверь, они шушукаются, обсуждая школьную жизнь, книжки, фильмы. Нонна по секрету рассказывает, что на днях ходила в кино с мальчиком из 8-го «б». Видимо, он в нее влюбился. Влюбился? Ну так что ж? Ничего особенного. Как в нее не влюбиться? Длинноногая худенькая девочка с огромными черными глазами и модной короткой стрижкой кажется Люсе воплощением изящества и красоты. Люсе тоже хочется постричься, но мама ни за что не разрешит ей отрезать эти противные, толстые, белобрысые косы, которые надо еще и заплетать каждое утро по десять минут, вместо того чтобы поспать подольше.

— А ты никого не спрашивай, пойди в парикмахерскую и отрежь! — советует Нонна. — Я сама так сделала. Предки побурчали-побурчали и успокоились.

— Нет, моя мама быстро не успокоится. И учительница у нас очень строгая. Одна девочка, Таня Морозова, постриглась, так она ей поставила тройку по поведению.

— Она что, полная дура, эта твоя учительница?

— Что ты! Нина Антоновна очень умная, но совсем пожилая. Она еще в гимназии училась. А там у них были строгие порядки. Нина Антоновна нам рассказывала, как классная дама не хотела пускать ее в класс из-за того, что у нее на лбу вились волосы. Просто от природы. Тащила в туалет, мочила голову водой и снова туго-туго заплетала ей косы.

— И поэтому теперь она считает своим долгом так же измываться над вами? Удивляюсь, почему вы не протестуете против подобного произвола. Что за рабская психология! Пожаловались бы директору или, еще лучше, написали бы на эту старую хрычовку телегу в роно. Лично я никогда бы не потерпела такого издевательства над личностью!

Люся уже и не рада, что завела этот разговор.

— Что сегодня будем делать? — осторожно спрашивает она исполненную презрением к ее рабской психологии подружку, которая стоит у станка и с отрешенным видом, будто Люси здесь вовсе и нет, делает свои балетные упражнения.

— Не знаю… хотя нет, знаю! — оживляется балеринка и, бухнувшись рядом на тахту, шепчет: — Мама с папой скоро уйдут в театр, и мы с тобой будем читать Мопассана…

Отрывки из «Милого друга» повергают Люсю в такое страшное смущение, что она заливается краской. Нонка, читавшая Мопассана уже сто раз, хихикает, смеется, падает, будто Жорж Дюруа, перед ней на колени: «Клотильда, как я жажду обладать вами!» — потом стаскивает скатерть со стола и, завернувшись в нее, молитвенно складывает руки: «Сжальтесь надо мною, Жорж! Я так боюсь остаться с вами наедине!» Настроение у Люси меняется — ей смешно, она уже готова включиться в игру и побеситься вместе. Они носятся друг за другом по квартире, выкрикивая: «Вы разрываете мне сердце, сударыня!» — «Ах, Жорж, я в вашей власти, делайте со мной, что хотите!» — хохочут, наряжаются, красят губы, брови, бьют по клавишам пианино. Утомившись, падают на диван и включают телевизор. А там — «Гусарская баллада»! И вот уже Нонна с рюмкой самого настоящего вина танцует на столе, подражая Татьяне Шмыге: — «Я пью, все мне мало! Уж пьяною стала!..»

К десяти часам умытые паиньки-девочки кипятят чайник, расставляют на подглаженной скатерти чешский сервиз с зелеными ромбиками: чашки с блюдцами, тарелочки, сахарницу, полную рафинада. Режут батон тонкими ломтиками, сыр, докторскую колбасу. Театралы, переполненные впечатлениями от потрясающего спектакля, пошли с Маяковской, из «Современника», домой пешком, по дороге замерзли, проголодались и теперь очень довольны, что стол уже накрыт, а на плите горячий чайник: «Какие же у нас девочки молодцы!» Елена Осиповна и Юрий Борисович словно бы не отделяют родную дочку от чужой, и Люсе это ужасно приятно. Какие же они все-таки добрые, замечательные люди!

Вот бабка у Заболоцких — та совсем другая. С ней не поговоришь и не посмеешься. Живет одна в большом доме за высоким забором. Люся пробежит мимо, возвращаясь из школы, посмотрит: длинная дорожка от калитки к дому расчищена — сугробы с двух сторон метровые, — из трубы к небу тянется столбик дыма, значит, жива Надежда Еремеевна, но зайти навестить старуху не решится, хотя Елена Осиповна очень просила приглядывать за бабушкой. Только как же за ней приглядывать? Калитка у нее всегда на запоре, а на калитке — железная табличка: «Осторожно, во дворе злая собака!» — с оскаленной мордой страшной овчарки. Овчарку эту Люся не боится: никаких собак у старухи нет и в помине, это она так отпугивает воров и непрошеных гостей, однако зайти все равно неудобно. Если человек не хочет, чтобы к нему заходили соседи, так зачем ему надоедать? Через неделю-другую Надежда Еремеевна обязательно позовет к себе Нюшу убираться — мыть полы, выбивать на снегу коврики, вытирать пыль со старинной тяжелой мебели, самовара и хрупких сервизов, — тогда уж и Люся вместе с матерью сходит в сумрачный дом с зашторенными бархатом окнами.

— Добрый день, Надежда Еремеевна! — поздоровается Люся. Теперь она уже не выпалит, как, наученная матерью, выпалила в детстве: «Здравствуйте, бабушка! Как ваше здоровье?» — потому что до сих пор помнит презрительную усмешку, искривившую бледные морщинистые губы.

— Я вам, моя милая, не бабушка, — процедила тогда высокая, худая старуха в черном шуршащем платье, со снежно-белыми волосами, собранными на затылке в пучок. — Это раз. Во-вторых, спрашивать человека старше себя о здоровье невежливо. Вас ведь никто не спрашивает, как ваше здоровье?

Маленькая Люся покраснела, заплакала, не понимая, чем она так провинилась, чтобы говорить ей «вы», и зарыдала в голос, когда мама, вместо того чтобы защитить ее и утешить, схватила за руку, усадила в угол и зло шикнула: «Тихо, не реви!»

— Какая у вас, однако же, девочка дикарка, — сказала старуха и, опираясь на палку, направилась к себе в спальню.

— Вы уж извиняйте нас, Надежд Еремевна! Мы люди простые, хорошим манерам не обученные! — весело, будто ничего не случилось, крикнула ей вслед Нюша, подхватила ведро и швабру и понеслась мыть полы на втором этаже.

Только выпустив Люсю на улицу и захлопнув за собой калитку с овчаркой, мама наконец обругала старуху.

— Ишь, собака у ей на заборе! Да она сама хуже той собаки! Приходите, говорит, к мене, пожалуйста, Нюшенька. Надо бы нам к Рождеству прибраться, — передразнивая Еремевну, со слезой в голосе шептала мама. — Два рубля она мене, дочк, посулила, а дала только рупь с полтиной. Христа на ей нет! Икон понавесила, а невинного ребенка ни за́ что ни про́ что облаяла! — уже громко возмущалась она, когда, перепрыгнув через сугроб, они пересекли широкую, расчищенную трактором дорогу, отделявшую красивый просторный дом в бескрайнем заснеженном саду от их коммунальной избушки с общим палисадником. — Помяни мое слово, ноги моей больше у ентой старой собаки не будет!

— Ты никогда-никогда больше не пойдешь к ней убираться? — обрадовалась Люся и, забежав вперед, с надеждой заглянула матери в глаза. — Не пойдешь, правда?

Но Нюша обреченно вздохнула:

— Ох, Люсинка! Да как не пойти? Денежки-то нам ой как нужны! Осенью тебе, чай, в школу, по́ртфель купить надо, самый лучший, форму — юбка в складку, два фартучка опять же. Чтобы от людей не стыдно было.

Получалось, что без Еремевниных рублей никак не обойтись. Однако для себя Люся твердо решила: ни за что больше к ней не пойду! И, возможно, не изменила бы своего упрямого детского решения, если бы однажды, в середине солнечного мая, когда вишневые сады покрылись белыми кружевами, Нюша, вернувшись из дома напротив, не рассказала, что к старухе приехали родичи: мужчина очень хороший, положительный, женщина такая вежливая, симпатичная, и с ними дочка, черненькая, бедовая, все по деревьям лазает, годков восемь-девять ей.

— Ну и ловка эта Еремевна! — беззлобно засмеялась Нюша, усаживаясь за швейную машинку строчить пододеяльники тете Марусе. — Пока здоровая была, никого на порог не пущала. Теперь, вишь, захворала, давление у ей, так сразу родичей отыскала. На все лето их жить позвала. Боится, знать, одна-то. Они вроде и согласились. А что ж? Дом большой, вишни, яблоки, кружовник. Девчонке здесь хорошо будет. Ты к ей сбегай, Люсинка. Очень звали тебе. Одной-то, без подружки, ей, чай, скучно.

— Нет, не пойду! — заупрямилась Люся, но через некоторое время тоже заскучала: мама все строчила белую материю и ярких лоскутков на платье кукле Верушке сегодня не предвиделось.

Даже не взглянув в сторону дома, куда ее приглашали, Люся направилась вниз, под горку по черной дороге, как прозвали их улицу, от шоссе до самого леса засыпанную черным, колючим шлаком из паровозных топок. Сорвала на заболоченной сырой опушке три столбика хвоща с будто бы выточенной из дерева макушкой, добавила к ним три синие фиалки, распустившиеся сегодня возле березки с кривой елочкой, забралась на склон песчаного бугорка, где росли «кошачьи лапки» — белые, розовые и красные, и просто так, вовсе не собираясь знакомиться с какой-то там девочкой, не спеша пошла обратно по дороге.

На высоком заборе Еремевны сидел чужой мальчишка в синих трусах, клетчатой рубашке и в кепке с козырьком.

— Иди ко мне! Будем дружить! — крикнул он, спрыгнул в сад и распахнул калитку. — Заходи, меня зовут Нонна. Ты Люся, да?

— Да… А ты мальчик или девочка? — спросила Люся, потому что никогда раньше не слышала имени Нонна.

— К сожалению, девочка! — тяжело вздохнула та и в доказательство сняла кепку, из-под которой вывалилась короткая темная косичка. — Твоя мама сказала, что ты боишься нашу бабушку. Не бойся, она сейчас спит… зубами к стенке!.. Ха-ха-ха!..

Такое отношение к вредной старухе Люсе понравилось, и она протянула дачнице, наверное, никогда в жизни не видевшей лесных цветов, свой букетик: «Бери, это тебе». У той глаза загорелись так, как у мальчишки не загорелись бы никогда.

— Какие красивые! Покажешь, где растут? Будем с тобой делать гербарий.

В дальнем углу сада, возле бревенчатого сарая, всегда запертого на висячий замок, а сегодня — с распахнутой настежь дверью, так что в его темной, загадочной глубине были видны аккуратно составленные лопаты, лейки, грабли и новенький блестящий подростковый велосипед, — они уселись на красно-синий надувной матрас.

— Вообще, Надька нам не бабушка, — вдруг доверительно сообщила девочка. — Она молодая жена маминого дедушки.

— Молодая? — изумилась Люся, и это вызвало новый взрыв хохота.

— У моей мамы была бабушка, — стала шепотом объяснять хохотунья. — Она умерла, и дедушка женился на молодой и красивой. На сорок лет моложе себя. Купил ей этот дом с вишневым садом, осыпал ее драгоценностями — бриллиантами, изумрудами, сапфирами. Возил в Париж, Баден-Баден, на воды, в Ниццу. Надорвался и умер…

— Где же это он надорвался? В Париже? — хитренько сощурившись, спросила Люся, заподозрив, что эта городская воображала считает ее деревенской дурочкой и, решив посмеяться над ней, сочиняет всякие небылицы.

Врушка ни капельки не покраснела и дернула острым плечиком, как будто и сама не очень верила тому, о чем рассказывала.

— Не знаю. Так мама говорила папе, а я подслушала. Знаешь, моя мама не хотела ехать сюда, но папа сказал: кто старое помянет, тому глаз вон! Мама, разумеется, согласилась. Она всегда соглашается с папой, потому что он у нас самый умный. Хорошо, говорит, Юрочка… Юрочка — это мой папа… возможно, Надька действительно любила дедушку. Ведь она больше так и не вышла замуж и с двадцати двух лет носит по дедушке траур… А теперь давай играть в кораблекрушение! — неожиданно закричала девочка и принялась как чумовая прыгать на матрасе. — Думаю, здесь мне будет привольно! Не то что в этом идиотском пионерском лагере! Ты когда-нибудь была в пионерском лагере? Нет? Счастливая! А я была. Правда, только полсмены. Я взбунтовалась, и папа меня сразу забрал. Понимаешь, там целый день командуют, а я этого не люблю. Я люблю свободу! Ура-а-а-а! — Подскочив высоко-высоко, она, как обезьянка, уцепилась за ветку, и с закачавшейся вишни, будто снег, посыпались на землю белые лепестки.

В детстве Люсю восхищало Нонкино свободолюбие, и она, младшая, пыталась подражать старшей подружке, но вспышки неповиновения и бунтарства, как правило, заканчивались одним и тем же — горючими пораженческими слезами. И не удивительно: во-первых, характер не тот, а во-вторых, у Нюши особенно не забалуешь. Это вам не прогрессивные интеллигенты Заболоцкие, внешне, может, и недовольные фортелями дочери, но в душе уважавшие ее стремление к равноправию. В результате столь толерантного воспитания получилась раскованная, независимая личность, которая так нравится себе самой, что просто обзавидоваться можно.

…На завтрак, судя по остаткам в тарелке и крошкам на полу, гражданка Заболоцкая, ничуть не переживая по поводу незастегивающихся брюк, лопала макароны с энным количеством масла и сдобный кекс с изюмом. Вместе с макаронами кошмарная неряха вкушала и пищу духовную: кроме жирной посуды на столе кучей лежали раскрытые книги, бумаги с синими каракулями, документы из архива.

Книги валялись и на диване в столовой. И под диваном — на липком, сто лет не мытом полу. На подоконнике красовались миска с шелухой, засохший огрызок яблока, апельсиновая корка с загашенными в ней окурками и бесформенный от времени и стремительно увеличивающихся габаритов когда-то белый лифчик. Представить, как Нонка грызла на подоконнике яблоко, лузгала семечки или курила, не составляло большого труда, но лифчик явно выпадал из логической цепочки, как лишнее слово в детской игре. Если только Заболоцкая не устраивала стриптиз у открытого окна.

Куда же она, зараза, пропала? Полоумная, честное слово! — все сильнее негодовала Люся. В кои-то веки выбралась к этой чуме в гости, а та уже полтора часа шляется неизвестно где! Не говоря уж о том, что Нонке даже в голову не пришло хотя бы элементарно навести порядок перед приходом подруги. Вряд ли она копила грязь нарочно — мол, Люська придет, уберет, — но так или иначе почти каждый раз, вместо того чтобы попивать кофеек и ля-ля-бу-бу в расслабленной позе, Люсе приходилось заниматься уборкой в запущенной донельзя квартире, облачившись в линялый халат, кажется, еще Елены Осиповны и рискуя испортить маникюр. Потому что в отличие от Заболоцкой она, хоть убей, не могла расслабляться в таком бардаке.

Бывшая родительская спальня, превращенная в склад всякого барахла: ржавый мужской велосипед, неподъемный цветной телевизор выпуска восьмидесятых — предмет лютой ненависти, похороненный под гвоздистыми рамками от эстампов и изъеденными молью здоровенными валенками с галошами, подшивки газет времен перестройки, сваленные в углу, — по стилю напоминала интерьер дачи мадам Кашириной лет этак десять назад.

Зинаиде бы Нонку в сватьи, вот был бы классный тандем! Интересно, кто из интеллигенток взбесился бы первой, усмехнулась Люся, контрабандой складывая часть пыльных газет в найденный тут же большой пакет с остатками арматуры от люстры…

Абсолютно не считаясь с чужим временем, Заболоцкая приперлась только в четверть четвертого и вместе с палкой сырокопченой колбасы протянула рекламный проспект пивного бара, где якобы прекрасно провела время, опохмеляясь ледяным пивком после вчерашней водочки, выпитой в гордом одиночестве.

— Ладно врать-то! — рассердилась Люся, не поверив ни единому слову красной, потной, почти бездыханной Заболоцкой, которая упала на табуретку возле двери и, скинув стоптанные туфли, в изнеможении растопырила ноги: «Ой, щас сдохну!» — а потом понесла околесицу, будто кайфовала в пивной.

Смутившись, врушка потрясла для прохлады майку на влажной груди и, наконец, призналась с тяжелым, обреченным вздохом:

— Эх, друг мой Люська, такая со мной приключилась гнусная история! Представляешь, заявляюсь в «Континент», а там моя любимая колбаска стоит аж восемьсот рублей. Только на днях была шестьсот восемьдесят, а сегодня уже восемьсот. Ну ни хрена себе, думаю, какие сволочи! Не скрывая переполняющего душу возмущения, матюгаюсь: …вашу мать, чтоб вам всем провалиться! — и несусь в «Новоарбатский». Прибегаю, а там — девятьсот двадцать три! Я, как женщина сугубо малообеспеченная, естественно, поплинтухала обратно и так, скажу тебе, употела, что если бы не выпила холодного пивка по дороге, то больше бы ты меня живой не увидела. А в этом гребаном баре, знаешь, какие цены? В результате колбаска обошлась догадайся во сколько!

— Догадываюсь. — Злости как не бывало, ее вытеснили совсем иные чувства: острая жалость к нищей Нонке, из-за каких-то несчастных ста рублей готовой мчаться по жаре со Смоленской на Новый Арбат, и неловкость за собственную, ничем особенно не заслуженную обеспеченность. — Водички дать?

— Не, я уже в порядке.

Усевшись на кухне за отмытый стол, на котором ровными стопками лежали бумаги и книги с закладками, Нонка из жалкой взмыленной тетки сразу превратилась в саму себя. Принялась бурчать:

— Что за крестьянская манера махать веником в чужой квартире? Лучше бы ознакомилась с уникальными архивными материалами… Где ж это, ё-моё? После твоей уборки ни хрена не найдешь… Ага, вот они. Итак, на сегодняшний день мы имеем два документа, касающихся чрезвычайно интересующего вас и нас, алчных материалистов, вопроса. Один я нарыла сама, второй попался случайно. Я тебе уже говорила, что у нас в архиве теперь толкутся все кому не лень — народ ищет свои корни. Прямо эпидемия какая-то. Всеобщее помешательство. Короче говоря, я подбирала документы для одного мужика, который буквально затрахал нас своей родословной, и в них обнаружила фамилию Каширин. Причем не просто Каширин, а Иван, что полностью соответствует поставленной задаче, поскольку вашего… — архивистка хмыкнула и не преминула съязвить: — …выдающегося архитектора звали Ростислав Иванович. — Подмигнув, она собралась поприкалываться над Кашириными, которых не жаловала, грубовато, но метко окрестив паразитами на молодом девичьем теле, но Люся, за неимением времени точить сейчас лясы, остановила ее:

— Огласи, пожалуйста, текст. Я сгораю от любопытства.

Польщенная жгучим интересом к ее разысканиям, Нонка кивнула и с важным видом принялась зачитывать ксерокопию:

— «Восемнадцатое декабря одна тысяча девятьсот третьего года, город Москва. Его превосходительству директору департамента полиции. Представляю вашему вниманию, что в августе месяце сего года в наблюдение по местному комитету российской социал-демократической рабочей партии… был взят мещанин Ярославской губернии… Иван Яковлевич Каширин…». Понятно, о чем речь? Твой Каширин — большевик первой волны. Но, может быть, это и не твой Каширин.

— Что не мой, это точно! Но, пожалуй, и не каширинский. В бумаге сказано, что он мещанин, а Зинаида уверяет, что Каширины — древний дворянский род.

— Свежо предание, но верится с трудом! — отмахнулась Нонка. — Если сосчитать всех нынешних «потомственных дворян», то получится, что население Российской империи состояло исключительно из отпрысков благородных фамилий. Между тем статистика свидетельствует, что потомственное дворянство в России составляло от двух до шести десятых процента. Это я тебе привожу официальные данные переписи населения тысяча восемьсот девяносто седьмого года.

— Верю, но и Зинаида вряд ли привирает. Она же транслирует то, о чем поведала ей свекровь. На сочинительство у нее не хватит мозгов.

— А по-моему, ты по доброте душевной недооцениваешь ее таланты. Сдается мне, таким манером курица хочет подвести базу под свое неуемное барство.

— С какой радости? Она-то уж никак не может претендовать на дворянство. Родилась курица в этой… в Обираловке, знаменитой лишь тем, что там сиганула под поезд Анна Каренина. Теперь это поганое местечко называется город Железнодорожный. Выросла в самой что ни на есть заурядной семье. Мамашка — учительница пения в средней школе. Папашка тоже трудился на ниве культуры — бухгалтером в Доме пионеров. Поэтому-то наша Зина так и затащилась от Кашириных. Решила, что попала в бомонд, в великосветское общество… — Машинально взглянув на часы, Люся охнула: «Мать родная!» — и заторопилась: — Давай быстренько дальше. Мне скоро надо уходить.

— То есть как уходить? Куда? — возмутилась Заболоцкая, которой после унизительной пробежки хотелось блеснуть эрудицией, а по окончании деловой части пропустить по рюмочке-другой-третьей, закусив злополучной колбасой, и потрепаться всласть.

— Если поторопишься, есть шанс, что расскажу.

— Ах, так? Тогда сразу переходим ко второму блюду. Слушай… «Протокол. Тысяча девятьсот четвертого года, девятнадцатого июня, вследствие ордера начальника Московского охранного отделения за номером пять тысяч восемьсот двадцать, старший помощник пристава третьего участка Мещанской части, штабс-ротмистр Каширин, прибыв на станцию Лосиноостровская…»

— Это же рядом со страной нашего детства! — невольно вырвалось у Люси, обрадовавшейся знакомому названию.

Вскоре она сильно пожалела, что перебила Нонку. Стрелки на часах неумолимо двигались к пяти, а та предалась воспоминаниям, и конца этому не предвиделось.

— Помнишь, как мы с тобой искали Надькины бриллианты? Перерыли ей весь сад, а потом свалили на кротов?.. А помнишь наш наблюдательный пункт у нее на сарае?.. А как я оттуда свалилась и переломала бабкины помидоры?.. Ха-ха-ха!

— Умоляю, давай вернемся к нашим баранам. Изложи-ка мне содержание этой бумаги коротенько, своими словами. Доходчиво, как ты умеешь.

— Можно и своими, — недовольно согласилась Нонка, тем не менее начала излагать с чувством, с толком, с расстановкой, лишь краем глаза сверяясь с текстом: — Упомянутый выше штабс-ротмистр Иван Каширин произвел обыск у некоего студента Императорского Московского университета. У парня обнаружили револьвер, «Эрфуртскую программу» Карла Каутского, социал-демократический журнал «Заря», запрещенные цензурой сочинения Толстого, стихотворение «Лес рубят», «Песнь торжествующей свиньи»… Вот, друг мой Люська, как развлекалось когда-то русское студенчество! Не в пример нынешнему, аполитично-мобильно-дебильному, — с презрительной гримасой заключила исследовательница и, закурив сигарету, привалилась спиной к стене. — Так какого Ивана будем копать? Большевика или жандарма? Что больше по сердцу современной буржуазии?

— Фиг ее знает. Лично мне, как ты понимаешь, все их Иваны по барабану. Так же, как и вся эта абсолютно бессмысленная Лялькина затея с поиском дворянских корней. Можно подумать, что в результате кто-то станет лучше, бросит пить или обретет совесть. Происхождение не гарантирует порядочности. Примеры приводить тебе не буду, они у всех на слуху. Но раз уж Ляльке хочется быть столбовою дворянкой и владычицей морскою, черт с ней, давай, рой землю. В конце концов, почему бы тебе не подзаработать?

— Кое-что я уже нарыла. Большевика Каширина подстрелили во время Кронштадтского мятежа. Ушел мужик под лед, и каюк!

— Туда ему и дорога. Тем более что он мещанин, а мещанские корни не интересуют современную буржуазию. Разрабатывай жандарма. Как раз недавно я по долгу службы читала одну интересную рукопись, где говорилось, что жандармский корпус формировался и из офицерства, а в российском офицерстве, как тебе известно, было полно выходцев из дворян. Так что штабс-ротмистр Каширин вполне может быть тем, кого мы ищем… Кстати, Нонн, просвети меня насчет Кронштадтского мятежа, что-то я подзабыла эту историю, — прикинувшись несведущей, попросила Люся и под шумок двинула в прихожую.

Пока она переодевалась, причесывалась и подводила губы кисточкой, замороченная Заболоцкая с ощущением глубокого интеллектуального превосходства втолковывала ей, в чем суть вопроса, и так увлеклась, что даже не замечала ее поспешных сборов.

— Ага, поняла. Матросы Балтийского флота и рабочие были недовольны большевистским правлением и военным коммунизмом… и взбунтовались, — будто тупая второгодница, повторяла за Нонкой Люся, застегивая перед зеркалом дорогую французскую бижутерию. — И когда это было?.. В марте двадцать первого года?.. Спасибо, я побежала!

— Как побежала? — очнулась Нонка. — Ты же обещала рассказать куда.

— На свиданку с классным кадром! — крикнула Люся, когда двери лифта почти сошлись и Нонка уже не могла вытащить ее за рукав обратно с требованием немедленно отчитаться, кто таков и с чем его едят.

Ловко же я смылась! — весело хмыкнула Люся, выбегая из подъезда в остывающий к вечеру каменный двор. Ни малейших угрызений совести от своего обманного маневра она не испытывала, потому что могла предсказать заранее, в каком мерзком настроении плелась бы сейчас на свидание, если б протрепалась Нонке про свои амурные дела. Последняя исповедь подобного рода, года два назад, имела результатом устойчивое ощущение оплеванности, и она раз и навсегда зареклась обсуждать на арбатской кухне мужскую тему. Поставив крест на собственной личной жизни и из ревности упорно добиваясь, чтобы и лучшая подруга лишила себя маленьких женских радостей, Заболоцкая поизгалялась над ней тогда всласть.

— И сколько же, позволь узнать, твоему хахалю лет?.. Сколько-сколько?.. Фу, какая гадость! Вот как ты думаешь, почему я кукую здесь одна?.. Да потому, друг мой, что в отличие от тебя категорически не могу ласкать дряблую мужскую плоть. А на крепкого мачо из соответствующей фирмы у меня, увы, не хватает средство́в! — заявила она, подбоченившись и гордо вскинув голову.

Может, конечно, кое-какие желания у архивистки и имелись, даже наверняка имелись, но проблема состояла в том, что Нонкина изрядно потускневшая внешность шла вразрез с ее запросами: на абы кого Нонна Юрьевна позариться не могла, а на нее не мог позариться тот, кто отвечал ее исключительно высоким требованиям. Вот она и прикрывалась нравоучениями вроде того, что «в нашем возрасте, друг мой, давно пора жить верхом, а не низом», и изображала глубокое презрение к мужскому полу.

Ух, как бы Нонка разгулялась сегодня! По полной, посмеивалась Люся, шагая по Арбату в сторону бульваров. С наигранным ужасом всплеснула бы руками: «Совсем ты, Люська, спятила! Все ищешь приключения на свою жопу?»

И, в сущности, была бы права. Только безбашенная авантюристка или чокнутая фанатка советского кино, свято верящая в судьбоносные встречи в электричках, могла в таком приподнятом настроении нестись на свидание к мужчине, о котором не знает ровным счетом ничего. А вдруг он какой-нибудь прожженный папарацци, пытающийся выведать у падкой на мужское внимание мамашки секреты ее звездной дочери? Или альфонс, охотник за богатыми дамочками? Между прочим, если верить СМИ, таких охотников нынче развелась тьма-тьмущая, а отличить их от мужчин с серьезными намерениями, уверяют рыдающие тетки с экрана, практически невозможно.

Ничего-ничего! Разберемся, что к чему и почему, а надо будет, так и учиним допрос с пристрастием, не постесняемся, нам терять нечего, подбадривала себя Люся.

Никакого юношеского волнения, мешающего отделить зерна от плевел, она, понятное дело, не испытывала, и мысли о предстоящей встрече не мешали ей сквозь темные очки оценивающе поглядывать на витрины бутиков и латинские вывески общепита — кафе, баров и ресторанов, заполонивших эту когда-то торговую улицу с прежде знаменитыми «Диетой», «Рыбой» и «Консервами». С очередями на тротуарах и шныряющими в поисках хлеба насущного москвичами и гостями столицы. Российский вариант Монмартра не удался: сначала был полукриминальный базар, теперь — безлюдная в выходной, когда все конторы на запоре, улица, безжизненное пространство с чрезвычайно неудобной для каблуков мостовой… А всё мужики, чтоб им провалиться! Это они, агрессивные и алчные, без конца все вокруг крушат, дробят и строят заново, набивая карманы и не заморачиваясь тем, как ходить по их чертовой брусчатке женщинам в изящной тонкой обуви. Одним словом, изверги.

Времени до встречи возле памятника великому естествоиспытателю-дарвинисту с непременным голубем на умной голове оставалось в обрез, но она не прибавила шагу. Придет — подождет. Не придет — тоже не катастрофа. В таком случае она найдет где-нибудь на Бронных, в тишине, итальянский ресторанчик, закажет бокал красного кьянти, салат «Цезарь» с креветками и кофе эспрессо — то, чем как-то раз угощала ее Лялька после трехчасового хождения по гигантскому магазину «Твой дом» в поисках недостающих штрихов к новой кухне на Чистопрудном. Сама-то она, без дочери, в рестораны, честно сказать, с молодости не захаживала и в их меню теперь уже совсем не разбиралась. Хотя с виду шикарная, говорят, женщина. «А раз с виду шикарная, то и стиль жизни пора менять! — подстегнула себя Люся. — Посижу часок, на народ посмотрю и себя покажу. Зря, что ли, наряжалась? Все лучше, чем чудесным летним вечером стоять у плиты и подавать Кашириным ужин. Надоели хуже горькой редьки!»

Длинноногий мужчина в джинсах и светлой рубашке, тоже заметив ее издалека, быстро спустился по ступенькам от памятника на тротуар, к переходу. Они смотрели друг на друга, ожидая, когда загорится зеленый свет, и улыбались. Не без понятного смущения, вполне естественного в ситуации, не очень органичной для парочки их возраста. Впрочем, что это она? Может, у него здесь свидания каждый божий день и сейчас им владеют совершенно иные чувства!

— Здравствуйте, жена олигарха! — засмеялся новый знакомый, оказавшись на ее стороне бульвара быстрее, чем Люся успела отреагировать на сигнал светофора. — Извините, что без букета. Это не от скупости, а из чистого суеверия. Думал, явлюсь с букетом — вы точно не придете. Однако столик в ресторане я все-таки заказал. Решил: не придете — напьюсь один, с горя. Это здесь неподалеку. Надеюсь, вы любите итальянскую кухню?

— В общем да, — как можно равнодушнее ответила Люся, стараясь не выдать своего изумления удивительным совпадением их планов на случай несостоявшегося свидания. Отсутствие цветов тоже чрезвычайно ее обрадовало: иначе пришлось бы весь вечер мучиться, прикидывая, как избавиться от проклятого букета, явного знака мужского внимания, с которым просто невозможно притащиться домой.

На Малую Бронную свернули молча. Минуту назад оживленный и разговорчивый, Константин как будто выдохся. Лишь время от времени улыбался, замедляя шаг, чтобы подстроиться под ее неспешную прогулочную походку. Складывалось впечатление, что его бурное приветствие было хорошо отрепетированной заготовкой не очень уверенного в себе мужчины. Только с чего бы ему быть неуверенным? Парень-то хоть куда! Высокий, с обаянием, не потрепанный жизнью. Небось от баб отбоя нет!.. Впрочем, всякое в жизни случается, фасад не всегда соответствует сути, заключила Люся, и сама грешившая подобным несоответствием. И все-таки его молчание действовало ей на нервы.

Чтобы окончательно не рассердиться и не поломать то, что, глядишь, имело какую-то перспективу, она уже приготовилась к кокетливому допросу с пристрастием, однако, пока подбирала формулировку поизящнее, не в лоб, в кармане его джинсов зазвенел мобильник. Она вся обратилась в слух, но никакой дополнительной информации о своем спутнике опять-таки не получила: взглянув на высветившийся номер, он со словами «это не срочно» сразу отключился. Вот и пойми, может, действительно было не срочно, а может, просто не захотел распространяться при ней о своих делах. Или делишках. Темнила!

— Людмила Сергеевна, — вдруг послышался над ухом его приятный, отрезвляюще интеллигентный баритон, — чем закончился ваш поход на ковер к начальству? Я переживал за вас все те дни, что мы не виделись. Обошлось?

— Обошлось, Константин… Васильевич.

— Почему Васильевич? — опешил он. Даже остановился. — Я Николаевич.

— Это я так, наугад. Чтобы получить возможность обращаться к вам столь же торжественно, как вы ко мне, — усмехнулась Люся, продолжая идти дальше.

— То есть с этой минуты вы разрешаете мне называть вас Люсей, я правильно понял? — спросил он из-за плеча и взял ее под руку.

— Правильно, — ответила она, но, ощутив, как жар его ладони передается ей, широкой, опасной рекой разливаясь по телу, поспешно отстранилась. — Однако перед тем как окончательно перейти на «Люся — Костя», не мешало бы узнать кое-что и о вас. В прошлый раз, в электричке, вы весьма ловко выпытали у меня, кто я, что я, а о себе, между прочим, не рассказали ничего. Итак, кто вы по профессии, чем занимаетесь? И поподробнее… иначе, пожалуй, я не пойду с вами в ресторан. Вдруг вы какой-нибудь аферист?

— Вы серьезно? — он опять оторопело застыл, а когда Люся, глядя на него в упор, строго подтвердила: «Еще как серьезно!» — в недоумении пожал плечами: — Ну, если вы ставите вопрос таким образом, хорошо, я признаюсь. Вообще-то я врач… кардиолог… Теперь можно идти? Или с кардиологом не пойдете?

— С кардиологом пойду, — милостиво согласилась она и сама взяла его под руку, отметив про себя, что кардиолог, безусловно, гораздо предпочтительнее, чем некоторые другие «ологи». И в то же время мужчина-врач — не самый удачный вариант: вечно вокруг него вертят попами в белых халатах молодые девки — медсестры и прочие медички с их облегченными в силу профессии нравами. Поводов для ревности хоть отбавляй…

Эк, матушка, ты хватила! — тут же остановила она себя. До ревности еще ой как далеко. Для начала следует хотя бы найти общий язык.

— Кость, а почему вы употребили глагол «признаваться»? Боитесь, замучаю вас вопросами о болезнях соседей и родственников?

— Не только. Обещайте, что не будете спрашивать, отчего у вас иногда отдает в лопатку или колет в левом боку.

— Нигде у меня не колет! — возмутилась Люся, на всякий случай сплюнула: тьфу, тьфу, тьфу! — хотела подпустить ему в отместку тоже какую-нибудь шпильку, но передумала: не стоит заводиться, так общего языка не найдешь. Залог хороших отношений прежде всего в терпении.

Тем временем у доктора-нарасхват опять зазвонил мобильник. На сей раз он вежливо проговорил в трубку: «Извините, пожалуйста, я сейчас очень занят. Я перезвоню вам», — и, устало вздохнув: мол, нет нам, докторам, покоя даже в воскресенье! — предложил перейти на правую сторону улицы.

— Нам туда… Значит, не будете изводить меня разговорами о недугах и лекарствах и не станете советоваться, что лучше принимать при аритмии — валидол, валокордин или кордиамин?

Что-то он чересчур уж педалировал свое докторство, всякие сердечно-сосудистые заболевания, а термины между тем были совсем элементарными для профи… А ладно, наплевать, надоело! Что будет, то будет! — мысленно отмахнулась Люся. Самозванец не самозванец, альфонс не альфонс, деньги у нее есть, недаром подзаняла у матери, и свои кой-какие остались.

— Такое впечатление, — горестно вздыхая, продолжал жаловаться доктор на свою тяжелую долю, — что, кроме медицины, уже не осталось тем для разговора. Недавно одна интересная шатенка, обманув мои надежды, просто замотала меня вопросами об инфаркте миокарда!

Это уж, несомненно, была шутка. Так же, как, по-видимому, и вся прочая его медицина.

— А вы не связывайтесь с шатенками и брюнетками! — стрельнула глазками Люся. — Блондинки в сто раз оптимистичнее!

— Неужели? — Он сделал вид, что поражен ее заявлением, и вдруг выдохнул так, словно у него гора свалилась с плеч: — Уф-ф-ф! Слава богу! Я ведь, признаюсь, уже отчаялся вас развеселить. Иду и думаю: в кои-то веки собрался в ресторан с интересной блондинкой, а у нее такое лицо, будто она идет на Голгофу!

— Не надо было грузить меня всю дорогу своими таблетками и инфарктами! — со смехом парировала Люся. — Иду и думаю, — передразнила она доктора, — хорошо еще, что он работает не в сфере ритуальных услуг!

— Ха-ха-ха!.. Простите меня, Люся, я больше так не буду!

— То-то же!

Остаток пути до ресторана, продолжая озорно подкалывать друг друга, они прошагали бодро и в ногу. Поднялись по ступенькам на летнюю веранду с полотняной маркизой и белоснежными занавесками, стянутыми лентой, как талия тоненькой юной невесты, и Люсю охватило давно забытое предвкушение праздника. Как в молодости, когда она ну просто обожала ходить по ресторанам.

— Ой, как здесь здорово! Мне ужасно нравится, правда. У вас отличный вкус, Костя, — не поскупилась она на похвалы, когда доктор галантно отодвинул стул, чтобы усадить ее за столик под шелковой скатертью, уже сервированный на двоих.

— Рад, что угодил.

Еще бы не угодил! И ресторан был классный, и местоположение столика лучше не придумать — в левой, тенистой части зала, куда не добирались чересчур яркие для женщины неопределенного возраста, охмуряющей моложавого мужчину, лучи солнца, затопившие правую сторону веранды и выкрасившие там «невестинские» занавески в густо-розовый цвет. Красота! Сзади приятно прогуливался по спине теплый ветерок…

Проводив насмешливо сощуренными глазами официанта, который принес два меню в кожаных папках с тиснением, Костя облокотился на стол и доверительно понизил голос:

— Все это напоминает мне плохой спектакль. Согласитесь, что все эти их «здравствуйте, господа!», «приятого вечера, господа!» — неискренние и глупые до смешного. Лично у меня вне стен этого заведения мало поводов, чтобы считать себя господином… Эх, жаль, наш российский менталитет не позволяет вместе с интерьером и меню позаимствовать у итальянцев и их демократичный стиль обслуживания! В рестораны для миллионеров я в Италии, естественно, не хожу, врать не буду, наверное, обслуживание там соответствует рангу посетителей, а в ресторанчиках вроде этого царит совершенно иная, дружелюбно-семейная атмосфера. Камерьери, то есть по-нашему официанты, — веселые, приветливые, улыбаются тебе, как хорошему знакомому, особенно если побалуешь их двумя-тремя фразами на их родном языке… Впрочем, что я вам рассказываю? Вы, конечно же, не раз бывали в «сапожке».

— Да-да, приходилось… — рассеянно отозвалась Люся, просматривая меню и выпадая в осадок от здешних цен: в компании с альфонсом, решившим оттянуться в кабаке за счет богатой дамочки, пришлось бы вытряхнуть все до последней копейки, а то и оставить паспорт в залог! Спохватившись, что при одной лишь мысли об этом могла невольно побледнеть, она легко захлопнула папку и сказала со светской улыбкой: — Стало быть, вы предпочитаете отдыхать в Италии?

— Главным образом я езжу туда по делам службы. У нашей клиники тесные связи с Болонским медицинским центром. Отдохнуть, к сожалению, почти не удается. Но, если вдруг выпадет свободный день, обязательно беру машину и отправляюсь в какой-нибудь старинный городок. В Парму, Фаенцу, Падую, Равенну… — И, отложив в сторону кожаное меню, которое быстро пробежал глазами, по-видимому, лишь сверившись с хорошо знакомым ассортиментом, он принялся рассказывать о своих поездках по Италии, причем с неожиданно жаркой увлеченностью.

Люся только слушала и улыбалась: откуда что взялось? Блеск в глазах, страсть, темперамент. Завидное знание истории и, редкий для русского человека случай, географии. Итальянский он тоже вроде неплохо освоил. Вот тебе и доктор! А еще говорят, народ у нас совсем отупел и ничем не интересуется.

Неверно истолковав ее молчание, Костя остановился на полуслове и стал извиняться, что сел на любимого конька, утомил, нагнал скуку.

— Что вы, что вы! Просто я заслушалась. Вы замечательный рассказчик! Кажется, будто я сама побывала в вашей любимой Равенне с ее необыкновенными мозаиками, золотыми рыбками, плавающими в подземелье, и могилой Данте…

Говорила она абсолютно искренне, но и не забывая о том, что, как свидетельствовал ее жизненный опыт, кратчайший путь к сердцу мужчины лежит вовсе не через желудок. Тверди ему постоянно, если хватит терпения: милый, какой ты замечательный, талантливый, гениальный! — и дело в шляпе.

Как и следовало ожидать, доктор расцвел и, поглаживая пальцами короткую русую бородку, с удовольствием сообщил, что Эмилию-Романью и Тоскану он исколесил вдоль и поперек. В Венеции, Флоренции, Риме и Милане, само собой, был неоднократно. Теперь мечтает добраться до Неаполя и дальше, до Амальфитанского побережья. Там, он читал, сказочная красота!

Очевидно, он постоянно контролировал себя, потому что на этой и впрямь чрезмерно высокой ноте замолк и, явно не желая показаться излишне восторженным, поспешил исправиться, добавив тоном усталого от жизни человека, что все это, дескать, пока несбыточные мечты. Дел невероятно много: клиника, больные, кафедра, аспиранты, студенты… Кроме того, его маме уже за восемьдесят, надолго ее не оставишь: давление, суставы. А еще имеется кот Филимон, который страшно без него скучает…

Судя по вновь загоревшимся глазам, кот был второй, после вотчины Берлускони, страстью доктора. Что ж, Люся и сама любила всякую пушистую, не сильно кусачую живность, однако не настолько, чтобы повествование об огромном сибирском котяре с сентиментальным характером могло захватить ее целиком, хотя, конечно, и добавляло красок к портрету его хозяина. Только не тех, которые требовались в первую очередь. Странно, но при всей своей кажущейся открытости доктор ни единым словом не обмолвился о своем семействе. Допустим, прикидывала Люся, умолчание о жене входит в правила игры, однако о любимых детках мужчина такого склада должен был упомянуть обязательно… Неужели старый холостяк? — перепугалась она, не выносившая эту категорию мужиков — эгоистов, чистоплюев и зануд с неимоверным количеством идиотских холостяцких привычек. После нескольких дней общения с подобной особью уже хочется бежать куда глаза глядят. Нет, только не это! Чур меня, чур!

И все-таки что-то в Константине было определенно неженатое. Он не суетился: украдкой не озирался по сторонам и не сверялся со временем, не отключил мобильник, наоборот, положил его перед собой на стол. Кстати сказать, женатый мужчина, откомандированный в Италию, вряд ли бы так вольно раскатывал по средневековым замкам и старинным аббатствам. В свободное от работы время он, голубчик, высунув язык носился бы с жениным списком по бутикам и аутлетам…

— Чем я вас насмешил?

— Похождениями вашего Филимона! — мгновенно нашлась Люся, уже полностью включившая слух и, к счастью, успевшая не пропустить мимо ушей важную деталь: сейчас котище блаженствует на даче в компании с Костиной матерью и теткой. Так вот зачем его хозяин ездил за город в прошлый четверг! Это что ж получается, они соседи по дачной станции?

Додумывать, хорошо это или плохо, она уже не смогла: к ним шел официант, и ей вдруг нестерпимо, до головокружения, захотелось есть.

— Что господа будут заказывать?

С утра проглотившая по давней привычке лишь обезжиренный йогурт и чашку кофе без сахара, Люся разгулялась — заказала не только бокал красного вина, салат и эспрессо, но и, по подсказке Кости, пасту с белыми грибами. Костя заказал то же самое, только вместо вина — минеральную воду. Он за рулем. Вон его машина.

— А по-моему, кто-то говорил, что, если я не приду к Тимирязеву, он напьется… — собралась было поподтрунивать Люся. Но тут голова у нее совсем пошла кругом, сердце застучало по-бешеному, и конец фразы помимо воли получился протяжно-жалобным, как на заезженной пластинке: — …на-а-а-пьется с го-ря-я-а-а-а…

Вместо синего «форда фокуса», припаркованного у входа в ресторан, она увидела того, кого надеялась не увидеть больше никогда в жизни!

На веранду поднимался мужчина в светлом пиджаке. Его невозможно было не узнать или спутать с кем-либо и по прошествии черт знает скольких лет. Даже теперь, в свои… сколько же ему сейчас?.. пятьдесят восемь?.. красавец-брюнет со светлыми, «святыми» глазами, он по-прежнему выделялся среди прочих смертных. И, как всегда, любимца женщин сопровождала светловолосая куколка. Правда, девица в голом платье была далеко не такой милашкой, как прежние его пассии, но тем не менее…

— Что с вами? Вам нехорошо? — переполошился Костя, а когда Люся не очень уверенно покачала затуманенной головой: «Нет-нет, все нормально», — попытался пошутить: — Я ж говорил, стоит мне познакомиться с красивой женщиной, как она тут же становится моей пациенткой!

— Не волнуйтесь, со мной такого не случится! — К ней уже вернулось присутствие духа, и она стала судорожно соображать, как бы ей остаться незамеченной. — Кость, вы не против, если мы поменяемся местами? Не люблю сидеть лицом ко входу.

Теперь, сидя ко входу спиной, она видела перед собой на фоне белых занавесок только одного мужчину, но могла бы поклясться, что другой мужчина неотрывно смотрит ей сейчас в затылок и будет смотреть до тех пор, пока она не обернется.

И она обернулась. «Святые» глаза чуть сощурились, узнавая, и распахнулись.

— Лю! Это в самом деле ты?! — воскликнул красавец и, легко поднявшись из-за столика в углу, куда уселся вместе с юной дивой, завернутой в кусок желтого шелка, направился через зал, раскинув руки, словно добрый дядюшка, соскучившийся по любимой племяннице. — Дорогая, как я рад!.. Надо же, ты ничуть не изменилась! Нет, ты стала еще красивее! Снежная королева, да и только!.. Ну, здравствуй, Лю-ю-ю! — Вблизи он выглядел уже не тем обворожительным красавчиком, каким сохранился в памяти, и Люся в смятении отвела глаза, испугавшись, что время так же безжалостно обошлось и с ней. Но стоило ему без спроса, по-хозяйски приложиться губами к ее ледяным дрожащим пальцам, как она дерзко вскинула голову.

— Здравствуй, Марк. Ты, вероятно, не заметил, что я здесь не одна?

— О, пардон!.. Здравствуйте, дорогой мой! — «Дядюшка» и Косте протянул обе руки. — Счастлив познакомиться! Марк Крылов.

— Константин Репин.

— Какая у вас художническая фамилия!

— А вы к нам, похоже, прямо из басни.

Марк хохотнул без прежнего добродушия и, демонстративно развернув спинкой к Косте стул, подхваченный от соседнего незанятого стола, подсел к Люсе вплотную.

— Этот острослов, случайно, не твой муж? — шепнул он.

Ядовитое: «А тебе-то что?» — не отрезвило его. Наоборот, большой специалист в делах подобного рода повел бровями: а, понятно! — и уже не обращая ни малейшего внимания на Костю, опять принялся рассыпаться в комплиментах, причем нарочито громко. Собственно, против комплиментов Люся ничего бы не имела, если б не была больше чем уверена, что Марк преследует одну-единственную цель — продемонстрировать «острослову» свою безграничную власть над его спутницей.

— Знаешь, Лю, я никогда не сомневался, что из тебя получится роскошная женщина! Но то, что я вижу, превзошло все мои ожидания! Как теперь говорят, я в шоке! Выглядишь на все сто!.. А одета, выражаясь языком нашей молодости, прямо с иголочки!.. Очевидно, у тебя богатый муж? — интимно поинтересовался он.

— Да, не жалуюсь… Газ, нефть, цветные металлы. В подробности предпочитаю не вникать, так спокойнее, — с циничной ухмылкой, подсмотренной в каком-то очередном Лялькином сериале из жизни обитателей шикарных особняков, сообщила Люся. Повернулась к Косте, чтобы незаметно подмигнуть ему, но несчастный кардиолог, стараниями Марка ощущавший себя здесь третьим лишним, сосредоточенно нажимал кнопки на мобильнике, просматривая сообщения от больных и здоровых… Ого, а костяшки-то пальцев прямо побелели от злости! Тихий-тихий, но, кажется, готов взорваться, если через минуту Марк не отвалит!

Марк принял ее измышления за чистую монету и расплылся в улыбке, обнаружившей два ряда великолепных зубов, свидетельствующих и о его нынешнем благосостоянии.

— Искренне рад за тебя!.. А как там наша дорогая Нюша, надеюсь, она жива?

— Не волнуйся, жива-здорова.

— А как… — Он, вероятно, хотел спросить про Лялю, но забыл, как ее зовут. Тем не менее ничуть не смутился и мгновенно подобрал эквивалент: — Как наша дорогая девочка? Замужем? Чем занимается?

— Наша дорогая девочка лучше всех. Замужем за крупным ученым, — с важным видом выдала ему Люся, имея в виду габариты сильно разъевшегося в последнее время Ростислава и, значит, ни капельки не погрешив против истины. — А девочка весьма успешно работает в туристическом бизнесе. — Это было уж чистой воды враньем, но скажи она правду, общение с Марком могло бы сильно затянуться. — Кстати, а твоя девочка не слишком тебя заждалась?

Марк не понял намека. Господин Крылов — вот уж кто всегда и везде чувствует себя господином! — видать, по-прежнему считал, что своим присутствием способен только осчастливить.

— А, подождет! — небрежно отмахнулся он. — Это не то, что ты думаешь. Обычная безголосая певичка. Депутатская дочь. Я обещал всемогущему папаше попробовать раскрутить ее с помощью одного известного композитора. Маэстро скоро должен подъехать. С моей стороны ничего личного, уверяю тебя. Ты же видишь, куколка не в моем вкусе. Даже обидно, Лю, что ты ревнуешь меня к этой канарейке!.. Ха-ха-ха!

От его самодовольного смеха и дурацких шуточек спас долгожданный, неизвестно где околачивавшийся официант. Не иначе как по телику транслировали чемпионат по футболу. Парень принесся на всех парусах, в ускоренном темпе выгрузил на стол содержимое подноса и чуть ли не бегом снова умчался куда-то в подсобку.

— Не буду вам мешать, — поднялся Марк, нацепив на себя маску человека исключительно воспитанного, светского, интеллигента в сто пятьдесят пятом поколении. — Прощайте, господин… Васнецов, — нарочно переиначил он, преувеличенно галантно поклонившись Косте, и сразу опять повернулся к нему спиной. — Лю, вот тебе моя визитка. Буду чрезвычайно рад вновь услышать твой милый голос. Честное пионерское!.. Правда, позвони, может, еще пригожусь. Знаешь ли, у меня теперь свой продюсерский центр в Питере. Милости прошу в гости, когда будешь в Северной столице. У меня колоссальная квартира в самом центре. На Невском…

Под остро-насмешливым взглядом хвастун тут же осекся. А то! Разве продюсерским центром и квартирой в провинциальном городе Петербурге потрясешь воображение женщины, чей муж торгует нефтью, газом и цветными металлами одновременно?!

— Прощай. Извини, есть хочется.

— До свидания, Лю. — Низко склонившись к ее руке (черт с ним, в последний раз!), он внезапно пробормотал с несвойственным ему смущением: — Я очень хотел бы увидеться с… дочерью… Возраст, наверное. Попроси, пожалуйста, девочку позвонить мне.

— Хорошо. Но не обещаю, что она позвонит.

Только окончательно избавившись от Марка, Люся в полной мере прочувствовала, как взволновала ее встреча с ним — она потеряла всякий аппетит.

Кисловатое вино — даром что итальянское, — отпитое нервными глотками, не сняло стресс, не разогнало по жилам кровь и не вернуло желания жевать за компанию с кардиологом зеленые листья салата.

Настроения не было ну никакого! В какой-то момент даже мелькнула мысль, а не отвалить ли домой, чтобы больше не видеть хмурую докторскую физиономию с неожиданно образовавшейся над переносицей чрезвычайно злой морщиной? На фиг он такой нужен? Тоже мне, большая радость! Агрессии и злобы и без него вокруг навалом.

Чтоб этим дуракам провалиться с их идиотской ревностью! — через минуту уже со смехом думала Люся. Один прямо из кожи лез, чтобы отравить сопернику вечер, а второй Отелло не придумал ничего лучше, как замкнуться в праведном гневе!

Прошло, наверное, сто лет, прежде чем Константин оторвал глаза от тарелки.

— И кто же, если не секрет, этот престарелый мафиозо?

Не очень-то вежливо! — вспыхнула было Люся, но, списав презрительный тон опять-таки на счет ревности, спокойно ответила:

— Мой бывший муж.

— О, я смотрю, вы дама с биографией! — скривился доктор. — Подумать только! Бывший муж — продюсер, нынешний — олигарх…

Тут она уже не выдержала: что за хамство, в конце-то концов!

— Вот что, Константин Николаевич, если вы продолжите в том же духе, я буду вынуждена проститься с вами! Между прочим, мужа-олигарха выдумали мне вы, я вам этого не говорила. Я вообще не замужем. В противном случае, можете мне поверить, я не сидела бы здесь с вами. Это не в моих правилах… Что же касается Марка Спиридоновича… — подчеркнуто уважительно отчеканила она, потому что неуважение к человеку, которого она назвала своим бывшим мужем, автоматически распространялось и на нее. — Так вот, я познакомилась с ним в те времена, когда профессии продюсера у нас не было и в помине!

Ночь за лобовым стеклом была яркой, тревожной, наполненной ослепительным светом встречных машин, на бешеной скорости несущихся в Москву. Ночь справа, черная-черная, казалась мягкой, таинственной от лесных огней — мелькавших вдалеке за соснами тусклых огоньков дачного поселка.

— Скоро будет светофор, а за ним направо.

— Угу… я приблизительно представляю.

Через несколько километров предстояло самое сложное — расставание, когда от одного неверного слова, жеста, прикосновения могут рассыпаться еще совсем хрупкие отношения двух взрослых людей, которые давным-давно живут на свете и успели обзавестись каждый своим характером и собственными четкими представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо.

По-хорошему — как у приличных людей, к коим, вне всякого сомнения, относился доктор, — следовало бы пригласить его попить чайку перед долгой, с многокилометровыми пробками на подъезде к Москве, обратной дорогой, но как раз этого Люся сделать и не могла. После его ухода, если не раньше, Лялька, которая страшно боится выносить сор из избы и поэтому прямо на стену лезет, когда в доме появляется посторонний человек, устроит ей такой бенц, что мало не покажется. «Что это еще за мужик?! Где ты его выкопала, этого бородатого? Почему я должна видеть его рожу в своем доме? Могу я, наконец, когда-нибудь расслабиться или нет?! Пашешь, пашешь, как слон, а она где-то шляется целыми днями!» И так далее. В зависимости от настроения известной артистки.

Но даже если Лялькино бурное негодование и не достигло бы Костиных ушей, чаепитие на террасе все равно было мероприятием рискованным: в интерьере полоумной каширинской семейки, где «жену олигарха» ни в грош не ставят, она сразу утратит половину своей привлекательности. Ей это надо?.. Ей это не надо. Гораздо перспективнее до поры до времени оставаться для доктора женщиной-загадкой…

— Так что, Людмила Сергеевна, поворачиваем направо или прокатимся еще?

— А?.. Конечно, поворачиваем! — очнулась Люся и, чтобы оправдать свое молчаливое отсутствие, томно потянулась. — Извините, чуть не задремала! Красное вино всегда действует на меня усыпляюще. Говорила я вам: хватит, хватит, — а вы все: ну еще совсем чуть-чуть!

Получилось, видимо, похоже — Костя рассмеялся, высоко запрокинув голову, и тем не менее мгновенно среагировал на загоревшийся зеленый. За светофором аккуратно свернул на узкий, местами выбитый асфальт в глухой, без фонарей, еловый буреломный лес, надежно защищавший «счастливчиков» от издержек цивилизации, и включил дальний свет.

Образовавшийся во тьме светлый коридор сразу же воскресил в памяти давний, на заре туманной юности, эпизод, когда она, совсем еще глупая девчонка, после гульбы в ресторане возвращалась домой в машине с включенными фарами. Сердце прямо-таки замирало от страха: в конце коридора, возле избушки на краю леса, могла поджидать ее Нюша. Ох, как же она тогда боялась материнского гнева!

А теперь вот трусит перед дочерью… Ничего она не трусит! Просто связываться неохота. Себе дороже…

Кстати, как это она не подумала? Себе дороже была и вполне вероятная встреча с Кузьмичом, который недавно взял моду бегать «для фигуры» перед сном по поселку в черных адидасовских трусах с пристанционного рынка… «Айда со мной, Люсиночка!» — «Спасибо, как-нибудь в другой раз…» Короче, если доктор попадет в поле зрения взмыленного подполковника, тот не простит измены и завтра весь поселок будет обсуждать «шуры-муры каширинской Людмилы». Нет-нет, взрослой женщине не пристало афишировать свою личную жизнь!

Так она и заявила Косте, удивленному просьбой остановиться на краю темной лесной поляны, где местные мальчишки днем гоняют в футбол.

— Ну, если я теперь ваша личная жизнь, тогда согласен, — ухмыльнулся он и послушно затормозил. Вообще, взбучка в ресторане пошла Константину на пользу: тысячу раз извинившись, он больше не возникал по поводу Марка. Стал прямо как шелковый.

— Что ж, до свидания, Константин Николаевич… Не провожайте, я сама… Только не выключайте, пожалуйста, фары, пока я не доберусь вон до того фонаря… Да, спасибо вам большое за чудесный вечер! — обернулась Люся, чтобы, как и было задумано, лишь на секунду, не больше, непринужденно коснуться губами бородатой щеки.

Уязвимо высвеченная сзади яркими фарами, она старалась ступать легко и грациозно, однако сырая от вечерней росы трава, холодившая ноги в открытых босоножках, то и дело напоминала о вольной ночной жизни всякой нечисти, вроде отвратительно скользких ужей и гадюк, перед которыми Люся испытывала панический страх еще со времен своего пригородного детства.

Неожиданный шорох у болотистой канавы напугал ее так, что она оступилась, ойкнула, хотела уже броситься назад, к доктору, и бросилась бы, если бы за спиной не раздался веселый голос:

— Девушка, а девушка, а телефончик, случайно, не дадите?

Шагавший за ней след в след, будто верный телохранитель, Костя шутливо потрепал ее по плечу, и она догадалась, что, еще в ресторане записавший ее мобильный, сейчас он просто-напросто прикалывается в стиле семидесятых. В стиле их молодости. Именно так, с просьбой дать телефончик, в те времена окликали на улице понравившихся им девчонок парни, желавшие познакомиться.

Они расстались в желтом круге фонаря, первом на ее дачной улице, отсюда уже хорошо просматриваемой из конца в конец.

— Я позвоню вам завтра? — шепнули напоследок его губы. — Можно, Людмила Сергеевна?

— Можно и сегодня, Константин Николаевич. Как только доберетесь до дома, сразу и позвоните. Иначе я буду волноваться. Очень…

Привалившись к стремительно защелкнутой на запор калитке — как будто она, взрослая женщина, не ручаясь за себя, могла кинуться обратно в сладкие объятия доктора, — Люся мало-помалу обрела способность соображать.

Полосы света, посеребрившие газон, высокие плетистые розы, крупные цветки клематиса и превратившие замерший ночной сад в бархатную декорацию к волшебной сказке, лились из окон нижнего этажа, где, небывалый случай для столь позднего часа, горели все лампы.

К чему бы такая иллюминация? — насторожилась Люся, привычно не ожидая ничего хорошего от любого отклонения от нормы. И оказалась права. Из черной тени жасминового куста на садовую дорожку выползла что-то со слезами лепечущая себе под нос Зинаида — в белой ночной рубахе, с неприбранными космами до плеч и серой маской вместо лица, лишенного накрашенных губ и бровей. Ни дать ни взять безумная Офелия!

— Добрый вечер, Зинаида Аркадьевна.

Сватья взвизгнула от неожиданности и испуганно вцепилась в ворот своей рубахи, не иначе как решив, что нашелся охотник ее изнасиловать.

— Ох, как же вы меня напугали… — в страхе выдохнула она.

— Почему вы не спите? Что опять случилось?

— Ростик пропал! — кинулась к ней Зинаида. Нога в тапочке соскользнула с плиты, сватья закачалась, и, чтобы она не завалилась и увесистым туловом не переломала сортовые флоксы, пришлось срочно подхватить ее и подтащить к скамейке. На скамейке Зинаида взялась рыдать, и ни уговоры, ни ободряющие похлопывания по пухлой спине не приводили ее в чувство.

— Где ты, сынок мой любимый… моя деточка?.. Никто за тебя не волнуется… никто не переживает… только я… только я… Боже, дай мне силы…

— Зинаида Аркадьевна, кончайте причитать и объясните популярно, что, в конце концов, произошло! — прикрикнула на нее Люся. Любому терпению есть предел.

Повторное: «Прекратите, я сказала!» — все-таки вывело Зинаиду из прострации, и она, глотая горючие слезы, поведала, что Ростик еще утром ушел к батюшке исповедаться, что она не может ему позвонить, так как у нее «погас» телефон, что включить «аппарат» она сама не умеет, Нюша спит, а Лялечка заперлась у себя в кабинете и просит не беспокоить ее по пустякам…

— Разве это пустяки? — обиженно хлюпнула курица. — Может быть, Ростика уже нет в живых!

— Не говорите ерунды, — только и сказала Люся, уже набирая номер Ростислава, хотя ее так и подмывало выдать сватье: скорее всего, исповедовавшись у батюшки, ваша деточка с ним же и отмечает это дело! За батюшкой, как уверяет Кузьмич, водится такой грех, а уж Ростислав и подавно не упустит случая заложить за воротник.

Зятек в трубке и правда лыка не вязал.

— Да-а-а… я-а-а… а что-о-о?

— Не «что-о-о?», а срочно домой, понял? Чтобы через полчаса был! — скомандовала ему Люся, никогда не церемонившаяся с пьяницами. — Зинаиде Аркадьевне плохо с сердцем.

— Что вы, что вы! Мне очень хорошо! — замахала на нее руками мгновенно воскресшая Зинаида, старая идиотка, упорно не желавшая замечать, что ее любимый сынок потихоньку спивается и не сегодня-завтра превратится в полного алкаша. Не замечать — оно, конечно, комфортнее.

— Пошли спать, Зинаида Аркадьевна. Он скоро придет.

На прикроватной тумбочке, заваленной кучей лекарств от всех мыслимых и немыслимых болезней, преимущественно немыслимых, коробочки с валокордином не оказалось. Пузырек без коробки нашелся на подоконнике, опять-таки среди лекарств, старых тюбиков из-под красной помады, с которыми невозможно расстаться, замусоленных огрызков черных карандашей и множества липких, забытых заначек со сладеньким, но Люся не стала ворчать: как же мне надоел ваш бардак, Зинаида Аркадьевна! Достаточно было на всякий случай — а то еще, не приведи Господи, закандрычится — свериться с названием «валокордин», как сразу же вспомнился симпатичный кардиолог. Губы сами собой расплылись в улыбке, и впервые за много лет она обратилась к Зинаиде почти что ласково: «Сейчас-сейчас, выпьете капельки, успокоитесь и уснете», — проникнувшись к ней жалостью и сказав себе: надо быть великодушной. Ведь в отличие от нее Зинаиде ничего в этой жизни уже не светит, кроме болезней и неумолимо надвигающейся старости.

Великодушия хватило ненадолго. Та еще симулянтка, сватья в ожидании мензурки с лекарством принялась в своей обычной манере капризной барыни нетерпеливо охать и кряхтеть под одеялом, а потом, опрокинув в рот капли, чуть не подавившись и брызнув слюной, недовольно замахала руками на «горничную» и заверещала: «Подайте мне платок!»

Люся еле сдержалась, чтобы не послать ее открытым текстом. Послать, конечно, было бы явным перебором, но дать понять, что ласковое обращение — глупая минутная слабость — вовсе не означает, что можно окончательно сесть ей на голову, посчитала необходимым. Нарочно кинула носовой платок в изножье кровати, чтобы барыне пришлось предпринять героическое усилие — потянуться и достать его. Выключила свет и язвительно напутствовала сибаритку:

— Спите спокойно, дорогой товарищ!

Дверь в кабинет и в самом деле была заперта изнутри. На стук Лялька не отозвалась, решив, что это опять Зинаида со своими стенаниями.

— Ляль, это я! Эй, ты слышишь?.. Давай-ка поднимись ко мне наверх минут через двадцать, я только приму душ. Надо поговорить. И не забудь про инструкции. Ты вроде уезжаешь завтра?

Характер у нашей девушки не сахар, но в чем ей не откажешь, так это в собранности и деловитости. Даже излишней.

Не успела еще Люся намазаться кремом после душа, как Лялька уже явилась с набранным на компьютере жирным шрифтом списком ЦУ на ближайшую неделю из одиннадцати пунктов. Лаконично ответив «да» — «нет» на возникшие вопросы, она тут же двинула к двери.

— Подожди, Ляль! Я же сказала: надо поговорить. — Быстро завинтив банку с кремом и похлопав пальцами под глазами, Люся села на постель и закинула ногу на ногу, тем самым дав понять, что разговор будет долгим, не на ходу. — Во-первых, что нам делать с Ростиславом?

— А что с ним надо делать? — Очи, загадочные, как ночи, сделались круглыми от изумления, но Лялька не ушла. Значит, прекрасно поняла, о чем идет речь.

Кто бы сомневался! Ее предельная немногословность уже говорила сама за себя: в душе у девчонки наверняка бушевал вулкан… Или не бушевал? Черт ее разберет!

Скорчив недовольную физиономию: дескать, дел полно, а ты меня задерживаешь! — Лялька перешла к балконной двери, и там, отодвинув штору, застыла, глядя в темноту. Ждала, что скажет мать.

— Боюсь, за время твоего отсутствия Ростислав совсем слетит с катушек.

Никакой реакции не последовало, кроме легкого недоумения, исполненного плечиком под атласным кимоно. Собственно, ничего другого ждать и не приходилось. Парадоксально, но факт: похоже, единственной, кто по-настоящему переживал за Ростислава, чье пьянство в скором времени могло запросто перерасти в алкоголизм, была теща. Хотя от его похождений больше всех пока что пострадала именно она. Денежки-то ее тю-тю! Кроме загулявшего в последние дни Ростислава позаимствовать их было просто некому…

— Мам, не кроши батон! Выкладывай, что у тебя там, и побыстрее. Если я не высплюсь, то завтра буду на себя не похожа. А мне завтра в кадр, — нарушила ее раздумья Лялька, однако, на удивление, без привычного нерва в голосе, без экзальтации.

Зябко обнимавшая себя за плечи, она вдруг показалась Люсе такой хрупкой и беззащитной, что язык не повернулся рассказать ей про деньги и тем более про посиделки Ростислава в кафе с девчонкой из хозмага. Чтобы пронять известную артистку, но при этом пощадить ее женское самолюбие, стоило, пожалуй, зайти с другого конца.

— Ты вроде так печешься о своем реноме, — предельно миролюбиво, по-дружески начала Люся, — а между тем, кажется, ни для кого уже не секрет, что твой благоверный крепко зашибает. Не далее как вчера Кузьмич сообщил мне, что видел Ростислава в кафе на станции сильно навеселе. Сейчас он опять, извини за выражение, пьян в стельку. Первый час ночи, а его все еще нет. Несмотря на то что я приврала ему по мобильнику, будто Зинаиде плохо с сердцем, и велела срочно топать домой. Вот я и спрашиваю тебя, что нам с ним делать?

— Убить, — еле слышно отозвалась Лялька.

Сказано это, конечно же, было не всерьез, тем не менее стало ясно, что девчонка на пределе, еле сдерживается, чтобы не взорваться. Если сейчас подлить масла в огонь, подумала Люся, то разразится скандал со всеми вытекающими последствиями. Проснутся Нюша и Зинаида. Сватья опять забьется в истерике, и покоя не будет до самого утра, а за Лялей в семь часов придет машина со студии.

— Ладно, поезжай спокойно на свои съемки, я присмотрю за ним. Когда вернешься, тогда и решим, как нам быть.

— Или не быть… вот в чем вопрос, — проговорила Лялька, а когда вышла из прострации и обернулась, лицо ее уже имело выражение живо-комедийное: сбросив груз проблем на мать, артистка мгновенно преобразилась. — Разрешите откланяться?

— Нет, пожалуйста, не уходи.

С обреченным вздохом — понимай: как вы все мне надоели! — Лялька плюхнулась на кровать, подсунула подушку под локоть и тряхнула гривой: давай выкладывай!

Неожиданно для себя Люся растерялась. Занятая сначала лирическими мыслями — о докторе, потом драматическими — о пьяном зяте, затем возней с «умирающей» Зинаидой, она совершенно не подготовилась к обсуждению второго вопроса. Если к нему вообще следовало готовиться. По уму лучше было бы сегодня не рассказывать Ляльке о встрече с Марком. Во-первых, девчонка тут же уличит во вранье. «Ты же говорила, что на весь день заваливаешься к Нонке? Как же это, интересно, ты очутилась в ресторане?» А во-вторых, изобличив мать, она с этим козырем на руках запросто может распоясаться. Заорет, не выбирая выражений: «Почему ты с ходу не послала этого своего Марка в жопу? На хрена мне его визитная карточка?! Засунь ее себе, знаешь, куда?» Кончится тем, что они в очередной раз переругаются, что и само по себе отвратительно, но еще хуже — жить дальше с обидой в душе, делая вид, что ничего не случилось. Извинений все равно не дождешься. Существовал, конечно, вариант, что самолюбивая артистка воспримет новость с наигранным равнодушием, но тогда девчонке предстоит долгая бессонная ночь…

— Мать, я сейчас уйду! — пригрозила Лялька и вдруг, посмотрев пристально, исподлобья, насмешливо процедила: — Что это с тобой сегодня? Влюбилась или помер кто?

— Если б помер кто, я бы тебе сразу сообщила, — передразнила Люся, задетая за живое саркастическим «влюбилась». — Ведь, кто бы ни помер, ты все равно рыдать не станешь… Короче, сегодня я совершенно случайно встретила на Смоленской твоего отца. Он просил, чтобы ты позвонила ему. Вот, возьми, если хочешь, его визитную карточку.

Что творится в красивой Лялькиной голове, Люся точно никогда не знала и была потрясена, когда, брезгливо взяв визитку двумя пальцами и взглянув на нее, дочь зарделась, что твой маков цвет.

— Марк Крылов — мой отец?.. Обалдеть!

Мало того, она еще и набросилась с упреками:

— Что же ты полчаса морочила мне голову какой-то фигней про Ростислава… да плевать мне на него!.. Вместо того чтобы сообщить такую сногсшибательную новость?.. И вообще, почему ты молчала до сих пор? Почему не сказала мне, что известный питерский продюсер Марк Крылов — мой отец?

— До сегодняшнего дня я и понятия не имела, чем он теперь занимается, — попыталась оправдаться Люся, привычно пасуя перед дочерью, но, внезапно ощутив всю меру своей идиотской бесхребетности, разозлилась и пошла в бой: — Если он такой уж известный, как ты говоришь, что ж ты сама-то тогда не сообразила?

— Как это я могла сообразить? — взвилась Лялька. Подскочила — подушка на пол, руки в боки — и: она Ольга Каширина! Медийный человек! Чрезвычайно востребованная актриса! У нее нет времени сопоставлять и анализировать! Крыловых, как Петровых, сто штук на сотню!.. Чуть из кимоно не выпрыгнула от возмущения.

Спорить с ней было бесполезно: пока не возьмет верх, ни за что не заткнется.

— Хорошо, хорошо, это я должна была сопоставлять и анализировать.

— Вот именно!.. Надеюсь, ты хоть догадалась сказать отцу, кто я?

Слово «отец» Люсю доконало. Теперь взвилась она:

— Ты вообще слышишь, что говоришь?! Как ты можешь называть отцом человека, который забыл о твоем существовании? Он даже имя твое забыл, если хочешь знать! Спрашивает о тебе, а как зовут, не помнит. Понимаешь ты это?

Не ожидавшая такого афронта, Лялька стушевалась, шепнула: «Тише, бабок разбудишь», — и плотнее прикрыла дверь на лестницу.

— Ляль, неужели ты позвонишь ему? Ведь это же унизительно.

— Будь я лохушкой из Тетюшей, тогда — да, унизительно, но я же актриса, известная всей стране, ведущая на одном из самых популярных каналов. Отцу это должно быть только лестно. Так же, как мне лестно, что у меня такой выдающийся отец… Я не понимаю, что ты дергаешься? Не хочешь — не общайся с ним. Тебя никто не заставляет.

Кажется, она уже все для себя решила, и переубеждать упрямую и беспринципную девчонку не имело смысла. Однако отпустить предательницу с миром Люся тоже не могла.

— Аудиенция закончена, — сказала она, подхватила с пола подушку и водрузила куда положено — себе под голову. — Ты не видишь, что я уже сплю?

Лялька медлила с уходом. Пытаясь вспомнить о чем-то или очень достоверно изображая потуги памяти, она застыла в дверном проеме — красотка в черном кимоно, с поблескивающим на лебединой шее новеньким украшением от «Сваровски». Кадр для ее дерьмовых мелодрамок был бы — зашибись!

— Ах, да! — «вспомнила» артистка и обворожительно улыбнулась. — Не забудь, пожалуйста, в мой день рождения купить Нюше букет темно-красных роз. Бабушка их обожает. И коробку конфет. Большую-пребольшую! А вот это тебе… — Она неожиданно сняла с шеи своего «Сваровски» и положила на край постели.

— Спокойной ночи, мам, — послышался с лестницы голосок-колокольчик.

Под настольной лампой ожерелье заискрилось, прямо как экспонат из Грановитой палаты. На Ляльке вроде смотрелось дорого и стильно, а сейчас в глазах рябило от дешевого разноцветья. Подобный гаремный стиль Люсю не вдохновлял, и все-таки она не поленилась, достала из шкафа любимое синее платье от Луизы Спаньоли и напялила прямо на голое тело… В обрамлении синего шелка каменья разгорелись еще ярче. Притушить их могло только что-то предельно простое и блеклое.

В хэбэшном брючном костюме цвета сухого сена, со «Сваровски» на шее Люся показалась себе элегантной до невозможности. Ох, жалко, доктор не видит!

Ну как после такого сказочного подарка можно сердиться на девочку? — растроганно подумала она и вдруг, встретив в зеркале взгляд проницательных серых глаз, поняла, что Лялька просто-напросто в очередной раз ее купила… Точно так, как когда-то покупал ее Марк. Что ж, гены, они свое дело знают!

По некотором размышлении пришлось сильно подкорректировать сделанное в сердцах умозаключение. Если Лялька и унаследовала отцовские гены, то в очень ограниченном количестве. Натура еще смолоду настолько рассудочно-холодная, что, казалось, душа ее подверглась глубокой заморозке, она являла собой полный антипод любвеобильного эпикурейца Марка.

Материнские же гены — те вообще словно бы и не участвовали в процессе ее создания. Во всяком случае Люся не могла припомнить, чтоб хоть когда-нибудь ради достижения собственной цели была способна использовать любые подвернувшиеся под руку средства. И уж, конечно, никогда так агрессивно и истово, не расслабляясь ни на секунду, не билась за место под солнцем.

Правда, и времена были совсем иными…

Глава третья

Снега укутывали поселок толстенным белым покрывалом по самые окошки, заклеенные бумагой и пышно проложенные между рамами старой ватой, чтобы мороз, больно кусающий щеки, не пробрался в жарко натопленные дома. К началу апреля покрывало становилось серым с бурыми заплатками, и с этих бурых островков освободившейся от снега земли бежали ручьи и ручейки, а в них вертелись кораблики, вырезанные перочинным ножом из толстой сосновой коры. Зимнее тягучее время кончалось! Все кругом начинало спешить и торопиться. Только недавно зажелтели в канаве цветочки мать-и-мачехи, а уж, смотри, проклюнулись за заборами нарциссы и тюльпаны — изо всех сил тянутся, чтобы догнать мощный краснолистный бадан. С обломанного сучка прямо на голову капает теплый березовый сок. Скоро все зазеленеет, и тогда светлыми вечерами загудят стаи майских жуков: ж-ж-ж-ж-ж! Наловить их сачком в сумерках дело пустяковое, но еще проще — утром. Надо только подпрыгнуть повыше и дернуть за ветку: сони попадают в траву, как горох. Майские налетаются, исчезнут невесть куда, и появятся июньские — зеленые сладкоежки-бронзовки, ленивые, щекотные на ладони. Поселятся в розовом шиповнике, в пахучих белых пионах.

Вместе с зелеными жуками появятся и дачники. Будут качаться с книжками в гамаках. Сплевывать в кулак вишневые косточки. С наслаждением грызть падалицу-грушовку, воровато подбирая яблочки в хозяйском саду. Шарить палкой, разыскивая на потрескивающей под ногами сухой опушке червивые от жары, ломкие красные сыроежки. Нет чтобы подождать, когда на рассвете воздух станет слепым от тумана и под молодыми березками возле болота вылезут стройные темноголовые подберезовики.

Сколько помнила себя Люся, год всегда представлялся ей большим сплюснутым кругом, вернее даже эллипсом, пустым внутри, наподобие баранки. Наверху была длинная дуга зимы, внизу — дуга яркого лета, слева — весна, справа — осень. Жизнь шла по этому кругу пусть то быстрее, то медленнее, но была она понятная, привычная и вполне предсказуемая. Вопрос, что будет дальше, впервые возник той весной, когда Люсе исполнилось шестнадцать.

Уже с зимы поселок гудел как улей. Дня не проходило, чтобы у колонки или у телефонной будки не собирался народ. Барачно-коммунальные жители ликовали: скоро нас будут сносить! Перепуганные частники из привольных вишневых садов яростно опровергали эту новость, разубеждали с применением бранных слов, а разойдясь, переходили и к угрозам: забыли, что бывает за распространение ложных слухов? Да за такие дела можно и по этапу отправиться!

Город между тем наступал. Далеко-далеко — если, встав на цыпочки, смотреть с опушки в сторону Москвы — медленно двигались в бело-голубом небе верхушки подъемных кранов. Раз-другой тяжело разворачивались возле леса, ломая елочки и превращая изумрудную траву с фиалками в грязное месиво, длинные, с прицепом, машины, груженные бетонными блоками, по ошибке проскочившие мимо стройки. В магазине у шоссе все чаще лезли без очереди красномордые, все в пыли дядьки в касках: «Чего разорались-то? Нам всего бутылку, “Приму” и буханку черного».

Каждый вечер перед сном Нюша, мечтательно уставившись в сырые доски низкого деревенского потолка, долго шевелила губами, будто молилась.

— Мам, ты опять не спишь?

— Дадут, Люсинк, нам квартиру, а чего мы туда с тобой повезем? Первое, думаю, надо нам приобресть шифонер с зеркалом. Кровать вторую нужно обязательно, а лучше, для тебе, диван складной…

— Спи. Мне тетя Маруся Лаптева сказала по секрету, что у правительства сейчас нет средств на такое большое строительство. У Михал Василича знакомый работает в министерстве, он и узнал. Так что нас вряд ли будут сносить.

— Будут, дочк, будут! — горячо шептала мама. — Кабы нет, так к нам бы уж давно кого-никого подселили. Знать, боятся сюда прописать. Пропишешь — потом квартиру им подавай. А так — только нам.

Две клокастые двери в коридоре действительно уже давно заклеены белыми бумажками с печатью. Ночью порой даже страшновато бывает: тишина за ними такая, словно там все умерли. Но никто не умер. Все уехали. Шурка Воскобойникова, охваченная охотой к перемене мест и жаждой большого женского счастья, бросила свой общепит и подалась проводницей на поезд «Москва — Ташкент». Первое время по приезде она бойко развешивала в газетные кульки всем желающим ржавый каменный урюк и черный изюм с костями, а через год на ташкентском базаре, где есть все, что душе угодно, нашла то, что так долго искала, — дядьку в тюбетейке, по имени Хасан Абдуррахман, почти что ибн Хоттаб, приблизительно хоттабского же возраста и Шурке ровно по грудь. Большого женского счастья не получилось, но это не беда! Зато теперь Воскобойникова каждый день лопает от пуза нугу, халву и пахлаву и, есть надежда, от сладкого наконец-то подобреет. Иначе Хасану Абдуррахману кирдык будет!

Тете Марусе с ее «академиком» так далеко за счастьем ехать не пришлось. Счастье их бревенчатое возвышалось всего через три дома от прежнего несчастья. К возвращению из армии сына Вовки куплен был Лаптевыми крепкий домина под зеленой железной крышей. Всё до последней копеечки истратили на ремонт и убранство, уверяла тетя Маруся, но обещалась, как Миша получку получит, сразу пригласить на новоселье.

Новосельем бывших соседок обошли. Узнала Нюша о такой Марь Ляксевниной подлости прямо в ту же субботу, когда утром Михал Василич перетаскивал в дом из военного «газика» ящики с водкой, а вечером музыка у Лаптевых из открытых окон гремела. Тут ведь не город, тут ничего не скроешь.

— Вишь, побрезговала она нами! Рылом мы ей не вышли! Кабы раньше знать, пущай бы Шурка ко́су ей выдирала аль кипятком ее обваривала! — расстилая постель, все никак не могла успокоиться обиженная по гроб жизни Нюша. А в воскресенье разбудила Люсю аж в семь утра — до того ей не терпелось рассказать, как ночью пьяные Вовкины дружки матерно орали на весь поселок, пока шли с новоселья к автобусу, как оторвали от беседки железную доску с названием остановки, выломали все до одной тонкие рейки, да еще и лавочку запоганили — «вырвало из них кого-то».

Только осенью, когда тетя Маруся решила, что ее обещание про новоселье давным-давно позабыто, заманила она к себе бывших соседок — «просто так, поглядеть, пока Миша на работе, а Вовик с института не пришел».

— Хоромы, истинно хоромы! — переступив босой ногой через блестящий от сурика порог, с фальшивым восхищением повторяла Нюша, так и не простившая нанесенной им обиды.

— Проходите, проходите. Люсенька, проходи, только баретки сымай. Ковры у нас.

У Лаптевых Люсе не понравилось: на полу ковры, по всем стенам ковры, люстры под хрусталь, кружевные салфетки, фарфоровые гуси-лебеди, а книжек нет ни одной. Даже у Вовки в комнате. Правда, она и раньше знала, что Вовка у них дурак, хотя и снова учится в лесотехническом институте, откуда его до армии выгнали за одни двойки.

Вспомнив про Вовку, Люся сразу же заторопилась уйти из этого похожего на мебельный магазин, неуютного, негостеприимного дома, где хозяйка не предложила им даже чаю с конфеткой — вазочка с «мишками», как на витрине, стояла за прозрачным, будто и нет его, стеклом полированной стенки, — только все хвасталась своими богатствами.

— Мам, пойдем, у меня уроков очень много. Извините, тетя Маруся.

Долговязого прыщавого Вовку, который рыскал в темноте возле их палисадника, свистел, ломал рябину и бросал желтые дробины ягод в окно, вызывая Люсю, она боялась ужасно. Вовка ее домогался. Слова «домогался» она, конечно, тогда еще не знала, но и ухаживанием Вовкино отношение к себе назвать не могла. Случайно оказавшись рядом с ней в переполненном автобусе или в толчее магазина, откуда так сразу не убежишь, Вовка ухмылялся, покусывая слюнявые губы, и все норовил прижаться, коленом раздвинуть ей ноги. Такой гадкий!

— Иди отсюдова, кобель проклятый! — гнала его в гневно распахнутую форточку Нюша, но Вовка нахально ржал в ответ и не уходил. — Ты, дочк, его не бойся, — успокаивала мама, вновь принимаясь за вязание. — Пристанет, ты, главное дело, кричи погромче и по роже его, по роже!

Легко сказать! Ни громко кричать, ни лупить по роже Люся не умела, а Вовка между тем начал ее буквально преследовать.

В школе затеяли ремонт, к первому сентября не успели, и часть старших классов, в том числе и их 10 «в», перевели во вторую смену. Идти в осенней темноте одной, без девчонок, которые жили рядом со школой, надо было почти три автобусные остановки. Раньше Люся и не подумала бы бояться — шоссе светится огнями, мальчишки все знакомые, нормальные, не какие-нибудь там пэтэушники. Взрослые тем более не обидят, наоборот, если что, защитят. Теперь же она всю дорогу дрожала от страха: на углу, где от шоссе предстояло свернуть на пустынную дачную улицу, уходящую вниз, к лесу, из темноты обязательно выползала длинная змеистая тень.

Две недели со слезами, делавшими ее бессильной, она отбивалась от Вовкиных приставаний. Накануне новой страшной недели полночи проворочалась, собираясь с духом, наконец решила: всё, хватит! — и вечером в понедельник, завидев зловещую тень, смело пошла Вовке навстречу.

— Привет, Люсь. Давай портфель донесу.

— Отстань.

— Чего ты, Люськ, все кобенишься? Я ведь и жениться могу. А чего? Дело нехитрое. Пойдем, Люсь, пойдем… тебе понравится… — Вовка попытался подтолкнуть ее в заранее открытую калитку, в черные кусты одичавшего сада глухой старухи Филькиной, но не вышло: Люся руками и ногами уперлась в забор. Вовка осклабился, схватил ее за запястье и потянул руку вниз. Он почему-то был уверен, что, ознакомившись с его мужской анатомией, она сразу же отпустит правую руку, намертво вцепившуюся в столбик трухлявой изгороди.

— Вовик, а ты правда хочешь на мне жениться? — прикинувшись наивной дурочкой, спросила Люся и, как только он, обалдев от невиданно ласкового обращения, замешкался, ослабил хватку, дала ему с размаха тяжелым портфелем по роже и с криком: «Люди добрые, помогите, убивают!» — понеслась со всех ног.

Залаяли собаки, хлопнула дверь у Сидоренок, чокнутый дед Сидоренко, бывший красный партизан, гаркнул что есть мочи: «Стой, стрелять буду!» — вспыхнула голубым светом терраска у Толоконцевых, но Люся не кинулась к ним за помощью — она продолжала мчаться вниз по улице. На бегу распахнув все двери лаптевского дома, влетела по коврам в залу, где хозяева смотрели телевизор, и прокричала:

— Тетя Маруся-я-я! Михал Васили-и-и-ич! Ваш Вовик хочет на мне жениться! Прямо сейчас, у глухой Филькиной в саду! В кустах у бабки Филькиной, слышите!

Вовка ворвался почти что следом. Морда красная, уши малиновые. Люся не стала дожидаться, пока Марья Алексеевна перестанет визжать: «Ой, батюшки, что делается! Вовик, ты, никак, с ума спятил?» — а пришедший в ярость «академик» истощит весь запас армейского мата. Подхватила брошенный на крыльце портфель и помчалась домой. Здорово она напугала этих буржуев! Чуть не умерли от страха, услышав, что их драгоценный Вовик хочет жениться на Нюшкиной Люське — нищей, незаконной, неизвестно с кем прижитой девчонке!

А по щекам уже текли слезы. «Был бы у меня отец, так Вовка не посмел бы ко мне приставать — побоялся бы!» — громко всхлипнула Люся. Прибежав домой, упала на кровать и разрыдалась.

Неделя простояла сухая, с тихим желтым листопадом, теплая, шестнадцать градусов днем, будто вовсе и не октябрь начинается. Только в пятницу мама пришла на угол в клеенчатом плаще и резиновых сапогах. Здесь, вышагивая под фонарем, как солдат на боевом посту, она теперь каждый вечер ждала Люсю после школы, напуганная до полусмерти ее истерическими слезами в прошлый понедельник.

Ближе к ночи дождь разошелся — громко застучал по заплатанной, как лоскутное одеяло, крыше, забарабанил каплями по оцинкованному ведру и тазам, расставленным в сенях. Люся любила дождливые осенние вечера. В такую погоду, когда плохой хозяин и собаку на двор не выгонит, ее не мучила мысль, что жизнь проходит мимо, и она спокойно читала книжку или смотрела кино, уткнувшись в рябой «Рекорд», купленный по дешевке у отъезжавшей в жаркие края Воскобойниковой.

Запахло пирогами. На единоличной, без соседей, кухне, отдраенной дочиста, подновленной охрой по стенам и белилами по потолку, Нюша теперь каждый вечер что-нибудь пекла: то пирожки — когда с сушеными яблоками, когда с капустой, то булки-завитушки с хрустящей, обсыпанной сахаром корочкой, то, на скорую руку, оладушки. Подсчитала: пирожок большой, румяный, яйцом помазанный, в шесть копеек обходится. Пять штук съел с чаем со сладким — наелся до отвала, а всего-то два пятиалтынных, тридцать копеек по-нынешнему. Опять же и в школу с собой можно взять, и на работу — заместо ихних сосисек из бумаги. А булки да оладьи, те, почитай, задаром почти.

Дождь стучал, телевизор рычал, Нюша на кухне распевала «Рябинушку».

— Мам, вроде стучится кто-то? Пойди посмотри. У меня кино очень интересное. Про Петра Первого.

— Глянь сама, Люсинк. Кабы пирожки у мене не подгорели.

В темных сенях Люся осторожно спросила в дверь: «Кто там?» — и, прислушавшись, ушам своим не поверила. Включила лампочку над крыльцом, откинула крюк: правда, тетя Маруся Лаптева — под черным зонтиком, до бровей повязанная серым пуховым платком. Лицо белое, опухшее, глаза красные, как у нечистого духа.

— Здравствуйте. — Люся в растерянности отступила, и Лаптиха, несмотря на солидную комплекцию, как замерзшая кошка, прошмыгнула в сени, а оттуда — в коридор. Наверное, боялась, что ее могут и на порог не пустить. В коридоре соседка размотала платок, по-хозяйски поставила зонтик сушиться возле своей бывшей двери и со сладкой улыбкой протянула коробку зефира в шоколаде.

— Вот, Люсенька, милая, я гостинчика тебе принесла… А Нюшенька где, дома?.. Ох, хорошо-то как у вас стало! Пахнет как вкусно! Никак Нюшенька пироги затеяла? Ох, мастерица она у нас!

— Кто пришел-то, Люсинк? — выглянула из кухни Нюша и тут же юркнула обратно. Потом нарочно задержалась на кухне подольше, а когда вышла, важная, надутая, миску с пирожками, чтобы угостить, не захватила и впервые обратилась к Лаптихе на «ты»: — Ну, здравствуй, Марь Ляксевна. Заходи, чего в коридоре топчешься?

В комнате Нюша огляделась по сторонам, сняла кадку с фикусом с широкой деревянной табуретки, фикус поставила на стол, а табуретку ногой подтолкнула к двери: мол, на вот, соседушка, аккурат под твою толстую попу будет, только больно-то не засиживайся.

Усевшись на «трон», соседушка, вырядившаяся в розовую парадную китайскую кофту, в которой обычно на Мишины именины встречала на крыльце его мордатых начальников в погонах, расставила ноги-тумбы в вязаных носках и, скосив щелки припухших глаз сначала на Люсю, выключившую телевизор и забравшуюся с учебником физики на кровать, потом — на стоявшую со сложенными крест-накрест руками Нюшу, обиженно поджала губы.

— Что ж вы все молчите-то? Чего на меня злитеся? Будто я перед вами чем виноватая? Дома жизни нету, и вы не привечаете…

— И чего ж это у тебе жизни-то нету? — ядовито поинтересовалась Нюша. — В новом-то дому, да при таком богатстве, чай, неплохо?

— Ох, плохо, Нюшенька, у нас, плохо! — затрясла головой Лаптиха. — Цельну неделю уже крик стоит. Отец с Вовкой ругаются, того гляди убьют друг дружку. И меня Миша все по-матерному. Вырастила, говорит, иждивенца бездельного на мою голову. Будто я одна его ро́стила!

Не дождавшись от Нюши сочувствия, Марья Алексеевна пустила слезу, а потом подпрыгнула на табуретке, словно ее кто шилом ткнул, заохала, закряхтела и схватилась за сердце.

— Ай-ай, батюшки, помираю!

Глаза у нее закатились, рот открылся, и она стала с жадностью, как рыба на берегу, хватать губами воздух.

Нюша, обычно всегда такая отзывчивая, сейчас и с места не сдвинулась. Перехватив растерянный Люсин взгляд, хитренько подмигнула: ишь, артистка! Перепугалась, что мы на ее Вовку-насильника в милицию заявление подадим, вот и прикидывается! В ответ Люся наморщила нос: жалко все-таки, — и мама смилостивилась: налила из графина воды в стакан и протянула не перестававшей ахать и охать Лаптихе:

— На-ка вот, попей, легче будет.

— Ой, не бу… ой, не бу… бу… — смешно застучала та зубами об стакан, — …не будет… Вова сказал мне сегодни, что на себя руки наложит, если отец не дозволит ему жениться.

— Чего-о-о? — грозно нахмурилась Нюша, а Вовкина мать, подхватив под собой табуретку, пересела прямо к кровати.

— Люсенька, ты бы Вовика моего хоть маленько приголубила. Ведь он в тебя страсть какой влюбленный! Хоть режьте, хоть бейте, говорит, что хотите со мной делайте, а я на Люське женюсь! Жить, говорит, без нее не могу. Люблю, говорит, без памяти. Ни спать, ни есть, говорит, не могу, как вспомню ее груди! — Собрав пальцы в пригоршни, она затрясла ими перед своей стопудовой грудью. Точно так же, наверное, как Вовка, когда уговаривал родителей разрешить ему жениться.

Что было дальше, пунцовая от стыда Люся слышала уже из кухни.

— Ты чего несешь-то, Марь Ляксевна! Аль совсем ума лишилась? Девчонке школу заканчивать надо, в институт финансовый поступать, а вы хочете ее в постелю к своему жеребцу подложить?! Давай иди отсюдова, пока я тебе все космы не повыдрала! — орала Нюша даже громче, чем психичка Воскобойникова, сначала в комнате, после в сенях. — А Вовке своему передай, еще раз к Люсинке пристанет, я и правда в милицию пойду! В комсомол к ему нажалуюсь! Мало будет, на твоего Михал Василича в райком партии бумагу напишу! До самого Кремля дойду, самому Брежневу в ножки бухнусь!

— Так вы нам, что ль, отказываете? — взвизгнула со двора Марья Алексеевна.

— А ты не поняла еще, квашня безголовая? Еще как отказываем! Люсинка моя красавица, отличница, она за анженера замуж пойдет!

С грохотом хлопнула дверь в сенях, упал тяжелый железный крюк, и все стихло. Люсе так нестерпимо стыдно было перед матерью, которая слышала про «груди», что она никак не могла решиться выйти их кухни. Только испугавшись долгой тишины: может, маме стало плохо? — она кинулась в комнату и застала Нюшу плачущей, с закрытым руками лицом.

— Ты что, мам?

— Стыдно мене очень, Люсинк. Что ж я лаялась так-то? Люди ведь мы, чай, не собаки дворовые. Ой, нехорошо! Грех… Ты прости мене, дочк, что я так нехорошо ругалась.

— Ты все правильно ей сказала. Не плачь, другие еще хуже ругаются.

Всхлипнув, Нюша схватила руку, ласково гладившую ее по голове, стала с жаром благодарно целовать, приложила ладонью к своей раскаленной щеке… и вдруг ее плечи затряслись от смеха.

— Ой, не могу!.. Люсинк, глянь-ка! Когда ж это Марь Ляксевна успела зефир-то свой прихватить? — Лежавшая на столе под фикусом коробка зефира в шоколаде и в самом деле исчезла. — А я ведь, дочк, и не заметила. Ловка соседушка, ничего не скажешь!

Глава четвертая

Это всё мама виновата! Это она настояла, насоветовала поступать в этот проклятый финансовый! Чуть не каждый день взахлеб рассказывала про какую-то там «Антонин Харитонну в кримпленовом костюме, с пышной причесочкой, волна́ми уложенной, и золотыми кольцами почти что на всех пальцах наманикюренных», которая в теплой чистой комнате выписывает им зарплату!

Мысленно зло передразнивая мать, Люся выбежала из шумного институтского вестибюля на улицу. На стенде, в списке зачисленных на факультет бухгалтерского учета, фамилию Артемьева она не нашла.

На улице ей еще как-то удавалось сдерживать слезы, но, когда она забилась на заднее сиденье автобуса и отвернулась к окошку, слезы полились ручьем. Это что же получается, она глупее всех остальных? Ведь в финансовый поступали далеко не самые умные. Самые умные пошли в университет, МФТИ, МИФИ или в имени Баумана. Правда, эти умные занимались целый год с репетиторами, а репетиторы брали за занятия такие деньги, которые ни Нюша платить не могла, ни Люся никогда бы не попросила у матери.

На маму она уже почти не злилась. Сама виновата! Пора жить своим умом, не маленькая. Если уж с девятого класса мечтала о библиотечном — чтобы потом не косточки на счетах перекидывать в каморке железнодорожного депо, а в огромном читальном зале шелестеть страницами всяких замечательных книг, — так надо было твердо стоять на своем. Вон Нонка Заболоцкая, та вообще и не подумала советоваться с родителями. Взяла и подала документы на факультет журналистики. Второй год уже учится на вечернем, а днем работает на телевидении. Говорит: «Телевидение — это другая планета!» — и закатывает глаза от восторга.

Честно сказать, Люся плохо представляла себя на «планете телевидения», среди известных артистов, знаменитых на всю страну людей, а главное — рядом с модными, современными девчонками вроде разбитной, уверенной в себе Нонки, но поступить на журналистику она, наверное, тоже смогла бы, если б очень захотела. По русскому и литературе у нее всегда были одни пятерки, а сочинения она и подавно писала лучше всех в классе. Однажды даже выиграла районный конкурс на лучшее сочинение о родной природе.

А в какой-то дурацкий финансовый не поступила! Недобрала один балл.

Еще вчера возвращение домой рисовалось ей триумфальным шествием с гордо поднятой головой: «Как дела, Люсенька? — Спасибо, хорошо. Я сегодня поступила в институт!» — а сейчас она плелась от остановки как побитая собака. Глядя под ноги и мечтая лишь о том, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых.

Желание доказать, что если она захочет чего-то по-настоящему, то обязательно добьется, было таким сильным, что, добравшись до избушки, она сразу же вытащила из-под кровати стопку учебников, перевязанную бечевкой, поменяла одни учебники на другие и села заниматься.

Сосредоточиться, однако, никак не получалось. Время от времени она нервно поглядывала на часы, и сама не зная, чего ей больше хочется: чтобы мама наконец пришла или чтобы не приходила вовсе. Нюша между тем задерживалась. Не иначе как отправилась в гастроном в Лосинку покупать торт с кремовыми розами. Ой, как же она расстроится!

— Ты где там, дочк? — радостно крикнула мама, еще не переступив через порог.

И сразу все поняла. Увидела дочь склонившейся над учебниками и поняла. Всплакнув, унесла коробку с тортом на кухню, громко загремела кастрюлями и вдруг затихла.

«Опять плачет», — подумала Люся. Уже собралась пойти утешить ее, но Нюша пришла сама.

— Знать, не судьба тебе, дочк, бухгалтершей-то быть, — философски заключила мама. — Коли бы да, так уж приняли бы тебе обязательно. Навряд ли у них там от таких девчонок, пригожих да прилежных, отбою-то нет. На другой год поступай на который хотела, на книжный. Я перечить не стану. Чего я, Люсинк, вообще-то понимаю, кого из культурных людей видала? Одну нашу Антонин Харитонну в кримплене! — Засмеявшись сама над собой, Нюша промокнула фартуком уголки глаз и подмигнула: — Айда, дочк, на кухню чай с тортом пить. Не пропадать же добру! Ты, главное, не горюй и не отчаивайся. Недаром люди говорят: что Бог ни делает, все к лучшему.

За открытым в палисадник окошком пролетел грибной август, прополз за мокрым, запотевшим стеклом холодный сентябрь. Люся почти не выходила на улицу. Разве что до магазина, за молоком, за хлебом, и сразу обратно. Во-первых, некогда. Столько всего надо прочесть и выучить наизусть! Во-вторых, не хочется встреч с бывшими одноклассниками. В институт не поступили только самые отпетые двоечники, да и те еще как задавались! Лешка Терехин с Валькой Шкуркиным, провалившиеся где только можно, пошли в школу милиции, теперь ходят важно, как павлины, хвастая, что скоро переловят всех бандитов и шпионов. Наташка Петрова хвастается длинным белым платьем, которое шьет в ателье, и будущей свадьбой в ресторане «Космос», Галька Федоренко — тем, что лепит протезы, а когда закончит свой зубной техникум, денег у нее будет — вагон! Таня Морозова все зовет посмотреть, как она, старшая пионервожатая в школе, вышагивает впереди отряда под красным знаменем, под барабанный бой. Словом, у всех началась новая, устремленная в светлое будущее жизнь, а Люсина жизнь застыла, законсервировалась в деревянной банке с низким потолком. Вдобавок ко всему и лучшая подруга ее совсем-совсем забыла. С лета от нее ни слуху ни духу, а дозвониться Нонке, с тех пор как та работает в Останкино, из автомата невозможно: все время занято. Если же вдруг дозвонишься, подходит Елена Осиповна. После взаимных приветствий Елена Осиповна каждый раз говорит, что Нонночка на работе, будет поздно. Прощаясь, просит звонить, не забывать, но, скорее всего, только ради приличия…

— Ты, Люсинк, на их зря-то не обижайся. Люди они очень хорошие, но, чай, правда занятые. Заместо того чтоб в будке топтаться, прогуляйся до почты, конверт купи за четыре копейки и напиши: так, мол, и так, дорогая моя подружка, очень я по тебе скучаю.

Нюша, как всегда, оказалась права: ответ на слезное письмо не заставил себя ждать.

«Привет тебе, друг мой Люська, от твоей верной подруги Нонки, которая работает как сумасшедшая и потому забыла, мерзавка, что есть у нее на свете самая родная-преродная душа! Прости! В ногах валяюсь, целую, Н.З. Ах да, вот еще: я — ж! Поняла? Т. е. больше уже не НЗ, не неприкосновенный запас! Он — принц! Подробности письмом».

Конечно же, Люся все поняла. Тут любой бы понял! Даже Нюша. Если бы вдруг прочла это послание. Как же Нонка не побоялась написать о таком в открытке? — изумлялась Люся. Могла бы зашифровать получше, ведь Заболоцкая на это мастер. Маленькими девчонками — когда деревья в саду трепали дождь и ветер, а на террасе струилось тепло от жарко-красного рефлектора на ножках — они постоянно придумывали разные шифровки, коды, тайные знаки, рисовали зловеще-черным карандашом танцующих человечков и подсовывали Еремевне под дверь, надеясь напугать старуху до обморока, запрятывали в укромные места планы с цветными стрелками, указывающими, где искать Надькины несметные сокровища.

Удивление вызывало и «Ах да, вот еще…». Неужели бывает такая захватывающе интересная работа, что любовь отходит на второй план?

Через три долгие недели в ответ на двухстраничное письмо с признанием «и скучно, и грустно, и некому руку пожать», дополненным описанием увядающей природы, и с осторожными вопросами о принце опять пришла открытка:

«Заболоцкая — Артемьевой. Совершенно секретно. Сообщаю: перевелась на заочное. Агент по кличке Принц отбыл в Л. Волосы темные. Глаза светлые. Характер нордический. Особые приметы — все. Временно НЗ».

Вслед за открыткой, спустя два дня, Люся вытащила из почтового ящика письмо. С предложением приехать в Останкино на съемку!

«…Будем изображать танцы золотой молодежи. Гонорар — 3 р. Надень что-нибудь простенькое, но со вкусом. Не забудь паспорт. Жду тебя 10-го в 13.45. в бюро пропусков. Общнемся, познакомлю с П.», — накорябала Заболоцкая синей ручкой, паста в которой у нее, видимо, заканчивалась. Другой, черной, нарисовала криво-косой план: дорога, остановка троллейбуса, башня, здание телецентра, бюро пропусков в перпендикулярном зданию прямоугольнике — и знакомыми с детства стрелками указала направление.

Моднючие девчонки и женщины, мужчины и парни в кожаных или замшевых куртках проносились мимо — из одних стеклянных дверей к другим, лишь на секунду замедляя свой стремительный шаг, чтобы предъявить пропуск милиционеру. Даже пожилые люди — их было совсем немного — двигались гораздо быстрее, чем положено в их возрасте. Знакомые приветствовали друг друга на бегу громко и весело, энергично жали еще издалека протянутые руки: привет, старик! Казалось, одни торопятся на какой-то праздник, а другие с радостью с него сбегают. Все эти возбужденные, снующие туда и обратно работники телецентра вели себя так, как будто они артисты на сцене под прицелом множества глаз.

На больших часах над милиционером стрелки показывали уже пятнадцать минут третьего. Нонки все не было, а ведь написала, что будет ждать в тринадцать сорок пять. Отчаявшись дождаться ее — наверное, забыла! — Люся направилась к выходу. Оглянулась на всякий случай — и пошла обратно: по ступенькам к бюро пропусков, размахивая белым клочком бумаги, неслась в высоченных сапогах на платформе ненормальная Заболоцкая.

— Люська, подожди! Извини… щас умру… так бежала, чуть не задохнулась… давай паспорт… выпишите, пожалуйста, девушке пропуск… спасибо большое… бежим!

Первое, что услышала Люся в огромной, наполовину темной и пустой, наполовину ярко освещенной и набитой суетящимися людьми студии под названием «А», — это грозный женский голос по радио:

— Нонна, где ты все время болтаешься, черт тебя подери?!

Схватив наушники с камеры оператора, Нонка посмотрела туда, где почти под самым потолком за стеклом сидели боком, глядя сразу в несколько телевизоров, две женщины, и извиняющимся голоском зашептала в маленький микрофон:

— Извините, Лидия Сергеевна, я была в костюмерной… и гримерной…

— Скажи лучше, что кофе пила, — с усмешкой уличил радиоголос. — Гони срочно массовку в студию! У нас все готово.

Нонка умчалась, а Люся поспешила найти укромный уголок, где никому не могла помешать, и принялась с интересом разглядывать залитую ослепительным светом декорацию богато обставленной комнаты с нарисованными в окне вспышками праздничного салюта. Разглядеть она успела только этот очень похожий на настоящий салют и — вздрогнув от неожиданно раздавшейся ритмичной музыки, — магнитофон на журнальном столе, который вроде никто не включал.

В студию уже на всех парах летела Нонка, за ней — шумная ватага артистов: человек десять парней и девчонок. Увидев изящных, тоненьких девчонок в черных, коричневых и песочных импортных свитерочках, клетчатых мини-юбочках или в брюках, заправленных в высокие сапоги, Люся только тут поняла, что имела в виду Нонка, когда велела одеться «простенько, но со вкусом», и почувствовала себя нелепой деревенщиной в своем голубом платье, сшитом к выпускному вечеру. Вдобавок к дурацкому, немодному цвету оно стало еще и заметно мало после бесконечного лежания на кровати с учебником в одной руке и с Нюшиным пирогом — в другой. Настолько мало, что пришлось срочно покупать новый лифчик, на размер меньше. Сейчас он впивался в бока как-то особенно больно, сдавливал, будто железными тисками, не давал дышать, но в старом было бы еще хуже — до того неприлично пышной выглядела бы тогда ее грудь. Прямо как когда-то показывала Вовкина мать…

— Люсь, иди сюда! — крикнула Нонка. Вытащила ее из темноты на яркий свет и, как нарочно, поставила в пару с самым красивым парнем — смуглым брюнетом с небесно-голубыми глазами. Люся обратила на него внимание еще тогда, когда они с Заболоцкой бежали мимо лестницы, где курили и смеялись артисты, и тогда же подумала, что, скорее всего, это и есть Нонкин Принц.

— Привет, — равнодушно поздоровался он и, отвернувшись, вскинул подбородок в ожидании команды режиссера.

Страшно смущенная его неизбежной через несколько секунд близостью в танце, Люся смотрела в одну точку — на золотую булавку в шелковом галстуке своего будущего партнера — и, стараясь не дышать, краснела все сильнее и сильнее.

— Тишина в студии!.. Начали!

Уши не слышали музыку, ноги не слушались. Вдруг кто-то захлопал в ладоши, закричал: «Стоп, стоп, стоп!» — музыка оборвалась, и маленький нервный режиссер заорал:

— Где у нас Нонна?!.. Быстро убери с площадки девушку с косой! Эту, эту, в голубом платье! В конце концов, у нас здесь не сельский клуб!

Даже не успев сообразить, что речь идет о ней, Люся почувствовала, как кто-то настойчиво тянет ее за руку.

— Побудь пока здесь, — зашептала Нонка, указав на скамейку слева от декорации, где сидела пожилая женщина в рабочем халате. — Вот идиот! Изображает из себя Эйзенштейна, а сам только и умеет, что орать. Псих! Ты не уходи без меня, общнемся после съемки, кофейку попьем в баре, лады?

Никогда еще Люся не ощущала себя такой жалкой и смешной, как сейчас, изгнанная с площадки под хихиканье всех этих модных, современных девчонок. И все-таки, если бы ей вдогонку не фыркнул от смеха Принц, она, наверное, сумела бы сдержать слезы и не отвернулась бы так резко от сидевшей рядом женщины.

— Ты не огорчайся, — еле слышно сказала та, придвинулась вплотную, и от нее по-мужски крепко пахнуло папиросами. — Артисты вон тоже… один всю жизнь князей играет, а другой — партийных начальников. Надо было твоей Нонке тебя не сегодня звать, а когда они в прошлый раз спектакль по Толстому снимали. Забыла, как называется… Там у них тоже массовка была. Нарядили бы тебя в шляпку, в кисейное платье. Из тебя бы барышня получилась хоть куда… Тебя как звать-то? Люсей, по-моему?.. А я — Тамара… Так и зови. Мы тут почти все до самой смерти без отчества… Ты где учишься, работаешь?

— Пока нигде. Окончила школу, а в институт не поступила.

Пожилая тетенька участливо кивнула: понятно, мол, — и Люсе вдруг захотелось пожаловаться этой женщине в синем рабочем халате и штапельном платке, завязанном, как у Нюши, на затылке, на свою несчастную судьбу. Рассказать, как на экзамене она первой все решила — задание было совсем пустяковое, как потом, по дороге домой, сообразила, что допустила ошибку: вместо синуса помножила на тангенс, и в результате недобрала один балл…

— Понятно, — опять кивнула тетенька. — Ты вот что, Люся, давай-ка позвони мне завтра. Если, конечно, хочешь работать у меня в реквизиторском цехе. Поговорила с тобой, по-моему, ты положительная, а мне человек срочно нужен. Вчера как раз одну уволила. Наркотиками девчонка баловалась. Мне таких шалав не надо. Здесь эфир, а не шалман. Работа у нас, правда, нелегкая, реквизит тяжелый приходится таскать, зато интересно. Артисты, министры, космонавты… Скоро «Голубой огонек» к Новому году будем снимать. Свожу тебя в Телетеатр, на КВН к Саше Маслякову. Вот и подумай…

Одна и та же музыка звучала уже в четвертый раз. Психу-режиссеру все что-то не нравилось, он хлопал в ладоши, орал: «Стоп, стоп, стоп!» — перевешивал картинки с одной стены на другую, заставлял девчонку в клетчатой юбке то завязывать длинные черные волосы в хвост, то снова распускать по плечам и без конца менял местами партнеров в парах. Только Нонка со своим противным Принцем все время танцевали вместе. Заболоцкая нежно клала голову ему на плечо, прижималась к его темно-синему пиджаку с золотыми пуговицами.

Сразу было видно, что она влюблена по уши, а вот насчет того, влюблен ли в Нонку ее красавчик, задачка оказалась посложнее. Когда он в танце ласково обнимал Заболоцкую за талию, шептал что-то на ухо, получалось, что — да, но через минуту-другую — уже нет. Как только музыка обрывалась, он тут же начинал заигрывать с блондинкой в черной кофточке, со смехом подкидывая ей карамельку.

— Тишина в студии!.. Приготовились!.. Мотор!.. Съемка!

Нонка хлопнула черной доской перед камерой, громко отрапортовала: «Добрый город, восемнадцать, дубль один!» — и бесшумно, на цыпочках, вернулась к Принцу.

Столько времени готовились, а сняли всего за каких-то пять минут! Потом сняли еще раз и еще.

— Снято! Всем спасибо!

Ослепляющие лампы на высоких ногах погасли, все начали расходиться — и операторы, и осветители, и женщины наверху, в аппаратной. Тамара складывала в корзину хрустальные бокалы, подсвечники, снимала картинки со стен. Пришли дядьки в рабочей одежде, стали развинчивать декорации. Убежавшая вместе с артистами Заболоцкая так и не вернулась.

Люся взяла в гардеробе пальто и быстрым шагом направилась к бюро пропусков, чтобы ждать Нонку там, где они встретились. Так вернее. Милиционер забрал у нее временный пропуск, и она поняла, что обратного пути, в бар, уже не будет.

Ждала она недолго, но лучше бы и вовсе не ждала. Не заметив «самую родную-преродную на свете душу», Нонка пролетела мимо в компании новых друзей. Ее красавец Принц, смахивавший на заграничного киноартиста — в шоколадном пальто нараспашку, с длинным красным шарфом, один конец которого был заброшен за спину, — обнимал за плечи сразу двух хохочущих девчонок — Заболоцкую и ту самую блондинку, с которой перемигивался на репетиции, и громко подгонял целующуюся сзади парочку: «Гарик, Танька, хватит целоваться!.. Учти, старик, уедем без вас!»

Веселая компания запрыгнула в красные «жигули», и через секунду ее и след простыл в сырых сумерках осеннего вечера.

Глава пятая

После смены в холодном депо и сорокаминутной пробежки по хрусткому мартовскому льду Нюша долго грела замерзшие пальцы о бокал. Дула на обжигающе горячий чай, с присвистом отхлебывала и, откусив маленький кусочек от пирожного — свежего, с легким воздушным кремом, нежно пахнущего ванилью «пражского» рулета, — осторожно облизывала потрескавшиеся на морозе губы. Отогревшись наконец в домашнем тепле, мама сделалась мягко-розовой, уже живыми руками сама подлила заварки и кипяточку, подложила песку и отломила горбушку от батона. Хотя в коробке ее дожидались эклер, «картошка» и слоеная трубочка.

— Ну вот, самые вкусные ты и оставила! Мам, съешь еще, пожалуйста.

— Завтра с утра сама скушаешь.

— Нет-нет, я не буду! Ты же знаешь, я худею. Вон, смотри, как я похудела! — Вскочив с табуретки, Люся подтянула тренировочные штаны, одернула фуфайку и прошлась по просторной Шуркиной комнате до окошка и обратно. — Похудела, скажи, мам? Разве не заметно?

— Заметно, — как обычно без всякого воодушевления отозвалась Нюша.

Какая она все-таки стала вредная! Вместо того чтобы поддержать и порадоваться, что дочь похудела в талии на десять сантиметров и скоро будет выглядеть как манекенщица, Нюша постоянно злится и пугает: доведешь себя, желудок испортишь, заболеешь, в больницу попадешь, зубы все выпадут. И сейчас, дожевав горбушку, она, конечно же, повторит уже двадцать раз повторенное и заплачет…

— Нешто можно, дочк, голым рисом, без жиров, без соли цельный день, как китаец, питаться?

— Во-первых, не одним. Завтра буду пить кефир, — с улыбкой возразила Люся, но мама не слушала — она уже завелась.

— Не война ведь, чтоб так-то мучиться! По сию пору помню, какая от голодухи мука бывает. В войну в деревне мы все крошечки вокруг стола подбирали. Очистки, лебеду, крапиву варили, к весне — так кору с липы. Да все одно бедовали, ой, как люто бедовали! Братик Вася в сорок втором зимой народился, а летом через год схоронили мы его с мамой. И мама наша, царство ей небесное, опосля его тоже вскорости померла. Похоронку на отца получила и померла. Одна я на всем свете одинешенька осталась… а теперича ты вот голодать взялась…

— Пожалуйста, не плачь. Сейчас не война. Сейчас девушки специально не едят, худеют, и никто пока не умер.

— То-то и оно, что пока! — утерев слезы ладонями, сердито буркнула Нюша и ушла к себе сердиться дальше.

И зачем, спрашивается, ей сердиться? Ведь все хорошо: любимая дочка с зарплаты принесла вкусных пирожных, сейчас, умница, сядет заниматься — готовиться к поступлению в институт. Работа у нее замечательная, интересная, и жизнью своей голодной она очень даже довольна. И неважно, что иногда так хочется есть, что дрожат колени, что, бывает, невозможно уснуть часов до четырех утра, а когда уснешь, видишь во сне только еду, много-много вкусной еды. Попробовать редко удается — обязательно помешает какой-нибудь злодей вроде Вовки, его матери или того горластого сморчка режиссера. Если же все-таки полакомишься чем-нибудь свежевыпеченным или шоколадным, то просыпаешься в холодном поту — в ужасе от содеянного.

Но Нюша-то обо всех этих страданиях, естественно, ничего не знает. Значит, должна жить и радоваться. Тем более что пространство для жизни и радости заметно увеличилось — к крохотной каморке прибавились две большие комнаты, распечатанные по случаю оправдавшихся слухов: скоро всех-всех будут сносить. Замечательный повод, чтобы перестать дуться на дочь и возликовать всем сердцем: осенью будет квартира в новом доме — с горячей водой, с ванной! Неизвестно, правда, где эта улица, где этот дом, но все равно же лучше, чем топить две печки в избушке на курьих ножках, бегать в туалет на улицу в ледяную дощатую будку и умываться на кухне под умывальником.

А еще от голода все время страшно холодно!

Не беда. Пятьдесят приседаний и пятьдесят упражнений для брюшного пресса — и сразу делается тепло. И для фигуры полезно.

Побегав напоследок по пружинящим половицам вокруг стола — трехногого наследства Воскобойниковой, ловко починенного Нюшей с помощью березового чурбака и ржавых гвоздей, бывших вешалками для Шуркиных «польт», — Люся забралась на свой уютный топчан, где уже месяц блаженствовала без Нюшиного храпа. Но только она открыла взятый сегодня в останкинской библиотеке томик Лермонтова, как из кухни потянуло запахом блинов. Снова нестерпимо захотелось есть, и пропала всякая охота к поэзии. Ну, и ладно. Она и так давным-давно знает наизусть и как Терек воет, дик и злобен, и про странную любовь Михаила Юрьевича к отчизне, и что скажет дядя про Москву, спаленную пожаром.

— Мам, ты это нарочно делаешь?

Мастерски, как жонглер в цирке, перебросив блин с одной сковороды на другую, хитрющая, якобы полностью поглощенная выпечкой блинов на двух сковородках сразу, Нюша отозвалась так, как будто не понимала, о чем речь:

— Да ведь масленая. Когда ж еще блинов-то поесть?

— Подвинься, пожалуйста, я погрею себе рис. У нас есть еще сковородка?

— Откудова?.. Люсинк, ну съешь хоть один блинок! Со сметанкой, а? С понедельника пост, тогда и будешь худеть. Хотя, чай, уж хватит. Ты и так тощая стала, прям как эта… запамятовала, как звать-то ее? Вчерась в тиливизире все отплясывала…

— Майя Плисецкая?

— Ага, она самая.

— Мам, зачем ты выдумываешь? Не нужно меня останавливать. Похудею еще на пять сантиметров, и тогда — все. Буду иногда и блины есть, и пирожные, — пообещала Люся. Скинула со сковородки блин, смыла с нее масло, налила водички и, поставив на огонь, выложила остатки риса из кастрюльки. — Понимаешь, я хочу быть худой. Как Нонка Заболоцкая, как Рита, которая работает со мной.

— Это ты за ентим кажный день себе косу помаленьку чекрыжишь? Чтоб на Нонку свою стриженую походить? Юбку тоже обкоротила дальше некуда. Как хошь, Люсинк, не нравится мене твоя работа! Чересчур уж вольно вы там себе ведете!

— Зато мне нравится! — рассердилась Люся.

Рывком выключила газ и ушла с холодным рисом в Шуркину комнату, за инвалидный стол. Там с трудом проглотила гадкий водянистый рис и подперла кулаком щеку: что делать с мамой?

Привыкнув за много-много лет, что послушная дочка всегда под боком — подумать только, семнадцать лет проспали в одной кровати! — Нюша страшно ревновала ее к работе, к новым знакомым, к коллегам. Станешь рассказывать ей о реквизиторском цехе с его уникальными старинными вещами, дореволюционной посудой, лампами, абажурами, искусными подделками из картона и папье-маше, вроде поросенка на блюде, которого к съемке мажут вазелином, чтобы он выглядел как из духовки, — Нюша зевает в кулак: «Спать, дочк, пора!» Хотя она неглупая и вроде даже с чувством юмора, но просто тошно становится от ее замечаний, если вдруг вспомнишь за вечерним чаем какой-нибудь смешной случай из прошедшего телевизионного дня. К примеру, как на днях пожарный-новичок, простой деревенский парень, заметив старика в кепке, курившего в неположенном месте, грозно окликнул его: «Гражданин, нарушаете!» «Здравствуйте, батенька!» — обернулся артист, загримированный под Ленина, и ошалевший пожарный испуганно попятился: «Курите, курите, Владимир Ильич!»

— А зачем он курил-то, где не положено? Нешто другого места не нашел? — сердито скажет Нюша. — Я смотрю, никакого у вас там порядку нету! Сплошное безобразие.

Про всяких знаменитостей, про дикторов, которых запросто можно встретить в коридоре, мама вообще не желает слушать — подскочит с табуретки и к радио: «Щас погоду передавать станут!» И при любом удобном случае твердит будто попугай: не нравится мене твоя работа! Ее не волнует, что дочка каждый день узнает что-нибудь новое. От той же Тамары, которая работает на телевидении уже двадцать лет, а до этого еще на «Мосфильме», и столько всего знает! К какому веку что относится (смотри, не перепутай!), из чего ели-пили (запоминай!), чем обставляли дома (записывай, если охота)… От художников-постановщиков, когда они приходят в цех отбирать реквизит, тоже случается узнать много любопытного, и люди они культурные, образованные, грамотные, как, в общем, и большинство окружающих. Постоянно звучит хорошая, правильная речь. Только слушай да мотай на ус.

И что же, бросить все это из-за Нюшиных устарелых деревенских представлений о жизни? Опять засесть дома, жевать пироги и блины, ходить в юбке по колено, с косой ниже пояса и к весне выглядеть толстой купчихой?.. Нет!

Сегодня мириться с матерью она не пошла. Улеглась на топчан и выключила свет, будто спит, но не спала, а все мучилась вопросом: почему самый близкий на свете человек не хочет тебя понять? Неужели только из упрямого желания взять верх и подчинить себе?.. Похоже, что так. Ведь и она сама не съела блинок со сметанкой из чистого упрямства — с одного блина не потолстеешь. Но съесть — значило уступить, а если начать уступать, то можно потерять и другие с таким трудом отвоеванные права.

Чтобы пойти работать, запираться на крючок в Шуркиной комнате, сесть на диету, носить брюки и подкручивать волосы на бигуди, пришлось выдержать столько боев, что Люся сама себе удивлялась.

По случаю проливного дождя Ленинский коммунистический субботник разрешили проводить на рабочих местах. В результате в субботу, когда немногочисленные в выходной день работники Телецентра имени 50-летия Октября одеваются даже наряднее, чем в будни, по длинным останкинским коридорам бродили с тряпками, ведрами и вениками «лыжники» и «туристы», приготовившиеся убирать прилегающую к Останкино территорию от мусора, скопившегося под снегом за долгую зиму. Особенно забавно выглядело начальство. Сменив строгие костюмы с галстуками на спортивные штаны, свитера и вязаные кофты, порой явно с женского плеча, предельно лаконичные и угрюмые еще вчера, когда положение обязывало, сегодня, в день коммунистического субботника, руководители демократично улыбались и шутили с подчиненными.

В редакциях женщины энергично протирали столы мокрыми тряпками, вытряхивали из ящиков разный хлам и угощали коллег домашним печеньем, бутербродами и чаем из термосов, захваченных из дома, чтобы не замерзнуть на весеннем останкинском ветру. Руководимые сегодня женщинами мужчины спускали на первый этаж большие бумажные мешки, набитые старыми или отклоненными сценариями, и здесь, возле лифтов, застревали надолго, чтобы в тесной мужской компании обсудить хоккейный матч сборная СССР — сборная Канады…

Тамара с Ритой ушли на перекур, а некурящая Люся, сидя на последней ступеньке стремянки, стирала пыль веков с подсвечников в стиле ампир и старинных кубков, хранившихся на верхнем стеллаже — подальше от тех, кто на руку нечист. Раньше она думала, что таких в телецентре нет, но, как выяснилось, такие имелись. Во время сегодняшней генеральной уборки и стихийной инвентаризации Тамара недосчиталась бронзовой дверной ручки, деревянных часов с кукушкой и, что самое удивительное, торшера начала шестидесятых. Впрочем, Тамара ничуть не удивилась, сказала, обреченно махнув рукой:

— На дачу кто-то упер!

Из цеха упереть было невозможно — днем постоянно кто-нибудь дежурит, ночью — заперто, опечатано. Выходит, украли торшер либо в суматохе после съемки, либо в перерыве тракта, когда студия пустеет минут на десять-пятнадцать: одни бегут курить на лестницу, другие — в редакцию, звонить, третьи — кофе пить. Получалось, что опять виноват реквизитор — недоглядел. Тамара так и заявила и впредь велела из студии не выходить и за всеми следить: и за своими, местными, и за пришлыми, особенно за артистами, будь они хоть народные-перенародные.

— За народными? — изумилась Люся.

— А ты что думаешь? Вот случай у меня был. Еще на «Мосфильме». Один старичок, фамилию не скажу, тоже народный СССР, серебряный портсигар прикарманил. Сама видела. Говорю ему: извините, вы случайно наш портсигар в карман к себе поло́жили. Так он надулся, обиделся, а портсигар так и не отдал. Так что, девчонки, смотрите в оба. Иначе все государственное добро растащат.

Подобное указание Люсю очень смутило: она же не милиционер, чтобы за всеми следить, а если и заметит, что кто-то что-то взял, то никогда не сможет сказать человеку об этом прямо в лицо. У нее вообще не укладывалось в голове, как вору удалось вынести из Останкино совсем не маленький торшер. Ведь без специального пропуска отсюда ничего не вынесешь. Спросить об этом начальницу Люся не решилась: она и так задавала слишком много вопросов, казавшихся Тамаре наивными, — начальница беззвучно тряслась от смеха, а потом долго откашливалась в кулак кашлем заядлой курильщицы.

Роль надсмотрщика Люсе категорически не нравилась, и она опять задумалась о недавнем предложении симпатичного пожилого дядечки из общественно-политических программ пойти к ним работать главным администратором. Звучавшая так громко должность на самом деле означала всего лишь помощника режиссера, но все равно была престижней, чем реквизитор. Только вот вопросы внутренней и международной политики Люсю совершено не интересовали: газет она не читала, по радио слушала лишь сводки погоды или любимые песни советских композиторов, а когда начиналась программа «Время», выключала телевизор. Заниматься тем, в чем абсолютно не разбираешься, казалось ей неправильным: не хотелось и других подводить, и самой постоянно мучиться из-за полной своей безграмотности, как здесь говорят — некомпетентности. И Тамара наверняка бы обиделась: взяла девчонку, подучила, а та — фьють! — и смоталась. Вообще, если уж уходить из реквизиторского цеха, где по крайней мере не чувствуешь себя Митрофанушкой из «Недоросля», то в литературно-драматическую редакцию. Там так интересно! Спектакли, театральные гостиные, передачи по литературе и искусству. И девчонки там все как на подбор — красивые, образованные, с разговором… Но мечту о литдраме, все по тем же соображениям безграмотности, она планировала осуществить не раньше, чем поступит в институт на вечернее или заочное отделение и поднаберется специальной терминологии, пока караулит государственное добро на трактах и съемках. Вот тогда…

— Люсь, ты здесь? — неожиданно окликнул ее звонкий Нонкин голос. — Ничего себе ты забралась в поднебесье! Привет. Слезай, пошли в бар.

— Привет. К сожалению, сейчас не могу. Но Тамара скоро придет, так что подожди меня, не уходи.

Быстро вытерев пыль с граммофона и увесистого чернильного прибора тридцатых годов, который, говорят, стоял в кабинете у самого Сталина, Люся спустилась со стремянки и лишь тут обратила внимание, какой нарядной явилась на субботник Заболоцкая — в новом брючном костюме и прямиком из парикмахерской: короткая стрижка искрилась лаком. Посверкивали золотые сережки в ушах, кольца на пальцах и пряжка на поясе.

— Ты, я смотрю, опять сачкуешь.

— Обижаете, гражданка! — повела плечиком Нонка. — Это вы здесь погоняете пыль и по домам, а у меня съемка в две смены. И, между прочим, без последующего отгула. Трудимся бескорыстно, в честь субботника, как завещал товарищ с бревном по фамилии Ульянов.

— А что снимаете? Интересное что-нибудь?

— Мы неинтересного не снимаем, — продолжала воображать Заболоцкая, расхаживая между стеллажами и шкафами и разглядывая их содержимое. — Снимаем очередной шедевр под названием «Бунт». Актеры Художественного театра с косами и вилами изображают по системе Станиславского восстание голодающих крестьян в помещичьей усадьбе. В финале угнетателя и кровопийцу-помещика связывают и запирают в подвале, а на его усадьбе водружают красный флаг. Если не придешь взглянуть, много потеряешь!.. Ха-ха-ха!

Пока она болтала, Люся сняла грязный рабочий халат, с которым еще месяц назад почти не расставалась, стесняясь несовершенств своей фигуры, причесалась, плюнула на тушь, махнула два раза щеточкой по ресницам, провела розовой помадой по губам. В старинном овальном зеркале, крепко, на шуруп, прикрученном сегодня Тамарой к стене, выглядела она здорово.

— Артемьева, это ты или не ты? — в изумлении вытаращилась на нее Нонка. — С ума сойти, как ты похудела!.. И когда это ты успела? Вроде я тебя недавно видела… Ну ты даешь, Люська! Прямо Марина Влади в фильме Джузеппе Де Сантиса «Дни любви»!

Нонкины восторженные комплименты показались даже обидными. Получалось, что от «Люськи» никак нельзя было ожидать, что когда-нибудь она будет выглядеть не хуже других. Не хуже самой Нонны Заболоцкой, лучшей подруги, которая считает нормальным разговаривать с ней исключительно свысока.

— А помада у тебя откуда такая потрясная?.. Дай посмотреть… Никак импортная? Где достала-то? Везде ведь только ярко-красное дерьмо фабрики «Свобода». Для колхозниц бальзаковского возраста. Так, где брала, в «Ванде»?

— Нет, это Рита у нас варит. Собирает старые тюбики, разную ненужную помаду, добавляет что-то и варит.

— Может, она и мне сварит?

Легка на помине, наконец-то вернулась Рита — такая же маленькая и худенькая, как и вошедшая следом Тамара. Если бы не хорошенькое личико с огромными черными зрачками светлых, сильно близоруких глаз, можно было бы подумать, что Рита начальнице родная внучка.

— Здорово, Тамар! — в истинно телевизионной, вольно-дружеской манере похлопала «бабушку» по плечу Заболоцкая. — Как жизнь? Кто со мной сегодня «бунтует»? Ты или Нинка Семкина?

— Нина сегодня, она уж в студии давно. А ты чего не идешь? Вроде пора.

— На съемку, как говорится, никогда не опоздаешь! — объявила Заболоцкая со знанием дела и переключилась на Риту: — Ритк, у тебя, я слышала, подпольный цех по производству помады? Сваргань мне. Розовую с сиреневым оттенком можешь?.. А такую, будто в цикламен добавили белила?.. Еще хочу цвета вялой моркови. Слушай, а ты, случайно, тушь не варишь? Нигде не могу приличную тушь купить. Вся какая-то паразитская — комками и течет на ветру…

Нонка могла протрепаться и десять минут, и двадцать, и тридцать. Подмигнув обалдевшей от нее Рите, Люся аккуратно развернула болтушку за плечи и вытолкала за дверь.

В полумраке бара, где за чашкой или стаканом, так называемым двойным, кофе обсуждались не только все телевизионные новости и сплетни, но и служебные дела, народа по случаю субботника было немного. Взяв стаканы с двойным, один с сахаром, второй без, и тарелку с пирожными для Нонки, они уселись друг против друга за стол в середине бара, чтобы держать под прицелом обе лестницы, ведущие в холл первого этажа, — так в случае чего Нонка могла юркнуть под стол или спастись бегством.

— Нонн, у меня к тебе два вопроса.

— Валяй, — кивнула Заболоцкая и, откусив обсыпанное пудрой пирожное, подалась вперед, чтобы не испачкать новый костюмчик.

— Скажи, пожалуйста, кто назвал «Мертвые души» Гоголя «ужасной исповедью современной Руси»? Белинский или Герцен? Нигде не могу найти.

— По-моему, А.И. Он обожал обличать из-за кордона российские порядки. Но точно не помню. Открой энциклопедию на букву «г», посмотри статью о Гоголе, там полно всяких цитат. Я, например, все курсовые списываю с энциклопедии. Отличная штука. Или посмотри вступительную статью в собрании сочинений Гоголя. Литературоведам тоже никак нельзя без цитат из Герцена, Белинского и прочих. Но главное, когда будешь писать сочинение по Гоголю, не забудь процитировать материалы двадцать четвертого съезда КПСС. Это очень приветствуется! — хихикнув, посоветовала Нонка, промокнула губы салфеткой и с сомнением уставилась на второе пирожное. — И зачем я, дура, взяла два?.. Больше не хочу. Люськ, давай.

— Не буду, спасибо.

— Все худеешь? Совсем ничего, что ли, не жрешь? Кстати, у нас в редакции одна баба похудела на двадцать пять килограммов. Рецепт такой: в день надо выпивать трехлитровую банку чая с молоком. Литр молока и два — крепкого чая. Но больше ничего. Девки из ее отдела рассказывают, она два месяца целый день только и делала, что носилась в сортир. Но похудела здорово. Не хочешь попробовать?

Чтобы не обнаружить вновь нахлынувшей обиды и возмущения — столько мучилась, столько голодала, а Заболоцкая опять раздает советы с чувством глубокого превосходства! — Люся начала считать про себя до десяти, как делала близорукая Рита, если кто-нибудь орал на нее: «Ты что, слепая, что ли?!»

Досчитать удалось лишь до пяти: в баре неожиданно появился тот, кого Люся часто видела издалека и каждый раз старалась обойти стороной. Спрятаться было некуда. Не под стол же лезть?

Заговорщически подмигнув ей и приложив палец к губам, он подкрался к Нонке сзади: «Хайль!» — и, чмокнув в макушку, скривился:

— Фу-у-у, что за гадость, этот ваш лак для волос!.. Привет, девчонки!

Перепуганная Нонка, увидев, кто это, сразу расцвела в улыбке:

— Наши люди в Голливуде! Каким ветром вас занесло к нам, штурмбанфюрер? Все в «Экране» калымим?

— Яволь! — лихо щелкнул он каблуками, и Люся против воли подумала, что даже в грязном, разорванном мундире немецкого офицера, с «кровавой» повязкой на голове, с «синяками» и «кровоподтеками» он все равно был красивее всех.

— Совсем, девчонки, замотали нас ваши партизаны, чтоб им пусто было! Третий день допрашивают. Вот решил кофе выпить, пока не расстреляли… Вам что-нибудь взять? Давайте еще по стаканчику за компанию?

Несмотря на бурные Нонкины возражения, он поставил на стол три стакана кофе, две тарелки с горой бутербродов и пирожными, положил две плитки самого дорогого шоколада «Вдохновение» и пропел сначала басом, затем тоненьким голоском: «У-го-щай-тесь… девицы, красавицы, душеньки, подруженьки!»

— А почему я не видел вас никогда раньше? — усевшись рядом с Нонкой, вдруг спросил он. — Вы работаете в Останкино или снимаетесь?

— Работаю.

— Тебе что, фриц, партизаны напрочь память отшибли? — встряла Заболоцкая. — Это же Люська, моя подруга. Я тебя уже знакомила с ней. Помнишь, мы осенью снимали «Добрый город» с вашим театром?.. Ну танцы там еще были? После съемки поехали к тебе… Натали, Танька, Гарик… напились, соседи твои еще ночью звонили…

— Соседей помню, а Люсю нет! — весело рассмеялся он.

Не дожидаясь продолжения Нонкиных воспоминаний — могла бы, между прочим, и промолчать, — Люся поспешила распрощаться.

— Люсенька! — окликнул Принц. — Вы забыли свою шоколадку.

— Спасибо, я сладкого не ем, — резко ответила она, бросила испепеляющий взгляд на вредину Заболоцкую, но та почему-то сердито отвернулась.

Глава шестая

Казалось, земля дрожит под ногами от грохота и треска рухнувших стен, хруста веток только что зацветшей и уже убитой черемухи, рокота, клацанья, дребезжания варварских машин, уничтожающих дом с тенистым садом. Желтый бульдозер, издавая звериное рычание, ползал туда-сюда, туда-сюда, словно хотел сровнять с землей не только бывшие грядки полубезумной тетки Михалины, но и всю ее прошлую жизнь.

С ранней весны до поздней осени старая, одинокая тетка Михалина сидела на маленькой табуретке возле деревянного магазина, торгуя всем, что успело вырасти и сгнить у нее в саду. Сама по себе торговля не особо волновала общительную старуху, главное дело — поговорить со всяким, кто позарится на ее грязный щавель, бисерную смородину, клеваную вишню или червивые яблоки. В дождливые дни она шла на свою точку в солдатской плащ-палатке, руки в боки — такая у нее была странная привычка — и издалека походила на оживший стог мокрого сена.

Уже месяц, как тетка Михалина коротала дни в однокомнатной квартире на последнем этаже протянувшегося вдоль голого глиняного поля длинного девятиэтажного дома на самом краю Москвы, возле кольцевой дороги. Что она делала там без своей торговой табуретки, без лавочки у калитки, без долгих ежевечерних бесед со старухами-соседками, без стола под яблоней, куда заманивала крыжовником или вязко-горькими грушками ребятню, пробегавшую мимо ее трухлявого забора, чтобы поболтать хоть с ними? Наверное, бродила из угла в угол, разговаривая сама с собой, и плакала, пересчитывая деньги, полученные от государства за плодовые деревья и ягодные кусты, о чем еще недавно с восторгом докладывала каждому встречному.

Радостное Люсино любопытство — она специально вышла на две остановки раньше, чтобы взглянуть на приближающийся снос, — обернулось чуть ли не слезами. Но сердце сжималось от жалости не столько даже к Михалине, сколько к ее несчастным яблоням, вишням и нежно-зеленым кустикам смородины и крыжовника. Они с таким нетерпением ждали весны, чтобы зазеленеть, лопнуть почками, покрыться белыми лепестками, а их загубили в лучшую пору!

С тарахтеньем набирая обороты, бульдозер снова рванул вперед — теперь на хлипкий дощатый сарай под ржавой крышей. Победоносно смял его и, развернувшись, с рыком устремился крушить следующий участок.

Звуки разрушения, становясь то равнодушнее, то злее, сопровождали Люсю почти до самого дома… который к зиме тоже жалобно затрещит и развалится.

…Тишину в их несчастной избушке не нарушало даже радио. Не готовая сейчас отвечать на вопрос, чего там у Михалины-то делается, Люся вздохнула с облегчением. Но мама вряд ли отлучилась надолго, раз не заперла дверь на замок. Вон и окошко в палисадник открыто.

Так и есть. Нюша уже шагала через дорогу к дому. Именно шагала, а не шла, как обычно торопливо перебирая ногами в галошах. Словно нарочно себя сдерживала. Выражение ее лица тоже было незнакомым — каким-то каменно-торжественным. Резко махнув рукой, будто хотела крикнуть: быстро закрой окно! — но не хотела, чтобы ее услышали посторонние, Нюша опять смешно окаменела лицом и расправила плечи, а через минуту влетела в комнату с дрожащим подбородком.

— Еремевна наша померла! Утром я ее встретила, она мене возле своей калитки дожидалась. Зайди, говорит, часиков в шесть, пожалуйста. Дело, говорит, Нюшенька, есть очень важное. Ну, я в шесть-то, без четверти, прихожу, а она на кровати под образами лежит, прямо к гробу приготовленная. В та-а-апках бе-е-елых! — хлюпнув носом, завыла Нюша. — Знать, отравила она себе… Склянка старая лекарственная на тунбочке была, еще ключи ее и записка… Я читать-то не стала и склянку тоже не трогала. Ты бежи, дочк, скорей в автомат, звони Заболоцким, пущай едут срочно. Главное, если кого по дороге встретишь, ничего им не рассказывай. А то народ прознает, кабы не ограбили покойницу. Я до Заболоцких все двери ее на ключи позакрыла. Так и скажешь им, чтоб сначала к нам шли. Ну, бежи, дочк, бежи скорей! Только тихонько!

Известие о смерти Еремевны, да еще такой невероятной, не укладывающейся в голове, ошеломило Люсю, но все ее мысли, пока она прогулочной походкой, для конспирации, шла к телефонной будке на шоссе, занимал только предстоящий звонок Заболоцким: что если к телефону подойдет Нонка?

Сегодня на работе та пробежала мимо и не поздоровалась. Сделала вид, что не замечает. Как будто Люся виновата, что позавчера в баре опять случайно встретилась глазами с Принцем и он подсел к ней за стол. Никакого кокетства с ее стороны, разумеется, не было — в его присутствии у нее вообще заплетается язык, — и абсолютно никакого повода, чтобы громко распевать: «Люся, Люся, я боюся, что влюблюся я в тебя!» — она ему не подавала. А неожиданно как из-под земли появившаяся Нонка, наверное, подумала черт-те что. Правда, поначалу она ничем не выдала обиды или ревности, сказала, весело кривляясь: «Здравствуйте, дорогие товарищи! Угостите бутербродиком, есть хочу — умираю, а в очереди стоять неохота!» — но, плюхнувшись в кресло, чересчур уж зло, с вызовом стала потешаться над какой-то театральной премьерой, куда, судя по репликам Принца, ходила с ним вместе, и упорно не желала смотреть в Люсину сторону.

В автомате у шоссе за прошедшие сутки выбили стекло, скрутили диск и срезали трубку вместе с металлическим шнуром. Другая телефонная будка была только у почты, и этот километр Люся преодолела уже бегом.

— Нонн, Надежда Еремеевна умерла! — выпалила она без всякого вступления, боясь, что Заболоцкая бросит трубку. — Мама просила, чтобы вы приехали. Немедленно.

— Да ты что! — отозвалась Нонка вроде совсем по-нормальному. — Люсь, а что с ней случилось? Сердце?

— Нет… То есть я не знаю… Вы приезжайте быстрее, хорошо?

— Хорошо… Конечно. Сейчас возьмем такси и будем у вас самое большее через полтора часа. Спасибо, что позвонила!..

Такси прошуршало по шлаку уже в сумерках, когда над болотцем потянулся туман, слились в бледно-серые облачка кроны цветущих вишен, а майские жуки звучно загудели вокруг березы.

Нюша ловко перепрыгнула через канаву и кинулась навстречу Заболоцким. Обнялась с Еленой Осиповной, пожала руку, протянутую Юрием Борисовичем: «Спасибо вам большое, Анна Григорьевна», — и они втроем под ее сбивчивый шепот пошли в темноте к дому Надежды Еремеевны.

— Люсь, пойдем, пожалуйста, — позвала Нонка. — Я без тебя боюсь.

Мрачная, черным треугольником нависшая над серым садом дача и в самом деле внушала ужас, но что же делать? Люся крепко сцепила с подругой пальцы, и они плечом к плечу направились к калитке со «злой собакой», дрожа от страха, как в детстве, когда, испытывая себя на храбрость, шли в ночной лес, где ухал филин, а в траве и кустах копошилась разная противная мелкая живность.

На террасе вспыхнул желто-розовый абажур. Свет от него обозначил заросшую травой дорожку перед высоким крыльцом и нижние ветви призрачных деревьев, казавшихся мертвецами в белых одеждах. Предвещавший ночные заморозки — недаром же зацвела черемуха — холодный воздух пробрался под накинутую на платье кофту и добавил озноба, колотившего Люсю уже от дороги.

В старухину спальню, освещенную лишь красной лампадкой в углу и лампочкой из коридора, они с Нонкой вошли следом за взрослыми. Все встали у дверей полукругом и долго молча смотрели на лежавшую поверх аккуратно застеленной кровати, вытянувшуюся, будто ее специально тянули за носки белых тапочек, Надежду Еремеевну, застегнутую на все пуговицы черного шелкового платья. Из-под подола торчали нечеловечески тонкие щиколотки. Восковые пальцы были скрещены на груди. Белый чепец обрамлял непроницаемое, застывшее лицо, такое гладкое, словно старуха помолодела перед смертью лет на сорок.

— Непостижимо! — первым нарушил тишину Юрий Борисович. — Вы говорите, Анна Григорьевна, она отравилась? И никого здесь не было? Кто же ее так ровно уложил, закрыл глаза?

— Не знаю, Юрий Борисыч. Ума не приложу, — виновато ответила Нюша и, утирая слезы, опять принялась рассказывать, как Надежда Еремеевна просила ее зайти часиков в шесть и как она пришла в шесть, без четверти.

— Непостижимо, — повторил Юрий Борисович и покачал головой: — Что ни говорите, она была необыкновенная старуха!

Не побоявшись приблизиться к кровати, он осторожно взял с тумбочки сложенный вдвое лист бумаги и предложил пройти на террасу, чтобы не зажигать свет в комнате покойной. На террасе он усадил Елену Осиповну в любимое Еремевнино кресло, стоявшее отдельно, в углу, откуда своенравная старуха обычно наблюдала за теми, кто собрался за круглым обеденным столом. Вредная, она никогда даже чай не пила вместе с Заболоцкими, а когда к ним приезжали гости, истуканом сидела в высоком кресле, опираясь на палку с костяным набалдашником. Того и гляди вскочит и начнет лупить всех подряд.

— Читай, Ленуся. Думаю, это послание с того света адресовано тебе, — пошутил Юрий Борисович, чтобы подбодрить бледную Елену Осиповну, и скромно отошел.

— Нет, Юрочка, я ничего не вижу без очков. Забыла их впопыхах в другой сумке. Читай ты. Читай вслух, мы тут все свои.

— Ну хорошо… — Юрий Борисович откашлялся и начал читать: — «Лена…» Вот видишь, я же говорил, это тебе.

— Продолжай, пожалуйста.

— «Лена! В этом доме с вашим дедушкой я провела самые счастливые дни моей жизни. Здесь я и хочу умереть…» Это все, Ленуся, — сказал, в недоумении пожав плечами, Юрий Борисович, и на террасе воцарилось молчание.

Елена Осиповна терла лоб, видимо, силясь понять, зачем старухе в восемьдесят пять лет понадобилось травиться.

Не перестававшая тихо плакать Нюша вдруг громко всхлипнула:

— Чего ж это она, сердешная, так заторопилась?.. Чай, все лето еще могла бы по садику своему гулять. До зимы до самой. Навряд ли нас до зимы ломать-то станут.

— Вы думаете, она из-за этого… наложила на себя руки? — встрепенулась Елена Осиповна, опять задумалась, а когда снова вскинула голову, в глазах ее стояли крупные слезы. — Да, да, Анна Григорьевна, вы правы. Вероятно, сама мысль о сносе дачи была для нее столь мучительной, что она не могла больше жить.

— Вот что, девочки! — решительно пресек все слезы Юрий Борисович. — Уже половина двенадцатого. Давайте-ка ложиться спать. Утро вечера мудренее. Завтра суббота, утречком обсудим на свежую голову наши дальнейшие…

— Ты что, пап? — испуганно перебила его Нонка. — Я здесь спать не буду. Не знаю, как тебе, а мне страшно!

— Самое страшное, что могло произойти, уже произошло, детка. Но раз ты боишься, можешь переночевать у Артемьевых. Анна Григорьевна, вы не будете против?

— Какой разговор, Юрий Борисыч! Хочете и вы идите, а я покараулю покойницу.

— Спасибо, спасибо, не нужно. Или ты тоже боишься, Ленуся? — обратился он к жене, и та впервые за весь вечер улыбнулась:

— С тобой я ничего не боюсь.

Их трогательно-нежные отношения всегда умиляли Люсю, с того самого летнего дня, когда она, шестилетняя, впервые обедала на этой террасе вместе с семейством Заболоцких. Маленькая, глупенькая девочка была поражена, как спокойно и ласково, оказывается, может разговаривать муж с женой: не орет, не обзывает дурой и по-всякому там, — и для себя решила: когда вырасту большой, выйду замуж только за Юрия Борисовича!

Впрочем, не такой уж и глупенькой она была, если ни разу не разочаровалась в своем первом детском впечатлении.

Обратно через черную дорогу они с Нонкой бежали бегом. Ворвались в Шуркину комнату и плюхнулись на топчан, чтобы наконец-то обсудить поступок Еремевны: что это — великая любовь, сила духа или результат элементарного старческого безумия? Страдание или актерство?

Последнее слово в долгом споре, конечно же, осталось за Нонкой.

— Брось, Люсь, не смеши, какая там любовь! — уже в который раз повторила она, брезгливо скривившись. — Бабке сто лет в обед! Маразм крепчал — вот как это называется! Надька всегда была чудовищной эгоисткой, позершей и самодуркой. А к старости дурные качества, как известно, только прогрессируют!

— Ну не знаю, — словно бы соглашаясь, пожала плечами Люся. Спорить с Заболоцкой было бесполезно. Что сейчас, что вообще. — Ладно, давай лучше спать.

Как положено гостеприимной хозяйке, Люся постелила Нонке на топчане, а сама легла на полу, на сложенном вдвое старом ватном одеяле, и накрылась телогрейкой.

Они долго лежали молча, разделенные полосой лунного света, струившегося из-под коротких занавесок и наводившего на мысли о покойниках и призраках, которые могут просочиться в Шуркину комнату сквозь черные щели скрипучих половиц. Но не страх мучил Люсю, а ощущение, что их с Нонкой разделяет сейчас не только лунный свет.

— Нонн, ты спишь?

— Хочу, но не могу. Мне и здесь покойники чудятся.

— Послушай, Нонн… Ты, пожалуйста, не обижайся на меня. Честное слово, я с твоим Принцем встретилась тогда в баре совершенно случайно. Мы с Ритой пошли поесть, а ее неожиданно позвали к телефону. Тут пришел он. Все столы были заняты, он и подсел ко мне.

— С чего ты взяла, что я обиделась? Надо же, какая чушь! — возмутилась Нонка и, отвернувшись к стене, зазевала: — А-а-а… спать охота невозможно… Не переживай, мы с ним уже давно охладели друг к другу.

Люся еще поворочалась-поворочалась и уснула с легким сердцем.

Глава седьмая

Глаза у летевшей навстречу девчонки из редакции народного творчества буквально лезли на лоб. Схватив Люсю за руку, она потащила ее к лифту, затолкала в кабину и мгновенно нажала на кнопку.

— Спасай, подруга! Привезли Вологодский народный хор, а эти проклятые балалаечники прямо из автобуса разбежались по Останкину в поисках сосисок! — задыхаясь, объяснила Алка, растрепанная и красная как помидор. — Через десять минут съемка! В студии никого! Режиссер меня убьет! Давай на одиннадцатый, гони их оттуда к едрене матери! Я на седьмой!.. Пока, спасибо!

Четыре этажа пролетели в один миг. Из лифта Люся вышла в состоянии полной растерянности: как же она будет гнать взрослых людей к… матери?

— Лю-ся, при-вет, — вдруг вкрадчиво проговорил кто-то прямо у нее над ухом.

— Здравствуйте… — смутилась она, увидев перед собой того, кого никак не ожидала встретить на одиннадцатом этаже. — Извините, мне надо бежать.

— А можно мне пробежаться с вами за компанию? — засмеялся он сзади, кажется, и в самом деле увязавшись за ней. — Далеко бежим? Что вообще приключилось?

— Съемка начинается, а вологодский хор разбежался!

— Так у нас есть шанс спасти телезрителей от еще одной народной свистопляски? Тогда остановитесь, Люся! Уверяю вас, зрители скажут нам огромное спасибо!

Алка не ошиблась: столовая на одиннадцатом этаже пестрела бело-голубыми костюмами. Мужички в косоворотках, примчавшиеся сюда первыми, облепив столы, уже радостно грызли сосиски. Неповоротливые, необъятные тетки в кокошниках образовали такую длинную очередь, что перекрыли вход в столовую.

— Пропустите, пожалуйста! Мне надо сказать всем, чтобы срочно шли на съемку.

Протиснуться сквозь плотные голубые сарафаны, лебединые рукава и накладные косы ниже пояса так и не удалось.

— В очередь стоновьтесь! — крутым боком вытеснила ее обратно в коридор окающая вологжанка… или вологодка, чтоб ей провалиться.

— Вас ждут в студии! Идите, пожалуйста, на съемку!

Опять ничего не получилось, хоть плачь, но самое неприятное — за ее беспомощными попытками докричаться, вразумить этот проклятый хор с ироничной усмешкой наблюдал прибежавший следом Принц.

— Сейчас я приведу их в чувство, — неожиданно шепнул он и, отстранив Люсю, обратился к теткам по-французски: — Миль пардон, мадам, же не манж па сис жур.

Не иначе как решив, что голубоглазый красавец в американских джинсах и фирменной рубашке не кто иной, как сам Ален Делон, который зашел сюда перекусить, горластые певицы из самодеятельности разом затихли и в замешательстве расступились. «Делон» моментально оказался у противоположной стеклянной стены и оттуда громко, перекрыв шум голосов, в сложенные рупором ладони объявил голосом Игоря Кириллова:

— Товарищи участники Вологодского народного хора! Руководство Государственного комитета по радиовещанию и телевидению официально заявляет, что, если вы немедленно не покинете предприятие общественного питания, ваш хор будет расформирован решением Министерства культуры!

Перепуганные тетки и бабки в сарафанах, подхватив подолы, со страху понеслись вниз по лестнице пешком. Сообразительные балалаечники, на бегу доедая дефицитные сосиски, кинулись в сторону лифтов. За ними, все еще в суровом образе представителя Госкомитета, из столовой вышел Принц. Оглянулся по сторонам и широко развел руки:

— Вуаля!.. Одно слово — провинция.

В это время ближайшая из редакционных дверей распахнулась, и оттуда вывалилась сердитая пожилая редакторша с очками на лбу.

— Что за стадо здесь пронеслось? Безобразие! Работать невозможно!

— Бежим, — шепнул Принц, обнял Люсю за плечо и быстро развернул к лестнице. — На всякий пожарный случай лучше уедем с девятого!

И они, фыркая от смеха, поскакали вниз — он впереди, Люся сзади.

— Может, выпьем кофейку в баре?

— Нет, спасибо большое, я спешу домой.

— Тогда я подвезу тебя, я на машине.

— Нет, спасибо, я живу далеко.

— Возражения не принимаются! — Остановившись на лестничной площадке, он посмотрел на нее снизу вверх такими безбрежно-небесными глазами, что, завороженная его взглядом, она споткнулась и чуть не загремела с лестницы.

Вдалеке показалась деревянная беседка у шоссе, но Люсе уже расхотелось выходить на автобусной остановке, как она собиралась поступить еще двадцать минут назад, в смятении садясь в роскошные красные «жигули». Но откуда же ей было знать, что высокомерный, самовлюбленный красавчик, который так жестоко посмеялся над ней прошлой осенью, на самом деле — симпатичный, удивительно простой в общении собеседник, к тому же на редкость образованный и талантливый? Как здорово, артистично он рассказывал анекдоты и разные смешные театральные байки! С каким чувством читал стихи! Особенно те, необыкновенные, принадлежащие Борису Пастернаку:

В стихи б я внес дыханье роз, Дыханье мяты, Луга, осоку, сенокос, Грозы раскаты…

Про поэта Бориса Пастернака она, конечно, слышала, однако, к стыду своему, с его стихами до сегодняшнего дня была незнакома.

— Сверни, пожалуйста, вон за тем серым столбом направо.

— Как скажете, мэм, — ответил шутник, а когда повернул направо, восторженно присвистнул: — Фью! Клево здесь у тебя, мне нравится. Ты на этой улице и обретаешься?

— Да… то есть нет… но отсюда до моего дома два шага.

По-настоящему дачная — без позорных бараков, вскопанных огородов и вывешенного на веревках белья, — эта улица с генеральскими дачами, стоящими на больших участках среди могучих сосен, берез, остроконечных елей, и с бушующей вдоль заборов фиолетово-белой сиренью была красивее всех остальных. Поэтому-то Люся и выбрала ее, решив показать любителю поэтических описаний природы один из самых симпатичных уголков в маленькой стране своего детства.

Машина пошла медленно-медленно. Он посматривал то налево, то направо: «Ух, и красотища у тебя здесь!» — а затем, задумчиво улыбаясь, произнес тихо, проникновенно:

Художник нам изобразил Глубокий обморок сирени…

— Это тоже твой любимый Пастернак?

— Это мой любимый Мандельштам.

В самом конце генеральской улицы, возле леса, на поляне, окруженной ярко-зеленой травой мелкого, высыхающего летом болотца, подпирали небо два исполинских дуба, соединенных толстой перекладиной. С перекладины свисали качели — корабельный канат и деревянная дощечка.

Угадывается качель, Недомалеваны вуали…

К счастью, дощечка была цела: никто ее не сломал и не утащил.

— Вот мы и приехали. Хочешь покачаться?

— Спрашиваешь!

Качели взлетали так высоко, что задевали за ветки. Перекладина скрипела, тревожно шуршали листья, а он, стоя на узкой, хлипкой доске, все раскачивался и раскачивался. И вдруг — сумасшедший! — прыгнул вниз… Когда Люся открыла зажмуренные в страхе глаза, он уже давно благополучно приземлился и теперь ходил под дубом на руках.

— Похож я на кота ученого, что ходит по цепи кругом? Все-таки зря эти болваны выперли меня из циркового училища за профнепригодность. С другой стороны, даже хорошо, что из меня не получился цирковой. С моим неукротимым темпераментом я давно сломал бы себе шею и, таким образом, никогда не стал бы великим драматическим артистом. Ты когда-нибудь видела меня на сцене?

— К сожалению, нет.

— Что ж ты так? — Он мгновенно через «мостик» прыжком встал на ноги, энергично похлопал ладонями с налипшим сором и, заправив выбившуюся из джинсов рубашку, наконец-то сел рядом, на укромную лавочку под сиренью, низко склонившейся из-за забора под тяжестью лиловых гроздьев. — Правда, пока что у меня всего лишь одна главная роль — принц в детском спектакле, но сейчас я репетирую кое-что… настоящее. Вот послушай… — Он опять вскочил, гордым движением головы откинул со лба темные, волнистые, как у цыгана, волосы и начал декламировать:

Не образумлюсь… виноват, И слушаю, не понимаю, Как будто все еще мне объяснить хотят, Растерян мыслями… чего-то ожидаю. Слепец! я в ком искал награду всех трудов! Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко!..

Монолог Чацкого закончился под бурные Люсины аплодисменты. Будущий великий артист поймал брошенную с криком «браво!» ветку сирени, вдохнул ее неповторимый весенний аромат и в один прыжок с переворотом вновь оказался на лавочке.

— Как?

— По-моему, здорово! Мне кажется, ты очень талантливый. Стихи ты читаешь просто потрясающе! И Чацкий у тебя получается замечательно. Интонация, жесты — все именно так, как надо. Честное слово. Я знаю, о чем говорю. У нас в школе как-то тоже ставили «Горе от ума»…

— Ты, естественно, играла красавицу Софью?

— Ой, нет! Я не создана для сцены. Хотя театр очень люблю. Когда у тебя премьера?

— Скоро, но пока это секрет. Поклянись, что никому не разболтаешь.

— Клянусь… Только не знаю чем.

— Не клянись ничем! — патетически произнес он, кажется, опять процитировав что-то, и вдруг, взяв ее руку, поднес к губам. — Спасибо за высокую оценку моих скромных талантов, Лю. Можно я буду называть тебя Лю? Ты такая изящная, легкая, как дуновение ветра, как напев: лю, лю-лю, лю-лю, лю!

— Можно, — пролепетала Люся, ошеломленная его необыкновенными комплиментами. И руку ей еще никто никогда не целовал. Почувствовав, что краснеет, она быстро сломила еще одну ветку сирени, повертела, понюхала и, спрятав нос в цветы, все-таки решилась спросить: — А мне как тебя называть? Прости, но так вышло, что я знаю лишь твое прозвище — Принц. Вероятно, ты получил его за свою роль в детском спектакле?

Он внезапно изменился в лице, в изумлении вытаращил глаза: «У меня такое пошлое, дешевое прозвище?!» — возмутился: «Фу-у-у, какая гадость!» — и, кажется, обиделся.

Люся готова была провалиться сквозь землю.

— Интересно, и кто же наградил меня столь идиотским прозвищем? — спросил он с кривой усмешкой. — Твоя подруга Заболоцкая? — Ироничный тон свидетельствовал явно не в Нонкину пользу. Получалось, что вроде они и правда охладели друг к другу.

Следовало бы, наверное, сказать что-нибудь в Нонкино оправдание: например, что та не могла придумать подобную чушь, скорее, услышала от телевизионщиков — они большие мастера на всякие прозвища. Но, с другой стороны, подумала Люся, если начать сейчас обсуждать Нонку, можно снова ляпнуть что-нибудь невпопад. Осторожно коснувшись вздернутого в возмущении плеча под черной рубашкой в мелкую полоску, она кокетливо взмахнула ресницами:

— Ваше высочество, вы так и не ответили мне, как вас зовут. Может быть, Генрих, или Людовик, или Карл?

То ли его развеселило обращение «ваше высочество», то ли ему надоело злиться, только через секунду циркач уже опять взлетел на качели — веселый, лохматый, бесшабашный — и принялся декламировать нараспев, в такт полетам:

— Ты почти… угадала… нимфа лесная! Карлом Марксом… дразнили меня… одноклассники в школе… отец мой… борец несгибаемый за дело марксизма… имя мне дал в честь вождя мирового… А фамилия наша Крыловы… Если ее сократить до единственной буквы… то получится, звать меня Марксом и К… Не посвященные в эту великую тайну… Марком Крыловым кличут меня… но ты, о, прекрасная юная леди… из уважения к моей скромной персоне… можешь величать меня Марксом… я разрешаю…

Надо же, взять и назвать ребенка Марксом! — обалдела Люся. Глупость какая-то!

— Это еще что! — как будто угадав ее мысли, крикнул он с качелей. — У меня есть приятель в Госкино, так мамашка-интербригадовка ухитрилась назвать его Долоресом! В честь Пасионарии, пламенной Долорес Ибаррури! Мы зовем его Долка!

Долка? Вот кошмар! Марк, по крайней мере, было имя, редкое, но вполне нормальное. Гончаров так назвал своего героя в «Обрыве». Марк Волохов никогда не вызывал у Люси большой симпатии, однако имя Марк ей нравилось. Звучное, мужественное. И все-таки ей тоже захотелось выдумать что-нибудь оригинальное, наподобие его «Лю»…

— Я буду называть тебя Мар, ладно?.. Ай! Не прыгай, прошу тебя!

— Поздно, я уже лечу-у-у-у!

На этот раз она зря зажмуривалась — он всего-навсего пугал.

— Пусть для тебя… буду я Маром… чудесная Лю… Врагам же моим… ты скажи, что я Моор… знаменитый разбойник! — страшным голосом завывал он из-под кроны дуба.

Неожиданный слепой дождик наконец-то прекратил опасные полеты «разбойника» над местами утрамбованной до серого песка поляной с выпирающими из-под земли каменными дубовыми корнями.

— Лю, бежим скорей в машину, промокнешь!

По крыше «жигулей» дождь уже забарабанил, потек струйками по стеклу. Марк включил тихую музыку, положил руки на руль и, склонив голову, внимательно посмотрел на Люсю, чем опять привел ее в замешательство: она вдруг вспомнила некстати, что еще недавно он был Нонкиным любовником. Если, конечно, болтушка Заболоцкая не привирала, выдавая желаемое за действительное.

— Лю-ю-ю, о чем это ты задумалась, так сосредоточенно глядя мимо меня?

— Ни о чем, — улыбнулась она и, чтобы в очередной раз не смутиться под взглядом бездонных, словно озеро Байкал, глаз, поспешила добавить: — Скажи, знаменитый разбойник… Моор, да? Это из какой-нибудь книги?

— Ты не читала Шиллера? — удивился он, но тут же по-дружески подмигнул: — Не переживайте, прекрасная юная леди, у вас все еще впереди. Моор — герой пьесы «Разбойники» вышеупомянутого классика немецкой литературы. Порядочное занудство, должен я заметить, тем не менее пьеска не сходит со сцены уже два века подряд. Особенно большой популярностью она пользуется у нас. Благодаря своей революционной тематике. Но, пожалуй, я был бы не прочь сыграть Моора.

— Я обязательно прочту эту пьесу. К сожалению, в этом году я мало что читала. Исключительно по программе. Мне ведь надо поступать в институт.

— И куда ты собираешься поступать? — искренне заинтересовался Марк и сразу выключил музыку. — В университет, на журналистику, где учатся все ваши девчонки?

— Нет, на филфак. Для журфака нужны публикации, а у меня их нет.

— Если проблема только в этом, я тебе с удовольствием помогу. У меня приятель заведует отделом в «Вечерке». А еще есть такая газетенка «Говорит и показывает Москва», где сотрудничает другой мой приятель, Олег Новгородский. Это к нему я сегодня заходил на одиннадцатый этаж, где мы так удачно встретились с тобой… — Его глаза засветились нежностью, он ласково: — Ласточка, ласточка, ласточка, — трижды погладил Люсю по руке, шутливо хлопнул: — Хвостик! — и стал перебирать ее пальцы: — Пальчики тонкие, длинные… Небось музицируешь по вечерам на фортепьяно? С открытым в тихий сад окном?.. Нет?.. Что ж… все равно ты, царевна, всех милее, всех румяней и белее… В общем, Лю, начеркай что-нибудь на досуге, я подправлю, редактор внесет свою лепту, завотделом подмахнет, и все будет тип-топ. Не сможешь начеркать, скажи, я сам напишу, мне это пара пустяков. Короче говоря, если есть цель, надо идти к ней не сворачивая, как нас учат партия и комсомол!.. Ну можно я наконец тебя поцелую? В счет аванса за будущую статью? Пожалуйста, Лю…

Глава восьмая

День начинался просто отлично! После недельной полосы дождей, бездонных луж и грязи за маленьким окошком впервые заголубело, но выглянувшее из-за облаков солнце еще не набрало силу, и на улице было нежарко — как раз чтобы нарядиться в платье с длинными рукавами. Модное-премодное миди. Однако самой приятной неожиданностью стало появление Нюши — без непременного платка, фартука и галош, — сообщившей, что она едет за картошкой на Рижский рынок.

Поставив на табуретку старую хозяйственную сумку, в которой хранились драные авоськи, Нюша принялась проверять их на прочность. Те, что покрепче, запихивала в карманы вязаной кофты, другие кидала на пол.

— В мага́зине, дочк, у нас одно гнилье совхозное. Чистишь, чистишь, из трех кило хорошо, если кило начистишь. Получается тридцать копеек, а за тридцать-то копеек я и у частников картошечки возьму. Да какой! Нашей, тульской, рассыпчатой. Тута у нас еще и обвесют не знамо как, а на рынке, чай, бабы дают с походом.

— Мам, ты много не тащи, пожалуйста. Я могу завтра съездить, если надо.

— Давай-ка ты завтра лучше занимайся. Все бегаешь с подружками по всяким кино, вовсе про учебу свою позабыла. Ну, пошла я, дочк.

Сладко потянувшись на своем топчане, Люся кинулась собираться. Поставила на газ кастрюльку с термобигудями, чайник, чтобы хлебнуть на бегу растворимого кофе, и включила утюг.

Утюг почти не понадобился. Синее платье из шелковистой синтетической материи, сложенное на работе в большой бумажный конверт и припрятанное между топчаном и стенкой, помялось совсем чуть-чуть.

Вот что значит дорогая, хорошая вещь! Цена — целых сто рублей! — уже не казалась безумной, как сначала, когда худенькая, маленькая Рита, которой платье, привезенное из Польши ее знакомой, было совсем не по росту, настаивала, чтобы его померила Люся, прямо тут же, в реквизиторском. «Ой, нет, мне вроде не нужно, и денег нет… Я в него все равно не влезу», — всячески отнекивалась Люся, но, стоило облачиться в синее миди, с легкостью застегнув молнию, посмотреть на себя в зеркало, и с этой красотой уже невозможно было расстаться. Тем более что с деньгами Ритка обещала подождать до пятого числа, до зарплаты.

Деньги Люся уже отдала, но платье не надевала еще ни разу, боясь, что мама опять будет ругаться. Все сэкономленные рублики и копеечки Нюша складывает в желто-коричневую коробку из-под печенья «Осеннее» — на покупку мебели в новую квартиру, и убеждать ее, что до осени и квартиры еще далеко, а жить хочется сегодня, сейчас, сию минуту, — значит, еще раз поссориться и долго не разговаривать друг с другом. Так не лучше ли умолчать о новом платье, кофточке или туфлях?

Без Нюшиного ворчанья тушь с мылом не защипала глаза, помада не вылетела из тюбика, волосы выглядели естественно волнистыми, без заломов от бигуди. На размер платья ворчанье никак бы не повлияло, но без Нюши, по крайней мере, можно было подпрыгнуть от радости и крикнуть на весь дом «ура!», обнаружив, что за последнюю неделю платье увеличилось в талии сантиметра на три…

Денек и правда задался. В автобусе не расплющили, не отдавили ноги, не вытолкнули без каблука либо без кошелька возле метро. Здесь снова повезло: вместо дорогих красных гвоздик, которыми торговали грузины с сальными глазами, Люся всего за рубль купила у местного божьего одуванчика в белой панамке девять штук только что срезанных с куста бледно-розовых пионов, усыпанных жемчужинками вчерашнего дождя или ранней утренней росы. Большому букету прекрасных пионов, плотно завернутому в лист белой бумаги, заранее купленной в магазине канцтоваров, не грозили ни ветер, ни солнце, ни, что самое главное, лишние взгляды.

Взглядов и без букета хватало с избытком. За полчаса в метро она устала пересаживаться с одного места на другое, чтобы избавиться от желающих познакомиться: «Девушка, время не скажете?» Ладно бы, клеились только молодые парни. На переходе с «Проспекта Мира» на кольцевую привязался как клещ старый, лысый мужик: «Хочешь, встретимся?» Надо же быть таким дураком! К счастью, дед оказался еще и хромым — не успел вскочить за ней в вагон. До свиданьица, гражданин! — скорчила она ему через стекло идиотскую рожу. Точно такую, как у него. Вспоминая ошалевшую физиономию этого хмыря, Люся прыскала от смеха до самого театра.

…По светлому утреннему фойе с бликами солнца на блестящем паркете неторопливо прохаживались мамы, держа за руку крошек с белыми бантами, носились мальчишки — младшие школьники и стайкой перебегали от стены к стене возбужденные девчонки лет по тринадцать-четырнадцать.

«Девчонки! Сюда! Он здесь, я нашла!» — услышала Люся звонкий девчачий голос и не спеша направилась взглянуть на фотографию артиста, возле которой образовался восторженный полукруг его юных поклонниц.

«Артист М.С. Крылов», как гласила подпись под фотографией, снятый в строгом костюме с галстуком, взрослый и серьезный, понравился Люсе гораздо меньше своего веселого оригинала, но в чем-то она разделила восхищение девчонок: «Смотрите, какие у него здоровские глаза!» Однако на этом восторги закончились, и дальше, перебивая друг друга, девчонки понесли такую чушь, что Люсе стало стыдно за глупых малолеток и безумно обидно за артиста Крылова, потому что юных зрительниц волновала только его личная жизнь, а вовсе не талант, мастерство, погружение в образ.

— У него жена балерина, в Большом театре танцует! — уверяла одна дурочка.

— Нет, у него жена манекенщица, я точно знаю! — с жаром доказывала другая.

— Да нет у него жены, что вы спорите со мной! Было две, но он с ними развелся. А сейчас он встречается с певицей Валентиной Толкуновой. У моей бабушки соседка работает здесь на вешалке, она сказала, что он встречается с Толкуновой!

Прозвенел звонок, но болтушки не спешили в зал — поскакали вниз, в буфет. Вероятно, девчонки уже смотрели этот спектакль и знали то, чего не знала Люся, все первое действие с замиранием сердца ожидавшая, когда же из-за кулис появится принц. Без него всем известная сказка Перро, где роль Золушки исполняла немолодая тетка с нарочито писклявым голоском, вызывала, честно сказать, только зевоту. Зрители перешептывались, шуршали фольгой из-под шоколадок и оживились лишь один-единственный раз — когда в свете софита из-под башмаков подпрыгнувшей Золушки взметнулся столб пыли.

Весь антракт Люся просидела в своем вишневом бархатном кресле под номером десять, в третьем ряду партера, от нечего делать изучая программку и зеленый театральный билетик, выданный ей в окне администратора совершенно бесплатно, хотя на нем стояла четкая чернильная печать «80 коп.».

Ко второму действию зрителей в партере заметно прибавилось: народ с галерки перебрался в пустовавшие первые ряды. Занавес открылся под жидкие, ленивые аплодисменты, но, когда на балу во дворце появился красавец принц в парчовом камзоле и шляпе со страусовым пером, зрители захлопали громко и дружно. Стремительный, веселый, зажигающий оптимизмом, он мгновенно разбудил и публику, и полусонных артистов. Во всяком случае, заметно помолодевшая Золушка очень лихо отплясывала с ним краковяк. Благодаря Марку второе действие пролетело даже чересчур быстро.

Занавес закрылся, и к сцене по проходу понеслись девчонки с букетиками. Все цветы достались, конечно же, принцу, но он галантно раздал их кланяющимся актрисам, оставив себе лишь бледно-розовые пионы.

С ними он и выбежал из служебного входа во двор театра, где ждала его Люся, державшаяся в стороне от галдящей компании юных поклонниц Марка Крылова. Девчонки обступили улыбающегося кумира, толкаясь и протягивая ему программки, получили автографы и гурьбой ринулись следом за ним.

— Все по домам! К папам, к мамам! — обернувшись, прикрикнул на них Марк и подхватил Люсю под руку: — Быстрее, Лю! Сматываемся!

В переулке они вскочили в «жигули», и машина, по-звериному зарычав на девчонок, рванула с места на космической скорости.

— Кажется, оторвались, — глядя в зеркальце заднего вида, с облегчением вздохнул Марк. — Как же они мне надоели! Что за охота таскаться на каждый мой спектакль?

— А я их понимаю. Я и сама обязательно приду еще, чтобы посмотреть на тебя. Ах, как ты играл! Лучше всех! Остальные тебе просто в подметки не годятся! Все первое действие, без тебя, публика буквально обзевалась… — Переполненная впечатлениями от второго действия, Люся говорила, говорила и никак не могла остановиться, пока на светофоре Марк не перебил ее, поцеловав в щеку:

— Хватит, хватит, Лю, иначе я сильно возгоржусь, а настоящий актер должен относиться к себе критически. Кстати, как тебе наша Золушка-старушка? Клевая чувиха, правда?

— Да уж. И зачем она все время подпрыгивала? Меня это так раздражало!

— Мадам хочется выглядеть молодой, вот она и скачет как коза. Наскачется, а в антракте валяется в гримуборной с валидолом в зубах.

Люся так ясно представила себе эту картину, что ей стало жаль артистку М.Р. Шаракову, но посмеивающийся Марк не разделил ее сочувствия к старушке, вынужденной играть девчонок.

— Да кто ее вынуждает? В театре полно молодых актрис, только Машка их и близко не подпустит к своей Золушке.

— Как не подпустит? Есть же режиссер, дирекция.

— Есть. Куда ж мы без них? — усмехнулся Марк. — Но Шаракова у нас — блатная сыроежка. У нее муж пашет в Минкульте. Кроме того, в театре вообще молодых артистов не жалуют. После училища ребята иногда по десять лет выходят в массовке. Мне просто повезло, что Толстосумов дуба дал… — Он не договорил, сосредоточился на дороге. Сделался серьезным, как на фотографии. Обогнал дряхлый тарахтящий «запорожец» и выехал на широкое, свободное Садовое кольцо.

— Кто это, Толстосумов? Расскажи… — попросила Люся, как только Марк опять вольно откинулся на спинку сиденья и посмотрел на нее с тем самым выражением, с которым шептал наедине: «Ты мне нравишься сегодня еще больше, чем вчера».

— Как же ты не знаешь заслуженного артиста республики Васю Толстосумова! Это знаменитый на всю Москву мой предшественник в роли принца. Тридцать пять лет, как один день, Вася примерял Золушке хрустальный башмачок. Пока смерть не вырвала его из наших рядов. Кстати, куколка Маша сегодня отыграла свой сто шестидесятый спектакль. Старушка устроила по этому случаю фуршет с икрой и шампанским, но я смотался, заявив, что меня ждет другая прекрасная принцесса! — Марк хитро скосил глаза и постучал пальцем по щеке, что означало: за такую жертву мне положена награда.

Нет, все-таки сегодня был необыкновенный день! Даже светофоры на перекрестках, как по команде, переключались на зеленый свет, лишь только к ним подлетали красные «жигули». Люся могла бы кружить с любимым артистом по солнечному Садовому кольцу хоть до ночи — все равно куда ехать, лишь бы не расставаться! — и вместе с тем ей не терпелось узнать, какая на сегодня намечается культурная программа: снова театр, кино или вечер в какой-нибудь творческом доме вроде ВТО?

— Извини, Лю, мне обязательно надо заскочить к Пимену в мастерскую. Тут недалеко. Оттуда быстренько смотаемся к Додику, а потом придумаем что-нибудь. Если ты, конечно, не против.

— Конечно, я не против!

Про Додика она уже слышала: как-то раз они заезжали к нему на Грузинскую, в тот дом, где валютная «Березка». Люся ждала тогда Марка внизу в машине, наблюдая, как из «Березки» выходят потрясающе одетые иностранцы с фирменными пакетами и садятся в длинные разноцветные машины. Пимен был новым персонажем в бесконечном списке друзей, знакомых и приятелей Марка. Казалось, Марка знает вся Москва, хотя он всего-то девять лет как москвич… Интересно, Пимен — это имя, фамилия или творческий псевдоним?

В подвал вела темная грязная лестница. Пахло кошками. Марк долго-долго стучал кулаком в облупленную дверь, со смехом приговаривая: «Пимен, подлец, открывай! Я знаю, что ты здесь!» Наконец дверь чуть приоткрылась. Острый красный нос, клок рыжей бороды и мутный карий глаз не спешили впустить Марка.

— Пимен, ты опять напился как свинья? Открывай, это я — Маркс! Да открывай же!

— А-а-а, это ты, — прошуршал тихий, прямо-таки загробный голос. — А с тобой кто?

— Красивая девушка, ты же любишь красивых девушек. Открывай! — еще громче крикнул Марк и озорно подмигнул: — Не пей водку, Лю. Вот она, проклятая, что делает с людьми.

Загремел засов, заскрипела тяжелая дверь.

— Красивая, не врешь. Хоть и сильно любишь приврать, — медленно ворочая языком, проговорил тощий, бородатый и совершенно пьяный мужичок, взглянув на Люсю, когда из темноты подвального лабиринта они вошли в его неожиданно светлую и страшно захламленную мастерскую. — А она, случаем, не из органов?

— Кончай болтать, Пимен! — все так же со смехом оборвал его Марк. — Давай к делу. Показывай, что привез.

— Так прям сразу и показывай! Может, я хочу выпить с девушкой на брудерс… свашт… — Рыжий Пимен, покачиваясь, направился к столу, где среди пыльных эскизов, рваных листов ватмана, консервных банок, набитых окурками, валялись пустые бутылки. — Ой, нету ничего, — расстроился он и, икая, молитвенно сложил руки: — Товарищ Карл Маркс, сгоняй купи пролетарию бутылочку! Ну, Марксик! А мы с девушкой тут тебя подождем.

— Еще чего захотел! — сердито прикрикнул на него Марк и поспешил избавить Люсю от общества этого икающего, немытого сто лет забулдыги. — Лю, подожди меня лучше у машины. Ну его, дурака, к черту. Я с ним один быстрее разберусь. Идем, я провожу тебя до дверей.

— А чегой-то, старик, у твоей чувихи имя какое-то китайское? Я одного такого гада знаю… Лю Шаоци его звать… Она, случаем, не шпионка? — бормотал за спиной Пимен. Неожиданно замолк и, судя по звуку, рухнул на пол.

Дожидаясь Марка в незнакомом дворе, Люся буквально не находила себе места: ведь от алкоголика можно ожидать чего угодно! Что-нибудь не понравится, схватит нож и накинется на Марка. Такой страшный случай однажды произошел у них в поселке: прямо у нее на глазах на дороге пьяный мужик набросился на сына с ножом и зарезал насмерть. После рыдал, забившись в канаву, катался в истерике по траве, а что толку?

Она с трудом отыскала широкое окно, которое освещало мастерскую, но из-за солнца, бившего в стекла, ничего за ним не разглядела. Прислушалась: тихо! Еще сильнее разволновавшись, побежала обратно в подвал, на помощь Марку, но он уже выходил из подъезда, распевая придуманный на ходу стишок:

— Китаянка моя, китаяночка, покатаю тебя я на саночках!.. Как думаешь, сколько Пимену лет?

— Лет сорок, наверное. Или больше?

Хмыкнув, Марк положил на заднее сиденье рядом с букетом привядших пионов прямоугольный сверток в крафтовской бумаге, а ответил лишь тогда, когда «жигули» выехали из помоечного двора с этажерками голубятен на улицу:

— Лёха Пименов — мой бывший одноклассник. Его папахен одно время служил у нас в Кишиневе, в военном округе. Мы с Лёхой тогда здорово дружили, не разлей вода. Потом, представляешь, совершенно случайно встретились в Москве. Впрочем, все дороги ведут в Рим! — усмехнулся он, только как-то грустно. — Способный парень, талантливый художник, но спился окончательно. На почве алкоголизма еще и шизнулся. Всюду ему мерещатся шпионы, кагэбэшники, милиция. Жалко мужика. Квартиры у него нет, денег нет. Из мастерской того и гляди выгонят. Всю их халупу уже выселили. Вот взял у него картины на продажу. Покажу Додику, может, купит. Он любит всякие пейзажики с церквушками а-ля рюс. Надо помочь Пимену, правильно?

— Правильно, — поддержала Люся, хотя была больше чем уверена, что Пимен снова все пропьет. Но какой же Марк добрый и отзывчивый человек! Не всякий станет в субботний день, да еще после спектакля гонять по Москве, чтобы помочь бывшему однокласснику.

С Таганки они понеслись вниз, к Котельникам, по набережной обогнули красавец Кремль со сверкающими куполами, промчались вверх по улице Горького и минут через десять остановились возле «Березки» на Грузинской.

Открывший дверь в квартиру Додик не понравился Люсе даже больше, чем Лёха Пименов, несмотря на то, что был абсолютно трезвым и гладко выбритым. Лягушачье лицо — рот до ушей, приплюснутый нос, узкие зеленые глаза — и скрипучее «проходите» вместо ответного «здравствуйте» сразу же вызвали отвращение к этому пижону в бархатном халате и шелковом шарфике под ослепительно-белой рубашкой.

— Додик, дай бутербродик! — с порога поддразнил его Марк. — Нет, правда, старик, есть очень хочется.

— Перебьешься! — в тон ему усмехнулся Додик и, смерив Люсю пронзительным зеленым взглядом, слишком уж галантно, явно издеваясь, распахнул перед ней стеклянные двери в комнату: — Прошу, мисс. А мы с господином артистом пойдем покалякаем на кухне. Вам тоже дать бутербродик или обойдетесь конфетками и ягодками?

— Спасибо, ничего не нужно, — с независимым видом сказала она и уселась, нога на ногу, в указанное небрежным жестом кресло возле журнального столика, на котором возвышалась фарфоровая ваза на ножке, полная черной рыночной черешни и ярко-красной клубники. Рядом с вазой лежала колоссальная коробка импортных конфет, наверное, купленная внизу, в валютной «Березке». Таких конфет в обычных магазинах днем с огнем не сыщешь.

Из коридора проскрипел удаляющийся голос: «Хорошенькая куколка, может, махнемся?..» Остальное она не расслышала, но и этого было достаточно, чтобы возненавидеть сразу и навсегда этого мерзкого Додика. И зачем Марк общается с ним?

Любовь к антикварным вещам — только это могло связывать Марка с хозяином тяжелой мебели, картин в дорогих рамах, ламп с шелковыми абажурами, подсвечников, статуэток и отливающих золотом икон. Все вещи были подлинными — тут уж Люся не могла ошибиться, недаром она уже восемь месяцев проработала под руководством всезнающей Тамары, — только выглядели они, в отличие от их потертого, тусклого и поломанного реквизита, как новые: ни пылинки, ни скола, ни трещинки. Вероятно, противный Бутерброд был коллекционером, знатоком и ценителем искусства, а такие люди невольно вызывали у Люси уважение.

На прощание она даже улыбнулась ему:

— Спасибо большое, ягоды были очень вкусные.

— Не стоит благодарности. Приходите еще, — кивнул он и, ухмыльнувшись, добавил: — И лучше без сопровождающих.

— Перебьешься! — засмеялся Марк. — Ладно, спасибо, старик, созвонимся.

В лифте Марк вскинул изумленные глаза:

— Лю, почему ты такая сердитая? Обиделась на этого дурака?.. Да? Брось, он же пошутил.

С трудом разлепив ресницы, она долго не могла понять, почему у нее так кружится голова, где она, что сейчас: уже утро или все еще ночь?

Мелькание фонарей вернуло ощущение реальности: она лежит на заднем сиденье, куда ее, пьяную, совершенно ничего не соображающую, уложил Марк. Обрывки вечера: так поразившие ее сначала черная икра, осетрина, шампанское в ведре… смеющиеся губы Марка… танцы в его нежных объятиях, возбуждавшие завистливые взгляды женщин… снова танец, медленный, когда одолевало страстное желание прижаться к любимому артисту, и она прижималась… — все эти четкие, цветные картинки пронеслись в Люсиной голове и повергли ее в отчаяние. Ой, как стыдно!

— Эй, Лю, ты как там? Проснулась? — В его голосе не было и тени насмешки или обиды, хотя Марк вполне мог бы обидеться: она вела себя безобразно.

— Прости, пожалуйста. Со мной такое первый раз в жизни, честное слово. — Люся попыталась сесть и тут же снова упала щекой на сложенный вместо подушки пиджак.

— Поспи, поспи, мы проезжаем только мимо Рижского вокзала.

При упоминании о Рижском вокзале в голове будто щелкнул выключатель: Нюша! Утром она поехала за картошкой на Рижский рынок.

— Ой, мама меня теперь убьет!

— Ты серьезно? — обернулся Марк. — Что-нибудь придумаем. Для начала тебе нужно глотнуть свежего дачного воздуха и умыться.

Марк несся по проспекту Мира на немыслимой скорости, пролетая на желтый свет и не боясь гаишников, которые могли оштрафовать его или даже отобрать права: он тоже пил шампанское. Правда, совсем немного — полбокала. Остальное, то есть почти целую бутылку, выпила она, дура несчастная. При том, что за весь день проглотила три черешни, две клубнички, да и в ресторане почти ничего не ела, чтобы не нарушать диету. Зато выкурила за компанию с Марком две сигареты «Кент» из фирменной белой пачки. Наверное, сигареты ее и доконали…

От болотца тянуло ночной свежестью, запахом травы, леса. Сирень отцвела, но листья еще сохранили тот особенный аромат, который отделяет весну от настоящего лета. На лавочке их первого свидания, откинув голову назад, Люся жадно ловила ртом кристально чистый воздух и никак не могла надышаться. Неугомонный Марк, обнаружив, что качели оборваны, придумал себе другое развлечение: исчезая в темноте, он возвращался на цыпочках с пригоршнями воды из колонки, подносил к губам жалкой пьянчужки, а потом ледяными влажными ладонями вытирал ей лоб и щеки.

— Хватит, я больше не хочу! — умоляла она.

— Надо, Федя, надо! — иронизируя, настаивал он.

Вообще, Марк как-то очень спокойно, словно ничего особенного не случилось, отнесся к ее совершенно неприличному состоянию. Как будто с его знакомыми девушками бывало еще и не такое. Мысль об этом и успокаивала, и огорчала.

Вскоре — спасибо Марку с его беготней к колонке и обратно — от головокружения и подкатывавшей к горлу тошноты не осталось и следа.

— Мар, извини, мне пора. Меня мама ждет. Волнуется. Уже двенадцать часов. Прости, пожалуйста, но я побегу.

— Ага, по кочкам, по кочкам, в ямку — бух! Садись в машину. Это приказ! Как истинный джентльмен, я не могу позволить своей даме проснуться под кустом.

Плавно покачиваясь, машина плыла по шлаку, прорезая светом фар коридор в туманной июньской ночи.

— Мама! — невольно вырвалось у Люси.

Этого она и боялась: посреди дороги, загородившись рукавом от слепящего света «жигулей», стояла Нюша — в платке, галошах и фартуке поверх байкового халата и вязаной кофты.

— Твоя мама? — поразился Марк.

— Да… Пожалуйста, не выходи из машины! Я очень тебя прошу!

Ни слова не говоря, Нюша схватила ее за руку и потащила домой. Как какую-нибудь козу. И Марк все видел. Ох, как же она сейчас ненавидела мать! Со злостью толкнув ее локтем в бок, так что та охнула, Люся вырвалась и, рыдая, бросилась домой. Заперлась в Шуркиной комнате на крючок и проплакала полночи, проклиная Нюшу, которая родила ее неизвестно от кого, неизвестно зачем и обрекла на бесчисленные страдания и унижения.

Глава девятая

С той ночи началась у них с матерью война. Жестокая и беспощадная. Когда каждое лыко в строку. Прежде составлявшая с Люсей единое целое, как ласковая зверушка со своим детенышем, мать превратилась для нее во врага номер один, в ненавистную тюремщицу. Они злились и ссорились, плакали каждая в своем углу и за всеми этими разборками не заметили, как однажды их любовь вылетела в гневно распахнутую дверь: «Иди, куды хошь!»

Но случилось это позже, уже осенью. После горючих Люсиных слез на раскаленном от солнца перроне, отчаянных, будто они расстаются не на два месяца гастролей, а навсегда, поцелуев Марка, обещаний писать каждый день. После его долгожданного письма, где он впервые признался в своих чувствах и умолял приехать, совсем позабыв о том, что, при его же помощи опубликовав две маленькие заметки в «Говорит и показывает Москва», Люся как раз в эти дни должна была сдавать экзамены на журфак. После Прибалтики, куда она, ни минуты не раздумывая, улетела к нему, взяв двухнедельный отпуск за свой счет и обманув Нюшу. Впрочем, к тому времени она не очень-то и церемонилась с матерью. Сказала сухо, кидая вещи в новенький чемодан:

— Еду в командировку, — и всё.

— А институт-то как же, Люсинк? — всплеснула та руками.

— Это мое дело.

Если бы Нюша тогда проявила мудрость, терпение, а главное, если бы на собственном опыте знала, что такое первая любовь, то, конечно же, нашла бы нужные слова, сумела отговорить, убедить. Но в том-то и беда, что Нюша была просто не в состоянии понять, как в восемнадцать лет можно потерять рассудок от любви. Считала — распущенность это. Хотела посадить на цепь, да не вышло…

А жаль! — хмыкнула Люся, включила настольную лампу и достала из ящика тайную папку с пожелтевшей хроникой любви. Давненько не перечитывала она эпистолярное наследие артиста М.С. Крылова! Лет десять, а то и больше.

Поначалу письма Марка были нежно хранимыми свидетельствами его любви, тешившими тщеславие, затем, очень надолго, превратились в материал для обвинения легкомысленного артиста во всех грехах, прежде всего в диком эгоизме, в нежелании жертвовать своими интересами. Правда, взрослеющим умом она уже начинала понимать, что мужские жертвы, принесенные на алтарь любви, — фантазии из области литературы. Возможно, в зрелом возрасте мужикам и свойственны благородные порывы, но в молодости, когда кровь бурлит, как вода в электрическом чайнике, башка у них отключается. Захотелось, чтобы любимая девушка была рядом, он и написал: приезжай немедленно!

Быть объективной не получилось, помнится, и десять с лишним лет назад. В душе вновь закипели злость и обида и охватило неистовое желание разорвать эти проклятые фотографии и письма на мелкие кусочки и предать огню. Но что-то удержало. Может быть, мысль о том, что тем самым она навсегда лишит себя возможности на старости лет, нацепив на морщинистый нос очки с толстыми стеклами, удостовериться в том, что бабушку Люсю в юности страстно любил прекрасный принц?

Как бы то ни было, а письмишки сохранились, и сейчас предстояло их «новое прочтение» — без эмоций и пока еще, слава богу, без морщинистого носа и маразматических слюней. Так что, глядишь, и удастся отыскать в синих шариковых строчках их истинный смысл и понять, врал ли сегодня Марк Спиридонович, когда, чокаясь с дочерью за ужином в «тесном семейном кругу», устроенным этой чертовой Лялькой, вдохновенно произнес:

— Ты не представляешь, Лялечка, как мы с твоей мамой были безумно влюблены друг в друга! — а потом, обернувшись к Зинаиде, интимно добавил: — Призна́юсь вам, с Людмилой Сергеевной связаны лучшие годы моей жизни.

Зинаида в очередной раз вспыхнула под пудрой и потупилась.

Обхохочешься с ними, честное слово! Затащившаяся от супергалантного и импозантного Марка Спиридоновича сватья вспыхивала, будто гимназистка, весь вечер, а почуявший запах легкой добычи донжуан не жалел красок, чтобы покорить сердце этой старой дуры. Нашел себе развлеченьице! После ужина, взяв курицу под локоток, матерый ловелас повел ее на лужайку, иллюминированную в честь дорогого гостя, где был накрыт стол для чаепития под звездным августовским небом. Здесь известный продюсер начал услаждать Зинаидин слух поэзией Серебряного века:

Август — астры, Август — звезды, Август — грозди Винограда, и рябины Ржавой — август… Месяц поздних поцелуев, Поздних роз и молний поздних! Ливней звездных — Август!..

Во дает! — прыснула со смеху Люся, наблюдая за Марком из распахнутого окна кухни и страшно досадуя, что не может сейчас обменяться впечатлениями с матерью и поприкалываться с ней вместе: «Хороша парочка — гусь с гагарочкой!»

Бабушка оказалась самой принципиальной. Напекла пирогов с капустой — в такой малости она не могла отказать любимой внучке, — попила сладенького чайку с теплым пирожком и, развязав фартук, уперлась ладонями в колени:

— Ну, пошла я. Пойду посплю, повяжу, тиливизир у себе посмотрю.

— Здрасьте, приехали! Ты что, не сядешь со всеми за стол?

— Как хошь, Люсинк, не желаю я с твоим цыганом знаться. Вот тебе и весь мой сказ.

— Можно подумать, я желаю! — вспылила Люся, с утра вся на нервах, злющая, как мегера. — Будь моя воля, я бы его и на порог не пустила! Это все твоя дорогая Лялечка!

В самом деле, сколько раз она умоляла Ляльку не звонить Марку, не встречаться, не приглашать его в дом, но та, зацикленная исключительно на своих деловых интересах — не из нежных же чувств к «дорогому папочке»? — последовательно гнула свою линию.

— Что ты дергаешься? — повторяла Лялька с нарастающим раздражением. — В конце концов, наши с отцом отношения тебя абсолютно не касаются.

Не касаются! Как же. И месяца не прошло, а он уже тут как тут. Явился не запылился. И этот его визит точно не последний: папочка с дочкой друг от друга в полном восторге. Ежу понятно, что Лялькины ласковые улыбочки и чмоканье отца в загорелую холеную щеку — всего лишь тонкая французская игра. Когда ей что-нибудь нужно, она умеет быть милашкой. МХАТ отдыхает! Но Марку-то что здесь надо? Вряд ли он так же заинтересован в Ляльке, как она в нем. Красивых молодых актрис сейчас пруд пруди, выбирай любую.

С другой стороны, Лялька — тоже далеко не последний человек. Так что всегда жадно стремившийся к успеху, славе, популярности Марк мог делать ставку на то, что вновь обретенная дочь — отличный шанс для дополнительного пиара. Вместе с ней можно лишний раз засветиться на тусовке, в глянцевом журнале или по ящику. Сегодня: знаменитая актриса Ольга Каширина с отцом — известным продюсером Марком Крыловым, завтра: знаменитый продюсер с дочерью — известной актрисой. Приемчик испытанный. Ради двойного пиара некоторые годами изображают сладкие супружеские парочки, хотя за кадром готовы вцепиться друг другу в глотку. Когда же наконец иссякнут силы разыгрывать лямур-тужур, бывшие примерные супруги, опять-таки ради пиара, начинают трясти грязным бельем так, что оторопь берет: совсем они ополоумели, что ли?

Исподтишка, краем глаза наблюдая за Марком, Люся весь вечер терялась в догадках, пытаясь понять мотивацию его поведения, однако к окончательному выводу так и не пришла. Ушлый хитрюга Марк нацепил на себя маску родственника, который после долгой разлуки безмерно счастлив очутиться среди близких людей. Вроде ему страшно интересно все-все-все, что произошло за время его вынужденного отсутствия. Трижды посетовал на то, что лишен удовольствия видеть дорогую Анну Григорьевну из-за ее высокого (как ему насвистела Лялька) давления. Расточал комплименты во все стороны, особенно в Люсину, что, естественно, было очень приятно, поскольку резко повышало ее рейтинг у Кашириных. Вот она, дура, и дрогнула: изменив первоначальному плану держаться абсолютно индифферентно: подай, прими и хватит с вас, — за чаем под луной немножко потрепалась с Марком на отвлеченные темы.

— А ты все такая же очаровательная, Лю! — коснувшись ее руки, вдруг шепнул он. — Недаром я когда-то потерял из-за тебя голову!

— Кончай заливать, Марк! — рассмеялась она.

— Напрасно ты иронизируешь, — прикинулся он обиженным, поднялся и вскоре откланялся.

Дочь-артистка (да еще какая!), насупленный Ростислав, под бдительным оком жены недобравший сегодня градус, и ковыляющая Зинаида — вредительница, своими каблучищами, как буренка копытами, перепахавшая весь газон, — отправились провожать Марка до его «лексуса», припаркованного на улице, у ворот. Люся проводила дорогого гостя только взглядом: Господи, неужели этот здоровенный дядька с четко обрисовавшимся после обильного застолья круглым пузцом и есть тот самый небесноглазый, стремительный мальчик, в котором когда-то заключался весь смысл ее жизни?

Загрузив посудомойку, она наспех протерла пол и удалилась к себе наверх, чтобы обмозговать кое-какие впечатления, сверить их с содержимым тайной папки и еще раз убедиться, что потеря головы была отнюдь не обоюдной, как это пытался представить Марк…

Надо же! На черно-белых фотографиях, разложенных под настольной лампой, К. Маркс в молодые годы выглядел не таким уж и неотразимым, каким сохранился в памяти. А все потому, что чересчур модничал — расклешенные джинсы, приталенная рубашка, грива волос и черные баки, что твой Пушкин. Одним словом — герой тридцатилетней давности.

Светловолосая девочка в простеньком сарафане, снятая возле белого каменного домика, смотрелась куда современнее… Кстати, классный был домик — обставленный на латышский, европейский манер, чистый, со всеми удобствами. А главное — пустой, без хозяев. Хозяин, Янис, вроде приятель Марка с Рижской киностудии, отправлялся всей семьей на съемки в теплый Крым и разрешил Марку на две недели воспользоваться своим бунгало в Майори, на берегу зверски холодного в тот год моря…

А вот та же юная девочка, в том же самом коротком сарафанчике, надутом парусом, кокетливо улыбается среди песчаных дюн. Куколка успела настолько исхудать в объятиях неутомимого возлюбленного, что, кажется, еще один порыв ветра, и хорошенький «освенцим» улетит. Мордочка — с кулачок. Но ужасно счастливая…

Видеоряд завершал снимок не в фокусе, сделанный по просьбе Марка кем-то из случайных прохожих. Единственный снимок, где они счастливы вдвоем. На площади перед Домским собором… Смешные.

Что ж, настала пора переходить к нарративу, к невесомой страничке письма, отправленного в прошлом веке из столицы Латвийской ССР…

Ах, моя Лю!

Признаюсь сразу: я тебя люблю. Иначе отчего я так томлюсь, скучаю и страдаю? Льет дождь, все пьянствуют по номерам, а я один как перст — я в номере не пью. Меж тем гастролям нет конца. Хотел рвануть к тебе. В Москву. На день-другой. Но главный режиссер взбесился, не отпустил меня. Он просто гад и старый шизофреник. Поэтому — лети ко мне! Я обещаю солнце. И Юрмалу вдвоем. Неделя без тебя, и мне хана! Клянусь, я спячу.

Прости, дальше — проза жизни. О деньгах не волнуйся. Деньги — всего лишь бренный металл. Позвони Додику. За ним должок. Я так скучаю без тебя, моя любимая, что приказываю: возьми билет на самолет. Домой к Додику не заходи. Бутерброд положил на тебя глаз. Зеленый глаз африканского крокодила. Он может съесть мою бедную Лю. Я не переживу. Договорись — у метро. Представил тебя с ним. У метро. Сердце больше не билось.

Навеки твой К. Маркс

Так что же двигало Марком, когда он писал эти строки? Действительно нежное, светлое чувство? Или страстное желание обладать? Понятно, что столь темпераментному парню требовалась подружка для занятий сексом, но ведь красавчик запросто мог уложить к себе в постель любую молодую актриску. Какие проблемы? Особенно если учесть нравы во время гастролей. Другое дело, что театральные подружки не стали бы в перерывах между любовными утехами восхищаться его умом и талантом, петь ему дифирамбы, а Марку это было необходимо. Недаром от письма веяло тоской, одиночеством, презрением к пьянствующим коллегам, с которыми он вынужден жить бок о бок в одной гостинице. Похоже, они его там здорово достали. Не раз и не два прошлись катком по больному самолюбию.

Влюбленной в него восторженной девчонке — на ее счастье или несчастье — до поры до времени было неизвестно, что в театре богатенького Марка недолюбливают, считают бездарью, блатной сыроежкой и страшно завидуют, как умеют завидовать только собратья по театру. Никто точно ничего не знал, но ходили слухи, что его папаша — член ЦК компартии Молдавии, дружок Леонида Ильича. Кое-кто из злопыхателей уверял, что слухи насчет папаши, скорее всего, распускает сам Марк — этого хлебом не корми, только дай покрасоваться, навести тень на плетень. Но все сходились в том, что, как ни крути, большая мохнатая лапа у Крылова, безусловно, имеется. Артисты с зарплатой восемьдесят рублей и концертной ставкой три рубля не гоняют на «жигулях», не живут в кооперативной квартире на Ленинском и не таскаются с бабами по дорогим ресторанам.

Эти сплетни дошли до Люси значительно позже, через полгода, может, через год после Прибалтики, однако, само собой разумеется, она не поверила злым языкам, клеветавшим на ее прекрасного, талантливого Мара. Стоило посмотреть в его чистые, как небо, глаза, и любые, даже самые неопровержимые факты казались гнусной ложью, наговором неудачников.

Конечно, в ту пору она была полной дурочкой, и если Марк страдал и скучал на прибалтийских гастролях, то она просто умирала без него. Получив письмо, тут же помчалась по лужам в автомат звонить Додику, хотя при других обстоятельствах ни за что не стала бы общаться с этим мерзким типом.

От встречи у метро Додик отказался. Ухмыляясь, процедил в телефон: «Пардон, барышня, я не езжу на метро. Даже не знаю, где оно находится», — и велел ждать его завтра в шесть часов вечера у входа в магазин «Березка».

Как ни замедляла Люся шаг, у нее так и не получилось прийти хоть на минуту позже назначенного времени: притащилась на пять минут раньше! В результате пришлось топтаться у «Березки» целых десять минут. Опаздывающий наверняка специально, Додик и место для встречи тоже выбрал нарочно, чтобы лишний раз унизить и поиздеваться: не очень-то приятно прогуливаться возле магазина, куда тебе путь заказан. Тут отоваривались продуктами иностранцы и те, кто работал за границей — дипломаты, внешторговцы и разные другие, в общем, все, у кого есть валюта и бесполосые чеки. Так рассказывал Марк. Еще он говорил, что при желании эти чеки можно купить, но торгуют ими дорого, не всякому по карману, и нелегально.

Скрипучий голос, от которого Люся вздрогнула, окликнул ее, когда она уже перепугалась, что Додик не явится совсем и поездка к Марку не состоится: на авиабилет до Риги она наскребла, а дальше-то что? Вдруг у Марка тоже нет денег?

— Я к вашим услугам, мисс.

— Здравствуйте.

Вместо того чтобы отдать деньги и разойтись в разные стороны, он смерил ее медленным, с ног до головы оценивающим взглядом, растянул лягушачий рот в нахальную улыбку и, кивнув — мол, пошли, — направился к дверям «Березки». Что оставалось делать? Не хватать же его за рукав?

За стеклянными дверями она еле сдержалась, чтобы не ахнуть, впервые в жизни увидев наяву, а не в кино, капиталистический магазин: фирменные коробки конфет, банки с икрой, яркие плитки шоколада, строй бутылок виски, вермута, джина, экспортной водки, разноцветные блоки американских сигарет. Да чего здесь только не было! Прямо глаза разбегались. Среди всех этих запретных яств она совсем стушевалась и, не решившись разгуливать там, где ей не положено, застыла возле кассы.

У Додика глаза не разбегались: он со скучающим видом завсегдатая прошелся туда-сюда, вернулся и вдруг, низко склонившись, так что Люся отчетливо различила запах мятной жвачки, зашептал ей в щеку:

— Что тебе купить? Проси что хочешь.

— Не на… — испуганно попятилась она и затрясла головой: — Нет, спасибо!

— Так уж и нет? — скривились в ухмылке его мерзкие губы. — О’кей. — И он опять пошел бродить по магазину.

Прищурившись брезгливо, будто в сельпо покупал пол-литра, долго выбирал шотландское виски, взял два блока сигарет «Мальборо», конфеты, в общем, набрал полный пакет. Один такой пакет с матрешками стоил у спекулянтов три рубля!

На улице у Люси опять не повернулся язык сказать: «Давайте деньги, и я пошла». Сразу потребовать их показалось как-то неудобно, а потом она вообще перепугалась: молча уставившийся на нее, будто лунатик, жующий жвачку Бутерброд с заметно косившим вблизи правым глазом здорово смахивал на самого настоящего психа ненормального. Лучше было с ним не задираться.

Только она успела об этом подумать, как он очнулся, перекинул у нее перед носом пакет из руки в руку и вытащил из внутреннего кармана пиджака толстый конверт. Протянул и со смешком отдернул руку.

— Может, все-таки поднимемся ко мне? Зачем тебе этот жалкий актеришка? Не езди к нему. Оставайся со мной. Не пожалеешь.

До нее не сразу дошел смысл его слов, но, когда она поняла, что предлагает ей Додик, ее охватило неукротимое бешенство, точно такое, как в последнее время при ссорах с матерью.

— Марк не актеришка! — закричала она, не думая о том, что вокруг полно людей, да еще и иностранцев. — Он настоящий, талантливый актер! А вы… вы… — «ничтожество!» она не успела выкрикнуть, потому что Додик расхохотался прямо ей в лицо:

— О-о-ох-ох-ох! Какая цаца! — сунул конверт с деньгами и ушел.

В голубом конверте оказалась уйма денег — шестьсот рублей! Таких денег Люся никогда и в руках не держала, и поэтому, пока ехала в метро и на автобусе, думала только о том, как бы их не вытащили: всю дорогу крепко сжимала сумку под мышкой и старательно отгоняла мысли о Додике, чтобы не рассвирепеть и не потерять бдительность. Только дома, когда деньги были надежно до завтра спрятаны под тюфяк, она дала выход негодованию: «Мерзавец! Сволочь! Подлец! Свинья!» — и поклялась, что никогда в жизни, что бы ни случилось, не будет иметь с Додиком никаких дел. Даже если Марк очень попросит. Но он не попросит. Узнает, что предлагала ей эта свинья, так называемый приятель, и навсегда перестанет с ним общаться.

Глава десятая

Здоровеньки булы! Здравствуй, моя драгоценная Лю!

Ночь без тебя — ад. Шарю руками. Скрежещу зубами. Крым, зима — бред. Захолустье. Провинция. Снег, дождь. Голод, холод. Море — мгла. Дубленка не сохнет. Лангет с рожками. Дом культуры. Пролетарии, матросы, пионеры, бабки-дедки. Пять рядов. Конферанс, стихи, шутки-прибаутки. Халтура. Тошнит. Сны — только ты. Впереди — Одесса. А там — ту-ту! — Кишинев. Родина-мать зовет. Ой, как! Мама. Бабушка. Тепло, поцелуи, вино, мамалыга со шкварками. Счастье. Полсчастья. Счастье — ты. Твое тело, волосы, ресницы. Дрожащие ресницы, полузакрытые глаза. Грандиозная грудь. Хочу, сейчас же. Со всех сторон. Ночь. День. Сутки. Год. Век. В гуцульской шапке. Голенькая Лю в шапке! До томных глаз. Всё. Я в полной боевой готовности. Боюсь, вздрючу сейчас хохлушку-почтмейстера. Ошибся. Дивчина орет на чистом русском: обед! Закрываемся!

Сладкая моя, вкусная моя, сексуальная моя, не изменяй мне, пожалей, дождись своего озабоченного, несчастного К. Маркса.

P.S. Звякни Бутерброду. Он ждет игрушку. Прости. Он гад. Не спорю. Но надо.

Затянувшаяся зима вроде кончалась, но нескольких шагов от подъезда до машины оказалось достаточно, чтобы ощутить все ее коварство: холод лютый.

Порывистый встречный ветер гнал по Ленинскому колючую поземку, снег стучал в лобовое стекло, и «дворники» с ним не справлялись. Пожилой таксист плелся еле-еле, не рискуя гнать вслепую по обледеневшей дороге, вчера оттаявшей на обманчивом солнце, а сегодня снова застывшей, как каток в парке культуры и отдыха. Люся водителя не торопила, хотя явно опаздывала. Ничего, пусть Крокодил померзнет! Ему полезно. Поменьше будет выступать не по делу.

С высоко поднятым воротником коричневой дубленки и по моде без шапки, Додик прятал подбородок в мохеровый шарф, перетаптывался с ноги на ногу, и вся его длинная фигура выражала предельное нетерпение.

«Так тебе, гад, и надо!» — со злорадством подумала Люся, попросила таксиста подождать и не спеша, чтобы не поскользнуться и не грохнуть «игрушку» — купленную Марком в Новгородской области и отреставрированную Пименом старинную икону, упакованную в коробку из-под мужских зимних сапог, — направилась через площадку для машин к околевшему от холода Бутерброду.

— Привет, Додик! Вот, получите. Носите на здоровье, — улыбнулась она и отступила на шаг, чтобы красноухой и красноносой страхолюдине было удобнее окидывать ее оценивающим взглядом.

— Неплохо смотритесь, мисс, — ухмыльнулся Додик, кажется, по достоинству оценив ее австрийские замшевые сапоги фирмы «Габор», серую канадскую дубленку и гэдээровский красный вязаный комплект — шарф, перчатки и шапочку.

— Стараемся, — повела глазками Люся.

— Итак, Красная Шапочка временно свободна? — Сизые, скрюченные от мороза пальцы коснулись ее шарфа. — Может, скоротаем вечерок, пока наш великий артист скитается по городам и весям?

Пусть бы заигрывал и делал намеки — да наплевать! Но пренебрежения к Марку Люся простить ему не могла. Какая же все-таки зараза! Приятель называется! Однако свое праведное негодование она оставила при себе, пропела, как ни в чем не бывало:

— Почему скитается? Марк обожает свою новую работу в Москонцерте, всякие поездки, гастроли… Естественно, я без него безумно скучаю, но мне нравится, что он такой. Настоящий мужчина! Энергичный, творческий… — Восторженной скороговоркой она привела еще тридцать три несомненных достоинства Марка и деловито вскинула руку. Крохотные стрелки на изящных золотых часиках показывали половину третьего. — Сейчас Марк как раз на пути в Ялту. Оттуда в Симферополь, потом в Одессу… У него большое турне по южным городам с программой «День советской поэзии», — с важным видом добавила она и, чтобы окончательно поставить самодовольную Лягушку на место, еще раз взглянула на часы. — Ах, извините, сэр, я с вами совсем заболталась! Пардон, меня ждет тачка.

Что интересно, на этот раз никакого неприятного осадка после встречи с Додиком у нее не было. Наоборот, она торжествовала победу: наконец-то удалось поставить его на место! Как следует утереть нос!

А весь секрет — в самоощущении, радовалась Люся, усаживаясь в такси рядом с водителем. Если ты одета во все фирменное и тебя любит потрясающий мужчина, то пошлости отскакивают как мячик. И тебя абсолютно не волнует, что у таксиста недовольная физиономия. Таксисты вечно недовольны, сколько им ни посули.

— На Сретенку, пожалуйста, — сказала она, а на сердитое бурчание: «Сначала говорила в Ростокино, теперь на Сретенку», — спокойно возразила: — Это же по дороге. Если подождете меня там, я заплачу вам за простой.

— И долго тебя ждать?

— А почему вы мне тыкаете?.. Не надо меня ждать!

Больше она не произнесла ни слова. Напротив кинотеатра «Уран» протянула таксисту три рубля и громко хлопнула дверцей…

Простой обошелся бы ой как дорого: минут двадцать она блуждала между грязными сугробами по дворам скользкого горбатого переулка в поисках дома четыре, строение восемь, и никак не могла отыскать даже сам дом под номером четыре. Отчаявшись, сняла перчатки, вытащила из сумки блокнот с адресом и перелистала странички мгновенно замерзшими пальцами: вроде все правильно. Если только Марк не перепутал адрес или она что-то недослышала: междугородная связь работает отвратительно — в трубке трещит, хрипит. Скорее всего, так и было. Как-то не верилось, что в одном из этих облезлых домов с гигантскими сосульками вместо водосточных труб и наверняка протекавшими в верхних квартирах потолками проживает какой-нибудь богатый коллекционер. Хотя всякое бывает. Иногда дом — смотреть страшно, подъезд кошмарный, дверь в квартиру — одни клочья, а войдешь: Клондайк! Картины, фарфор, Фаберже, в потертых бархатных коробочках такие камешки в золоте или платине, что дух захватывает. Вполне возможно, что и здесь был тот самый случай. Тем более что женщину, распродающую антик, звали Софья Эдуардовна Барам, а как говорит Нюша, «евреи, они все богатые. Потому мужики ихние водку не пьют, а что ни заработают, все в дом тащат, в се́мью».

Фыркнув от смеха: мать скажет — как припечатает! — Люся подняла воротник, надвинула шапку на брови и решительно возобновила поиски строения номер восемь. Не может же она не выполнить просьбу Мара! Ведь он вчера специально звонил, сказал, что родственники знакомого его приятеля отваливают на историческую родину, срочно распродают все цацки-шмацки, и просил быстренько смотаться к ним на Сретенку. А раз срочно, азартно добавил он, значит, граждане, отъезжающие в Израиль, не будут цепляться за свои бибихи. «Ты, главное, Лю, не стесняйся. Торгуйся до последнего!»

Торговаться у нее никогда особенно не получалось, а сегодня она еще и забыла взять лупу. Как торговаться, если невозможно проверить клеймо на старинном золотом или серебряном изделии?

Где же этот чертов дом? Шмыгающий по дворам замерзший народ отмахивался от нее варежками кто налево, кто направо. Наконец попалась разговорчивая бабка, которая выгуливала мальчика в цигейковой шубке, ковырявшего пластмассовой лопаткой глыбу льда. Авторитетно заявив, что четвертый дом — по другую сторону Сретенки, бабка принялась подробно растолковывать, как туда пройти.

— Бабушка Р-р-раиса Р-р-романовна, ты говор-р-ришь непр-р-равильно, — вдруг подал голос внук. Очевидно, мальчик только что освоил букву «р» и очень этим гордился. — В четвер-р-ртом доме, стр-р-роение восемь, живет мой др-р-руг Андр-р-рей. Пр-р-ройдемте! — скомандовал он и, взяв Люсю за руку, вывел ее через низкую арку в тот двор, откуда она только что пришла.

— Вон он, ваш подъезд! — лопаткой указал малыш. — Дверь скр-р-рипучая откр-р-рыта.

— Спасибо тебе большое.

— На здор-р-ровье!

Из двери нараспашку тянуло ремонтом и кислыми щами. Соскобливших краску и побелку жэковских маляров, видимо, перебросили на другой объект, и они дружно смотались, оставив после себя тучи желто-зеленой трухи, козлы, сломанные мастерки, скребки, палки с ржавыми гвоздями. Вот как хочешь, так и поднимайся на третий этаж!

Не успела она отряхнуться и оглядеться на последнем, третьем этаже, как из ближайшей двери вывалилась тетка с помойным ведром. От неожиданности тетка застыла во всей своей красе: ситцевый халат поверх тренировочного костюма, кроличий треух на пергидролевых кудрях и валенки.

— А-а-а, к евреям на ярмарку?.. Ну, давай, заходи, вторая комната направо. У нее там открыто… Бесценных тебе покупочек! — крикнула тетка уже с лестницы и с хохотом понеслась дальше: — Ха-ха-ха!.. Ой, не могу! Держите меня…

Вторая комната направо в уходящем вдаль коммунальном коридоре выглядела как после бомбежки или землетрясения: треснутые стекла в облупленных рамах, белая пыль штукатурки, рваные дыры в засаленных обоях. В дальнем углу были сложены узлы из застиранных байковых одеялок и вигоневых платков, солдатские котомки и древние советские чемоданы — вполне подходящий реквизит для спектакля о блокаде и эвакуации. Под лампочкой на шнуре, склонив седую голову на бок, похрапывала на табуретке крошечная старушонка. Перед ней на рыжем выщербленном паркете выстроились в ряд сильно б/у кастрюльки, сковородки, суповые тарелки, чугунный утюг… Старуха почесалась во сне, зевнула и проснулась.

— Здравствуйте, Софья Эдуардовна. Я от Лёни Мельника.

— От Лё-ни Мель-ника? — вылупилась хозяйка. Ясно, что ни о каком Мельнике она и слыхом не слыхивала, но это не помешало ей тут же радостно ощерить беззубый рот: — О, если от Лёни, тогда уже выбирайте, что хочете!

Попрощаться сразу было как-то неловко, поэтому Люся медленно прошлась туда-сюда вдоль «прилавка» с утильсырьем и из чистой вежливости приценилась к утюгу.

Старуха подхватила утюг и прижала к груди — вроде она ни за какие деньги не расстанется с ним.

— О! Это раритет! Бесценная вещь! — закатив глаза, сообщила она. Заметив, что покупательница не разделяет ее восторга, задумалась и в сомнении повела плечом под драным самовязом: — Ну, за рубель отдам.

— А сколько стоит ваш китайский поднос с птичками? — уже еле сдерживая смех, поинтересовалась Люся.

— О! Это бесценная вещь! — Коммерсантка опять закатила глаза, а когда снова взглянула на Люсю, пробуравила взглядом насквозь. — Десять?.. Пять?.. Даете три и сразу забираете.

— Нет, спасибо… А вазочка сколько?

— О! Это бесценная вещь!.. Редкое производство. Гусь-Хрустальный!

Конечно, бабка была не промах — изо всех сил старалась сбыть свой помоечный скарб, но Люсе сделалось ее жалко — видно же, в какой нищете человек прожил всю свою долгую жизнь! — и одну «бесценную вещь» она все-таки приобрела. За рубль пятьдесят. Вышла на Сретенку и, отыскав урну, бросила туда завернутую в обрывок «Вечерки» липкую сахарницу под хрусталь.

На троллейбусе ехать не хотелось: с пересадкой, долго, холодно, — таксисты надоели до смерти, и она поймала частника.

— До Ростокина довезете?

— Садитесь.

На заднем сиденье чистеньких «жигулей» с мягкими чехлами и включенной печкой Люся расстегнула дубленку и взглянула на часы. Полшестого? Отлично. Обещала в шесть, в шесть и приедет. Даже раньше. Тут недалеко. По прямой.

А все, между прочим, благодаря Марку! — с гордостью подумала она. Если бы не Марк, жила бы сейчас мать на краю Москвы. В комнате с подселением и без телефона. Сколько было рыданий, сколько переживаний после того, как в поганом продажном учреждении под названием рай-с-полком (как произносит Нюша) вместо ордера на долгожданную однокомнатную квартиру матери пытались всучить ордер на комнату: дескать, вы, гражданка, жили на шести метрах, мы же даем вам на двоих с дочерью целых восемнадцать. Скажите спасибо!

К счастью, мать в тот день оказалась без паспорта, и в дело успел вмешаться Марк. Сначала сам наведался в этот рай для тех, кто там шурует, с финскими конфетами и билетами в Дом кино, надеясь обаять исполкомовских мадам, потом поехал к ним вместе с приятелем — народным артистом республики. Однако честные и глубоко принципиальные работницы исполкома только ухмылялись: «Нам что народные артисты, что рабочий класс — все едино!» Дураку понятно: они ждали взятку. Но Марк так на них разозлился, что сказал: фиг им! — и подключил отца. Спиридон Петрович позвонил из Кишинева в Москву кому надо, и те же самые «принципиальные» мадам, которые простого человека вроде Нюши в упор не видят, сто раз сказали ей «спасибо» и «пожалуйста», выписывая ордер на однокомнатную квартиру с кухней девять метров в двенадцатиэтажной башне, в уже обжитом районе. Правда, квартира оказалась за выездом, грязная, и пришлось делать ремонт, зато с телефоном, с балконом, на третьем этаже и всего в нескольких остановках от метро.

С тех пор Нюша прониклась к Марку некоторым уважением. В знак благодарности каждый раз к Новому году и дню рождения вяжет ему узорчатые носки из чистой шерсти. Чудна́я! Зачем, спрашивается, Марку шерстяные носки? Куда он в них отправится? К Любимову на премьеру или в Дом актера?.. Но пусть уж лучше мать вяжет, это, говорят, успокаивает нервы, чем ругается с порога, как раньше: «Дура ты, Люсинка, ой, дура! Поматросит тебе твой цыган молдаванский и бросит! Помяни мое материнское слово!» И объяснять ей, что никакой Марк не цыган — мать у него молдаванка, а отец русский, только с Украины, — бесполезно. Нюша лишь отмахивается: мол, знаем мы их!

На горе за Яузой и виадуком показалось заснеженное Ростокино, и Люся невольно сморщилась. Не любила она этот район и, если бы ей пришлось выбирать, то никогда не согласилась бы здесь жить. Только, к счастью, ей здесь не жить, а матери удобно: до железнодорожного депо, до работы, всего двадцать минут на автобусе. До-воль-на-я! Еду, говорит, теперича, как барыня — в тепле. Куды лучше-то, чем пешкодралом по морозу! Мага́зины обратно же кругом: хошь колбаски чайной, хошь трески, хошь суповой набор. Словом, никакой ностальгии у матери нет.

В прошлую жизнь Люся тоже не хотела бы вернуться, однако часто вспоминает солнечный утренний лес, где она, маленькая, знала в лицо каждую травинку, каждый цветочек, каждую поспевающую земляничку. Вспоминает она и изумрудное болотце с фиалками, и теплые вечера за открытым в палисадник окошком, запах сирени, жасмина.

С Ростокином, наоборот, были связаны самые неприятные, грубые воспоминания: раз в неделю обязательно Нюша везла ее на автобусе, а от остановки тащила за руку в общественную баню. Баню Люся ненавидела. Кроме невыносимой жары не давало дышать чувство стыда — за себя, вынужденную по приказу матери снимать трусики, за мать, не стеснявшуюся перед ней раздеваться догола, за других женщин, безобразных в своей наготе. Обрюзгшие седые старухи с жидкими распущенными волосами, наклонившиеся над шайкой, походили на чудовищных животных из страшного сна, вызывали страх, омерзение, тошноту… А мать в бане блаженствовала! Ошпаривала каменную лавку водой из шайки и, намылив жесткую волокнистую мочалку коричневым вонючим мылом, начинала с остервенением сдирать кожу и с себя, и с глотающей слезы дочери…

Запах пирожков она ощутила еще на лестнице, дала себе слово, что съест не больше одного, и вот уже умяла две штуки, и это не считая студня, рыбы под маринадом и трех кусков селедки. Какой-то кошмар!

— Люсинк, ну съешь еще пирожка-то, — тем временем настойчиво угощала Нюша, наготовившая к ее приезду столько еды, что хватило бы, как говорится, на Маланьину свадьбу. Один поднос с пышными румяными пирожками, накрытый полотенцем, чтобы не простыли, занимал половину кухонного стола.

— Мам, честное слово, я приезжала бы к тебе чаще, если бы наше с тобой общение проходило за чайком-кофейком с чем-нибудь сладеньким. Чуть-чуть, и достаточно. Зачем ты опять столько всего наваяла? Рыбы — трехлитровую кастрюлю, студня — полхолодильника. Наверное, целую неделю потратила на очереди и готовку, а мне после твоего угощения теперь придется неделю голодать.

— Ничего-ничего! Домой с собой заберешь. Будешь своего кормить.

Несмотря на то что Нюша стала относиться к Марку вроде бы получше, она по-прежнему никогда не называла его по имени, только свой, твой или он. Иногда это раздражало, иногда смешило, в зависимости от настроения. Пока что, до проповедей и нравоучений, настроение было нормальным.

— Мой вернется не раньше, чем дней через десять. Так что спасибо большое, но я ничего не возьму. Он после гастролей собирается к родителям, в Кишинев. У Спиридона Петровича юбилей — семьдесят лет. Марк говорит, будут гулять дня три-четыре, не меньше. Сначала банкет в ресторане человек на двести…

— Да что ты! — всплеснув руками, перебила потрясенная Нюша. — Неужто он вправду такой большой человек? Кем он работает-то, Люсинк, ты хоть узнала?

— Кем точно, не знаю. Но точно в обкоме партии… Еще будут праздновать дома, с родственниками. После поедут к бабушке в Тирасполь. Она у них уже совсем старая — девяносто лет, сама на праздник приехать не может…

— Знать, уважают они ее, раз к ей едут, — посчитала необходимым вставить Нюша, явно намекая на то, что ее саму уважают недостаточно. — А она чья ж мать-то — матерна или отцова?

— Сейчас, подожди минутку. Пойду вымою руки после селедки, — вскочила Люся.

Зря она завела этот разговор! Теперь мать обязательно спросит с ехидством: а тебе чего ж на юбилей-то не позвали? А если не с ехидством, то с обидой.

По правде сказать, Люся и сама обижалась на родителей Марка. Почему, в самом деле, ее не пригласили в Кишинев? Могли бы и пригласить. Пусть она их сыну официально не жена, но они с Марком живут вместе уже полтора года, и она выполняет все обязанности жены и хозяйки: стоит по очередям, таскает сумки с Черемушкинского рынка, готовит, стирает, гладит рубашки. В доме — ни одной грязной вещи, на мебели — ни пылинки. Холодильник никогда не бывает пустым. На обед — первое, второе, третье. Чем она им не угодила? Хотя, конечно, могло быть и так, что родители Марка вообще не знают о ее существовании…

Любовь к чистоте и порядку она, безусловно, унаследовала от Нюши. Крохотный совмещенный Нюшин санузел, как всегда, был надраен до блеска. Новый белый кафель, раковина, унитаз, ванна — все сверкало, а вафельное полотенце прямо-таки похрустывало в руках. И все-таки, чтобы выглядеть красиво, Нюшиной ванной комнате не хватало ярких пятен — махровых импортных полотенец, пестрого пушистого коврика, цветной клеенки, флаконов с хорошим шампунем, розового круглого мыла. Но матери что ни подаришь, она все тут же припрятывает в «галдероп». Да и со вкусом у нее напряженка. На кухне линолеум голубой — занавески зеленые. Комната похожа на дешевую мебельную комиссионку. Мать затолкала туда чуть ли не всю мебель из идущей на слом Еремевниной дачи.

Заболоцкие по доброте душевной предложили: берите, Анна Григорьевна, все что нужно, — а Нюша и рада стараться! Перетаскала через дорогу, перевозила частями на тачке неподъемный гардероб, дубовый стол с террасы, венские стулья, черный кожаный диван с высокой спинкой, громадный буфет. Не побрезговала даже кроватью, на которой лежала мертвая старуха-самоубийца. Как она может спать на этой кровати? Бр-р-р!..

— Мам, а Елена Осиповна тебе не звонила? Как она там? Поправилась или еще болеет?

— Ох, болеет! — с грустным вздохом откликнулась мать и, выключив воду над раковиной, где уже домывала с содой тарелки — ни секунды не отдохнет! — подсела к столу. — Боится, как бы не рак. Аппетита вовсе нету, ничего, сказала, кушать не хочет. Похудела, говорит, за месяц на восемь кило, и голова у ей очень кружится. Юрий-то Борисыч по всем врачам ее возил, а толку чуть. Всё разное говорят. Ты б ей, Люсинк, позвонила. Все ж таки она тебе маленькую как хорошо привечала. Не приведи Господи, помрет… — Нюша всхлипнула, размазала ладонями слезы по щекам и начала собирать чай. — Так ты, дочк, мене не дорассказала, бабка-то эта чья у них будет?

— Не знаю.

— Небось, отцова, — не унималась Нюша. — Ежели ей уже девяносто годов стукнуло. Ты, кажись, говорила, что сама-то мать еще молодая. А отцу семьдесят будет. Стало быть, отцова. Он, значит, большим партийным начальником работает, а мать кем?

— Ты какую мать имеешь в виду? Если мать Марка, то по специальности она учительница литературы, но давно не работает. С тех пор, как вышла замуж.

— Чего ты злишься-то? Уж и спросить про их, что ль, нельзя? — рассердилась Нюша и громко захлопала тугими дверцами советских кухонных полок, откуда выставляла на стол варенье, сахар, мед, печенье, вафли, конфеты. — Выходит, это у них в дому такое заведение, чтоб бабам-то не работать?

Сейчас начнутся упреки по поводу работы! — испуганно подумала Люся и поспешила перевести разговор в другое русло: поинтересовалась, не встречала ли мать кого-нибудь из бывших соседей.

— А то как же! У нас на станции многие встречаются. Которые на работу на электричке ездиют, — охотно отозвалась Нюша, сняла с большого заварочного чайника колпак и стала разливать заварку в знакомые с детства бокалы, хотя Марк подарил ей на новоселье очень красивый, кремовый с золотом, немецкий чайный сервиз на шесть персон. — Марь Ляксевну тут как-то видала. Еще толще сделалась, прям вся задыхается. К Вовке своему ехала, близнецов его нянчить. Ловкачи эти Лаптевы, прости Господи! Умеют жить, ничего не скажешь! За один-то дом сразу две двухкомнатные получили. Бабку Михал Василичеву из деревни ухитрились к себе прописать, да еще и Вовку вовремя женили. Какую-то Нельку из Тарасовки он взял. А у той уж живот был наготове. Знать, Вовка шибко старался, чтоб площади поболе получить, сразу двойню ей заделал! — беззлобно засмеялась мать и, вздохнув, с укоризной покачала головой. — Кажись, все сообразили разумники, так нет, теперича жалятся: сил, Нюшенька, моих больше нет! В гроб меня эти близнецы уложат!.. Нелька ихняя на работу подалась, а Марь Ляксевну с близнецами сидеть наладила. С двумя-то мальчишками, с годовалыми! Тут и здоровый с ног собьется за ними бегать, а эта шаг шагнет и запыхтит, как паровоз. Нелька, говорит, такая им стерва попалась: с работы явится и на софу — хоккей глядеть, а Вовка пеленки и ползунки до ночи полощет.

— Так ему, дураку, и надо! — хмыкнула Люся, никак не ожидая, что этим своим презрительным замечанием спровоцирует мать на нравоучения. Впрочем, если человек только и ждет, к чему бы прицепиться, то повод найдется всегда.

— Может, он и дурак, а диплом все ж таки получил! В почтовом ящике анженером нынче работает. Марь Ляксевна про тебе спрашивает: где, мол, твоя Люсенька учится, где работает? А мне и сказать-то ей нечего. Дома, говорю, сидит, бульон с фрикадельками своему артисту варит.

— Ты ведь так не сказала ей, правда? Для чего же ты говоришь об этом мне? Поссориться очень хочется?

— Ясное дело, что не сказала. Еще я позориться перед ей стану, что дочь у мене не желает ни учиться, ни работать. Срамота!

— Ну зачем ты так? Ты же знаешь, как я любила свою работу на телевидении, — спокойно возразила Люся и ласково погладила шершавую материнскую руку. — Но если работать, нормальной семейной жизни не получается. Честное слово. Марк утром дома, а мне в восемь надо убегать, вечером прибегу — он уже ушел в театр… или, теперь вот, на концерт. В выходные он, как правило, тоже занят.

Ласка на Нюшу подействовала: колючие карие глазки потеплели, и она заговорила уже совсем иным, по-матерински дружелюбным тоном:

— Как же другие-то, дочк, управляются? Чай, не он один по вечерам работает. Ты бы, Люсинк, хотя б об пенсии своей подумала.

— Ой, мам, не смеши меня! Какая пенсия? Ты, наверное, забыла, что мне только двадцать лет! — рассмеялась Люся, и это было непростительной ошибкой.

Малограмотная, мать всегда болезненно реагировала на любое ироническое замечание в свой адрес, а теперь, постоянно ревнуя к Марку, — и подавно. Отставив бокал с недопитым чаем, Нюша сердито нахохлилась, отвернулась, но можно было не сомневаться: через секунду она обернется, скажет с издевкой: «Ишь, какая умная выискалась!» — и заведется с пол-оборота.

— Вот ты говоришь, что другие как-то управляются, — снова выдавила ласковую улыбку Люся, что далось ей уже не без труда: терпение заканчивалось, — но, поверь мне, далеко не все. Многие расходятся через полгода или даже через месяц. Среди актеров это вообще обычное дело. А я не хочу расходиться с Марком. Во-первых, я его очень люблю, а во-вторых, знаешь, как мне с ним интересно! Мы постоянно ходим в театр, на премьеры, на просмотры в Дом кино, на разные творческие вечера… А сколько новых замечательных книжек я прочитала благодаря Марку! Да я…

Она хотела было признаться, что благодаря Марку избавилась от половины своих комплексов, стала совсем другим человеком, научилась грамотно, почти без просторечий говорить, но вовремя остановилась — мать и без того обиженно насупилась: «А со мной, значит, тебе уж и неинтересно?»

С одной стороны, ее можно было понять, но с другой — и она должна была понимать, что дочь уже выросла и у нее теперь другие интересы. Невозможно же всю жизнь сидеть возле материнской юбки и довольствоваться разговорами о погоде, соседях и ценах в магазинах!

— Мам, кончай ты злиться на Марка. По-моему, любой мужчина, если, конечно, он в состоянии обеспечить семью, был бы рад, чтобы его жена не работала, а посвятила себя семье, дому. Что в этом плохого?

— Плохого? — с сарказмом повторила упрямая и глухая к любым аргументам Нюша. — А то плохого, что он жениться на тебе не хочет! Нету у тебе никакой семьи!

— Откуда ты знаешь, чего он хочет, а чего не хочет?!

— Ты давай не больно-то на мене ори! — стукнула ладонью по столу распалившаяся мать. — Интересно ей с им! — издевательски передразнила она. — Купил он тебе за тряпки, вот я что думаю!

— Ого, так ты, оказывается, еще и думать умеешь? Надо же! — иронически фыркнула Люся, неспешно поднялась из-за стола и, гордо вскинув голову, направилась в прихожую. Но нервы сдали, и, надевая дубленку и не попадая в рукав, она не выдержала, закричала: — Да ты просто не понимаешь, что такое любовь! Потому что тебя никто не любил и ты никого не любила!.. А если ты такая альтруистка, что ж ты не отказалась от этой квартиры, которую выбил тебе Марк? Ехала бы в комнату с подселением!

— Из-за тебя, дурочки, и не отказалась. Чтоб после тебе было где жить, — вдруг спокойно заявила Нюша, очевидно, ни капельки не сомневаясь в своем страшном предсказании, и Люся взвизгнула, истерически, сама себя не узнавая:

— Ноги моей здесь больше не будет! Никогда!..

— Люсинка, погоди, не уходи! Прости, дочк! Погорячилась я!.. Стюдню хоть возьми! — Срывающийся от слез голос сверху уже ничего не мог исправить: Люся бежала вниз по лестнице со всех ног. Как от чумы.

Таксист высадил ее на Октябрьской — ему, видите ли, надо в парк. В троллейбусе с морозными узорами на стеклах и ледяным сиденьем она совершенно закоченела, а когда вышла на своей остановке, возле универмага «Москва», под дубленку залетел холодный ветер, разгулявшийся на широком Ленинском проспекте. На углу проклятый ветер с такой злостью ударил в лицо острой, колючей снежной крупой, что из глаз брызнули слезы. Уже давно бывшие наготове.

Никому она не нужна! И никто ее по-настоящему не любит! Ни Марк, бросивший ее одну в Москве почти на месяц, ни безжалостная Нюша. Если бы Нюша ее любила, то не стала бы так мучить. Нормальная мать должна жалеть, помогать, давать умные, дельные советы, а тут — лишь агрессивное непонимание. Мозгов у нее, что ли, не хватает, чтобы не ссориться? Как она не боится, что в конце концов может остаться совсем одна? Ведь когда-нибудь терпение лопнет и, насмерть обидевшись, ее «Люсинка» перестанет звонить и приезжать.

Не перестанет! В том-то и беда, что она по-прежнему любит мать, поэтому и жалеет ее, забывает все ссоры, прощает скандалы и примчится по первому же зову… Чтоб прикинувшаяся больной Нюша снова поизмывалась над ней.

«Пусть только попробует!» — в темной метели проходного двора шепотом пригрозила Люся и, вытерев нос мокрой перчаткой, опять громко всхлипнула: что толку от ее угроз? Сколько раз она клялась, что не поедет больше к матери, но проходила неделя, и ее опять как магнитом тянуло в это чертово Ростокино. Запрятав обиду поглубже, она первой звонила матери, правда, всегда отзывавшейся так радостно, словно они и не ссорились вовсе, покупала подарки, конфеты либо клала в конверт рублей пятнадцать-двадцать и неслась через весь город со счастливой надеждой в душе, что на этот раз все будет по-хорошему, по-доброму. Заканчивалось чаще всего слезами. Как сегодня. Только сегодня утешить ее, сказать: «Ерунда, не бери в голову, мой папахен тоже вечно перепиливает меня на куски, учит жизни», — зацеловать, закружить в объятиях было некому.

Где-то там, далеко, где не метет пурга и не кусается ледяной ветер, с горечью подумала она, Марк отлично проводит время в веселой актерской компании. Ужинает в ресторане с друзьями, угощает поклонниц шампанским. Травит им столичные анекдоты, и провинциалки хохочут не переставая. Вокруг него вечно крутятся девчонки — надеются заполучить неженатого красавца.

В каком-то смысле Нюша, конечно, была права. Штамп в паспорте, безусловно, не гарантия любви, но если бы этот штамп был, то Марк, не посрамив высокого морального облика советского артиста, как выражается их администратор Гриша, спокойно мог бы взять жену с собой на гастроли. На законных правах они жили бы в одном номере, вместе гуляли по незнакомым городам, вместе поехали бы в Кишинев. И сейчас ей не было бы так одиноко, хоть волком вой! Но что поделаешь, если Марк дважды был неудачно женат и теперь боится свадьбы как огня? Не потащишь же его в загс насильно?

Вроде рассуждала она правильно, только от этого не становилось легче. Тем более что впереди ждала пустая квартира, одинокая ночь и горькие слезы, стоит только вспомнить: «Знать, не больно-то он тебе любит, раз не пригласил к отцу на праздник!»

В прихожей горел свет. Забыла, бывает. Заплаканная, замерзшая, она скинула дубленку на стул, в раздражении еле стащила узкие сапоги и, хотя всю дорогу мечтала броситься дома на диван и выплакаться в подушку, заставила себя пойти в ванную. Пятнадцать минут в горячей ванне с «Бадузаном», чашка кофе, немного коньяка, магнитофон с Армстронгом — вот то, что ей сейчас необходимо, чтобы согреться и спастись от хандры.

Трубы загудели, кран с горячей водой взорвался и, плюнув кипятком, выдал тонкую струйку воды. Все правильно. Девять часов. По телевизору началась программа «Время» — про великие стройки коммунизма и возросшие за пятилетку надои молока, — и народ перед фильмом в девять тридцать рванул мыться и стирать.

Толкнув дверь в комнату, она ахнула и в счастливом оцепенении застыла на пороге: на журнальном столе горели свечи, их огоньки отражались в хрустальных бокалах, золотили южный виноград и груши, а на разложенном диване, широко раскинув руки, улыбался во сне Марк… Мар, Марусечка, любимый.

Рядом с ним она мгновенно согрелась: он был таким горячим! А она, мигом скинувшая одежду, вероятно, такой ледяной, что Мар повернулся на бок и, сердито натянув одеяло на плечо, пробурчал во сне: «Холодно!»

— И мне без тебя холодно, мой любимый, мой прекрасный, — прошептала Люся, прижавшись всем телом к жаркой мускулистой спине и целуя мохнатый затылок.

— Обещай, что это не сон, — пробормотал Мар, уже тихонько посмеиваясь, а когда ее рука стала более требовательной и настойчивой, застонал: — О, сколько раз ты обманывала меня в эротичных сновидениях, коварная девчонка… распалишь во мне костер желаний и исчезнешь… Но сегодня у тебя этот номер не пройдет! — Разом перевернувшись, он навис, упал и шепнул прямо в губы: — Ну, здравствуй, моя драгоценная… ложись-ка для начала на животик…

Свечи догорали, потрескивали. Марк задул их, зажег лампу под шелковым абажуром, наполнившую их просторную нарядную комнату интимным розовым светом.

— Махнешь еще шампанского? Я, пожалуй, больше не буду. Уже косой. — Он смешно скосил глаза к носу — можно подумать, опьянел после двух глотков. — Устал невероятно, не выспался. Представляешь, с шести утра толокся в одесском аэропорту, а улетел только в четыре часа. Как всегда у нас, не было билетов.

— Бедненький, как же ты улетел? Опять обаял какую-нибудь стюардессу? — с наигранной ревностью сощурилась Люся, протягивая пустой бокал. — Необыкновенно вкусное шампанское! Это из Молдавии?

— Что ж ты, моя куколка, такая безграмотная! «Новый Свет» — известная каждому любителю изысканных напитков крымская марка. Шампанское в количестве четырех бутылок, зная твою неутихающую к нему страсть, я тащил для тебя аж из Судака. Виноград — с одесского Привоза. Отоварился там вчера всякой всячиной под завязку. Чуть не треснул. Но чего не сделаешь для любимой девочки? Как говорится, лопайте, дорогая, от пуза!

Вслед за бокалом он протянул гроздь янтарного винограда. Запахнув халат, уселся на ковер и, как маленький мальчик, положил Люсе голову на колени. Потерся щекой.

— Соскучился я без тебя, сил моих нет. Клянусь. Знаешь, в какой-то момент я начинаю уставать от чужих рож. Поначалу завожусь, балагурю, абсолютно искренне радуюсь новым знакомствам. Кажется, все кругом — друзья-приятели, я — душа компании. А через несколько дней завод кончается и — всё, баста! Видеть их не могу, до того мне их рожи обрыдли! И тогда мое сердце отчаянно рвется к тебе, домой. От тебя я никогда не устаю, потому что ты, я это понял, — часть меня. Причем часть лучшая — добрая, нежная, бархатная. Словом, Лю:

Любить иных тяжелый крест, А ты прекрасна без извилин…

Растроганная, она таяла от счастья. Боясь спугнуть эти обычные после долгой разлуки упоительные минуты, она слушала признания Марка, ощущала чувственные прикосновения его губ к рукам, коленям, груди, бедрам и молча гладила своего прекрасного Мара по цыганистым волосам, хотя на языке так и вертелся вопрос: «Ты не поедешь в Кишинев?» Если бы он ответил «поеду», она попросила бы: «Возьми меня с собой». Сейчас Мар не отказал бы ей, в этом не было сомнений, но хотелось, чтобы он предложил сам. Если же он скажет «не поеду», значит, ему действительно с ней лучше, даже чем с родителями, значит, он любит ее по-настоящему, а не только на словах.

— К счастью, два последних поэтических концерта для грузчиков одесского порта отменили по не зависящим от нас причинам, и я сразу рванул к тебе. В конце концов, что мне делать целую неделю у предков? Представил, понял: не хочу. Хочу в Москву к моей волшебной девочке.

— Так ты не поедешь в Кишинев?.. Поедешь?.. Да?.. Возьми меня с собой, Мар, пожалуйста!

— Какой вопрос? Я не думал, что тебе это интересно. Уверяю тебя, абсолютно ничего впечатляющего. Погода — ноль, дрянь. Природа — тоже ноль. Толпа мордоворотистых друзей папахена по партии. Свора голодных, завистливых провинциальных родственников. Чтение адресов от подведомственных организаций. Маразматические здравицы. Графоманские стихи и тосты, приправленные солдафонским юмором партайгеноссе… Однако если тебя не смущает такой расклад, собирай манатки!

— Ура! Ты моя любимая Марусечка…

Зазвонил телефон. Марк мгновенно, словно ждал этого звонка, высвободился из ее объятий и кинулся к резному ломберному столу, где на зеленом сукне красовался черный с золотом, под старину, телефонный аппарат, предмет гордости хозяина.

— Да-да, слушаю вас!.. Кто?.. О, здравствуйте, здравствуйте, Анна Григорьевна! Рад, душевно рад… Люсинка?.. Дома, а то как же! Сейчас поищем… — Марк, похихикивая, зажал рукой микрофон, шепнул: «Разбойница Нюша. Будешь с ней говорить?»

— Нет.

— Анна Григорьевна, Люсинка, как выяснилось, плещется в ванне. Боюсь, это надолго. Она перезвонит вам завтра. Если не утонет… Что?.. Кто, не понял?.. Подождите, сейчас. — Резко изменившись в лице, он положил трубку на стол и кивнул: — Давай, Лю, поговори. Кто-то у вас там умер. Кажется, мать Нонки Заболоцкой.

Самолет Марка улетал в одиннадцать утра, но в это время Люся уже не думала ни о Марке, ни о своей так и не состоявшейся поездке в Кишинев. В одиннадцать часов она стояла рядом с Нонкой, крепко держа ее за руку, в крематории на Донском у гроба Елены Осиповны, потрясенная даже не видом покойной, которую пос-ле страшной болезни невозможно было узнать, а неузнаваемостью Нонки, исхудавшей до синих кругов под глазами, не накрашенной, не стриженной, наверное, полгода, с сухими, потрескавшимися губами. Однако больше всего поразило Люсю, одевшуюся на похороны в кашемировое черное пальто с длинным лиловым шарфом и черные лаковые сапоги на высокой шпильке, Нонкино зимнее пальтишко с короткими обтрепанными рукавами. Как же она должна была страдать, что́ переживать, если схватила с вешалки первую попавшуюся вещь — старое, еще школьное свое пальто — и поехала в нем в морг и крематорий! Нонка, известная всему Останкину модница!

Осознав всю необъятность Нонкиного горя, Люся тут же устыдилась собственного тщательно продуманного наряда, а когда услышала за спиной перешептывания сотрудниц лаборатории, где работала Елена Осиповна: «А кто эта роскошная молодая блондинка?» — «Кажется, Ноночкина подруга», — вздрогнула и залилась краской.

Не подруга она, а предательница! Предательница, которая вообще забыла о существовании Заболоцких и, даже узнав от Нюши, что Елена Осиповна сильно хворает, не удосужилась позвонить им, предложить помощь. Хоть какую-нибудь: посидеть с больной, сбегать в аптеку, убрать квартиру. Но теперь она не оставит Нонку, свою единственную подружку, так трусившую на их первых в жизни и потому навсегда врезавшихся в память похоронах Еремевны, а сейчас — окаменевшую, глухую ко всему миру. Люся осторожно обняла ее и, почувствовав, как подрагивает худенькое плечо, не смогла сдержать слез.

Плакали все, вытирали глаза и хлюпающие носы платками, а то и просто перчатками и варежками. Только у Нонки глаза были сухими. А на Юрия Борисовича Люся просто боялась смотреть: он рыдал, закрыв лицо руками. Когда все кончилось и сослуживцы подхватили его, ослепшего от слез, под руки, чтобы отвести к траурному автобусу, Юрий Борисович все оборачивался и потерянно повторял: «Леночка, как же так? Как же так, Леночка?»

Люся не отходила от Нонки. Ей казалось, что та сейчас упадет и уже никогда не сможет подняться.

В осиротевшей квартире Заболоцких, продуваемой холодным ветром, несущимся из форточки в комнате покойной в открытую настежь дверь — люди все шли и шли, стояли на лестнице, смущенно толпились в прихожей, — Люся первым делом усадила Нонку за поминальный стол и заставила выпить водки. Дождалась, когда серое лицо начнет розоветь, и побежала на кухню помогать Нюше с блинами.

— Люсинк, ты обратно лучше иди, — сразу же отослала ее мать. — С Нонною будь, чтоб она часом у нас в обморок не завалилась. Вон женщины рассказывают, она месяц не спала, от матери не отходила. У меня тут и так, чай, помощниц полно.

Под Нюшиным руководством на крохотной кухне в блинном чаду и правда суетилось такое количество женщин, что для всех не хватало места и они то и дело извинялись: «Ой, извините, пожалуйста, я вас задела!»

Подхватив протянутую ей тарелку с фаршированной уткой из «Праги»: «Будьте добры, отнесите, пожалуйста, на стол», — Люся вдруг ощутила вроде бы неуместное в такой печальный день радостное чувство причастности к этому дружному женскому сообществу. Вспомнила своих реквизиторов — Тамару, Риту, Нину Иванну — и поняла, что невероятно соскучилась по ним. По людям вообще, по коллективу, по нормальному человеческому общению, которое не может заменить болтовня с малознакомыми или вовсе чужими людьми в ресторане, театральном фойе или в длинной очереди за туалетной бумагой возле хозяйственного на Ломоносовском. Может, вернуться на работу, мелькнула у нее мысль, но сейчас не время было думать о себе.

— Нонн, съешь хоть что-нибудь. На голодный желудок нельзя так много пить, — шепотом умоляла она, пытаясь остановить подругу, видимо, решившую напиться до беспамятства. — Пойдем, я уложу тебя, тебе надо поспать.

— Хорошо, — неожиданно согласилась та, сморщившись, опрокинула в себя коньяк и отставила бокал.

В своей маленькой комнате Нонка упала на тахту и, уткнувшись лицом в подушку, наконец-то дала волю слезам: «Мама, мама, мамочка моя!» У Люси от жалости разрывалось сердце.

— Прости меня, Нонн! — заплакала она, прижавшись губами к шершавой руке-косточке. — Я так виновата и перед тобой, и перед Еленой Осиповной! Не пришла, не помогла вам, не позвонила… Честное слово, я очень любила Елену Осиповну. И тебя, и Юрия Борисовича… Сегодня увидела вас и подумала: как же я могла без вас, без тебя жить? Мне все время хотелось позвонить тебе, но… — Она запнулась и все-таки нашла в себе мужество сказать: — Ты сама понимаешь, почему я не звонила. И все равно прости меня!

Нонка шепнула: «Ладно», — и они, зареванные, обнялись, прижались друг к другу, как раньше, когда были маленькими девочками и их не разделяли любовь и ревность к одному и тому же мужчине. Теперь, к счастью, их, кажется, снова ничего не разделяло. Во всяком случае, Люсе очень хотелось верить в это.

— Дай, пожалуйста, сигарету, — еле слышно проговорила замученная Нонка и неживым движением руки указала на подоконник, где лежали мятая пачка «Пегаса» и спички. Выпустив дым к потолку, она понаблюдала за серым облачком и в задумчивости произнесла: — Странно так. Еще недавно, сама о том не подозревая, я была абсолютно счастливым человеком. Носилась на работу, в университет. На досуге морочила голову сразу трем мужикам. Оператору из Останкина, ты его не знаешь, он новенький. Югославу из Дубровника… он проходил стажировку у нас на телецентре. И одному очень клевому товарищу по имени Женька… Мама заболела, я закрутилась с ней, и все мои кадры сгинули. Югослав — ладно, уехал, с глаз долой, из сердца вон, оператор вообще не в счет, несерьезная публика, но у меня не укладывается в голове, куда мог пропасть Женька… Впрочем, я уже давно поняла, что мужиков волнует исключительно постель и у них отсутствует даже подобие души, — горько усмехнулась она и вскинула на Люсю прищуренные от дыма глаза: — Ты, я думаю, тоже успела в этом убедиться?

— Я?.. Нет… Марк не такой, — пролепетала Люся, в смятении уставилась на носки своих блестящих лаковых сапог и внутренне сжалась от страха: вдруг Нонка сейчас скажет о Марке что-нибудь нехорошее? Что тогда делать? Возражать — значило бы, скорее всего, снова поссориться, но и предать Марка — даже ради того, чтобы подруга не ощущала себя самой несчастной на свете, — Люся не могла.

— Поверь мне, Марк замечательный человек, — сказала она и в доказательство своих слов сдержанно, без лишних эмоций начала перечислять его достоинства: доброту, заботливость, терпение, верность… И на «порядочности» осеклась, заметив кривую усмешку сухих, потрескавшихся губ.

— Ясно… Ох, Люська, как была ты милой наивняшкой, так ею и осталась! — вдруг выдала Заболоцкая и отвернулась лицом к стене, как будто им больше не о чем было говорить. — Ты иди, я посплю.

Действительно, о чем можно говорить после ее идиотских, недвусмысленных намеков, рассердилась Люся, но уже через минуту, оказавшись рядом с матерью на краешке тесного поминального стола, устыдилась своих мыслей: у Нонки такое горе, а она еще злится на нее, обвиняет в чем-то!

Однако она так и не смогла заставить себя остаться ночевать у Заболоцких, как собиралась. Виновато улыбнулась при прощании:

— Извините, Юрий Борисович, я пойду, мне надо проводить маму. Ей завтра рано на работу.

От «Смоленской» до «Киевской» они с Нюшей доехали вместе, а на кольцевой разошлись в разные стороны.

Глава одиннадцатая

Здравствуй, Лю!

Не волнуйся, по-прежнему страстно люблю. Нет. В сто раз сильнее. Поздравляю тебя, моя драгоценная и несравненная, с наступающим 21-м днем твоего рождения! 21 — недаром счастливое число. Отметим твое появление на свет божий вместе. Есть грандиозный план. Готовься. Дома. Игрушки и книжки с картинками оставь пока Анютке. Пусть девчонка забавляется.

Целую ручки,

навеки твой К. Маркс.

— Чего он пишет-то? — из-за плеча нетерпеливо спросила Нюша. — Едет ай нет? — Сообразив, что у Люси перехватило дыхание от слез, мать погладила ее и сама прослезилась. — Говорила я тебе, дочк, вернется наш цыган. Чумаданы его здеся, стало быть, и сам объявится.

— Приедет… скоро… — собрав последние силы, прошептала Люся.

…Очнулась она в больничной палате, в той самой, где уже лежала зимой.

— Поспи, милка, поспи, — поправила ей одеяло знакомая пожилая нянечка. — Хорошо все будет. Живой ребеночек. Летом нормально родишь.

День своего появления на свет божий Люся провела в больнице.

К ночи пошел проливной дождь, форточки захлопнули, и в темной палате на шесть коек еще отчетливее стал ощущаться запах голубых гиацинтов, южной сирени — завядшей, не успев распуститься, но сразу напомнившей об их с Марком первом свидании, — желтых нарциссов, разноцветных тюльпанов. Марк завалил цветами всю палату и за два приемных часа, с пяти до семи, успел обаять и больных, и медсестер, и врачих: комплименты, стихи, фрукты, шоколад, кому можно — праздничное шампанское.

Когда, простившись с ним в коридоре возле лестницы, Люся приплелась обратно в палату, на нее обрушился хор восторженно-завистливых голосов: «Какой мужчина! Счастливая ты, Люська! Надо же, как он ребенку обрадовался!»

Разочаровывать она никого не стала: не поймут. Так же, как она не понимала, почему обязательно все должны радоваться. Лично она отнюдь не обрадовалась, когда узнала, что беременна, и, если бы Марк был в Москве, ни минуты не раздумывая, опять поехала бы вместе с ним на Хорошевку к Аде Львовне. Страшно было только в первый раз. Оказалось, за деньги можно прекрасно обойтись и без страданий. Приятного, естественно, мало, но если есть надежный, опытный врач, вокруг стерильная чистота и под наркозом не ощущаешь ни малейшей боли, то аборт куда лучше, чем вот так неделями валяться в больнице в компании пяти посторонних теток — страшных, толстых, неповоротливых, но при этом оглушительно болтливых, нагло-любопытных: «А у тебя мужа нет, да? А от кого залетела? Сама не знаешь? Ветром надуло?.. Ха-ха-ха!» — и таких гордых своим замужеством за какими-то там Ваньками-Васьками, что прямо с ума можно сойти!

Да и врачи не лучше. Вроде в один голос говорят, что она абсолютно здорова, а обмороки и потеря сознания, вероятно, от нервов, но домой в день рождения не отпустили, садисты. Замучили анализами, бесконечными осмотрами и допросами. До вчерашнего дня все допытывались, заглядывая в глаза: «Что ты такая дерганая? Тебя парень бросил? Жениться не хочет? Надо было, дорогая, раньше думать!.. Или с ним что случилось?»

После этого вопроса Люся уже не могла совладать с собой — начинала рыдать. Но и рыдая, никому не проговорилась о причине своих страданий: с каждым уходящим днем ее все чаще посещала мысль, что Марка нет в живых, что он разбился той страшной ноябрьской ночью, когда его «жигули» рванули с места и растворились в сыром темном тумане. В любом другом случае он обязательно дал бы о себе знать. А тут дни, недели, месяцы — и ни одного письма!

Чтобы не наложить на себя руки, она постоянно твердила себе в утешение: нет-нет, Марк жив, он обязательно вернется. Просто он в тюрьме и, как человек исключительно благородный, не хочет впутывать ее в свои дела. Ведь по адресу на конверте милиция могла нагрянуть с обыском и в Ростокино, к Нюше…

Считается, что женщинам свойственна обостренная интуиция. Но, видимо, не всем. Несчастья обрушивались на Люсю именно тогда, когда она их меньше всего ждала. Так было и в тот день, пятого ноября.

Накануне за ужином, добавляя к тушеному мясу с жареной картошкой болгарское лечо, Марк вспомнил к слову, какой умопомрачительный фаршированный перец делает его мать. На следующее же утро Люся понеслась на Черемушкинский рынок. Купила парную говядину, овощи, зелень и к вечеру, то и дело сверяясь с поваренной книгой, уже фаршировала выпотрошенные, бланшированные в кипятке перцы начинкой из провернутого через мясорубку мяса, отварного риса, поджаренного лука и морковки. В низкой трехлитровой кастрюле пузырилась остренькая алая заливка из свежих помидоров, куда предстояло погрузить перцы.

На вид получалась сумасшедшая вкуснятина, только насчет соли были сомнения: не маловато ли? Попробовать она не решалась: известное дело — лизнешь, и разыграется такой аппетит, что остановиться будет уже невозможно, а надо срочно похудеть хоть на килограмм, чтобы завтра на вечере в ЦДРИ, а потом на ужине в ресторане «Берлин» выглядеть на уровне.

Есть хотелось зверски. Пришлось налить себе последние полстакана кефира и, убавив газ под кастрюлькой, постараться отвлечься сборником Германа Гессе. Марк сказал: гениальная проза.

Времени до его возвращения с конферанса на праздничном концерте в ДК железнодорожников было предостаточно, чтобы успеть и почитать, и навести на кухне полный шик-блеск: все перемыть, протереть и сервировать стол под белой скатертью, как любит хозяин: две, одна на другую, фарфоровые тарелки, серебряные нож и вилка, хрустальный стакан для компота.

Не было еще и восьми, когда на кухню вдруг ворвался Марк — именно ворвался, а не вошел! — в пальто, в ботинках, с какими-то пустыми картонными коробками в руках.

— Собирайся быстрее, складывай вещи! — закричал он.

С перепугу Люся чуть не вывернула блюдо с горячим перцем на пол: Марк никогда в жизни не повышал на нее голос.

— Что ты застыла как истукан?! — заорал он еще громче. — Собирайся, говорю тебе! Где у нас чемоданы, черт возьми?! — Он кинулся в комнату и стал срывать со стен картины и иконки. — Тащи чемоданы, сумки, коробки, все что есть, быстрее!

— Объясни мне, пожалуйста, что случилось? — взмолилась она.

— Додика загребли!

— Как это загребли? Куда?

— Ты что, совсем дурочка? — рассвирепел Марк, торопливо распихивавший по карманам деньги. — В милицию! В тюрягу! Посадили Додика, так тебе понятно?

— Да, — по-прежнему ничего не понимая, кивнула она. — А за что?

Наглаженные рубашки полетели из стенки на диван. За ними пронеслись пиджаки с вешалок, брюки, галстуки. Марк обернулся и прошептал страшным шепотом:

— За доски… Догадываешься, чем это мне грозит?

И Люся вдруг поняла: те доски, иконы, которые она отвозила Додику, тот сбывал иностранцам! Отсюда у Марка и доллары, припрятанные на антресолях, и чеки, и пухлая пачка денег в ящике. Вообще всё. Столь очевидная мысль, почему-то никогда не приходившая ей в голову раньше, мгновенно отрезвила ее, и она бросилась помогать Марку.

К полуночи они упаковали в чемоданы и коробки, переложив полотенцами и постельным бельем, самые ценные картины, иконки, антиквариат, навязали пять узлов с носильными вещами и, когда дом затих, начали потихоньку перетаскивать все это вниз, в машину, переговариваясь приглушенными голосами.

— Мар, давай я все-таки позвоню Нюше, предупрежу, что мы приедем?

— Ни в коем случае. Боюсь, мой телефон уже прослушивается. Бутерброд — известная скотина, он наверняка уже сдал нас с Пименом. Садись в машину, покарауль, а я притащу остальное.

Гнать по пустынному ночному городу Марк не решился — чтобы не привлекать внимания гаишников к машине, по-воровски набитой узлами. Вытирая капли пота со лба и опасливо озираясь по сторонам, как будто кто-то мог их услышать, он снова и снова повторял нервным, срывающимся шепотом: «Никому ничего не говори, в квартиру не звони и не заходи…»

— Ой, я совсем забыла…

— Что, что ты забыла?! — перепугался он и так резко затормозил, что Люся чуть не ударилась лбом о переднее стекло. Уставившиеся на нее глаза были белыми от страха.

— Я… я… я сегодня приготовила для тебя перец… он испортится, протухнет… Может, мне завтра все же забежать на Ленинский?

Марк расхохотался, прямо как Мефистофель:

— Ха-ха-ха!.. По-твоему, лучше, если я протухну на нарах, да? — и в отчаянии уронил голову на ослабевшие руки, только что крепко сжимавшие руль.

— Мой милый, мой любимый, мой прекрасный, надо ехать! Пожалуйста, поехали.

В начале третьего ночи Люся с замиранием сердца нажала на кнопку звонка в квартиру матери: истеричного материнского гнева она боялась больше, чем всей московской милиции вместе взятой.

Удивительно, но никакой истерики не было. Поначалу обалдевшая от столь неожиданного визита, Нюша, в ночной рубахе и босиком, быстро накинула халат и без лишних слов принялась помогать Марку таскать и прятать коробки — в гардероб, тяжеленные чемоданы — под высокую кровать с кружевным подзором. Только все приговаривала: «Тише, тише…»

— Спасибо, Анна Григорьевна! Век не забуду! — на ходу чмокнул ее Марк, скользнул губами по Люсиной щеке: — Прощай, Лю! — и помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— Подожди, я провожу тебя! — Не нужно! — Нет, я с тобой! — Оставайся здесь! — Куда ты поедешь? — Сам не знаю! — До свидания! — Пока! — Я люблю тебя, Мар! Очень люблю! Возвращайся скорей! Я буду ждать тебя… Хоть всю жизнь!

Последние ее слова он уже не мог услышать. Из-под колес взметнулся фонтан брызг, и вскоре красные «жигули» превратились в две стремительно уменьшающиеся вдалеке огненные точки…

В комнате с выключенным светом на черном диване белела постель: одеяло в хрустящем пододеяльнике, свежая простыня, подушка. Но попробуй-ка усни после всех волнений! Нюша тоже не спала, ворочалась. Деревянная кровать под ней все время поскрипывала.

— Мам, ты прости нас. Я знаю, тебе завтра рано на работу, но у нас не было другого выхода.

С кровати послышался тяжелый вздох, а после скрипучей паузы — философский голос:

— Сколько веревочке ни виться…

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Люся.

— А то, что я тебе сто раз говорила, да ты не слушала: с трудов праведных не построишь палат каменных!.. Ох, грехи наши тяжкие! — снова закряхтела мать, переворачиваясь на другой бок.

«Высказалась!» — сердито подумала Люся и вдруг отчетливо представила себе свое ближайшее будущее: без Марка, приживалкой при матери, с которой уже никогда не найти общего языка, в тесной квартире, где не захочешь, а все равно столкнешься нос к носу.

Если бы она в ту ночь знала, что разлука с Марком продлится не неделю, не две, а целых пять месяцев, то, наверное, от отчаяния вскрыла бы себе вены кухонным ножом.

Общий язык мало-помалу нашелся. А куда деваться? Сначала она просто старалась быть тише воды, ниже травы, чтобы не нарываться, а через неделю-другую уже и прикидываться не понадобилось: такая навалилась тоска! От неизвестности, от не оставлявшего ни на минуту страха за Марка: что с ним, как он, где он? — и от собственного, чем дальше, тем больше, зависимого положения. Как уж там истолковывала ее пришибленность Нюша, она особенно не задумывалась, но вскоре заметила, что та все чаще напевает «Рябинушку», то есть пребывает в хорошем настроении. Так или иначе, но мать больше не возникала: ни попреков, ни нравоучений, ни злобных выпадов в адрес Марка. Наоборот, ее лексикон неожиданно пополнился словом «наш».

— Не горюй дочк, наш-то к Новому году, чай, прикатит. К Новому-то году обязательно!

Ни к Новому, ни к старому Новому году наш не прикатил. Ни писем, ни звонков. Без всяких диет Люся похудела так, что поясом от халата могла обернуться трижды… А если на шею? И дернуть как следует?

— Люсинк, ты чего там все впотьмах по кухне бродишь? Словно привиденье какое. Иди-ка лучше погляди, тут кино про войну показывают. Интересное!

От нечего делать Люся кинула взгляд на экран и невольно вскрикнула: на экране было окровавленное, искаженное от боли лицо Марка!

Пол закачался у нее под ногами, перед глазами все поплыло, и она грохнулась в обморок, даже не успев сообразить, что по телевизору показывают тот фильм, где три года назад Марк снимался в эпизодической роли пленного немецкого офицера.

Когда приехала вызванная матерью неотложка, Люся уже кое-что соображала, но стоило услышать, что она, как выразилась врачиха, «всего-навсего беременная», и голова опять пошла кругом.

— Ну, слава тебе Господи! — рассмеялась вслед за врачихой Нюша. — А я-то перепугалась, думала, помирает моя Люсинка. Вы уж извиняйте нас, товарищ доктор, что мы вас зазря побеспокоили…

Что было дальше, Люся не помнила — после такого диагноза она вновь потеряла сознание.

В больнице, куда ее привезли, диагноз подтвердился. Делать аборт, сказали, поздно. Спасти могла бы только Ада Львовна, но ее телефон остался в записной книжке на Ленинском, да и денег, чтобы ехать к ней, не было. Ни копейки. Те триста рублей, которые поначалу пыталась всучить ей Нюша: «Бери, дочк, бери, твои ведь, сама мене их возила, а я вот сберегла, как чувствовала», — Люся взять не захотела, уверенная, что Марк со дня на день вернется, а спустя три месяца, находясь у матери на иждивении, просить было уже совестно.

А, будь что будет! Не все ли равно?

…Ливень, грохотавший в водосточной трубе, постепенно затих, превратился в убаюкивающий, тихо шуршащий дождичек, но она никак не могла уснуть, несмотря на то что вроде бы все образовалось. Марк, по его словам, отсидевшийся сначала у бабушки в Тирасполе, потом — в Закарпатье, на горнолыжном курорте, а с февраля курсировавший, «заметая следы», из Кишинева в Киев, где снимался в комедийной роли придурковатого гуцульского парня на студии Довженко, наконец-то в Москве. Загорелый, красивый, полный творческих планов. Уверял, что, хотя Бутерброд действительно сел на нары лет на десять, все опасности позади. Поразительно, но Додик проявил немыслимое благородство: не сдал ни его, ни Лёху Пимена.

— Представляешь, Лю, вместо того чтобы смыться подальше и залечь на дно, как я ему велел, Пимен, идиот, запил горькую. Ни фига не помнит. Спрашиваю: старик, тебя вызывали на Дзержинку? Мотает башкой: не помню! Значит, говорю, не вызывали, иначе бы ты запомнил надолго!.. Ха-ха… На Ленинский гэбисты даже не заглядывали. Это точно. Там тишь, гладь и божья благодать. Только вот твой перец, Лю, превратился в труху!.. Ха-ха… — счастливо посмеиваясь, нашептывал ей Марк, когда они уединились в больничном коридоре.

Смеяться вслед за ним у Люси никак не получалось. После рассказа о его «злоключениях», вовсе не похожего на горестную исповедь скитальца и мученика, ее опять охватило острое чувство обиды. Еще более сильное, чем то, которое она испытала два часа назад, потрясенная неожиданно цветущим видом Марка.

Обида уже прошла. А что обижаться? Ведь Марк поступал правильно, когда не писал и не звонил. Таким образом он уберег от очень больших неприятностей и себя, и ее, и, кстати, ни в чем не повинную Нюшу. Не это мучило Люсю.

Не давали уснуть мысли о ребенке. Марк говорил сегодня о чем угодно, только не о ребенке, и держался так, как будто его «драгоценная Лю», уже заметно округлившаяся и подурневшая, лечится в гинекологии от мигрени.

Глава двенадцатая

Кленовые листья плавали в лужах, разноцветными заплатками налипли на крышу печальных без хозяина красных «жигулей», застелили мокрую лавочку. Со вчерашнего дня сильно похолодало, зато квадрат неба между домами был ослепительно голубым, и солнце, летом почти не пробивавшееся сквозь густые кроны деревьев, заливало детскую площадку ярким светом.

К счастью, никто из соседских малышей, которые ревут в голос, когда чудовищная собственница Лялечка с боем отбирает у них игрушки, в песке не копался. Бросив на сырой песок пластмассовое ведерко, совочек, формочки, Люся подхватила Ляльку под мышки и поставила в песочницу.

— Поиграй пока в куличики, только не перепачкайся. — Хмурое личико в розовой шапочке с помпоном недовольно сморщилась, и Люся сразу согласно закивала: — Хорошо, хорошо, через пять минут обязательно покачаю тебя на качелях.

Присесть было негде — сыро и грязно, и она лишь отошла на несколько шагов, чтобы Лялька из вредности не швырнула в нее песком или не вырвала из рук письмо, только что обнаруженное в почтовом ящике.

Здравствуй, моя несравненная Лю!

Все мои мысли — only you! Хотел бы позабыть минут на двадцать, да не с кем.

Ну, я и влип! Дом отдыха. Вернее, санаторий. Гора. Внизу бушует море. На пляже — туши сплошь. Ослятина, баранина, конина. Брюхатые полковники. С супругами пудов по пять — по шесть. Глаз отдыхает. Ни одной изящной женской ножки. Ни острой, свежей грудки. Ни порождающей желанье попки. Сосед по комнате — рябой майор из Омска. Гэбист, и это не скрывает. Большой любитель баб и теплой водки днем. Вчера привел двух гэкающих дам. Из Запорiжья. Лошадок-шоколадок. Майор подругам по плечо. Надеялся, я западу на младшую, ей сорок, и будет славный группен-секс. Я не ханжа, ты знаешь. Старушек за раскованность ценю. Рост — тоже не помеха. Всегда готов поползать по-пластунски. Но! Два зуба золотых во рту моей гнедой отбили всю охоту. Ушел бродить по берегу. Мечтал о Лю. Вернулся. Кобылки счастливы. Пьяны. В объятиях майора отдыхают. Чувак объездил сразу двух.

Вечерние досуги до рвоты примитивны. Танцульки с обжиманцами под Аллу Пугачеву. Тир для служивых. Как не надоест? Бильярд. Моя отрада! Разделал гадов под орех. Еще здесь в моде бег в мешках. Баян и песни хором: ах, Отчизна моя, золотые края!.. Запевает массовичка. Грудастая рыжуха в дерзком декольте. Естественно, запала на меня. Кадрится. Приеду, изображу все в лицах. К примеру, конкурс: кто первым осуши́т стакан граненый кипятку.

Лю, не сочти мой текст за пошлость. Самого тошнит. И не вздумай, радость моя, ревновать. Местные бабы тебе и в подметки не годятся. Если бы ты — белокурая нимфа в бикини — появилась в нашем «мясном ряду», боюсь, от Кавказских гор остались бы одни руины. Потрясенное офицерье в порыве неудовлетворенной страсти изгрызло бы здесь все камни…

— Мама-а-а-а!!! — Лялька грозно топнула ножкой. — Качай!

— Сейчас, сейчас! Всего одну минутку.

…Становится свежеповато. Волна не облизывает, а валит с ног. В шесть вечера уже не видно ни зги. Осень. Делать абсолютно нечего. Короче говоря, осточертела мне эта хваленая Миноборона дальше некуда. Отдыхать можно только в компании себе подобных. Хочу в Москву. На Садовую, на Красную площадь, в мавзолей, наконец! Завтра поменяю билет и прилечу раньше, чем ты получишь это письмо. Решено. Жди. Как там куколка Ляля? Все воюет? Нюшенции пламенный привет! Целую тебя, моя бесценная, во все доступные и недоступные другим места.

Твой Маркс и К.

P.S. Присмотрел для тебя нечто старинно-жемчужное. Закачаешься! С тебя две ночи напролет. Правда, Лю, уговори Нюшу взять отгул и отпустить тебя в мои ненасытные объятия. Но лучше — реши вопрос кардинально. Хватит ей изображать стахановку! Пусть увольняется из своего депо и воспитывает внучку.

Пустой разговор! — вздохнула Люся. Матери еще полтора года до пенсии, и она ни за что не согласится эти полтора года получать зарплату из рук Марка, как он предлагает. Скажет: не хватало, чтоб еще и я к ему в кабалу попала!

— Качаться, качаться, качаться… — начала бубнить Лялька как заводная.

Пока не добьется своего, ни за что не успокоится! Уже сама забралась на качели и, неистово дергая за штанги, пытается сдвинуть их с места.

Засунув письмо в карман пальто, Люся подтянула малышку ближе к спинке сиденья и велела держаться крепко.

— Смотри, не отпускай ручки, иначе упадешь.

Странно, думала она, медленно раскачивая качели, письмо, судя по штемпелю, шло десять дней, что само по себе невероятно долго, а Марк все еще не вернулся. И не позвонил. Сколько он уже не звонил? Недели две. Звонить оттуда, по его словам, непросто — нужно идти в город на почту. Однако в начале отпуска это его не смущало: обследуя местные магазинчики, он обязательно заглядывал и на почтамт. Что же случилось? Почему он вдруг передумал возвращаться, если ему там осточертело? Неужели все-таки закрутил роман с какой-нибудь золотозубой кобылкой?

Не вздумай ревновать! А как? Ей и самой хотелось бы не ревновать, но с тех пор как родилась Лялечка и из-за ее беспрестанного оглушительного рева днем и ночью пришлось перебраться в Ростокино, бороться с ревностью становилось все труднее и труднее. Раньше она всегда знала, где Марк, чем он занят, когда вернется домой из театра, с концерта, со съемок или с гастролей. Как настоящая жена. В последние два с лишним года она все чаще ощущала себя не женой, а приходящей любовницей Марка, а иногда с горькой иронией думала, что иначе, как приходящей домработницей, ее, пожалуй, и не назовешь.

Приедешь к нему на выходные — в мойке грязные рюмки, в ведре коробка из-под торта. Говорит: завалились друзья поиграть в преферанс, выпить, пообщаться. А может, вовсе и не друзья, а подружки? Например, разудалые москонцертовские девицы?

Марка ее ревность только забавляет.

— Ревнюшка ты моя ненаглядная! Зачем мне какие-то потрепанные лицедейки, когда у меня есть ты? Бриллиант чистой воды!

В находчивости ему не откажешь. Окурки со следами помады и найденная в ванной шпилька тотчас получили объяснение, похожее на упрек: «Бабы, моя дорогая, между прочим, тоже умеют играть в преферанс!» — а извлеченный во время уборки из-под дивана разодранный лифчик вызвал неудержимый, гомерический хохот:

— Ха-ха-ха!.. Кто бы мог подумать, что наш администратор Гриша, которому я дал ключи от квартиры, еще способен в свои пятьдесят лет рвать на бабе нижнее белье и разбрасывать его по квартире! Старый насильник!

Впрочем, если бы Марк и правда развлекался здесь с девицами, он уничтожил бы все компрометирующие улики. Что же касается лифчика — размера шестого-седьмого, то он действительно мог принадлежать только какой-то «увесистой тетке из Гришкиного гарема», а не юной куколке во вкусе хозяина квартиры…

— Мама! Не спи, качай!

— Ой, Лялечка, может, хватит? — проснулась Люся. От холодной металлической штанги у нее закоченела рука, да и топтаться на одном месте порядком надоело. — Пошли-ка, зайчик, попрыгаем, побегаем!.. Не хочешь?.. А давай поскачем, как настоящие зайцы, в универмаг? Купим там мороженое в хрустящем стаканчике. У бабы Нюши в Ростокине такого нет, а мы завтра возвращаемся к ней. Кончились бабушкины каникулы.

— Нет, качай!

Спасла рыжая дворовая кошка, на тощих лапах семенившая по двору. Заметив киску, Лялька моментально спрыгнула с качелей. Кошка сразу прибавила шагу, юркнула в подвал, и маленькая, рассердившись, зло топнула резиновым сапожком по луже:

— Хочу тута!

— Что тута? Зачем ты брызгаешься? Что ты хочешь?

— Хочу тута жить!

Нюшино «тута» в ее устах звучало очень смешно. Это с одной стороны, а с другой — было над чем призадуматься. У девочки есть отец и мать, а она большую часть времени проводит с малограмотной бабушкой. Потому что мать погрязла в хозяйстве — мечется как угорелая на два дома, а отец полностью устранился от воспитания ребенка. Конечно, он сильно занят, однако если б захотел, то вполне мог бы выкроить час-другой, чтобы позаниматься с Лялькой — почитать, рассказать сказку, вместе поучить детские стишки. В конце концов, чем двадцать четыре дня маяться от безделья на курорте и сочинять письма сомнительного содержания, лучше бы уделил внимание собственной дочери.

Люсе стало так обидно за маленькую, так жалко ее, что она подхватила Ляльку на руки и расцеловала в холодные щечки.

— Ты мое солнышко!.. Вчера звонил наш папа. Спросил: а Лялечка хорошо себя ведет? Я сказала: очень хорошо! — и он велел купить тебе подарок.

Лялька заулыбалась и на мгновение сделалась похожей на Марка, хотя вообще-то была похожа только на саму себя — черноглазую, угрюмую пессимистку. Не в папу и не в маму…

Из всех уродливых игрушек советского производства перепачканная мороженым Лялька выбрала самую страшную — бурую обезьяну с непропорционально длинными даже для обезьяны черными лапами. Обхватила ее за шею и поволокла за собой, не дожидаясь, пока Люся расплатится в кассе.

— Подожди! Куда ты? — догнала ее у дверей Люся. — Давай я понесу твою зверюгу. Не надо вытирать обезьяной пол.

— Нет, моя!

После духоты, бесконечных Лялькиных капризов, пихающих друг друга в бок покупателей, бьющихся в очередях за чешским хрусталем, гэдээровскими бра и польскими покрывалами, глоток свежего воздуха на просторной площадке перед универмагом «Москва» показался поистине глотком свободы.

Здесь Люся решительно отобрала у Ляльки гориллу, отряхнула грязные черные лапы и, засунув страхолюдину под мышку, развернула непослушную девочку в направлении дома: «Вперед!» — но тут за спиной послышался знакомый голос:

— Люська, Артемьева! Ты ли это? — Обогнав, Нонка перекрыла им дорогу широко раскинутыми руками. — Какие люди в Голливуде! — кинулась она Люсе на шею. — А я принеслась в «Москву» за французской крем-пудрой. Девки из редакции сказали, что здесь есть, я и двинула с утра пораньше! — весело объяснила она, присела на корточки перед малышкой и взяла ее за ручку. — Привет, подруга! И как нас зовут? По телевизору сказали, вроде Олечкой?

Бука надулась и спряталась за Люсину спину.

— Зовут нас действительно Олечкой, но, невероятно упрямые, откликаемся мы только на Лялечку! — засмеялась Люся. Она была ужасно рада видеть Нонку, и именно такой, как сейчас: снова веселой, общительной, отлично одетой — в модном белом плаще на кокетке, высоких светло-коричневых сапогах из «Березки» (Люся их там тоже заприметила), с ярким, летящим по ветру шелковым шарфом. Словом, выглядела Заболоцкая на все сто. Как и положено девушке с Центрального телевидения.

Подмигнув, Нонка, на цыпочках, крадучись, попыталась подобраться к буке.

— Ага, вот ты где прячешься, Лялечка Крылова!

На этот раз Люся не стала поправлять: не Крылова, а Артемьева, — предпочла забросать Нонку вопросами о ее собственной, наверняка гораздо более интересной жизни, о знакомых девчонках с телевидения. Новостей у Заболоцкой оказалось хоть отбавляй: и на работе — она окончила журфак и теперь работает редактором, — и на личном фронте.

— Не поверите, девчонки, я завела себе постоянного мужика! Сугубо положительного, неженатого доктора физико-математических наук. Надоели мне, Ляль, все эти операторы и режиссеры с их вывернутыми мозгами и псевдохудожественными проблемами, ты не представляешь как! — сообщила Нонка насупленной малышке, продолжая всячески заигрывать с ней в надежде добиться расположения. — Послала я их всех на фиг и прошлым летом на коктебельском пляже нашла себе Петю. Петра Семеновича Брускина. Честное пионерское, Ляль, отличный дяденька! С приличной, кстати, зарплатой, тачкой и однокомнатной квартирой на Планерной. Это, правда, охренеть как далеко, однако для истинной любви расстояние не помеха!

— Ты уехала с Арбата? А как же Юрий Борисович? Один? — испугалась за него Люся, вспомнив, каким потерянным и беспомощным был Юрий Борисович на похоронах.

— Да ты что! — возмутилась Нонка. — Нет, конечно! Мы с папой живем, на Арбате. Знаешь, в последнее время у него очень неважнецки обстоят дела с сердцем… — Печально вздохнув, она поправила соскользнувший с плеча ремешок симпатичной фирменной сумочки под цвет сапог и опять весело застрекотала: — Не знаю, Люськ, может, Петюха со своим физико-математическим занудством мне скоро опостылеет, но пока все клево. Расписываться с ним я не спешу, и его это жутко заводит. Все пытается доказать мне в койке, что второго такого трахтенберга не найти!.. Ха-ха-ха!.. Да что это я все о себе да о себе? Давай рассказывай, как у тебя-то дела… Ляльк, ну дай ты нам с матерью спокойно поболтать! — уже с раздражением обернулась она к настырной малышке, все время тянувшей Люсю за руку: домой!

Лялька посмотрела на сделавшую ей замечание нехорошую тетю исподлобья, надула щеки, еще секунда — и крошка с розовым помпоном взвыла бы, как сирена.

— Успокойся, сейчас идем!.. Нонн, а пошли к нам? Я ее накормлю, уложу спать, и мы с тобой спокойно посидим на кухне, поболтаем, кофейку попьем. У меня, кстати, есть бутылка «Псоу», джин с тоником, фирменные сигаретки. Пошли, а? Здесь же рядом.

— Да не знаю, вроде я…

— Пошли, пошли! — подхватила ее под руку Люся. — Мы с Лялечкой одни. Марк прилетит, видимо, послезавтра. Он отдыхает в санатории на Кавказе.

— На Кавка-а-азе? — в изумлении протянула Нонка, остановилась и вытаращилась, как на ненормальную. — На каком Кавказе? Я же его видела вчера. На премьере у Ефремова. Еще подумала: а чего это он не с тобой явился?.. Ай… кхе-кхе-кхе… извини… что-то в горло попало… — Нонка долго откашливалась в сторону, прикрывая рот ладонью, а потом, пунцовая до корней волос то ли от кашля, то ли оттого, что, не подумав, брякнула лишнее и теперь не знает, как выпутаться, вдруг подслеповато сощурилась и заявила, что запросто могла ошибиться. Зрение стало совсем хреновое.

— Уже пора очки носить! — Принужденно расхохотавшись, Нонка посмотрела на часы, заторопилась: — Ой, ребята, мне пора! У меня в два прогон в Вахтанговском театре… — и крикнула уже на бегу: — Девчонки, я вас це! Люськ, позвони обязательно! Приходи в гости! Или на студию!

«Святые» глаза смотрели на нее с укором. Марк придвинулся, коснулся губами ее колена и в третий раз задал вопрос, на который она упорно не хотела отвечать:

— Так кто тебе сказал эту чушь? Кто видел меня во МХАТе, где я, конечно же, не был, потому что не мог быть? Лю, скажи, в противном случае наш разговор теряет всякий смысл.

— Нонка… — не выдержала ласкового напора Люся.

— Ах, вот откуда ветер дует! Как же я не сообразил сразу! — с облегчением рассмеялся он, сверкнув ослепительно-белыми на загорелом лице зубами. — Наивная моя девочка, почему тебе не пришло в голову, что твоя так называемая подруга элементарно врет? Да будет тебе известно, отвергнутые бабы — феноменально коварные, лживые существа. Такое выдумают, что не приснится ни в одном кошмарном сне! Сама подумай, как я мог быть в Москве, если я только что с самолета?

Раскрытый чемодан с мятыми вещами, еще влажные от морской воды плавки и полотенце, корзина с фруктами, бесспорно, подтверждали его слова, но, с другой стороны, плавки и полотенце можно намочить специально, а виноград и яблоки купить на Черемушкинском рынке. Вместе с корзиной.

— Ты должна верить мне, а не какой-то там Нонке! — Марк так требовательно сжал ее руку, что подаренное им золотое кольцо с серой жемчужиной больно впилось в пальцы. — Она просто завидует тебе, а зависть, как известно, — самое страшное, разрушительное чувство. Вспомни «Моцарта и Сальери» или андреевского «Иуду Искариота». Зависть — куда более распространенный порок, чем кажется таким безгрешным натурам, как ты. Стадами смертных зависть правит! — весьма справедливо заметил однажды Вильгельм Кюхельбекер.

— А что мне завидовать? — от отчаяния заплакала Люся, уже не зная, кому и верить. — Нонка окончила университет, она теперь редактор, а я кто? Никто. Вернее, не пойми кто. Мечусь между тобой и Ростокином и постоянно испытываю чувство вины перед теми, от кого сбегаю. Перед тобой, перед Лялькой, а больше всего перед Нюшей. Пусть мама обожает внучку, но она же работает! Ей бы в выходные отдохнуть, выспаться, а она два дня неотлучно находится при ребенке. По вечерам ей тоже покоя нет, и ночью Лялька без конца плачет, будит ее. В общем, мы Нюшу совсем заездили.

Марк кисленько сморщился и, поднявшись с колен, пересел с ковра на край дивана, разложенного и застеленного свежим бельем к приезду хозяина. Но сегодня, вернувшись после долгой разлуки, он почему-то не спешил призывно откинуть одеяло и доказать декларируемые любовь и верность. Неужели же он так устал в дороге? Или все-таки в чужой постели?

— Есть миллион вариантов, чтобы не заезживать нашу бесценную Нюшу, — заявил он с вялым раздражением, тоже совсем не характерным для его темперамента, — но вы не хотите меня слушать. Говорил, пусть увольняется с работы. Ее несчастные сто рублей в месяц я готов ей компенсировать. Не желает. Говорил, наймите няньку, вы тоже против.

— Няньку Нюша мне не простит. Она считает, что, если уж я не работаю, то должна заниматься ребенком. У нее свои представления о жизни, не такие, как у нас с тобой. Если я начну настаивать, мы опять с ней поссоримся, и всем будет только хуже. Я подумала, не отдать ли Лялю в детский сад, но мама говорит: жалко, мала еще.

— В детский сад? — По-актерски выразительное лицо Марка вытянулось от удивления. Как будто он впервые услышал о существовании учреждения под названием «детский сад». Вот и получалась, что при всех своих «миллионах вариантов» по-настоящему, всерьез он ни разу не задумался о том, как наладить их жизнь. — А что? Отличная мысль. Вовсе она не мала. Вполне себе самостоятельная девица. Во всяком случае, постоять за себя сумеет, можешь не сомневаться. Никому не даст спуску! Правда, правда, пора нашей куколке привыкать к советскому, коллективистскому образу жизни!

Всегда готовая согласиться с ним, сейчас Люся не кивнула в ответ, потому что такое решение ничего не меняло по сути. Она надеялась, что Марк хоть слово скажет о перспективах их совместного будущего, но он опять ушел от серьезного разговора и, выбросив из головы скучные житейские проблемы, начал разбирать чемодан. Выставлял на ломберный стол очередной улов — антикварные вещицы, которые ухитрился отыскать даже в паршивом курортном городишке. На поиски этого барахла он нашел время, а позвонить лишний раз — почта, видите ли, далеко!

— Чтобы Лялю взяли в детский сад, я должна представить справку с места работы, а где я ее возьму?

— Ну, это не вопрос, — невозмутимо через плечо отозвался «антиквар», всецело поглощенный своими новыми приобретениями. — Смотри, Лю, какой я надыбал подсвечник! Всего за двадцатку. А здесь он потянет на все двести… — Не услышав положенных восторгов по поводу потемневшего от времени серебряного подсвечника в стиле модерн, Марк обернулся и, скорчив шутливо-скорбную физиономию, подмигнул: — Не горюй, краса моя ненаглядная! Работа не волк, в лес не убежит. Завтра утром позвоню Григорию, и он оформит тебя по всем правилам. Тем же реквизитором или костюмером. Ради такого благородного дела он обязательно изыщет ставку. Ты будешь числиться, а Гришка — деньги получать.

Вместо того чтобы обрадоваться, она расстроилась еще больше: если все так просто, то почему Марк не подумал об этом раньше? Ведь тогда у нее уже давно мог бы идти трудовой стаж. Вывод напрашивался сам собой: Марку на нее абсолютно наплевать!.. От обиды и безысходности сами собой брызнули слезы. Именно сами собой, а вовсе не для того, чтобы разжалобить Марка. Тем не менее только слезы, оказывается, и могли заставить его отложить лупу и на минуту забыть про свои чертовы подсвечники.

— Плакса-вакса, гуталин, на носу горячий блин! — ласково поддразнил он, снова бухнувшись перед ней на колени, и стал тормошить, щекотать, целовать. — Рыбка моя золотая, что ж ты опять-то завелась? Мы же с тобой все решили, пришли к обоюдному согласию. Ну о чем ты? Молви хоть слово…

Слова буквально рвались из души, но высказать их она не могла. Это Марку ничего не стоило бы произнести сейчас: выходи за меня замуж, — а ей просить: женись на мне — казалось безумно унизительным.

— Не переживайте, мамашка! Сдадим девку на пятидневку и снова будем кайфовать!

Понятно, что он всего лишь шутил, пытался развеселить, и в другое время Люся расхохоталась бы, бросилась ему на шею и зацеловала в ответ на его поцелуи. Но после встречи с Нонкой в ней все словно перевернулось и, как бы ей того ни хотелось, она больше уже не могла быть прежней.

— Перестань ерничать, прошу тебя!.. Отпусти! — Вырваться из его цепких рук не удалось, но, оказавшись рядом с ним на диване, она резко отодвинулась. — Мар, неужели тебе меня совсем не жалко?.. Пойми, весной мне будет двадцать четыре года! Я уже старая… не смейся, пожалуйста. Я серьезно. В том смысле, что мои ровесницы, та же Заболоцкая, уже чего-то добились в жизни, а я все топчусь на месте, и жизнь проходит мимо. Такое ощущение, будто я увязла в болоте и никак не могу оттуда выбраться.

Бум-м-м! — старинные напольные часы пробили час ночи. Еще один час бессмысленной жизни.

Зевнув в кулак, Марк поднялся, потянулся, плеснул коньяка в пузатые бокалы и протянул тот, где побольше:

— Выпьем, добрая подружка бедной юности моей! Выпьем с горя, где же?.. Ладно-ладно, молчу, говори.

— По-моему, говорить должен ты, а не я.

— Я?.. Хорошо… — Выпивавший всегда исключительно для форса, в подражание героям западного кино, он лишь пригубил коньяк и лукаво улыбнулся влажными губами: — Насколько я понял, болото — это я? И ты увязла во мне. Однако ведь и я увяз в тебе, согласись? По самые ушки! Но в отличие от тебя я не жалею. Потому что очень люблю девочку по имени Лю.

— Если это правда, то почему тогда ты не женишься на мне? — выпалила она, осмелев после столь трогательного признания. — И не удочеришь собственную дочь? Это жестоко, Мар! Ты не знаешь, что это такое — быть безотцовщиной…

Явно не ожидая, что разговор примет серьезный оборот, Марк в растерянности захлопал глазами, но растерянность была недолгой.

— Заклинаю тебя, Лю! — он драматически вскинул руки и молитвенно затряс ими перед собой. — Давай, пока не постарели, обойдемся без женитьбы! Я не хочу, чтобы ты, моя прелестная лесная фея, превратилась в злющую, склочную бабу! А так и будет, не сомневайся! Я дважды имел возможность наблюдать, как милые, очаровательные создания, трогательные цыпочки-дрипочки после свадьбы моментально превращаются в ведьм с Лысой горы. Начинают качать права, истерически угрожать расправой, кидаться всевозможными тяжелыми предметами! — Подкрепляя слова жестами и мимикой, он здорово изобразил перемену в настроении своих бывших жен, и Люся против воли улыбнулась.

Ее улыбка распалила Марка еще больше: он стал с жаром уверять, что именно семейная жизнь и есть болото, топкое, гнилое болото! Что он — из чистого человеколюбия — не имеет права на столь рискованный эксперимент. Потому что хочет сберечь их любовь, те прекрасные, нежные отношения, которые их связывают.

— Сколько раз я говорил тебе, Лю, живи легче, проще, веселее и не драматизируй то, что, в сущности, не стоит выеденного яйца. Не зацикливайся на всяких пустяках, не уподобляйся ничтожным существам, которые упиваются своими страданиями. Человек рожден для счастья! Банально, скажешь ты, но, согласись, жизнь слишком коротка, чтобы тратить отпущенные нам мгновения на дурацкие выяснения отношений, подозрения, ревность. Все же замечательно: мы любим друг друга, нам хорошо вдвоем, мы молодые, красивые, полные здоровых желаний, так почему бы нам не воспринимать жизнь как праздник?

Пламенный монолог больше напоминал выступление на сцене, чем разговор по душам, но синий огонь в глазах исполнителя, его гордо вскинутая голова, его пылкость вновь покорили Люсю. Все-таки он потрясающе талантливый! Только по-настоящему талантливый актер способен убедить несчастного зрителя, что все его переживания надуманные и стоит только захотеть стать счастливым, как сразу им и станешь.

Представление закончилось, и иллюзия счастья исчезла. Почувствовав, что не убедил, Марк устало вздохнул, а когда заговорил снова, его голос наконец-то утратил фальшивый пафос, интонация стала тихой и доверительной:

— Лю, мы с тобой еще сто раз успеем пожениться… и проштамповать все бумаги… ну, в смысле моего отцовства. Давай подождем. Во-первых, я сам, если честно, пока не готов к роли отца благородного семейства, но главное, когда мой собственный отец узнает, что я втайне от него родил внебрачного киндера, он пристрелит меня из именного оружия. Бабах! — и Ленского не стало. Умирать буду, не забуду, что он вытворял после той истории с Додиком. Орал на весь дом, что я втоптал в грязь его кристально чистое партийно-коммунистическое имя! Что я — гнусный паразит на могучем теле рабочего класса, жалкий сорняк, который треба выдрать с корнем прямо сейчас, и при этом размахивал у меня перед носом наганом с полной обоймой. Если бы не моя героическая мама, закрывшая единственного сына своим стройным телом, Спиридон точно бы меня пригрохал. Не веришь?.. Элементарно. Видишь ли, папахена слегка контузило… в боях за го-о-о-род Будапешт! — пропел снова развыступавшийся Марк, бодренько отбивая такт кулаком. Зевнул и, чтобы отогнать сон, передернул плечами. — С тех пор у папахена с башкой большая напряженка. Особенно если примет на грудь. Поэтому не будем спешить, моя ягодка. Не дай бог Спиридон взъярится и снимет меня с довольствия. Ты же знаешь, старикан регулярно отстегивает блудному сыну на пропитание. От щедрот своих… — Уже не пытаясь скрыть зевоту, Марк с завываниями «а-у-а-у-а-ох!» упал на подушку: — Всё, спи, моя радость, усни, в доме погасли огни… — и заснул!

Такое случилось впервые, и ошеломленная Люся вдруг со всей очевидностью поняла, что ее ревнивые подозрения — вовсе не пустяк. Заснув без нее, Марк выдал себя с головой. Гениального артиста подвела усталость.

Часы гулко отбили половину второго. Люся стянула с пальца кольцо, вынула из ушей серьги. На потертом синем бархате старой, белесой по краям коробки жемчужный комплект выглядел как украшение для королевы… Нет-нет, мужчина, который разлюбил женщину, никогда не преподнес бы ей такой изысканный, дорогой подарок. Марк просто устал. От Кавказа до Москвы путь не ближний. А Нонка, конечно же, все наврала. Из ревности, зависти, из желания унизить, продемонстрировать свое превосходство. Как часто бывало и раньше. До чего же она все-таки подлая!

Тринадцатого, в черную пятницу, от отчаяния сделавшись совсем глупо-суеверной, она окончательно потеряла голову. А как не потерять голову, не впасть в панику, не сойти с ума, если за шесть дней Марк ни разу не заехал и не позвонил? Телефон на Ленинском отзывался длинными, иногда тревожными, иногда равнодушными гудками. В зависимости от того, какой из возможных вариантов в эту минуту сильнее терзал душу: либо с Марком случилось что-то непоправимое, либо…

Но ведь после того тяжелого ночного разговора с выяснением отношений было и безоблачное утро: варили кофе по-турецки, пили его в постели, целовались… Ничуть не менее страстно, чем обычно. Никакой фальши, театральщины в поведении Марка не было — обостренно чуткая к оттенкам его настроения, она сразу же заметила бы притворство. Но нет, ничто ее не насторожило, как накануне, ничто не заставило усомниться в его любви. Наоборот. В объятиях нежного, пылкого Мара она чувствовала себя самой желанной на свете женщиной.

За завтраком на его вкус — овсянка с изюмом, болгарская брынза, домашние блинчики с мясом — Марк тоже пребывал в отличном расположении духа. Смешно изображал в лицах «санаторских коллег», делился планами на ближайшие дни и, сто раз поблагодарив, предложил «в качестве премии за восхитительные блинчики» в ближайший выходной завалиться вдвоем в Архангельское — прошвырнуться по парку, пока погода совсем не испортилась, отобедать, как белые люди, в ресторане.

Традиционный поцелуй у двери — и добытчик-хозяин погнал по делам. А хозяйка занялась делами чисто женскими: уборкой, стиркой, глажкой, готовкой. Перед уходом постелила на кухне свежую скатерть, сервировала стол на одну персону, налила в хрустальный стакан теплый компот из кураги — к вечеру как раз остынет — и написала инструкцию, где что взять и как разогреть. Голодный и усталый — днем съемка в Останкино, вечером концерт за городом, в Доме культуры какого-то машиностроительного завода, — Мар должен сразу же ощутить домашний уют, тепло, заботу…

Знать бы, что сталось с тем компотом! Выпил его Марк или нет? Ответ на этот глупый будничный вопрос имел огромное, решающее значение.

На улице лил холодный серый дождь. Подхватить Ляльку и на такси рвануть на Ленинский, чтобы там на месте выяснить, что же все-таки произошло, было невозможно: маленькая только-только начала выползать из гриппа, еще ходила с перевязанным горлышком, забитым носом и через каждые десять минут требовала играть в доктора. С повадками, перенятыми у участковой врачихи, «вылечив» всех кукол и плюшевых зверей, она принялась за Люсю: без конца ставила ей градусник, заматывала шею Нюшиным пуховым платком и поила из ложки «микстурой» — тошнотворным холодным сладким чаем. А теперь пыталась закапать из пипетки тем же чаем в нос.

— Ляль, отстань, я не хочу! — увернулась Люся, чуть не плача. — Подожди, у меня, наверное, уже закипел суп.

На кухне она долго не могла вспомнить, зачем сюда прибежала, и опомнилась лишь тогда, когда суп с шипеньем залил всю плиту.

— Хочу игать! — заявилась на кухню агрессивная Лялька с пипеткой наготове.

— Видишь, что я наделала из-за твоих игр! Пойдем, я дам тебе пуговки.

Большая деревянная коробка, куда Нюша, привыкшая экономить на всем, складывала пуговицы, споротые со старых вещей, идущих редко когда на выброс, обычно на тряпки, была спасением. В детстве Люся и сама любила поиграть в разноцветные пуговки, хотя гораздо больше — в куклы, в продавцы или в повара: варила на улице под окошком кашу-малашу из песка и одуванчиков. Ляльке тихие девчачьи радости были чужды, ей бы только что-нибудь сломать или растерзать. Тем не менее она могла часами, ползая по полу, выкладывать из цветных пуговиц разного размера длинные дорожки и узоры. Чтобы это занятие ей не надоело, деревянная коробка с выжженными на крышке шишкинскими соснами хранилась на высоком Еремевнином гардеробе, под самым потолком, выдавалась только за очень хорошее поведение, а ее содержимое называлось «драгоценностями».

— Смотри, Лялечка, вот это — синий цвет, а это — красный. Складывай красные сюда, а синие — сюда. А это желтый… — Люся попыталась придать игре образовательный характер, но маленькая решительно забрала коробку: «Нет, сама!» — и вывалила пуговицы на пол, так что они поскакали, запрыгали, разлетелись по углам.

— Ладно, играй, но учти, чтобы к приходу бабушки все было собрано! Иначе она рассердится и больше не даст тебе свои драгоценности, — строго предупредила Люся. Впрочем, ее тон — строгий или ласковый — ни на что не влиял, результат был приблизительно один и тот же. Воспитанию крошка не поддавалась категорически. Зато мастерски дрессировала взрослых: хочу, дай — и хоть умри!

Оттерев жирную плиту, Люся снова включила газ под кастрюлей, сняла ошметки пены с супа и украдкой, чтобы не спугнуть Ляльку, заглянула в комнату. Узоры из чередования пуговиц разного цвета и размера выходили интересные — у маленькой были явные художественные способности. Кроме того, с пластмассовыми кружочками она общалась, как с живыми существами: непрерывно что-то бормотала на разные голоса, смеялась, уморительно, прямо как бабушка, охала и, стуча кулачком, сердилась.

Ничего не скажешь, творческая натура, улыбнулась Люся. Артистка, в папу.

Стоило вспомнить о «папе», как губы опять задрожали: да где же он, черт побери? что с ним приключилось?

Утешать себя тем, что три года назад она точно так же сходила с ума от безвестности, а оказалось, совершенно напрасно, было глупо. Тогда Марк прятался от кагэбэшников, а теперь от кого? Посещавшую время от времени мысль, что Марк прячется именно от нее — «прелестной лесной феи», неожиданно начавшей качать права, — Люся гнала от себя как недостойную, примитивную, низкую. Такой подленький маневр — прятаться, не отвечать на звонки — не в характере Мара. Он глубоко порядочный, честный человек! Но тогда выходило, что он или разбился насмерть в тот вечер, когда после съемки в Останкино погнал на машине выступать в загородный ДК, или, в лучшем случае, весь переломанный, забинтованный, как мумия, не способный дать о себе знать, лежит в больнице.

В трех больницах, куда она, с замиранием сердца набирая номер, сумела дозвониться — телефон везде был занят намертво, — ей ответственно заявили, что Крылов Маркс Спиридонович к ним не поступал, а в четвертой посмеялись: «Нет, девушка, ни Маркса, ни Энгельса, к счастью, пока не привозили!» Но ведь в Москве еще десятки разных больниц! И за городом тоже. Не имея под рукой большого телефонного справочника и практически ни одной свободной минуты из-за бесконечных капризов больного ребенка, она так и не смогла отыскать Марка, а между тем именно сейчас ему, возможно, больше всего и требовались ее помощь, забота, уход.

Наверное, следовало бы позвонить в Москонцерт, однако номер своего приятеля, администратора Григория Моисеевича, Марк сто раз собирался, да так ей и не дал, а звонок наобум, по все тому же справочнику обернулся бы только унижением: «Крылов?.. Хе-хе-хе… Извините, гражданочка, мы кому попало справок не даем». Что на это ответишь? «Я не кто попало, я мать его ребенка»… Да никогда! Тем более что и Марк — если, по какой-то причине не успев предупредить, он все-таки уехал на гастроли, на съемки или к родителям — после страшно возмутится: «Как ты могла посвящать посторонних людей в нашу личную жизнь?! От тебя, Лю, я такого не ожидал! Ты же знаешь, что у нас за публика: сплошные сплетники и интриганы. В конце концов, уж если бы я дуба дал, Гришка тут же сообщил бы тебе об этом. Григорий обожает разносить дурные вести».

Но пусть бы Марк возмущался, пусть бы кричал и топал ногами — что, впрочем, невероятно, — лишь бы был жив! Рука опять потянулась к телефону, но Люся остановила себя: хватит, иначе и впрямь сойдешь с ума. Надо ехать. Сегодня. Не откладывая. Как только вернется Нюша.

Вымокшая под холодным дождем, с заплывшим от флюса правым глазом, Нюша приплелась лишь в восьмом часу, после работы «незнамо сколько» просидев в очереди к зубному.

— Баба моя любимая! — кинулась к ней от телевизора Лялька, и бабушка, опустив на пол сумки с продуктами, подхватила ее и принялась целовать распухшими сизыми губами.

— Ах ты моя золотая-золотеная!.. А я тебе селедочки купила… Будем с тобой селедочку кушать?.. С картошечкой, с маслицем… Люсинк, ты взяла б ее, что ль? Чегой-то у мене руки трясутся. Видать, от нервов.

С трудом отодрав от нее Ляльку, которая уже лезла «любимой бабе» пальцем в рот: «Дай, дай, погла́зу, и не будет бо-бо!» — Люся утащила маленькую садистку в комнату, к телевизору, и вернулась, чтобы помочь матери: чем скорее та разденется, поест и передохнет, тем скорее можно будет уехать. Однако Нюша, как солдат, вернувшийся с фронта, никак не могла выговориться — еле ворочая языком, тем не менее радостно, с живым блеском в незаплывшем глазу.

— …Как собралась мене, дочк, та врачиха зуб драть, я со страху вся прям употела. С кресла с ихнего вниз поползла. Ей всего годов-то, чай, двадцать, а росточку — чуть не с нашу Ляльку. А какая, смотри, ловкая оказалась! Раз, два — и готово! — счастливо сообщила она, аккуратно разматывая платок, и вдруг побледнела, привалилась боком к стене: — Ай, батюшки!

Перепуганная Люся подхватила табуретку с кухни, усадила мать и чуть не расплакалась: ну вот, все планы рухнули! Оставлять в таком состоянии Нюшу вдвоем с больной Лялькой нельзя ни в коем случае. Даже часа на два — на три.

Стащив с полуживой матери мокрые сапоги «прощай молодость», Люся расстегнула на ней пальто и все-таки не выдержала, возмутилась:

— Скажи, ну зачем ты после врача потащилась еще и в магазин? Какая в этом необходимость? Обошлись бы как-нибудь до завтра.

— Это как же бы мы обошлись-то? — возразила та неожиданно окрепшим голосом. — В холодильнике у нас ветер гуляет. Ни мясца, ни молочка, ни рыбки. А дитё на поправку пошло, ее кормить надо. Ты глянь, девчонка за болесть как исхудала. Голова у ей, как на нитке, болтается. Вота я и зашла в продмаг на Докукина. А там народу — труба нетолченая. Селедку баночную дают и яйца наши по восемьдесят копеек. Мелковаты, конечно, но я все одно взяла три десятка. Завтра Лялечке пирожка сладенького, с яблочком спеку. Больно уж она их любит. А захочет — яишню-болтунью с молоком. Она раньше хорошо ее ела. Чай, завтра-то отпустит мене эта лихоманка? — Мать засмеялась и тут же с протяжным «о-о-ой-ёй-ёй!» скривилась от боли. Ее опухшая одноглазая физиономия могла бы украсить сейчас любую кинокомедию Гайдая. Действительно, и смех и грех. Тот самый случай.

— Супчику плесни мне, дочк. Я, почитай, с утра не емши. Только жиденького, — жалобно попросила она. Похлебала бедняга совсем чуть-чуть и отодвинула тарелку: — Не могу… дергает сильно. Знать, заморзка отходит. Вы-то как тута?

— Нормально, — пожала плечами Люся и, чтобы не выдать свои мысли, отвела глаза. — Температуры у Лялечки нет. Полдня играла в твои драгоценности, сейчас смотрит мультик про кота Леопольда.

— А твой, часом, не звонил?.. Не?.. И куды ж он делся-то? Ума не приложу. — Нюша задумалась и повела головой: — Ой, беда! Может, телефон у его сломался?

— Может, — согласилась Люся, хотя исправность телефона в квартире Марка ей дважды — в понедельник и в среду — подтвердили на телефонном узле в бюро ремонта.

— Ты вот что, дочк, давай-ка ехай. Ежели он тама, до утра останешься, а нету — к нам сразу возвернешься. Уж как-нибудь я тута с малой управлюсь. Завтра, чай, выходной, успею, отдохну. Все одно скоро спать ложиться. Я Ляльку под бок положу, она у мене и уснет, как камушек.

Звук разворачивающегося и отъезжающего такси стих, и Люся, не решившись сразу подняться наверх, из подъезда снова вышла во двор. Раскрыла зонтик и, перепрыгивая через лужи, побежала на детскую площадку, откуда хорошо просматривалось окно на шестом этаже.

Соседние окна светились уютным домашним светом, а это было мрачно-черным, нежилым, мертвым. Конечно, Марк мог находиться сейчас не на кухне, а в комнате с окном на улицу, но вряд ли. В отличие от Нюши, без конца щелкавшей выключателем, он не экономил копейки на электричестве. Бывало, и, кстати, часто, что свет горел всю ночь напролет и в кухне, и в ванной, и в прихожей. А сейчас — ни отблеска!

Представив, как она входит в темную, зловещую тишину, заглядывает на кухню, а там… свежая скатерть на столе, сервированном на одну персону, и хрустальный стакан с компотом из кураги, Люся передернула плечами: ужас! Этот проклятый стакан с рыжим компотом, покрытым серой плесенью, будто наваждение весь день стоял у нее перед глазами.

Мокрые деревья поскрипывали от ветра, постанывали. По зонтику барабанили, разлетаясь, тяжелые капли с рябины, с бурых сморщенных кистей на тонких, неживых ветках, а она все ждала и ждала: вдруг окно на шестом этаже все-таки вспыхнет? Наконец, чтобы не изводить себя дальше и, не дай бог, не хлопнуться от переживаний в нервно-голодный обморок, она набрала в легкие побольше отрезвляюще холодного воздуха, выдохнула и кинулась в подъезд. Пронеслась по ступенькам к лифту мимо почтовых ящиков, специально, из страха запаниковать снова, не остановившись проверить, забит или нет ящик 97 газетами и журналами, однако наверх пошла пешком. Медленно, пытаясь оттянуть неминуемую встречу с рыже-серым компотом — призраком смерти.

За вишневой дверью с золотыми заклепками, безусловно, была жизнь. Музыка. Сумасшедшая радость — Мар жив! — вытеснила все остальные мысли, и дрожащими от нетерпения руками Люся быстро повернула ключ в двери. В полумраке прихожей, наполненной знакомыми, счастливыми запахами кофе, фирменных сигарет, хризантем, принесенных с концерта, и сладким голосом Демиса Руссоса, голова у нее совсем пошла кругом, и до порога комнаты она доплыла как по воздуху, словно во сне.

Картина, представшая перед глазами, тоже показалась сном. Ночным кошмаром. Галлюцинацией. По стенам и потолку извивались длинные черные тени от бесстыдно обнаженных тел, в свете свечей слившихся в эротическом танце. Нет, то был не танец, а пляска похотливых животных — со смешками, чувственными стонами, со звериным урчанием обрюзгшего, заросшего шерстью, коротконогого Григория Моисеевича, который шарил губами по груди высоченной пьяной девицы. Другая девица, помоложе, обхватила ногами за спину Марка…

К горлу подступила такая тошнота, что Люся зажала рот руками. Из страха обнаружить свое присутствие попятилась, но, потеряв равновесие, ударилась затылком об угол стенного шкафа и вскрикнула от боли…

Пришла в себя она в вонючей телефонной будке, на грязном резиновом полу. В затылке стучало, лицо было мокрым от слез, расплывшаяся тушь нестерпимо щипала глаза.

Ага, это она забилась сюда, спрятавшись от Марка! Испугалась, что он бросится вдогонку с криком: «Лю, прости меня! Вернись! Я не виноват! Это все Гришка, он меня напоил! Ты же знаешь, я никогда не пью!» Или что-нибудь в этом роде. То есть еще несколько минут назад в ней жила надежда, что увиденное наверху — не конец, что Марк обязательно будет метаться по двору в поисках своей любимой Лю, заламывая руки, а из «святых» глаз будут струиться слезы раскаяния?.. Господи, какая дура! Неужели она смогла бы простить ему даже такое?

Ругать и презирать себя за полное отсутствие чувства собственного достоинства уже не имело никакого смысла. Не выбежав следом, Марк яснее ясного дал понять, что вовсе не нуждается в ее прощении, что она ему вообще больше не нужна, что ее пора вышвырнуть на помойку. Как старую, потрепанную вещь. Как надоевший хлам. Мусор. Что, в сущности, он и сделал. Быть может, даже расхохотался, когда, выглянув из приоткрытой двери, увидел, как она в панике несется вниз по лестнице. А потом с брезгливой усмешкой пояснил гостям, прервавшим свою скотскую пляску из-за шума в прихожей, что это одна маниакально ревнивая идиотка, от которой ему нет покоя ни днем ни ночью. И сейчас они всей компанией — пьяные проститутки, подобранные в каком-то кабаке, гнусный павиан Гриша (кстати, известный ревнитель нравственности, который на профсоюзных собраниях Москонцерта часами разглагольствует о высоком моральном облике советского артиста, стращая молодежь увольнением за аморалку) и «прекрасный принц» — вовсю потешаются над ней и, поменявшись партнерами, продолжают сладострастное совокупление.

«Ничтожество, мерзавец, ненавижу!» — трясущимися от гнева губами прошептала Люся и, опять зарыдав, в отчаянии обхватила голову…

Поскуливая, как побитая собачонка, она глотала слезы, проклинала Марка, горько плакала и снова проклинала, но теперь уже саму себя — самоуверенную дурочку, не желавшую никого слушать. Подумать только! Ради этого чудовища она чуть не отреклась от собственной матери, предала лучшую подругу. И не единожды. Сколько раз она обсуждала Нонку с Марком и подленько смеялась, когда на кокетливый вопрос: «А почему ты все-таки выбрал меня?» — он ухмылялся: «Потому что ты — Лю, а она — Но!»

Двухкопеечной монеты в кармане не нашлось, и она бросила в автомат пятнадцать.

— Нонн, это я… Люся… Артемьева.

— Ой, при-ве-е-ет, — удивленно протянула Нонка.

— Ты прости меня, если можешь, пожа… — Голос сорвался от слез, и Нонка испуганно закричала:

— Люська, ты что?! Что там с тобой?! Ты вообще где?!

— На Ленинском… во дворе… я… меня… он меня выгнал…

— Да ты что? Вот скотина! Умоляю, не реви! До универмага «Москва» доползешь?

— Да, но…

— Жди, где встретились в прошлый раз! Мы будем там через пятнадцать минут!.. Петюха, срочно заводи мотор! — громко скомандовала Нонка своему Пете и с сочувствием проговорила в трубку: — Люсь, потерпи, не плачь, мы уже выезжаем.

Та ночь длилась бесконечно долго. Вечность. Вечность, которая отделила одну жизнь от другой. Уединившись вдвоем на кухне, они с Нонкой пили коньяк из граненых стаканов. Закусывали огненными пельменями из одной глубокой тарелки и остатками холодной жареной картошки прямо со сковороды. С давно забытым наслаждением, обжигаясь, Люся хлюпала соленым пельменным соком, скоблила вилкой по чугунной сковороде, грызла пригоревшую картофельную корку. Какая теперь разница, худая она или толстая? Все равно Марк ее разлюбил…

При воспоминании о растоптанной любви и своей загубленной жизни, моментально, с двух глотков опьяневшая, она откладывала вилку и начинала рыдать. Нонка подливала ей коньяку и, раскурив очередную сигарету в сизом дыму крохотной кухни, разъедавшем и без того красные от слез глаза, утешала преимущественно с помощью мата. Обычный телевизионный мат, от которого за несколько лет Люся уже отвыкла, поначалу ужасно коробил. Марк никогда не ругался матом, говорил: матерщина — удел плебеев с ограниченным словарным запасом. Он всегда презирал плебеев… и ее, плебейку, в глубине души, видимо, тоже презирал… поэтому и бросил. Вышвырнул на улицу, в темноту, под дождь… как собаку…

— Прекрати ты, Люсь! Тоже мне, нашла аристократа! Да он сам рвань! Бездарная рвань с гигантскими понтами. Подумаешь, сынок крупного партийного работника, какого-то дремучего долдона от сохи, и молдаванской б…, продавшейся за обкомовский паек! Твое здоровье, Люськ!

Они снова чокались, обнимались, и Люся заплетающимся языком опять и опять принималась рассказывать, как страшно она переживала, что с Марком что-то случилось, как бросила больную маму и больную Лялечку, примчалась к нему, зашла в квартиру, а там — оргия…

— Вот твари! — не уставала громко возмущаться Нонка.

— Скажи, а ты правда видела его тогда на премьере во МХАТе? Нет, это правда, правда? — по десятому разу спрашивала Люся.

— Клянусь своим здоровьем! — била себя в грудь Заболоцкая и не скупилась на всё новые и новые комментарии. — Ну, думаю, ваще обнаглел, гнида! При живой Люське взял и притащил с собой на премьеру постороннюю девку. Я, естественно, потом навела справки — никто из наших эту шлюху не знает… Но, если б ты меня спросила, я бы сказала, что она стюардесса. Тип такой. Длинноногая, смазливая, но жутко простоватая, крашеная блондинка. Ноль эмоций на фейсе. Мозгов, сразу видно, ни х… Точно, Люськ, «Ту-104» идет на посадку! У-у-у-у-у! — загудела тоже абсолютно косая Нонка, и ее рука лодочкой стремительно спланировала вниз.

Стюардесса?! Такой вариант не приходил Люсе в голову, а между тем он многое объяснял: похоже, Марк действительно вылетел из Геленджика ближайшим рейсом, но в самолете познакомился со стюардессой и влюбился в нее без памяти. Поэтому-то он и вернулся домой не раньше своего письма, как обещал, а через два дня после письма.

— Точно! — припечатала Нонка, хлопнув ладонью по столу. — Заклеил эту аэрофлотовскую дешевку на обратном пути, а потом утюжил ее где-то на стороне.

— Но у него в чемодане были мокрые плавки и полотенце! — со слезами взмолилась Люся, еще более несчастная, чем минуту назад: значит, Марк изменил ей не сегодня, а гораздо раньше и бессовестно лгал той ночью, когда они выясняли отношения, и тем счастливым безоблачным утром тоже.

И вдруг она отчетливо вспомнила, что у его партнерши по голым пляскам были длинные черные волосы. Они спадали с ее запрокинутой головы почти до самого пола… То есть он не любил ту стюардессу?

— Твою мать! При чем здесь любовь, честное слово?! — возмутилась Нонка. — Поднадоела бортпроводница, снял другую шалаву… длинноволосую… Бабник — он и есть бабник. Что с него взять? Но каким же надо быть редкостным говном, чтобы так поступить с тобой!

Время от времени на кухню заглядывал Петя. Ну, Петя и Петя, ничего особенного. На улице, в шапке и в куртке, вроде бы еще более или менее представительный, а в домашней обстановке — вообще никакой. Плотный, лысоватый дядька в затрапезном тренировочном костюме. С Марком не сравнить.

— Пожалуйста, не матерись на всю квартиру, — сердито бурчал он. — Юрий Борисович, кажется, еще не спит.

После коньяка уговорили полбутылки прокисшего рислинга, и Нонка во втором часу ночи откомандировала Петю за подкреплением к таксистам. Водку пили уже втроем, вместе с замерзшим Петей. Опрокинув в себя полстакана, он закусил уцелевшей черной горбушкой, закурил сигарету без фильтра и, заблестевшими глазами исподлобья поглядывая на Люсю, стал слушать, как она переживала, что с Марком что-то случилось, как бросила больную маму и больную Лялечку, примчалась к нему, зашла в квартиру, а там — оргия…

— Вот твари! По-моему, надо им отомстить! Ты как считаешь, Петьк?

— Угу, — кивнул он и развернулся всем корпусом к Люсе: — Желаете, чтобы я вызвал сих извращенцев на дуэль?

— Нет, что вы, — в смущении пролепетала она и уставилась в пустой стакан. Под Петиным ироническим взглядом как-то неожиданно отрезвев, она сразу устыдилась своих пьяных слез, бессвязных речей, а главное — ну зачем она без зазрения совести, как самая примитивная баба, перемывает кости человеку, которого любила еще вчера?!

— Ха-ха-ха! — между тем закатилась Нонка. — Не современный ты человек, Петюня! Лучше мы с Люськой напишем на них телегу в ЦК КПСС! Так, мол, и так, дорогой товарищ Андропов… в связи с провозглашенной вами линией на преодоление негативных явлений в жизни нашей родной Коммунистической партии… требуем изгнать с идеологического фронта злостных алкоголиков и извращенцев Маркса К. и Гришку… Люськ, как его по фамилии, этого голожопого деятеля?

— Штуцер.

— Как?.. Ха-ха-ха!.. Что ж он, б…, так дискредитирует приличную нацию!.. Петьк, ты куда?.. Ха-ха-ха! — вновь заливисто расхохоталась Нонка, кивнув на испуганно подскочившего Петю, который бросился поплотнее прикрыть дверь. — Смотри, Люськ, наш Брускин уже понесся искать секундантов! Петюх, я понимаю, обидно за нацию, но ты садись, не переживай! Хрен с ним, со Штуцером!

— Кончай орать на весь дом, — попытался урезонить ее Петя. — Юрия Борисовича разбудишь.

— Правда, Нонн, давай потише, — поддержала его Люся, но Заболоцкая уже вошла в раж и, разливая остатки водки, опять, громко матерясь, понесла по кочкам групповушников — Марка, Гришку и их шалашовок за три рубля мелочью.

Водка обожгла Люсе горло, сделалось нестерпимо жарко и душно. В голове все поплыло и перемешалось: сначала почудилось, что она здесь на поминках по Елене Осиповне, потом — что это поминки по Марку. В сущности, так и было. Того прекрасного Мара, которого она любила, больше не существовало. Пьяным издевательским смехом и бесконечной грязной руганью Нонка похоронила его окончательно.

— Ой, ребята, чего-то мне хреново, — вдруг побледнела Заболоцкая и, заткнув ладонью рот, выскочила в коридор.

Петя молча курил. Стараясь не смотреть на него — он по-прежнему смущал ее своим взглядом исподлобья, — Люся ждала, когда отшумит вода в туалете и вернется Нонка. Вода отшумела, но Нонка не вернулась. Очевидно, еле доползла до постели, рухнула и заснула.

— Хотите, ложитесь в столовой на диване, — cломав окурок в пепельнице, предложил Петя, и по его устало-равнодушному тону Люся поняла, что он ждет не дождется, когда же она наконец выкатится.

— Нет, спасибо. — Она быстро поднялась и, изо всех сил стараясь не качаться, направилась к двери. — Я поеду домой.

— И на чем же вы поедете? — спросил он, зевнул и даже не нашел нужным извиниться. — Метро закрыто, троллейбусы не ходят.

— Ничего, как-нибудь… возьму машину. Спасибо большое, до свидания.

На лестничной клетке за захлопнутой дверью она уткнулась лбом в ледяную стену и заплакала: ночью за два рубля, которые остались у нее в кошельке, ни один таксист не повезет в Ростокино… и вообще, денег, чтобы кататься на такси, у нее теперь нет… и не будет.

Дверь внезапно распахнулась, и появился Петя, на ходу натягивая куртку.

— Вы что же думаете, я окончательный монстр? — впервые за всю ночь улыбнулся он. — Не плачьте. По-моему, более чем достаточно. Не то что принц, ни один король не стоит такого количества ваших хрустальных слез! — засмеялся он, шутливо повел туда-сюда бровями, похожими на добрых ежиков, и торжественно, как корону, водрузил на голову кроличью ушанку. — Итак, я готов. Идемте, подкину вас домой. С ветерком!

Во дворе оказалось белым-бело. Первый в этом году снег. Петя весело похлопал себя по бокам, размялся и широким шагом направился к своему «москвичу». Снег под его тяжелыми ботинками на микропорке сразу же таял.

Люся покорно шла следом — по большим черным следам на белом снегу.

Часть II

Глава первая

— И что же было дальше?

Прежде чем ответить, она снова полезла в сумку за шарфом: лишь только пушистое облако, пока еще вполне безобидное, заслонило солнце, как по телу сразу же побежали мурашки. Осень, что поделаешь. С юга, увы, опять надвигались свинцово-серые тучи. Они уже накрыли своей мрачной тенью гору вдалеке, еще максимум полчаса-час, и горячее солнце превратится в бледный холодный диск, безмятежное Адриатическое море вспенится, встанет на дыбы, а там, глядишь, и закапает дождь. Хорошо еще, если обойдется без грозы и не придется, как вчера, подхватив шмотки и полотенца, сломя голову нестись в отель.

Закутавшись в воздушный шарф, бледно-лиловый, с расшитыми голубым шелком контурами летящих бабочек, позаимствованный из обширной Лялькиной коллекции, Люся растянулась на лежаке, подставив лицо солнцу — хоть чуть-чуть бы загореть! — и с нарочитой глубокомысленностью ответила:

— Дальше была целая жизнь.

— Это более или менее понятно! — засмеялся Костя, тоже перевернулся на спину, нашел ее руку и крепко сцепил пальцы. — Поскольку ты здесь, со мной, значит, ты не покончила жизнь самоубийством из-за несчастной любви. Я имел в виду, чем закончилась твоя поездка с Петей? Ловкий ход: выставить девушку за дверь, чтобы потом отправиться провожать. Сдается мне, доктор физматнаук втюрился в тебя с первого взгляда. Так ведь? Сознавайся. — Тон был исключительно шутливым, но предположение насчет Петиных чувств опять сильно попахивало ревностью.

Ну и что? Ревность выше нормы была, пожалуй, единственным Костиным недостатком. Во всяком случае, вопреки неотвязным страхам очередного разочарования, других недостатков у него пока что не обнаруживалось. И это при том, что они были неразлучны, как голубки, уже шестые сутки! С тех самых пор, как он подхватил ее, обессиленную от пережитых волнений, в аэропорту Форли.

Смешно, конечно, но, несмотря на наличие мобильной связи, она психовала всю дорогу: вдруг Костя не встретит? Вдруг его задержат на этой чертовой медицинской конференции в Болонье? Что тогда делать? Английский у нее фиговый, школьный, итальянский — нулевой, да и за границей она по-настоящему впервые. Выбравшись из самолета, она, боясь отстать, не получить багаж, заплутать и выйти не туда, куда надо, на всех парусах понеслась за компанией бывалых парней и девчонок. Взмыленная, вывезла свой чемодан в зал прилета, увидела Костю, возвышавшегося над галдящей толпой, и от радости почти в бессознанке упала в его объятия.

С этого упоительно-счастливого мгновения радость только увеличивалась. В геометрической прогрессии. Еще бы! Костя — вот он, рядом. Личный водитель, гид, переводчик и просто хороший человек… Скоростное шоссе с ослепительно-белой разметкой… Пролетающий за окном итальянский пейзаж… Флоренция!!! Старинная гостиница, в самом центре, на пьяцца Сантиссима Аннунциата (довезти бы ее заковыристое названьице до Москвы!). Напротив — внушающие трепет галереи бывшего воспитательного дома для брошенных младенцев, лоджии, аркады. Начало пятнадцатого века. Архитектор не хухры-мухры, сам Брунеллески. А совсем неподалеку — колоссальный купол собора Санта-Мария дель Фьоре, церковь Санта-Кроче, увидев которую, Стендаль, говорят, упал в обморок от ее красоты, Баптистерий Сан-Джованни и куча всяких других достопримечательностей.

Ноги после знакомства с Возрождением не возродились до сих пор. Гудели. Впрочем, и на обещанном «пассиве» у моря им вряд ли суждено отдохнуть.

— Кость, как бы нам опять не пришлось спасаться бегством. С Римини точно идет гроза. Слышишь, как громыхает?

— Еще далеко, — невозмутимо отозвался он, листая журнальчик — совершенствуя свой итальянский.

Но Костя не был бы Костей, если бы, оторвав глаза от зубастого Берлускони, не проговорил с хитринкой, прищурившись поверх темных очков:

— Так что там у нас с Петей?

— Какой же ты все-таки настырный! — со смехом возмутилась Люся и, подложив руки под голову, задумалась, честно сказать, и сама не зная ответа на этот непростой вопрос. — Что с Петей? Да ничего. Хотя он принял в моей несчастной судьбе самое деятельное участие, устроил к себе в институт, на ставку лаборантки в редакционный отдел, и мы часто виделись, его отношение ко мне, как говорится, осталось за кадром. Может, он и испытывал какие-то нежные чувства, но я чужих чувств тогда просто-напросто не замечала. Меня волновали исключительно собственные переживания…

Переживаний тогда ей действительно хватало с избытком. Первое время она жила как в лихорадке: каждую секунду ждала звонка Марка, его объяснений, оправданий, пусть даже лживых. Все ночи напролет прокручивала в голове, что скажет ему, как отреагирует на его виноватое или как ни в чем не бывало: «Здравствуй, Лю!»

Марк не позвонил. Исчез из ее жизни как отрезал. Чтобы сдержать себя, не унизиться перед ним снова, не позвонить, не искать с ним встреч, она истратила все душевные силы и в конце концов впала в самую настоящую депрессию. Это когда всё всё равно, полное отсутствие интереса к жизни, полное безразличие к окружающим, даже к самым близким — к матери, к собственному ребенку. Что уж там говорить про какого-то Петю! Анализировать его поступки и знаки внимания — «ассорти» на Новый год, приглашение в лыжный поход с его лабораторией — не хотелось ни тогда, в состоянии «отстаньте от меня все», ни тем более позже, когда Петя ушел от Нонки, а еще через полгода неожиданно для всех уволился с работы и уехал в Израиль. Потому что, всерьез задумавшись о его отношении к себе, можно было прийти к страшненькому выводу, что, сама того не желая, она опять разрушила Нонкину личную жизнь. Петя, тот вроде в шоколаде. Из Израиля перебрался в Америку, в Бостон, и там, говорят, процветает. Ну, и дай Бог. Петя был хороший мужик. Очень хороший…

— А не поплавать ли нам? — опять подскочил непоседливый Костя. Призывно протянул руку. — Пошли, пошли. Девушкам, которые так трепетно относятся к своей фигуре, долго лежать вредно. — Это он все никак не мог пережить категорическое «нет» на уговоры съесть за обедом пиццу, пасту, джелато — мороженое или кусочек дико калорийного тирамису, что в переводе звучит весьма неожиданно — «подними меня вверх». Правильнее было бы — «растяни меня вширь».

— Нет, Костенька, уволь, я не полезу в холодную воду. Боюсь простудиться перед Москвой. Но раз мой доктор прописывает мне активный отдых, с удовольствием прогуляюсь. А ты плыви, пожалуйста. Только не увлекайся. По-моему, скоро будет гроза.

Длинноногий, он долго шел по мелкому, вроде Балтийского в Юрмале, морю. Наконец подпрыгнул, нырнул и поплыл вдоль буйков в ту же сторону, куда по прибитой вчерашним штормом твердой полоске песка, облачившись в хэбэшное пляжное платье, бодренько направилась Люся.

Как ни ускоряла она шаг, ее все равно то и дело обгоняли разновозрастные синьоры и синьорки из тех, кто тоже трепетно относится к своей фигуре и после обильных завтраков и обедов день-деньской трусят по берегу, у самой кромки воды, экипированные по-спортивному и с наушниками плееров. Кроме Кости и трех шумных русских теток из соседнего отеля, взвизгивавших «ой, мама!», в остывшем море уже никто не бултыхался. Фирмачи предпочитали затишек у бассейна с бесплатными лежаками. Капиталист, он своего не упустит!

Широченный песчаный пляж, протянувшийся на север, к далекой Венеции, и вчера, горячим солнечным утром, на удивление немноголюдный, сегодня совсем опустел. Разноцветные зонтики за ночь придвинулись ближе к отелям, и по их летнему месту сосредоточенно бродил крепкий пожилой итальянец в красной ветровке, с металлической штуковиной в руках, похожей на миноискатель. Очевидно, старикан решил поживиться оброненными и погребенными под летучим песком монетками евро, золотыми кольцами, соскользнувшими с мокрых пальцев богачей-ротозеев, или еще чем-нибудь ценным.

Да, лето заканчивалось, и не только в холодной России, но и в теплой Европе. Предчувствие осени, а за ней, еще хуже, зимы всегда наводило на Люсю тоску. Казалось бы, что ей за дело до адриатического курорта, погружающегося в осеннюю спячку? Завтра к вечеру она уже будет в Москве. Однако внутри что-то переключилось на плохое настроение, на недовольство окружающим миром.

Или собой?

Стоило покопаться в себе, как истинная причина недовольства тут же и нашлась: напрасно она пустилась в откровения и мало-помалу изложила Косте чуть ли не всю свою биографию. Как показала практика, наши откровения когда-нибудь обязательно против нас же и оборачиваются. С мужчинами вообще лучше не расслабляться, не распахивать им душу, словом, держать ухо востро. Правда, вооруженная этой теорией, никаких впечатляющих успехов на любовном фронте она так и не добилась, тем не менее научившись держать свои чувства в узде, после Марка никогда больше так тяжело не переживала мужское предательство.

А с Костей вдруг взяла и изменила прежним установкам… Но он же совсем другой! Не похожий на остальных. Искренний…. Да ладно тебе, признайся уж, что влюбилась на старости лет, вот твоя теория и не работает! — мысленно посмеялась над собой Люся. Оглянулась и махнула рукой: догоняй!

Мгновенный ответный взмах руки из недр морских говорил о многом: Костя, оказывается, не сводил с нее глаз. Ну, раз так, тогда другое дело. В принципе, если разобраться, может, и правильно, что она рассказала ему про Марка. По крайней мере теперь он убедился, что его жгучая ревность к продюсеру совершенно безосновательна. Ведь после того, как Марк обошелся с ней, испытывать к нему нежные чувства могла только сумасшедшая, страдающая провалами памяти.

Кроме того, откровение за откровение. Костя же посвятил ее в перипетии своей личной жизни, причем в первый же флорентийский вечер. И был настолько искренен, что наводить тень на плетень и дальше с ее стороны было бы просто непорядочно. В отличие от большинства самодовольных, как правило, мужиков, он не корчил из себя героя, рыцаря без страха и упрека — наоборот, чтобы устранить недосказанность в их отношениях, не пожалел себя, не побоялся показаться слабым, бесхарактерным — хуже, чем он есть на самом деле.

Тот ее первый заграничный день (не считая недельной поездки в турецкую резервацию: отель, пляж и полоумная жара, с места не сдвинешься) прошел «будто в сладком сне», в состоянии легкого обалдения — и от невиданных красот, и от Костиного постоянного радостного внимания, очень похожего на влюбленность. Поздним вечером, когда «программа на сегодня» была выполнена и перевыполнена, они сидели на подоконнике своего номера на втором этаже. Большой любитель всяческой живности, Костя зачарованно следил за полетом летучих мышей в теплом до густоты, недвижном воздухе, а она тщетно пыталась справиться со стойким ощущением нереальности происходящего. До сих пор не верилось, что у нее хватило духу наплевать на домашние дела и тайком отправиться в далекие дивные края с мужчиной, приятным во всех отношениях.

«Сладкий сон» тем временем продолжался, дурманил. Виной тому были две бутылки белого вина, выпитые за ужином в ресторане под забавным названием «Что найдешь, то твое», где всего нашлось чересчур много, и совсем свежие воспоминания о минутах, проведенных после ужина на старинной, прямо-таки королевской кровати с балдахином и резными столбиками, увенчанными деревянными шарами — «клубками шерсти», символом преуспеяния флорентийских купцов. Впечатление полного сюра создавали и причудливые тени, наполнявшие номер, и стаи загадочных существ, порхающих в темноте, будто неведомые птицы, и освещенный фонарем прямоугольник дворика внизу с кипарисами и античными фигурами из гипса, казавшийся картиной на мифологический сюжет.

— Я в шоке, — шутливо резюмировала она свое молчание. — Все так прекрасно, что даже страшно спугнуть словами.

— Угу, — кивнул Костя. Вышел из задумчивости и, взяв ее за руку, притянул к себе. — Правда, хорошо! Я, признаться, уже отчаялся встретить женщину, с которой можно вот так, с обоюдным удовольствием, помолчать. Я знал лишь одну такую особу. Своим умением молчать она и приворожила меня. Загипнотизировала… и держит на коротком поводке бог знает сколько лет… хе-хе-хе…

Несмотря на его подчеркнуто ироничное отношение к той «особе», Люся испытала острый укол ревности, и это не ускользнуло от Кости. Он посмотрел испытующе: продолжать или тебе неприятно упоминание о другой женщине? — и она, ухватившись за неожиданную возможность наконец-то выяснить, отчего он никогда не был женат, спросила легко и непринужденно:

— А бог знает сколько — это сколько?

Мать родная! Оказалось — чуть ли не всю жизнь. Его первая и единственная любовь длилась неправдоподобно, немыслимо долго. Будто в девятнадцатом веке. Впрочем, столь романтическая преданность имела довольно простое, как выяснилось, объяснение.

Поначалу Костина история любви показалась донельзя банальной. Учились парень с девушкой в одном институте, на одном курсе, жили неподалеку и, неизбежно столкнувшись однажды у входа в ближайшее метро, поехали на занятия вместе. На эскалаторе познакомились…

А вот с этого места, как говорится, поподробнее.

Восемнадцатилетняя девчонка, что характерно, отрекомендовалась полным именем — Виктория, таким манером сразу же возвысив себя, поставив на некий пьедестал. Видать, та еще выпендрежница! — решила Люся, уже со сцены знакомства проникнувшись неприязнью к этой самовлюбленной девице, которая, между прочим, не имела никаких оснований на высокое о себе мнение. Как следовало из контекста, девушка не блистала ни особым умом, ни талантами, ни даже красотой. Интересно, что выдрессированный ею Костя ни разу не сбился на уменьшительное Вика — только Виктория, что в отдельных приватных ситуациях звучало нелепо, чтобы не сказать смешно, но при этом ни разу не упомянул о ее незаурядной внешности. Все упирал на загадочное молчание, загадочные глаза и прочие загадки, которыми постоянно грузила неопытного парнишку, вне всякого сомнения, прилично себе на уме Виктория.

Юный, неиспорченный Костенька, естественно, и не догадывался, что перед ним всего-навсего дешевая позерша и притворщица. Потому-то ему так и нравилось, что Виктория держится особняком, в стороне от других девчонок, которые шумной гурьбой носятся по институтским коридорам и громко шушукаются на лекциях. Что она существует словно бы сама по себе. Что слова ей заменяют излом брови или в согласии опущенные ресницы.

Говорит, он и сам в юности не отличался разговорчивостью, был необычайно стеснительным, но — смеется — стеснительность не помешала ему на следующее же утро после знакомства примчаться к «Новослободской» на двадцать минут раньше обычного. Там, спрятавшись за колонну, он стал ждать, когда со стороны Лесной появится его пассия.

С этого дня и начались его бесконечные ожидания.

Сначала он сгорал от нетерпения на старом месте, у боковой прямоугольной колонны, а после того как, разминувшись с предметом своей страсти, несколько раз опоздал на лекцию, Костик-Хвостик (так прозвала его вредная, язвительная девчонка) с милостивого разрешения Виктории переместился к ее дому. Старая двухэтажная халупа, построенная для заводских рабочих еще в царские времена, казалась ему волшебным замком, несмотря на горшки с геранью и банки с кислой капустой, красовавшиеся на подоконниках. Окно любимой выходило на звонкую трамвайную остановку. Здесь под треньканье подъезжающих и отъезжающих трамваев он мок под дождем и мерз на морозе — только ради того, чтобы, втиснувшись в вагон метро вдвоем с Викторией, на мгновение замереть, ощутив тепло ее тела под зимним пальтишком с лисичкой, распахнутым в толчее и духоте… Упомянув о такой интимной подробности, Костя даже смутился. А зря. Вполне нормальное для молодого парня желание!

Между тем Виктория еще долго не допускала его к телу. На третьем курсе побаловала Хвостика лишь походами на каток вдвоем, на последний сеанс в кино и, наконец, поцелуями при расставании в пахнувшем кошками подъезде. «Выходи, пожалуйста, за меня замуж», — прошептал однажды вконец измученный ее ласками парень, но Виктория закрыла ему рот ладошкой: «Молчи». А через неделю эта зараза — иначе не назовешь — пригласила несчастного Костика на свою свадьбу с другим парнем. Причем как! Нацеловалась, наобжималась и, уже уходя, с лестницы, огорошила: «Знаешь, Костик, а я в субботу выхожу замуж. За Андрея Куркина. С пятого курса. — Спустилась на ступеньку и добавила тоном повелительницы: — Я решила, что моим свидетелем на свадьбе будешь ты». Костик сглотнул комок, подступивший к горлу, и бросился из подъезда вон. Дома он, бедненький, всю ночь плакал в подушку, рвал подушку зубами, но отказать Виктории так и не смог. Притащился в загс с огромным букетом нарциссов и тюльпанов, оборвав все цветы на теткиной даче, чтобы осыпать ими невесту с головы до ног. Увы, нежные цветочки в его горячих, потных от волнения руках завяли, грустно склонили головы. Впору было швырнуть этот «миллион алых роз» молодым под ноги, но и на такой жест он не отважился.

Свадьба, судя по описанию, была самой что ни на есть пролетарской, где-то в кафе-стекляшке возле Бутырского рынка, со всеми подобающими столь торжественному случаю атрибутами: ящиками водки, самогонкой, гармошкой, магнитофоном: мани, мани, мани… — и кучей пьяной родни с обеих сторон. Вот тут-то бы мальчику из приличной интеллигентной семьи и призадуматься: на черта мне вся эта шайка-лейка? — и быстро сделать ноги, но мальчик был влюблен, очарован и воспринимал происходящее неадекватно. Украдкой посматривая на счастливую невесту, он вдруг обнаружил, что ее загадочные глаза сделались словно бы невидящими, безразличными. К тому времени он уже порядочно напился, впервые в жизни. Под влиянием винных паров ему стало невыносимо жаль себя, никому здесь не нужного, он прослезился и, чтобы спрятать слезы, кинулся на улицу. И тут появилась Она. Прекрасная невеста в белой фате вышла перекурить. «Мне тоже хочется плакать, — затянувшись сигаретой, сообщила новобрачная. — По-моему, Костик, я не люблю Андрея. Мне кажется, я люблю тебя». Они неистово целовались в ближайшей к кафе подворотне, клялись друг другу в вечной любви и так далее. Но, скорее всего, поцелуями и пьяными клятвами дело не ограничилось. Похоже, именно в этой темной подворотне экзальтированная Виктория, любительница острых ощущений, задрав подол подвенечного платья, впервые и отдалась Костику. Вернее, наоборот, лишила невинности мальчишку. Недаром же, упомянув об эпизоде в подворотне, Костя неожиданно густо порозовел и закашлялся. Фиг их знает, чем они там занимались, дело молодое, но только Виктория внезапно вырвалась из его объятий и — фьють! — исчезла.

Приблизительно в том же духе события развивались и в дальнейшем. С разной периодичностью молодоженка от Куркина сбегала к Косте: на час, на два, на три, пока его мама с папой, люди строгих правил, были на службе.

Вскоре у мамы-учительницы начались долгие летние каникулы, и это была катастрофа. Бедный парень дошел до того, что устроился санитаром на «скорую». Заявил родителям, что хочет с азов изучить будущую профессию, а на самом деле таскал по ночам носилки с инфарктниками, чтобы заработать денег и снять комнату. Мечтал, что Виктория уйдет от Куркина и будет принадлежать только ему. Однако ни тесная комнатушка в полуподвале, которую он снял за двадцать рублей в месяц у беспамятной старухи-алкашки, дубасившей в дверь в самый неподходящий момент, ни отдельная, уже без родителей, квартира лет через десять кардинально ничего не изменили. «Командировки» Виктории — к тому времени эта таран-баба сумела протыриться на работу в Минздрав и действительно часто моталась по командировкам — все равно заканчивались тем, что как-нибудь вечерком ее загадочные глаза делались безразличными, невидящими, а ночью Костя просыпался от стука хлопнувшей двери. Возвращалась она так же неожиданно, как и исчезала: два коротких звонка в дверь, и на пороге Виктория с чемоданом: «Прости, Костик… но я не могу без тебя жить. Я без тебя умру!»

Перед таким аргументом он всегда оказывался бессилен, потому что и сам умирал без нее. Мучился от собственной бесхарактерности и утешался только тем, что Куркин — такой же тюфяк и валенок.

Сейчас сыну Виктории пятнадцать лет. Костя так и не знает, его это сын или Куркина.

При всей своей терпимости к чужим грехам, как говорится, не суди, да не судим будешь, дальше Люся уже еле сдерживала негодование: по доброте душевной Костя принялся еще и оправдывать бывшую возлюбленную. Мол, Виктория — натура необычная, с повышенной чувственностью, она действительно любила их обоих, его и Куркина, невероятно страдала и мучилась от такого раздвоения. В общем, сама себе была не рада.

Очень даже рада, с ехидством подумала Люся. Хорошо устроилась баба: надоел один, пошла к другому. А что там мужики переживают — ей по барабану. Обломала их через колено и устроила себе жизнь-праздник. Кстати, устраивая праздники возвращения не только себе, но и мужу с любовником, она тем самым постоянно подогревала их страсть и ревность. Поэтому-то любовь и длилась так долго. Своих соображений Люся, естественно, не озвучила. Костю и без того было очень жаль.

Для собственного сына (что вполне возможно, фифти-фифти) он был всего лишь дядей Костей, однокурсником мамы. Каждая встреча с маленьким Тимкой становилась для него мукой: он ловил себя на том, что невольно следит за мальчиком в надежде найти подтверждение своего отцовства — в чертах лица, в манере говорить, в жестах — либо, наоборот, убедиться, что Тимка не зря носит фамилию Куркин, и наконец-то вздохнуть свободно. Но черноглазый Тимка был копией матери. Дико везучая, Виктория и тут сумела обвести мужиков вокруг пальца.

Может, конечно, столь резвая дамочка и сама не знала, кто отец ее ребенка, но какой же надо быть безответственной идиоткой, чтобы, собравшись родить в тридцать пять лет — не в двадцать и не в двадцать два! — не подумать о том, на что она обрекает и себя, и «отцов», но прежде всего ни в чем не повинного ребенка. Ведь шила в мешке не утаишь. В один прекрасный день правда о «любви втроем» может выплыть наружу, и повзрослевший мальчишка, выросший во лжи, возненавидит их всех — мать, Куркина, Костю — и сам на всю жизнь останется моральным инвалидом…

Хотя Костя уже давно, лет восемь, не видел Тимку, мысли о «сыне» не отпускали его, изводили постоянно. Вполне естественный вопрос: «А почему бы тебе не сделать экспертизу ДНК?» — Люся бедняге не задала. Во-первых, посчитав бестактным, а во-вторых, подумав, что пойти на подобный шаг тайком, в обход Виктории мягкий и порядочный Костенька не способен, а та, щучка зубастая, ни за что не согласится на экспертизу. На фиг ей это надо? Тайной отцовства докторица рассчитывает удерживать Костю на коротком поводке до самой смерти. Натуре с повышенной чувственностью оказалось мало его исковерканной жизни, ей по-прежнему требуется подпитка из его страданий. А как же! Иначе ведь обзеваешься от скуки. Особенно теперь, когда прыть уже не та.

И откуда только берутся такие бабы-сволочи? А их еще и любят, уважают, оправдывают!

Занятая мыслями об этой проклятой Виктории — сдалась она ей! — Люся и не заметила, что ушла уже довольно далеко. Впереди был первый из впадающих в море каналов, прорытых здесь сто лет назад, чтобы осушить болотистую низменную приморскую равнину и построить фешенебельный курорт. Вокруг ленивого потока пресной воды громоздились привезенные издалека большие желтые валуны и острые обломки скал, придававшие однообразному пейзажу более экзотичный, суровый вид, в особенности тогда, когда стихия, как сейчас, начинала разгуливаться. Волны накатывали все быстрее и с шумом разбивались о каменную преграду. Брызги, подхваченные ветром, долетали до мостика. Внизу, под ногами, буйно пузырилась морская пена.

— Костя-я-я! Давай обратно! — крикнула с мостика Люся и энергично замахала руками: пловец вдалеке вряд ли мог ее расслышать.

Призыв был замечен, и они двинули обратно, к отелю, снова параллельным курсом, разделенные полосой неспокойного моря. По сути, и их прежняя жизнь шла вот так же, в параллель. Ровесники, они жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам, но параллельные в соответствии с Эвклидовой геометрией никак не желали сходиться. Ни десять лет назад, ни двадцать, ни, что особенно жаль, в юности, когда сердце переполняла потребность любить, чувства были еще не растрачены, а главное — отсутствовала привычка постоянно оглядываться назад. Что стоило судьбе сделать так, чтобы однажды у входа в метро столкнулись и сказали друг другу «привет!» хорошенькая белокурая Люсинка из Лосинки, тогда еще очень положительная девочка, и застенчивый, домашний, добрый мальчик, друг бездомных кошек и собак? Глядишь, познакомились бы, влюбились, поженились, завели детей, а за ними — пухленьких внучат. Но, видимо, такой вариант показался судьбе чересчур пресным, и она дождалась, пока третьи лица вывернут наизнанку души девочки и мальчика, навесят на плечи, каждому свой, груз прошлого, от которого захочешь, да не избавишься, и лишь тогда позволила параллельным линиям, по Лобачевскому, сойтись в одной точке.

Впрочем, восемнадцатилетние, они с Костиком не заметили бы друг друга в толпе. В этом возрасте простое, хорошее не привлекает, хочется загадочного, экстравагантного, выдающегося, а иным — даже порочного, густо приправленного солью и перцем. Стремление вырваться из ставшего тесным привычного мира детства часто оказывается сильнее здравого смысла.

В тридцать лет она тоже вряд ли потрясла бы Костино воображение — наплевавшая в депрессухе на свой внешний вид, растолстевшая, совершенно обнищавшая, как и большинство российских граждан в начале девяностых, до безобразия обносившаяся. А вот о встрече в электричке годиков восемь-девять назад, увы, несостоявшейся, хотя к тому времени их с Костей разделяли летом всего каких-то два-три километра пыльного загородного шоссе, оставалось только сожалеть. Да, жалко. Снова неравнодушная к своей внешности, похудевшая так, что стала влезать даже в Лялькины шмотки, и таким образом приодевшаяся, в сорок она выглядела просто классно. Не больше чем на тридцать.

Вспомнив о своей былой неотразимости, Люся кокетливо хмыкнула себе под нос и — едва не столкнулась с резко затормозившим синьором, занимавшимся спортивной ходьбой. Кажется, мужичок расценил ее хмыканье как призыв к знакомству.

— О, sorry! — улыбнулась она, изящно обогнув загорелого красавчика, и засеменила быстрее, чтобы у того и мысли не возникло, что она дефилирует здесь с целью подцепить богатого, знойного итальянца.

— Ciao, bella signorina inglese! — весело крикнул симпатичный дядька.

Много ли нужно для счастья простой русской женщине? Сущую ерунду. Достаточно, чтобы интересный фирменный мужичок крикнул ей вслед: «До свидания, прекрасная английская синьорина!» Причем именно «синьорина», а не «синьора». Стало быть, есть еще порох в пороховницах! — хитренько подмигнула самой себе Люся и тотчас, в продолжение предыдущей темы, решила, что судьба обошлась с ней не так уж и сурово, организовав встречу с Костей в пятьдесят, а не в шестьдесят или, того хуже, в восемьдесят. Где-нибудь в приюте для одиноких стариков. А что? С учетом Лялькиного отношения вариант с приютом не исключался… Интересно, что там творится дома?

Вот уж о чем совсем не следовало думать, так это о доме. Чем ближе к отъезду, тем быстрее летело время: не успеешь оглянуться, уже пора паковать чемоданы. Поэтому сейчас надо было сосредоточиться на том, как с максимальным удовольствием провести последние часы последнего дня. Одним из несомненных удовольствий был предстоящий ужин в ресторане отеля — с грандиозным шведским столом из всевозможных закусок, фруктов и тортов, с торжественными, в белых сюртуках официантами, которые подвозят на деревянных тележках два горячих блюда, выбранных по меню. Но суть, естественно, не в меню. Пора завязывать с обжорством! Баста, как говорят итальянцы. Суть — в царящей атмосфере и полном слиянии с ней. А все благодаря «чемоданищу», кое-кем поднятому на смех…

Когда при встрече в аэропорту Костя забрал у нее и покатил пузатый чемодан на колесиках, куда она в последний момент запихала еще одну пару обуви и пластмассовый паровой утюг, с его лица долго не сходила лукавая улыбка.

— Надеюсь, ты не забыла, Люсечка, что мне в следующий понедельник надо быть в Москве, на работе? — высказался он наконец, запихивая «чемоданище» в багажник изящного «фиата». — Когда ты собираешься все это надевать?

— Между прочим, я приехала отдыхать в компании с молодым интересным мужчиной! — парировала она, вскинув подбородок.

Зато вчера вечером Константин Николаевич прямо расцвел, когда его дама появилась к ужину в светлом костюме с дорогой, под золото, бижутерией, в коричневых лодочках, с кожаным клачем под мышкой — вполне под стать фрау, миссис и синьорам, а может, и покруче оных. Круче или некруче, но в прохаживающийся перед ужином по мраморному холлу интернациональный бомонд, не приемлющий неряшливо-спортивного стиля, она, что называется, вписалась полностью.

На сегодня планировалось шелковое платье без рукавов, любимого темно-синего цвета, идущего не меньше, чем классический белый, который уже успел поднадоесть за время беготни по Флоренции, где не было ни минутки, чтобы лишний раз переодеться, сменить цветовую гамму. Украшения намечались тяжелые, серебряные, с камнями.

Однако до вечернего дефиле ей еще страстно хотелось отметиться в местных магазинчиках. Только самостоятельно, без Кости. Он и так за кордоном моментально позабыл о московском договоре: «Только, чур, каждый платит за себя». Кроме того, как настоящий мужчина, он вообще не выносит походов по магазинам. Будет киснуть, потом подгонять: «Пошли отсюда, тут же ничего нет». В результате она сама начнет торопиться, ни черта не купит и со злости тявкнет: «А кто тебя просил идти со мной?»

Дело было за малым: уговорить его поваляться в камере (по-русски — в шикарном номере) в одиночку. Сильно помочь в этом смысле мог бы футбольный матч «Рома» — «Ювентус» по телику. А если нет, тогда, пожалуй, стоило попробовать отбояриться так: «Боюсь, дорогой, что при виде классных итальянских тряпок меня охватит нездоровый ажиотаж, и ты решишь, что твоя Люсечка — самая что ни на есть примитивная барахольщица. Я-то про себя это знаю, но тебе это знать необязательно». Костя рассмеется и махнет рукой: иди! — подумав, что, возможно, ей требуется купить нечто сугубо интимное.

Ничего интимного не требовалось. Требовался симпатичный пустячок для Нюши, которой, по сути, абсолютно ничего не нужно, но которая страшно обидится, если дочь ее не уважит, приедет с пустыми руками, и что-нибудь фундаментальное — кофта, платье или блузка — для Нонки. Эта, безусловно, ничего не ждет и вовсе не обидится, но ей-то как раз нужно все: по большому счету, Заболоцкая совсем голая.

Правда, здешние бутики, насколько удалось определить по сияющим витринам украдкой скошенным, тем не менее цепким глазом во время вчерашней прогулки, предназначались скорее для девиц «девяносто-шестьдесят-девяносто», вроде Ляльки, а вовсе не для Нюши с Нонкой, но, может, что-то и отыщется. И для Нонки, и, конечно же, для себя любимой. Дорогое, нестандартное, стильное, словом, соответствующее главному напутствию дочери: «Только, умоляю, мать, не покупай там никакого рыночного говна!» Кстати, одну подходящую юбку — очень интересную, дорогую, на вид из натурального шелка с хлопком, которую, есть надежда, Лялька одобрит, — Люся уже заприметила. В ЦУМе такая юбка стоит целое состояние…

Мечты о пробежке по набитому бутиками фешенебельному городку под пушистыми пиниями перечеркнула гигантская огненная молния, с треском раскроившая небо впереди, над причалом. Не заставил себя долго ждать и оглушительный гром, эхом прокатившийся над морем. Дождь захлопал по песку.

«Вот зараза! — в сердцах пробормотала Люся, но тут же себя и успокоила: — Ничего, ничего, по магазинам можно пробежаться и под зонтиком!»

К лежакам с полотенцами первым примчался выскочивший из воды Костя.

— Завернись, а то промокнешь, — торопливо набросил он ей полотенце на плечи и, с головой накрывшись другим, сгреб в охапку вещи. — Побежали! Быстренько!

Быстренько не получалось: очень уж смешно выглядела его мокрая бородатая физиономия в обрамлении белого полотенца.

— Ха-ха-ха!

— Ты что, Люсечка? — в недоумении обернулся он и тем насмешил еще сильнее.

— Ха-ха-ха!.. Когда в Москве мне станет грустно, я всегда буду вспоминать тебя спасающимся от грозы!

Глава вторая

Золотые цепочки на черном бархате, ожерелья, монисты постепенно превращались в сливающиеся воедино желтые огни машин, направлявшихся в столицу из загородных коттеджей, дач, садово-огородных участков и застывших в многокилометровых пробках. Навстречу им с черепашьей скоростью ползли вереницы личного автотранспорта жителей Подмосковья. Не спит народ, нет ему покоя!

Подавив очередной зевок, Люся оторвалась от иллюминатора и снова посмотрела на часы. Проклятый чартер опаздывал на три часа, и надежда очутиться сегодня в Счастливом таяла с каждой минутой. Между тем не успела она оказаться в самолете, как ее сразу же захватили мысли о доме, причем, непонятно почему, тревожные. В собственных предчувствиях она давно разуверилась — телепатических талантов у нее не было, и все же…

— Не нервничай, Люсечка, — успокоил Костя, ласково привалившись плечом. — Переночуешь у меня, а завтра я доставлю тебя на дачу в лучшем виде. Тем более я все равно собираюсь к своим старушкам… Кстати, они и тебя ждут. А уж как ждет тебя Филимон Филимоныч!

— Ой, нет, извини. В любой другой день с превеликим удовольствием, но завтра не получится никак. У меня работы накопилась тьма-тьмущая. Ко вторнику во что бы то ни стало нужно вычитать двести страниц верстки, а сегодня, между прочим, уже суббота.

— О чем произведение? — с обреченным вздохом спросил Костя, и она поспешила чмокнуть его в бородатую щеку.

— О любви!.. Но любви исключительно виртуальной, — принялась рассказывать она со смехом, чтобы хоть как-то развеселить Костю, явно обиженного ее отказом познакомиться завтра с его старушками и выдающимся котом. — Рыцарь мальтийского ордена влюбляется в красавицу испанку знатного рода, но поскольку обет безбрачия не позволяет ему предаваться телесным утехам, автор прибегает к всевозможным эротическим снам, грезам, видениям и прочей мистике…

— И такую муру еще надо вычитывать?

— А как же? Обязательно. Но в данном случае, к счастью, не полная мура. Антураж и исторический экскурс довольно любопытные. Дело происходит главным образом на Мальте во время появления там наполеоновских войск, и еще есть флешбэки с иоаннитами, госпитальерами, тамплиерами, инквизицией.

— Не дают покоя лавры Дэна Брауна?

— Типа того.

Самолет чуть подпрыгнул, приземлившись, и вконец измученные пятичасовым ожиданием посадки на чартер и почти четырехчасовым перелетом сонные пассажиры моментально встрепенулись, дружно захлопали. Дескать, спасибо большое, что не угробили. Спустя минуту женские голоса, перекрывая друг друга, уже кричали в мобильники:

— Долетели, скоро будем! А какая у вас в Москве погода?

— Таньк, Таньк… я, я… ага, с Италии… у тебя реально там еще никто не родился?.. А то я это, мадонну тебе с Ватикана на цепочке привезла. Папа их римский освятил… ага, сказали, сам. Сказали, родить сильно помогает… не, реально!

— Иван, ты где меня ждать-то будешь? Ты поближе где встречай, у меня вещей пропасть! Сапогов одних пять пар девчонкам купила и тебе ботинки зимние! Ты на чем, на нашей «ауди» или на казенной?

Костя тоже выудил телефон из кармана джинсов. Протянул молча.

— Спасибо, Костенька, у меня есть свой, — проворковала Люся, уж и не зная, как к нему подлизаться, на какой хромой козе подъехать: кажется, он подумал-подумал и обиделся всерьез. — Не злись, пожалуйста, тебе не идет… Ну хорошо-хорошо, если мое знакомство с Филимонычем для тебя так важно, я готова нанести ему визит. Черт с ней, с версткой, прочту завтра ночью или в понедельник. Только не на целый день, ладно?

Отходчивый, он сразу просветлел лицом и включил мобильник.

— Мам, это я, привет… Не волнуйся, все хорошо, мы уже на земле… да, завтра приедем… не знаю… часов в десять, в одиннадцать… Вот завтра и обсудим. Пока!

Народ тем временем уже стадом ринулся к выходу, к трапу, спеша и толкаясь. Отошел один битком набитый автобус, они с Костей втиснулись во второй и, когда очутились в зале паспортного контроля, там уже гудели длиннющие очереди. Выбраться из аэропорта на волю, в звездную ночь, казалось делом весьма отдаленного будущего.

— Что у нас везде за бардак! — шепотом возмутилась Люся, покрепче прижавшись к Косте, при всем его внешнем хладнокровии телесно всегда горячему, как протопленная печка. Было холодно. — Почему нужно так мучить усталых людей? Некоторые вон с маленькими детьми.

— Не нервничай, скоро рассосется.

Наконец она протянула паспорт тетке-пограничнице в будке за стеклом. Вместо ответного «добрый вечер» та пронзила ее насквозь взглядом кадровой сотрудницы ОГПУ, как будто перед ней не туристка с недельной визой, а узница Лубянки, жена врага народа. То есть жизнь идет, а для этих ничего не меняется: по-прежнему кругом враги. Итальянские тетки в аэропорту тоже не отличались особой приветливостью, но синьо-ры-то, по крайней мере, подозревали российских гражданок в желании окопаться на их прекрасной родине, совратив с этой целью верных итальянских мужей, сыновей и братьев, а тут-то что? Так почему бы, вернув паспорт, не улыбнуться: «С возвращением»?

— Спасибо большое, — вежливо поблагодарила Люся. Не стала выступать — выскажешься сгоряча, так они, чего доброго, занесут тебя в свой гэпэушный компьютер и в следующий раз вообще не выпустят. С них станется.

Пока Костя ждал багаж возле лениво ползущего пустого транспортера, она отошла в сторонку, чтобы сделать два звонка.

— Алло… Ростислав?.. — Редкий случай, зять был трезв как стеклышко. От сердца малость отлегло. — Мы с Нонной Юрьевной только что прилетели. Еще даже не успели получить багаж. Передай, пожалуйста, Нюше, что рейс задержали на три часа, уже поздно, поэтому я переночую у Нонны и приеду на дачу завтра… днем. Не забудешь?.. Тогда все. Спасибо, до свидания.

Нонкино тягучее «да-а-а-а…» в трубке, наоборот, не оставляло сомнений в том, что Заболоцкая нынче сильно подшофе.

— Привет, дорогая, это я. Сообщаю: мы с тобой прилетели. Поняла?

— Какие люди! И куда это ты, друг мой Люська, провалилась? У меня тут для тебя новость — зашибись! Двигай ко мне, прямо сейчас! Информация обалденная, клянусь!

— Нет-нет, что ты!.. А о чем вкратце новость? — без особого любопытства спросила Люся, больше чем уверенная, что Нонкина «зашибенная» новость — всего лишь повод заманить к себе, чтобы потрепаться и хряпнуть вдвоем на сон грядущий. Заметив, что Костя уже отловил чемоданы, она даже не стала слушать, что там орет, через слово повторяя «обалдеешь!», пьяненькая Заболоцкая. — Извини, Нонк, мне пора, созвонимся.

Утро выдалось изумительное. На языке всю дорогу вертелась песенка «Листья желтые над городом кружатся…» и разные поэтические строчки, длинные и короткие. Костя подхватывал знакомое, из школьной программы, вроде «в багрец и золото одетые леса», или покачивал в такт головой.

— «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора…» Ой, а дальше я забыла! Стыд, позор! Ведь это одно из моих самых любимых стихотворений Тютчева. Памяти нет совсем! — кокетливо засмеялась Люся, заранее зная, каким будет ответ. И не ошиблась.

— Жаловаться на память тебе еще рановато. — Костя оторвал взгляд от узкого шоссе, петляющего по желто-зеленому лесу, наполненному утренним туманом и холодным солнцем, и, левой рукой придерживая руль, правой обнял и ласково потрепал по плечу. — Ты сегодня очень-очень хорошенькая и очень-очень молодая!

— Осторожно, впереди машина! — перепугалась она, заметив вылетевший из-за поворота черный джип. Не джип — танк! — Вообще давай-ка, Котик-братик, помедленнее. Кругом красота сумасшедшая, а мы с тобой мчимся, ничего не замечая. Смотри, какая роскошь!

За высоковольтной линией, широкой просекой разделявшей лес, показалась золотая березовая роща, застывшая в прозрачно-голубом, хрустальном воздухе.

— Ура, вспомнила!.. «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора. Весь день стоит как бы хрустальный и лучезарны вечера»!

— Что я говорил! — обрадовался Костя так, как будто сам вспомнил недостающую строчку, и снова подарил взгляд, исполненный нежности и восхищения. Подбадривал перед предстоящей встречей.

Подбадривал он напрасно. Вовсе она не волновалась. Потому что выглядела сегодня супер-пупер. Утром, взглянув в зеркало, даже удивилась: надо же, какая куколка! Стоило на неделю отрешиться от житейских забот, отдохнуть, слегка загореть, почувствовать себя желанной, обласканной, и вот уже лицо приобрело наивно-ангельское, по-детски глуповатое выражение, а глаза заголубели, заблестели, как у молодушки. Соответственно возрасту в зеркале она сегодня и оделась: джинсы, белый свитер и сверху дутая серебристая безрукавка, — предусмотрительно уложенные в чемодан в расчете на прохладную погоду. Не какое-нибудь там вязаное, бесформенное тряпье, лишь бы согреться, а очень даже стильные вещички. Но без выпендрежа, дабы не травмировать двух учительниц на пенсии. Как ни крути, визит к ним следовало расценивать как смотрины.

За горизонт она предпочитала не заглядывать — неблагодарное это занятие, постоянно одергивала себя: не строй далеко идущих планов, сегодня хорошо, и ладушки, — но произвести благоприятное впечатление на Костиных мать и тетку посчитала своим долгом. Ради Кости. За утренней яичницей он очень смешно изображал, как старушки, которые страшно переживают из-за его неустроенной жизни, всячески пытаются организовать ему большое личное счастье. Каждый раз, когда он приезжает, они начинают расхваливать то засидевшуюся в девках племянницу каких-то Корвин-Павловских: «Вера, безусловно, не писаная красавица и не очень молода, зато она замечательно готовит! Пальчики оближешь!» — то «совсем чуть-чуть хроменькую, но удивительно добрую, интеллигентную женщину», соцработника из собеса.

Хотя Костя ничуть не раздражался из-за предлагаемых ему кандидатур не первой свежести, напротив, похихикивал, рассказывая о происках старушек, за него стало как-то даже обидно. С чего это старушенции взяли, что он не в состоянии найти себе достойную пару? Или на них так подействовала его эпопея с Викторией? Вот бабушки меж собой и решили, что у Костеньки а) имеется какой-нибудь тайный мужской изъян и б) что он совершеннейший бесхарактерный тюфяк. С изъяном у учительниц ошибочка вышла, зря они вздыхали да охали, ворочаясь в бессоннице с боку на бок. Что же касается характера, то на любой характер всегда может найтись еще более сильный.

Березки в светлой роще лишь издали выглядели по-картинному статичными: ветер резвился в их кронах, и они теряли листья. Листья кружились над шоссе, налипали на лобовое стекло. Костя включил дворники.

— Романтично, но небезопасно. Дорога здесь петляет и сырая от росы.

— Пока мы с тобой отсутствовали, в Москве наверняка были сильные заморозки. Иначе листья не облетали бы так стремительно… Вот приеду, а там все мои цветочки померзли, — с грустным вздохом посетовала Люся, вспомнив, каким роскошно красно-желто-лиловым был еще недавно каширинский сад. — Мне всегда больно видеть умирающие цветы. Помню, в детстве выйду утром из дома, увижу, что бархотки в палисаднике почернели, а настурции будто стеклянные, и плачу до самой школы. Не люблю я ни осень, ни зиму. Тем более за городом. Холодно, скучно и никуда особенно не выберешься. Электрички сплошь и рядом отменяют, а на машине, сам знаешь, можно намертво застрять в пробке.

— Не могу сказать, что я люблю осень, но один приятный момент в ней все-таки есть. Конец дачного сезона, — пошутил Костя, намекая на то, как ему надоело дважды в неделю мотаться на дачу, чтобы измерить давление своим старушкам, сосчитать пульс и, убедившись, что все показатели более или менее в норме, попить чайку, почесать коту за ушками и отправиться в обратный путь. — Раньше я долетал до дачи минут за сорок, — уже серьезно добавил он, — а теперь расстояние в тридцать пять километров превратилось по времени в сто тридцать пять. А дальше будет только хуже. Видимо, придется мне ездить на электричке. Удовольствие, конечно, ниже среднего. Антисанитария, криминального вида личности, пейзаж за окном первобытно-советский, но, по крайней мере, есть шанс не опоздать на работу… А тебе, Люсечка, по-моему, надо поскорее перебираться в Москву, — положив руку ей на колено, многозначительно подмигнул он. — Что-то ты загрустила на фоне увядающей природы.

— Боюсь, скоро не получится, — ответила Люся, как всегда в подобных случаях уклончиво.

Костя вопросительно вскинул брови, но она сделала вид, что не считала смысл его вопроса, увлеченная красотами осени. По правде сказать, остерегалась она посвящать Костю в современные детали своей биографии. Одно дело прошлое, тогда она была молодая, глупая, вроде она и в то же время не она, и совсем другое дело — настоящее. Слишком много в ее настоящем было, может, и не постыдного, но неправильного, а Костенька — человек правильный, с устоями, с принципами. Поэтому до поры до времени лучше было помалкивать и про дочь-актрису с ее сериальной популярностью, и про крепко зашибающего мелкого воришку и бездельника зятя, и про все остальные, увы, часто несимпатичные подробности жизни обитателей каширинской дачи. Но прежде всего, конечно, не хотелось обнаруживать свою собственную невыигрышную роль в этом спектакле. Незачем ему знать, что его «Люсечка» на самом-то деле — обремененная кучей проблем и мрачных мыслей, замотанная тетка со шваброй. Пусть продолжает думать, что она свободная женщина, никогда не унывающая восторженная оптимистка.

— Какой клен фантастический! Ну обрати же внимание, Котик-братик!

— Да, клен хорош. И погода, кстати, отличная. Пожалуй, я не буду сегодня забирать своих дачниц в Москву.

— Не поморозишь бабушек? Ночью уже минус.

— Это ночью. Нет, пусть еще хоть недельку попасутся на воле. Вернутся к себе на Ордынку, и тогда на улицу их уже не вытащить. Только до «Перекрестка» — и сразу галопом домой. Опять начнутся посиделки с бывшими однокурсниками, ученицами и соседками, детективы, мемуары, сериалы. В общем, времени, чтобы выйти на улицу, нет совершенно! — передразнил Костя кого-то из старушек, со смехом замотал головой и переключился на своего любимого Филимошку, которого шесть лет назад крошечным котенком подобрал на улице. — А разбойника заберу. Очень соскучился без его пушистой шкурки. Хватит ему сражаться с воронами…

Кровавая охота на ворон, регулярно ворующих «Вискас» из кошачьей миски, заинтересовала Люсю гораздо меньше, чем рассказ о бабушках, которые, оказывается, обретаются на Ордынке вдвоем. До сих пор она была не вполне уверена, что Костина мать, после смерти мужа перебравшаяся к одинокой младшей сестре на Ордынку с тоски и в надежде, что незадачливый сын наконец-то устроит свою личную жизнь, так там и осталась. Теперь ситуация прояснилась. Стало быть, свиданиям у Кости на Новослободской ничто не угрожало и можно было не спешить с ремонтом в Ростокине, о чем она уже начинала нервно подумывать. За обустройством всех Лялькиных бесконечных интерьеров, садов и бельведеров до ремонта и меблировки собственной квартиры руки так и не дошли. Еремевнина кровать как стояла, так и стоит. Интересно, как бы отнесся Костя к перспективе провести ночь на этом скрипучем рыдване с драным кружевным подзором?

— И над чем это ты посмеиваешься? — коснулся он плечом. — А?

— Да так… Знаешь, есть такие вещи, от которых просто невозможно избавиться. Сначала думаешь, что они с тобой ненадолго, завтра-послезавтра выброшу, но все время что-то мешает, и вот настает момент, когда ты вдруг понимаешь, что твоя жизнь без этого старья будет уже неполной… Ха-ха-ха!

— Признаться, я не уловил глубокого философского смысла, скрытого в твоих словах, но мне нравится, что ты сегодня такая веселая!

Притормозив, он пропустил встречную машину и круто повернул налево, на шоссе, через заросшее высоченным бурьяном бывшее, надо думать, колхозное поле.

— Кость, а вот скажи мне, пожалуйста, почему раньше все поля были распаханы и засеяны, а в магазинах — шаром покати. Что ж получается, усилия миллионов колхозников и совхозников, в сущности, были никому не нужны? Обидно как-то за тружеников полей!

— Значительно обиднее будет, если когда-нибудь придется заново поднимать всю эту целину. Причем вручную. Поскольку колхозная сельхозтехника давно сгнила… Что ты, Люсечка, так испуганно на меня смотришь? Упадет цена на нефть, и все. Возьмем с тобой лопаты и будем пахать. Картошку сажать… Нет, я серьезно. Если по какой-либо причине резко упадут цены на энергоресурсы, как, скажем, в восемьдесят шестом году, то, выражаясь современным языком, мало не покажется. Собственно говоря, низкая цена на нефть сыграла не последнюю роль в падении советского режима. Она же сгубила и демократов… — Подкованный по всем вопросам, он начал сыпать цифрами, баррелями и долларами.

В каком направлении они ехали, Люся уже и прикидывать устала. Все вокруг — поле, лес, постройки и помойки — казалось незнакомым. В Счастливый — с Лялькой или на такси — она всегда ездила по другому шоссе, с противоположной стороны от железной дороги.

Пристанционный поселок с вытоптанным, захламленным на задворках лесом совсем не походил на зажиточный Счастливый, где довоенные дачи советских творческих работников уступили место коттеджам их талантливых внуков и навороченным особнякам мордатых отпрысков никому не известных фамилий. Уже лет десять, как «счастливчики» распростились с грядками, вырубили старые груши, сливы и яблони, служившие когда-то единственным источником витаминов для детей творческой интеллигенции, и ныне за высокими заборами зеленели английские газоны, обсаженные голландскими тюльпанами, японскими, напоминающими маки пионами, немецкими плетистыми розами, шариками подстриженных туй. Одним словом — Европа.

За железной дорогой была Азия. Ну, если и не Азия — хотя с учетом стремительно меняющегося этнического состава жителей Подмосковья все к тому идет, — то Россия пятидесятилетней давности, это точно. Неискоренимые российские избушки с маленькими чердачными оконцами, дома с толстыми двойными рамами, в большинстве своем нескладные из-за вытянувших крышу вбок пристроек, вскопанные под зиму огороды, россыпи гниющих яблок под деревьями с посеревшей за лето побелкой — все это живо напомнило Люсе страну ее детства. В такую страну она, пожалуй, не хотела бы вернуться, даже если бы произошло чудо и она вновь превратилась в маленькую девочку.

Возле колонки, от которой тащили ведра две узкоглазые тетки некоренной национальности, Костя свернул в переулок и остановился около большого одноэтажного дома. Левая часть была аккуратно темно-зеленой, правая — голубой, облупленной. В огороде у любителей небесной лазури сохли на веревке простыни и несколько пар рабочих мужских штанов. Значит, нам налево, рассудила Люся.

За невысоким забором из свежевыкрашенного штакетника — не иначе как Костя летом подновил, — за густыми кустами спиреи, боярышника и черноплодки виднелся большой, заросший, старый сад. Серебристая от заморозка трава, скользкая доска через канаву, склонившаяся под тяжестью кистей, предвестников суровой зимы, оранжево-красная рябина у калитки снова перенесли в детство, но это дежавю было из разряда поэтических.

— Вот здесь мы и обретаемся. — Костя переложил сумку с арбузом из одной руки в другую, толкнул скрипучую калитку и отступил, пропуская Люсю вперед.

Пожилые хозяйки, одна повыше, построже, другая покруглее, повеселее, розовощекая, обе в одинаковых вязаных шапочках на пышных седых волосах и в куцых дачных пальтишках, топтались на незастекленной терраске, заставленной ведрами, кастрюлями и мисками с осенними яблоками. На нижней ступеньке крыльца в позе сфинкса лежал кот — пушистый сибирский красавец тигрового окраса, с огромными зелеными глазищами. Симпатичная компания!

— Здравствуйте… доброе утро, — первой поздоровалась Люся, пробравшись по узкой дорожке между сырыми колючими кустами к дому, и приветливо улыбнулась. — Меня зовут Людмила Сергеевна.

Настороженные учительницы и кот мгновенно ожили, разом ринулись навстречу долгожданным гостям. Взаимные любезности, пожатия рук и тысяча слов в минуту:

— Здравствуйте, здравствуйте… Олимпиада Кирилловна (это, безусловно, была Костина мать, учительница математики)… А я Маргарита Кирилловна (а это — младшая, улыбчивый славист Маргоша)… Костенька, заходите скорее в дом, холодно, мы вас ждем с завтраком… Раздевайтесь, Людмила Сергеевна… Вот здесь можно вымыть руки… Маргоша, включи, дорогая, чайник, он уже, наверное, простыл, и достань, пожалуйста, из холодильника творог, сметану и масло… Присаживайтесь, Людмила Сергеевна.

— Можно просто Люся, — снова улыбнулась она разлюбезной Олимпиаде Кирилловне, посчитав, что по имени и отчеству та назвала ее уже достаточно, чтобы составить о ней впечатление как о приличной женщине, а не какой-то там хабалке. И присаживаться не стала — вызвалась помочь. Забрала у Олимпиады из рук графинчик с пунцовой домашней наливкой и поставила посередине сервированного к завтраку стола под розовой льняной скатертью, предназначенной, вне всяких сомнений, исключительно для торжественных случаев.

Сына с возможной невесткой встречали во всеоружии: тут тебе и разогретый в духовке пирог с капустой, и шарлотка с яблоками, и три вида варенья, и рыночный творожок со сметаной, и ветчинка.

— Ух, ты, здорово! А у меня холодильник пуст, как душа ревизиониста! — объявил, припомнив старую шутку, Костя, в предвкушении завтрака потер руки и, оглянувшись на мать, воровато подцепил с тарелки кусок колбасы. — Мам, Маргош, давайте садиться! Боюсь, Люсечка сейчас умрет с голоду…

— Перестань, — рассердилась Люся и хлопнула его по руке, уже нацелившейся на пирог.

— Ах, садитесь скорее, садитесь! — испуганно воскликнула Маргоша, которая приняла слова племянника за чистую монету. Водрузив на стол электрический чайник, она присела по правую от Люси руку и обернулась к ней еще более румяным от хлопот по хозяйству пухленьким лицом: — Люсенька, вам чай или кофе?

— Чай, пожалуйста.

Чтобы не обидеть хозяек, она попробовала шарлотку, бурно повосторгалась, записала всем известный рецепт, долго и обстоятельно выспрашивая Маргошу, что за чем нужно класть и сколько нужно печь, и, не дожидаясь, когда та опять настойчиво примется угощать, потянулась к вазе с яблоками.

— Можно яблочко?

— Не можно, а нужно! — хором ответили хозяйки и, переглянувшись, рассмеялись.

— В этом году, как вы, конечно же, успели заметить, сумасшедший урожай яблок. Мы с Липочкой просто устали их собирать! — весело пожаловалась Маргоша. — Вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь. Мы вам и с собой дадим. Хоть целый мешок.

— Спасибо большое! Мешка будет многовато, а несколько штучек возьму с удовольствием. Обожаю подмосковные яблоки.

Политес, кажется, был соблюден полностью, контакт налажен, настала пора дать слово дачницам, одетым, как капуста, в шерстяные одежки, несмотря на жарко протопленную печь-голландку. Судя по сетованиям на темные вечера и холодные ночи, им не терпелось выяснить у Кости, когда же наконец он заберет их в Москву.

Жестокосердный, он, однако, делал вид, что не замечает их тонких намеков, и, как только на секунду воцарилась тишина, начал отчитываться о поездке в Италию. Оседлал любимого конька: Палаццо Веккьо, Микеланджело, Козимо Первый, Лоренцо Медичи… Прослезившиеся от проявленного к ним трогательного внимания — привезенного в подарок альбома с репродукциями картин из галереи Уффици, — матушка и тетушка сразу позабыли про вожделенную, с горячей водой и теплым клозетом Ордынку. Слушали Костю затаив дыхание и обменивались взглядами, полными восхищения и гордости: какой наш Костенька умный, какой эрудированный!

Посмеиваясь про себя, Люся грызла сочный, с дерева, полосатый штрейфлинг и ждала той минуты, когда сможет встать на защиту замерзших бабушек. Ох, как она понимала их желание смотаться отсюда как можно быстрее! Будь ее воля, она и сама сбежала бы в Москву. Дождливой осенью на каширинской даче, несмотря на все удобства, компьютер, Интернет, домашний кинотеатр и прочее, ее охватывала невыносимая тоска. Тут же, без удобств, вообще тронешься.

Широкими окнами и высоким потолком с деревянными балками просторная светлая комната, наполненная стойким яблочным духом, очень походила на столовую в доме Еремевны, в детстве казавшуюся Люсе огромным залом в сказочном дворце. Нюша так и говорила — «зала». Но здесь «зала» служила и столовой, и спальней, и кухней одновременно. За тяжелой, утепленной снаружи дверью была летняя терраска, продуваемая всеми ветрами, а дальше часов с семи вечера — лишь мрак и холод. Естественно, старушки, как чеховские сестры, рвались в Москву.

Кстати, их и старушками-то трудно было назвать, скорее — пожилые дамы, которых совершенно незачем выпасать. У них свои интеллигентские интересы, в городе их ждут друзья-приятели, наверняка не умолкая звонит телефон. Тетки они, видно же, хорошие, коммуникабельные, гостеприимные. А здесь им с кем общаться? С киргизками у колонки?

Вроде только-только познакомились, а Люсю уже не покидало ощущение, что она знает Олимпиаду и Маргошу давным-давно, настолько ей были понятны все их душевные порывы. Может, свою роль сыграли Костины предвариловки, а может, собственное постоянное, изо дня в день, общение с Нюшей, приблизительно их ровесницей, у которой тоже все всегда написано на лице. По меняющемуся выражению их лиц, непроизвольным нетерпеливым жестам и переглядыванию угадать их чувства и мысли не составляло труда — интерес к Костиному рассказу угасал, верх брало желание выяснить свою участь, и уже охватывало сомнение: «Неужели мы зря два дня подряд паковали варенье в коробки, спешили уложить вещи?» Картонные коробки с вареньем, надежно перевязанные толстой синтетической веревкой, и два трогательных аккуратных чемоданчика стояли в углу, у окна, готовые к немедленному отъезду.

А Костя все распространялся об Италии. Вальяжно попивая кофе со сливками, он гладил кота, уютно устроившегося у него на коленях, и исподволь пытался внушить слушательницам, как полезно ходить пешком, целый день дышать свежим воздухом.

— Мы с Люсечкой за неделю по шагомеру намотали аж семьдесят шесть километров!

— Во Флоренции, где вы гуляли целыми днями, думаю, было тепло и сухо, — не выдержала в конце концов Олимпиада Кирилловна. — А у нас холод собачий, грязь по колено после дождя, и Филипповские уже съехали… Это наши друзья, — вежливо пояснила она, повернувшись к Люсе. — Их дача как раз напротив нашей, через дорогу. По вечерам мы вместе чаевничаем, беседуем, играем в покер. Кроме того, Костя, ты не знаешь главного… — она понизила голос и, многозначительно оглянувшись, дескать, не дай бог услышат соседи, перешла на шепот: — Мы с Маргошей уже недели две не спим совершенно. У Петровых… это наши соседи за стенкой… каждый вечер скандал, драка, ругань. Виталий, ты помнишь, и раньше не отличался сдержанностью, теперь же ты и представить себе не можешь, что он вытворяет!

— Мы с Липочкой, — поспешила вставить словоохотливая Маргоша, — пытались заступиться за Лизу со Светочкой, так Виталий и нас обругал неприличными словами. Заорал: не лезьте куда не просят, старые… — прикусив язычок, она смутилась и все-таки фыркнула от смеха.

— Что ты, глупая, смеешься! — прикрикнула на нее старшая сестра. — Вот так всегда: у людей драма, а ей, легкомысленной, смешно.

— Неправда! — задетая за живое, воскликнула Маргоша. Запахнув на груди оренбургский белый платок, она в обиде даже пересела на диван и оттуда повторила чуть ли не со слезами: — Неправда! Я искренне сочувствую Светочке. Да она мне как родная! Ты прекрасно знаешь, Липа, сколько я с ней занималась, когда она была школьницей. В каникулы постоянно писала с ней диктанты, вытянула девочку на твердую тройку. Ты математик и поэтому не можешь понять, как немыслимо трудно научить ребенка писать без ошибок, если у него врожденная неграмотность… — Маргоша всхлипнула, и Костя кинулся к ней с утешениями:

— Ну, Маргошечка, ну прекрати! Мы все тебя страстно любим и ценим. Вся Москва знает, какой ты замечательный педагог. Я уже не говорю про местных жителей. Если бы ты не обучала их грамоте, они все давно бы спились… ну, ну, ну… — Он прижал к себе маленькую тетушку, стал тормошить, но та отчаянно всхлипнула и уткнулась носом ему в подмышку.

— Мам, что происходит, я не понимаю?

— Я уже сказала тебе: мы не спим две недели. Вот нервы и расшатались, — невозмутимо ответила Олимпиада Кирилловна и жестом велела ему вернуться. — Я не могу кричать о таких вещах, — объяснила она, когда Костя сел с ней рядом. — У Петровых действительно драма или, если угодно, мелодрама. Светлана, ты ее, надеюсь, помнишь, в прошлом году влюбилась без памяти…

— Так это же замечательно, когда без памяти!

— Не паясничай, пожалуйста. Дело нешуточное. Светлана ждет ребенка. Когда Виталий каким-то образом узнал об этом, он буквально взбесился. Его, конечно, можно понять: единственная дочь. При всей своей дикости Виталий, надо отдать ему должное, всегда обожал Свету. Раньше, бывало, бутылку не купит себе с получки, лишь бы порадовать дочку шоколадкой, игрушкой или новым платьицем. А теперь в состоянии алкогольного опьянения он каждую ночь выгоняет девчонку из дома. Лизавета визжит, уснуть невозможно…

— Может быть, ты, Липа, не спишь из-за шума, — раздался возмущенный шепот Маргоши, неожиданно покинувшей диван, — а я из-за переживаний. Беда, Костенька, в том, что Света полюбила женатого мужчину, намного старше ее. Ей, бедняжке, только-только исполнилось восемнадцать! Кажется, тридцатого июля… впрочем, это неважно. Светочка мне сказала, что и он ее любит, этот женатый мужчина… его имя она отказалась назвать категорически… что, кстати, очень хорошо ее характеризует. Но лично я никогда не сомневалась, что Света — порядочная девушка! — Маргоша бросила на сестру короткий, полный укоризны взгляд и перевела ясные светло-карие, точь-в-точь как у племянника, глаза на Люсю, словно искала у нее поддержки.

Люся покивала с самым серьезным видом, хотя в интеллигентской интерпретации Маргариты Кирилловны эта банальная поселковая история с пьяными драками и матом выглядела скорее комично, чем драматично.

— Конечно, здесь господствует власть тьмы, — печально вздохнула заслуженная учительница республики. — Многое происходит исключительно от бескультурья, которое, к сожалению, только прогрессирует в последние годы. На простых людей, на подрастающее поколение чрезвычайно сильное влияние оказывают средства массовой информации, особенно телевидение, развращая их души… Это я не про Светочку, нет! Она хорошая девушка. Жаль только, что абсолютно неспособна к наукам. Поэтому ей и пришлось после восьмого класса уйти из школы и поступить в торговый техникум. Поступить-то она поступила, с моей помощью, я с ней занималась все лето…

— Маргош, тебя опять занесло куда-то не туда! — со смешком перебил Костя и чмокнул тетушку в пушистый седой затылок. — Давай ближе к делу. Мы тебя слушаем со всем возможным вниманием.

— Действительно, что-то я того… зарапортовалась, — самокритично хихикнула та, отпила чайку пересохшими губами и стала объяснять, четко разделяя слова, как учительница у доски: — Итак, насколько я поняла из Лизиных слов, этот женатый мужчина, который любит Светочку, никак не может решиться на развод. Ребенка он запишет на себя, он Светочке в этом поклялся. Причем поклялся в церкви, при батюшке. Ты знаешь, Костенька, я человек советского закала, убежденная атеистка, но мне кажется, он не обманет. А вчера… — Тут Маргоша задумалась, по-видимому, засомневавшись, не подводит ли ее память, и энергично, как отрезала, взмахнула указательным пальцем: — Нет! Это было позавчера. Позавчера, когда Светочка с Лизой прятались у нас от разбушевавшегося Виталия… Так вот, Лиза шепнула мне: «Вы нас извиняйте, Маргарита Кирилловна, но мы вас больше уж не побеспокоим. Светкин кавалер обещал вскорости развестись».

— Вздор! — отчеканила суровая Олимпиада Кирилловна. — Если бы он хотел жениться на Свете, так уже давным-давно выяснил бы свои отношения с женой. Детей у него, как тебе по секрету сообщила Лиза, кажется, нет?

Прилюдно уличенная в разглашении чужих секретов, Маргоша вспыхнула и смиренно склонила голову:

— Детей нет, Липочка, это верно, но…

— Ничего не «но». Не возражай и не защищай этого прохвоста!

— Мне он не показался прохвостом. Я как-то случайно видела его. У нас на рынке, возле станции. Он разговаривал со Светочкой… Я спряталась за рыбную палатку, чтобы не смущать их. Нет, он не производит впечатления ловеласа или прощелыги. Такой солидный, презентабельный. Я даже, грешным делом, подумала: зачем такому мужчине наша Светочка с ее восемью классами и незаконченным техникумом?

— И правильно подумала. В кои-то веки! — усмехнулась Олимпиада Кирилловна.

На сей раз Маргоша не обиделась, наоборот, пошла на сестру в атаку. Их жаркий спор, вероятно, бесконечный, а сейчас лишь вспыхнувший с новой силой, позволил Люсе под шумок сжать Костино колено и постучать ногтем по часам: пора! Он согласно моргнул: «Скоро поедем», — и приложил палец к губам. Очевидно, его забавляла перепалка между старушками, и он ждал, кто выйдет победительницей. Люсе же и эта Светочка, и ее женатый мужик уже порядком надоели. Время близилось к обеду. Ухайдаканная за неделю каширинским семейством Нюша наверняка уже сердилась на нее: «Да где ж это Люсинка-то пропала, черти ее раздери!» — а Лялька и подавно.

Но делать нечего, пришлось взять еще одно яблочко из вазы.

— Ты не знаешь подробностей его семейной жизни, Липа, а я знаю! — торжествующе заявила Марго, побеждавшая в поединке. — Его жена, да будет тебе известно, публичный человек и очень дорожит своим реноме. Опять не веришь? Хорошо, сейчас я скажу тебе ее фамилию! — Она шустренько подскочила, отыскала в ящике за печкой среди газет и журналов на растопку «Семь дней» и начала быстро-быстро листать. — Как же назывался этот сериал? То ли «Прошла любовь», то ли «Пришла любовь»… Тьфу ты господи! Где же это?.. А, вот! «Здравствуй, любовь». В ролях: Ольга Каширина… Это она!

Яблоко выпало из Люсиных рук и покатилось по полу…

Очнулась она от резкого запаха нашатыря. На диване в незнакомом доме. Из тумана выплыли три лица, тоже показавшиеся сначала совсем незнакомыми: озадаченное Костино, опрокинутое, белое лицо его матери и радостное Маргошино:

— По-моему, наша Люсенька просто беременна!

От такого заявления Люся моментально пришла в себя и даже нашла в себе силы усмехнуться:

— Ну, это вряд ли.

— Говори, говори! — обрадовался Костя, отпустил ее запястье и пощекотал пятку.

— Ай, перестань! — отдернула она ногу. — Извините, если я вас напугала. Со мной такое бывает… вернее, бывало.

— Отлично! Речь не нарушена, пульс слабоват, но это не страшно. Руки, ноги, голова в порядке, реакции абсолютно нормальные, значит, не инсульт. Мам, принеси-ка Люсечке чаю.

— Нет-нет, я не хочу, спасибо! — категорически отказалась Люся и, несмотря на хор возражений, поднялась с дивана. — Отвези меня домой.

«Какое счастье, что я не посвятила Костю в свои семейные тайны!» — подумала она, надевая заботливо поданную безрукавку. Но, почувствовав, как к горлу подступают слезы, а ноги опять будто ватные, тут же засомневалась в правильности такого непосвящения. Сейчас, в минуту слабости душевной и телесной, ей как никогда требовались совет и поддержка сильного, трезвомыслящего мужчины. А для чего же еще тогда нужны мужчины?

На улице она отдышалась, свежий воздух прочистил мозги, и желание немедленно поплакаться Косте в жилетку показалось неимоверной глупостью, о которой впоследствии придется сильно пожалеть. Сегодня ее семейные тайны обросли таким слоем грязи, что и самой-то было тошно. Что же тогда подумал бы Костя, чистая душа?

— Замерзшие по твоей милости дачницы, по-моему, чересчур перестарались с печкой. Такое впечатление, что я угорела, — прокомментировала она свой обморок, садясь в машину.

Шлагбаум на переезде опустился прямо у них перед носом, но эта вынужденная отсрочка Люсю только обрадовала. Что делать-то? Как поступить? Что сказать? И кому? Ляле? Язык не повернется преподнести ей эту убийственную новость. Поговорить с Зинаидой? Бесполезно. Курица ни за что не поверит, что ее любимый сынок зачастил на станцию вовсе не для того, чтобы стоять со свечкой в храме, а чтобы кувыркаться в ближайшем лесу — где же еще? — с продавщицей из хозяйственного магазина… Какой же идиот! Святоша хренов! И как не побоялся? Ведь если девчонка беременна, выходит, он переспал с ней, когда этой Светочке не было еще и восемнадцати, а это статья. Что если ее папаша прочухается после запоя и прямиком в милицию? Доказать факт совращения будет несложно. Ужас! Бедная Лялька!

Прикинув и так, и этак, Люся поняла, что гораздо больше, чем за дочь — как-нибудь переживет! — надо волноваться за мать. Матери с ее высоченным давлением категорически противопоказан скандал, который разразится, когда Лялька узнает о похождениях своего муженька. Ух, как взбесится известная актриса! Зинаида в ответ забьется в истерике. Услышав крик и вой, Нюша не останется в стороне, и дело может закончиться неотложкой…

— Боюсь, это надолго. — Костя выключил зажигание и уже в который раз, взяв ее за запястье, начал считать пульс.

— Хватит! — вырвала она руку, но, спохватившись, что ведет себя истерично, снова протянула руку, сопроводив царственный жест лукавым прищуром. — Просто мне не нравится, что ты знаешь о том, что творится у меня внутри.

— Успокойся, я не все время об этом думаю, — в той же шутливой манере ответил он и замер, прислушиваясь к ударам ее сердца. — Ничего, жить будешь и, надеюсь, долго и счастливо. Если в очередной раз не уморишь себя голодом. Завязывай ты, Люсечка, с диетами, очень прошу тебя. Голодать можно только под наблюдением врача.

— А разве я не под наблюдением? Мне кажется, я уже три месяца нахожусь под пристальным наблюдением самого лучшего врача на свете.

Костя потянулся с поцелуем, но тут раздались нетерпеливые гудки машин, выстроившихся сзади длинной вереницей: шлагбаум открылся.

Когда до каширинской дачи оставалось каких-нибудь десять минут езды, Люся снова запаниковала: что же теперь будет? От паники внутри затряслись руки и колени, а совладать с собой уже не получалось. Всё, «батарейки» сели окончательно.

— Люсечка, ты замерзла?

— Да, что-то зябко. Перемена климата, должно быть.

— Ты определенно заболеваешь. Поэтому, как хочешь, но сегодня я доставлю тебя прямо к дому, — заявил он строгим голосом лечащего врача и вдруг усмехнулся: — Здоровье дороже конспирации.

Похоже, у него имелись собственные соображения насчет того, почему Люсечка предпочитает прощаться с ним на поляне, а не у дачной калитки, но сейчас было не до расшифровки его соображений. От своих-то тронешься!

— Хорошо. Что-то у меня, правда, нет сил волочить чемодан по кочкам. И потом, осенью остерегаться особенно некого — почти все соседи давно отчалили в Москву, — все-таки добавила она, настаивая на своей версии о сплетниках-соседях.

Затормозив по ее указке у сплошных, непроницаемых ни с улицы, ни с участка каширинских ворот, Костя, человек удивительно деликатный, быстро вышел из машины, достал из багажника «чемоданище», поставил его на колеса, предупредительно вытянул ручку и, на секунду ласково пощекотав бородой щеку, шепнул: «Пока!»

И надо же — в эту самую секунду с соседнего участка вырулил Кузьмич. С двумя банками финской краски, болтавшимися на руле старого черного велосипеда.

— Вот я и попалась! — ахнула Люся и не иначе, как с перепугу, озорно крикнула: — Добрый день, Анатолий Кузьмич!

— Здрасьте, — скорее огрызнулся, чем поздоровался тот и налег на педали, неуклюже, как мешок, переваливаясь с боку на бок.

— Кто таков? — поинтересовался Костя, прищурив вслед Кузьмичу острый глаз ревнивца. — И почему это ты так поспешила его поприветствовать?

— Как старшего по званию. Он у нас подполковник. В отставке. Между прочим, великий труженик! Вечно что-то строит, заколачивает, красит. Вон, видишь, опять купил не тот колер и едет на станцию сдавать.

— Твой местный ухажер?

— Бери выше: жених! Короче, твое появление разрушило его морганатические планы. Вот он и смотрит волком… Всё, Котик-братик, пока! Спасибо тебе огромное за Италию, за всё спасибо, вечерком созвонимся.

Колесики постукивали на стыках садовых плит, но сердце стучало еще громче. Даже не взглянув на свой любимый, покалеченный заморозками сад, Люся, задыхаясь от волнения, втащила чемодан на крыльцо и толкнула дверь.

Вроде бы ее должны были ждать с огромным нетерпением, однако никто не выскочил из кухни с гневными упреками: «Куда ты провалилась?!» — ни Нюша, ни Лялька. В доме царила необычная для воскресенья тишина. Разволновавшись еще сильнее, Люся бросилась на кухню… Никого. Где же мать? Что случилось?

— Мама! — позвала она, снова выскочив в холл.

Никто не отозвался, однако в зеркале стенного шкафа отразилось какое-то шевеление на террасе.

За обеденным столом расположилась Зинаида с пасьянсными картами, а в том кресле, где Люся надеялась увидеть мать, задремавшую над вязанием, восседал Марк. По-домашнему в шикарной велюровой тужурке поверх ярко-полосатого поло, с томиком Бродского и неожиданно в очках. Профессор кислых щей!.. Небось уже и заночевал здесь.

— Людмила Сергеевна? — округлила глазки сватья. Брови, намалеванные сегодня, что твой клоун, вспорхнули, будто птицы в поднебесье. — А мы с Марком Спиридоновичем думаем, кто это там бродит?

Так называемый Марк Спиридонович, ловко спрятав очки в нагрудный карман тужурки, как истинный джентльмен, галантно поднялся и двинулся навстречу.

— Лю, привет, дорогая. Как отдохнула?

— Лучше всех! — тявкнула она. — А где Нюша?

Стушевавшийся от такого афронта продюсер в замешательстве отступил, Зинаида же тоном капризной барыни, недовольной своими нерадивыми холопами, заявила, что в доме закончились все-все продукты и Ростик с Нюшей поехали на рынок.

— А что, кроме восьмидесятилетней старухи, больше некому съездить на рынок?! — возмутилась Люся, хотя отлично понимала, что в ее отсутствие только Нюша и могла сообразить, из чего приготовить обед и ужин для прожорливой семейки, ухитрившейся за неделю уничтожить два битком набитых холодильника.

Зинаида в недоумении пожала плечами: а кому же еще? Не мне же? Дескать, живете у меня в доме и еще хотите, чтобы я вам по рынкам бегала.

Скорее всего, ничего подобного у Зинаиды и в мыслях не было, но в свете последних событий ее сибаритство, пассивность, нежелание оторвать задницу от стула раздражали еще больше, чем обычно.

— Лялечка с утра на студии, у нее запись, — неожиданно подал голос Марк и вдруг, очень точно спародировав за Зинаидиной спиной ее придурковато-блаженную физиономию, выразительно скривился: да фиг с ней! чего ты завелась?

Ага, раскусил! Выходит, зря курица строит ему глазки и распускает хвост?

Сам того не осознавая, Марк словно бы подал знак: «я на твоей стороне», — и только что возмущенная его присутствием в доме Люся обрадовалась: вот с кем она поговорит! Раз уж он так основательно окопался тут на правах любимого папочки, пусть поможет хоть каким-нибудь советом. Опыт у него в подобных делах, надо думать, ого-го какой.

— Не затащишь ли мне вещи наверх? — проворковала она, чтобы позлить Зинаиду. Пылища на мебели — слоем, а эта сидит, пасьянсы раскладывает!

Поднявшись по лестнице следом за довольно-таки шустрым еще «папочкой», Люся забрала у него чемодан, демонстративно — дальше тебе путь закрыт! — поставила возле двери и посмотрела на Марка так строго, как только умела.

— Мне нужно очень серьезно поговорить с тобой. Но не здесь. Как насчет того, чтобы прогуляться? Скажем, до озера?

— С удовольствием… конечно… — смутился он.

— Не боись! Речь пойдет не о нас с тобой. Это давно никому не интересно. Короче, давай-ка одевайся и жди меня внизу ровно через пять минут.

Что за напасть! Первый, кто попался им за калиткой, был возвращавшийся со станции, употевший в солдатском бушлате и гастарбайтерской шапке с козырьком подполковник на велике. Без банок финской краски на руле.

— Лю, осторожно! — Испугавшись грязных брызг, вылетавших из-под колес престарелого велосипедиста, у которого от усталости руль ходил по лужам из стороны в сторону, Марк притянул ее к себе: — Не спеши, пусть проедет.

Мажорная физиономия Кузьмича: с боями, но сдал! — вытянулась, рот, уже в полном миноре, открылся. Словом, прибалдел дедок. Еще бы. То один, то другой. И один другого лучше. Кончилось тем, что потрясенный подполковник — бамц! — и звонко врезался в собственный забор.

С чего бы ему так перевозбуждаться при виде Марка? — с ехидством подумала Люся. Ведь еще летом, обирая сортовую смородину и крыжовник вдоль общего забора, он по-соседски выведал у Нюши, что это за упакованный мужик, который приезжал к ним на «лексусе». «Да это Марк! — небрежно отмахнулась мать, но всей правды соседу, само собой, не сказала. — Он бывший Люсинкин муж, Лялечкин отец».

В отличие от Кости известный продюсер не обратил ни малейшего внимания на перемену в настроении велосипедиста. Процедил вдогонку «идиот!», щелчком стряхнул невидимые капельки грязи с роскошной светлой куртки и навсегда забыл о бомжистого вида пенсионере.

— Ах, бабье лето, бабье лето! — курлыкал продюсер, ступая бело-синими кроссовками по мягкой сырой траве. — Чудная сегодня погодка! Спасибо, что вытащила меня. Так редко приходится теперь бывать на воздухе. Все работа, работа, работа… чтоб ей ни дна, ни покрышки!.. Ха-ха-ха!

Ну и счастливая же натура! Здоровенный, басовитый дядька, Марк радовался жизни прямо как ребенок!

Подхватив с земли кленовый лист, он добавил к нему ажурный красный, сорванный с куста боярышника, и протянул.

— Вот тебе букетик.

— Мерси.

— Ох, хорошо! — Сияющие глаза вновь устремились к небу, к верхушкам сосен. — Ваши сосны напоминают мне мое бунгало под Питером, в Комарове. Увы, пришлось от него избавиться. Любая частная собственность — дополнительная головная боль. Ездить туда некогда совершенно, да и тамошний климат не для меня. Я, ты знаешь, человек южный, люблю солнце, цветущие акации, россыпь звезд на бархатном небосклоне.

— Так каким же ветром тебя занесло в промозглый Питер?

— О, это целая повесть! Повесть, я бы сказал, временных лет. В смысле судьбоносности времени… — Кашлянув в кулак, он, кажется, приготовился озвучить свою повесть. Что ж, он всегда обожал поговорить о себе любимом. — Помнишь Додика?

— Помню. И что?

— Представляешь, наши с ним дороги снова сошлись… лет пятнадцать назад или немного раньше, точно не помню… Так безобразно быстро летит время! И чем старше становишься, тем все быстрее. Ты не замечала?.. Хотя что я говорю? Ты же у нас еще молодая и невозможно красивая! — Марк рассмеялся, обнял ее за плечо, вроде по-дружески, и Люся не отстранилась: пусть, пусть все видят, как мама-папа Ольги Кашириной прогуливаются в обнимку! Ляля будет очень довольна.

— Потрясающе выглядишь, Лю, честное слово! Когда я увидел тебя — помнишь, в том ресторанчике? — клянусь, ошалел не меньше, чем Онегин на балу. Стал вспоминать, сколько тебе может быть лет, и не поверил сам себе! — Бонвиван склонился и знакомо заглянул ей в лицо. Очевидно, он забыл, что его когда-то безотказно действующий на нее взгляд уже не ослепительно небесно-голубой, а бледно-серый. Дай бог, конечно, каждому, но все-таки не то.

— Ладно, не увлекайся, — хмыкнула она и, чтобы окончательно избавиться от его руки, притормозила возле усыпанного чернильными ягодами куста ничейного терна, вместе с шиповником, алой калиной и оранжевым боярышником насаженного для декорации вдоль всей улицы. — Давай лучше про Додика. — Кислющая сливка, брошенная в рот, помогла наполнить следующую фразу еще большим отвращением: — Хотя твой Додик — чрезвычайно мерзкая личность.

— Согласен, — миролюбиво кивнул Марк. — Но вместе с тем, скажу я тебе, Додик — личность уникальная. Представляешь, отсидел мужик на нарах по полной программе, а вышел как раз вовремя. Успел к дележу большого государственного пирога. Доподлинно я не знаю, но думаю, у него имелся кое-какой надежно припрятанный капиталец. Органы сняли только пенку, когда описывали его имущество. В общем, благодаря связям, приобретенным в местах не столь отдаленных, Додик ловко пустил свои бабки в оборот и раскрутился. Когда мы с ним встретились, он уже был совладельцем одной крупной пирамидки. Не знал чувак, куда деньги девать! — сообщив об этом, Марк как-то очень довольно хохотнул. Видимо, тоже нахапал порядочно народных денежек, облапошив вместе с Бутербродом наивных граждан, которые тащили им свои сбережения.

Заметив, как она нахмурилась и зашагала быстрее, Марк спохватился и начал шутливо оправдываться:

— Нет-нет, я в том гнусном обмане трудящихся не участвовал, поверь. В ту пору я был еще совершенно неприкаянным, не у дел. Носился день-деньской высунув язык в поисках, где бы заработать. Не гнушался ничем: и ботинками торговал, и ваучеры возил чемоданами из пункта А в пункт Б. Словом, крутился как белка в колесе. А что было делать, если талантливые артисты разговорного жанра в одночасье стали никому не нужны? Правда, меня лично такой крутеж не сильно напрягал. Ты же помнишь, я еще при коммуняках весьма успешно занимался мелким бизнесом.

— Да уж! Это я очень хорошо помню… Ладно, забудем. Так что вы там с Бутербродом замутили?

— К сожалению, ничего серьезного мне с ним замутить не удалось. При том, что он подключил меня к кое-каким своим делишкам, на все предложения вложиться вместе в какой-нибудь кинопроект отмахивался, как от назойливой мухи: «Маркс, ты “Капитал” давно читал? Катись ты со своим кино!» А когда бывал в благодушном настроении, с высоты своего тюремного величия начинал учить жизни: «Старик, на хрена тебе сдалось это кино? А если прогоришь? Займись лучше брюликами, как в былые годы. Скоро разбогатевшие совки нажрутся и начнут скупать цацки-шмацки. Оптом и в розницу. Короче, господин артист, руби бабки по-быстрому где только можно, и сваливаем за кордон, пока не замели!»

Господин артист мастерски копировал повадки мафиозного Бутерброда — растягивал губы в лягушачью улыбку, скрипел голосом. На какое-то время Люся даже забыла, что заставило ее идти сейчас рядом с ним по асфальтированной дорожке вдоль березового перелеска к озеру.

— Кстати, к тому моменту я уже окрестил его Додиком — Свечным Заводиком по случаю приобретения Бутербродом еще и предприятия по производству воска. Я подтрунивал над ним, зубоскалил, старался держать хорошую мину при плохой игре, а в глубине души отчаянно злился. Страшно переживал, что все вокруг — Ротшильды, а я один такой-сякой немазаный, Иванушка-дурачок… Ха-ха-ха!

Смеющийся, энергично жестикулирующий, он, в сущности, не сильно изменился за истекший период и, несмотря на свою солидность и упакованность, сумел в отличие от многих, переродившихся до неузнаваемости, хоть отчасти остаться прежним — живым, веселым собеседником, с которым не соскучишься.

Артист разговорного жанра настолько вжился в колоритный образ Додика, что никак не мог расстаться с ним: принялся рассказывать в лицах, как, озолотившись, тот отвалил на родину Вальтера Скотта и что из этого вышло…

— Если бы я прислушался к его мудрым советам, то сейчас тоже лез бы на стену от тоски и безделья. Только не в сыром шотландском замке, а в каком-нибудь шале на горячем Лазурном Берегу. Но, как говорится, вы — умы, а мы — увы! — Марк самодовольно развел руки театральным жестом, а опустил их уже с гримасой сочувствия. — Жалко мужика, пропадет за бугром. Пусть он чудовищный прагматик и циник, но в принципе я к нему неплохо отношусь. Что ни говори, он же не сдал меня в свое время комитетчикам? А мог. Легко. Кроме того, хотя Бутерброд всячески насмехался над моими проектами, он-то, по сути дела, и помог мне развернуться во всю ширь и мощь моего таланта!

— И каким же образом? — вновь подзадорила его Люся, всячески оттягивая серьезный разговор, затевать который на ходу не хотелось — не дай бог кто-нибудь подслушает.

Марк замялся, по-видимому, прикидывая, как бы выставить себя в самом выгодном свете, и наконец осклабился:

— Ну, если тебе любопытно, дело было так. На одной великосветской тусовке Додик познакомил меня со своей кузиной из Питера, которая тоже была больна идеей делать кино. Несмотря на производственный мотив, поверь, это очень романтичная история, — не преминул оговориться он и начал гнать жуткую пургу, которая шла вразрез с прежним представлением о Марке как о человеке с неплохим чувством юмора и, безусловно, хорошим вкусом.

Одно из двух, подумала Люся, либо то давнишнее представление, в силу страстной влюбленности, не соответствовало истине, либо, что скорее, бывший эстет, тонкий ценитель поэзии, занявшись масскультурой, пал очередной жертвой этой самой «культуры», неизбежно оглупляющей не только ее пользователей, но и создателей. Видать, перебрал с чтением бредовых сценариев.

— …В прошлой жизни, при советской власти, Ирма была художницей по костюмам, а все художницы, как ты, наверное, заметила, — особы исключительно экстравагантные. Какая-нибудь хламида, шаль с кистями, преувеличенно крупные украшения: перстни размером с яйцо, тяжелые браслеты, коралловые бусы в несколько рядов… На других все это смотрится нелепо, по-маскарадному, но не на Ирме. Любая мишура на этой необыкновенно интересной, а-ля Симона Синьоре, блондинке бальзаковского возраста казалась драгоценностями, извлеченными из нефритовой шкатулки ее петербургской бабки, княгини Юсуповой…

«Приехали! — едва не прокомментировала Люся вслух. — Ну, и здоров же ты приврать! Какое отношение может иметь родственница Додика к князьям Юсуповым?» Но выводить Марка на чистую воду она не стала. Как говорится, мели, Емеля, твоя неделя!

Намолол он вагон и маленькую тележку, однако, если отбросить неубедительную романтическую шелуху и разделить на шестнадцать, сухой остаток уместился бы в чайной ложке: безработный артист, молодой, красивый мужик продался с потрохами богатой бабе бальзаковского возраста. То есть тетка была старше него как минимум лет на десять — пятнадцать, а в прошлой жизни, и сомневаться нечего, в свободное от костюмов время, промышляла тем же самым, что и ее кузен-фарцовщик. Одним словом, деловая. Так это называлось в годы строительства коммунизма.

Не то чтобы Люся очень уж осуждала Марка — так или иначе, все продались, кто мог продаться, кто богатой бабе, кто богатому мужику, кто власти, время такое продажное, ненасытное, — но слушать все равно было противно. Никто ведь его за язык не тянул, чтобы подробно расписывать приданое будущей супруги и партнерши по бизнесу: пятикомнатную квартиру, картины, старинные гравюры, коллекцию саксонского фарфора, японских нэцкэ и так далее — и при этом заявлять, надувая щеки: «Питер тех лет произвел на меня впечатление глухой, убогой провинции, но, переступив порог ее квартиры на Невском, я ощутил дух истинной культурной столицы России!»

Подкрепив высокопарное заявление восторженным рассказом о выдающихся предках своей художницы — знаменитых артистах из Александринки, живописцах, гениальных музыкантах, — но без ссылки на имена (прямо по Райкину: лауреатский, всемирно известный, забыл фамилию), Марк заболтался, зарапортовался, как гоголевский Хлестаков, и в потоке его самодовольного хвастовства проскочила одна маленькая деталь — папашка «княгини» был известным ленинградским ювелиром.

— Итак, мы объединили наши усилия и материальные возможности и создали в Питере свой продюсерский центр. Однако, доложу я тебе, пришлось побегать! Особенно Ирме, — признался фанфарон, неожиданно изменив самому себе, всегда и везде играющему только главную роль, и начал превозносить деловые качества супружницы: пробивную силу, энергию, редкостное деловое чутье, фантастическую трудоспособность, — но почему-то в прошедшем времени: пробила, реализовала, была.

— А почему «была»? — не удержалась Люся. — Ты и с ней уже успел развестись?

— О, нет! — рассмеялся Марк. — Просто Ирма умерла четыре года назад. Рак… но, умоляю, Лю, не будем об этом! Я не выношу медицинских подробностей. Давай сменим пластинку. Кстати, о чем ты хотела поговорить со мной?

— Пошли! — разозлившись, скомандовала она, перепрыгнула через канаву и зашагала по лесной тропинке к блестевшему за деревьями озеру… Ничего себе! Другие об умершей собаке не могут вспоминать без слез, а у нашего вдовца-огурца ни один мускул не дрогнул на лице. Хорош гусь!

Спонтанное решение посоветоваться с ним уже казалось невероятной глупостью, полным наивом. В самом деле, как можно было рассчитывать, что редкостный эгоцентрик, эгоист до мозга костей с возрастом превратится в человека, способного всерьез проникнуться чьими бы то ни было проблемами? Помощи от него будет как от козла молока!

И все-таки ей отчаянно хотелось выговориться, выпустить пар, облегчить душу. Кстати, не исключено, что, проговаривая все обстоятельства, удастся поймать то самое главное, ключевое слово, которое и подскажет единственно правильный выход.

За три недели прохлады и дождей измученная природа, кажется, отдохнула от любителей проводить выходные на ее лоне. Свежей ползучей кашкой затянулись черные раны от костров и мангалов на берегу. Вытоптанная, пожухлая трава зазеленела, задрапировав сочными стеблями горы мусора, оставшиеся от орд купальщиков, а родниковое озеро, летом обмелевшее, взбаламученное ребятней и лихими пьяными компаниями, разлилось широко и привольно, так что далекий противоположный берег с каймой золотого леса словно бы еще отодвинулся. Тихо набегала на песок чистая волна, без желтой летней пены и окурков.

Природе хватило всего нескольких недель, чтобы к ней вернулись покой, чистота, отдохновение, а сколько времени нужно человеческой душе, чтобы возродиться? Семи дней, пожалуй, маловато, даже если процесс идет на фоне итальянского Возрождения, усмехнулась Люся. Окликнула Марка: «Эй!» — и жестом указала на поваленную прошлогодним ураганом березу.

Поэт в душе, этого не отнимешь, он не сразу оторвал взгляд от открывшейся с поляны великолепной панорамы осеннего охряного леса и озера. С сентиментальным вздохом опустился рядом, на березовый ствол с ножевыми матерными надписями и обрубленными на костры ветвями. Придвинулся. Люся отодвинулась.

— Лю, я понимаю, у тебя есть все основания, чтобы злиться на меня…

На этот вполне прогнозируемый заход она никак не отреагировала — продолжала смотреть на чистую гладь озерной воды, дожидаясь извинений и оправданий, чтобы с брезгливой миной осадить его: прекрати! — и, продемонстрировав свое совершеннейшее равнодушие и слегка потешив женское самолюбие, перейти к обсуждению куда более актуальной темы.

Напрасно она готовилась гордо вскинуть голову. Грешник не собирался каяться. Во всяком случае, словесно. Лишь в шутку капризно надул губы, как нашкодивший и еще не прощенный ребенок.

— Я хотел попросить тебя, Лю, пожалуйста, будь толерантной. Каждый раз, заявившись к вам в гости, под твоим свирепым взором я ощущаю себя полным идиотом. Просто хочется бежать куда глаза глядят!.. Ха-ха-ха! — Вызывающе громкий в тишине басовитый смех, видимо, все-таки должен был замаскировать смущение.

Ох уж эти артисты! Вечно надо догадываться, что у них на уме. К счастью, за плечами у нее была хорошая школа, чтобы отличить потаенное от наигрыша, даже в случае с таким матерым притворщиком, как Марк.

— Пожалуйста, Лю, не лишай меня удовольствия общаться с нашей чудесной Лялечкой! — произнес он с мольбой. — Она очаровательная девочка. И, на мой взгляд, подающая огромные надежды актриса. Вся в меня. А какая красавица! Но, что удивительно, по-моему, она ни на меня, ни на тебя не похожа. Как ты считаешь?

— Уже откреститься решил?

— Ха-ха-ха! Что ты! Наоборот, ты даже не представляешь, как я счастлив, что у меня вдруг образовалась дочь! Пусть она на тебя и не похожа, тем не менее, знаешь, я тоже влюбился в нее с первого взгляда! — Бурно-темпераментный, как в молодости, он лишь на секунду перевел дух, чтобы затем хлопнуть себя по коленям и торжественно объявить, что намерен помочь Лялечке добиться истинного, а не мнимого успеха, сделав ее героиней своего будущего фильма.

— Это было бы здорово! — воодушевилась Люся, хотела добавить, что настоящая творческая работа именно сейчас необходима Ляле позарез, что для нее это будет спасением, возможностью отключиться от личных переживаний, и объяснить каких, но развыступавшегося Марка было уже не переговорить: склонность к логорее с возрастом прогрессировала.

— Трагедия Ляли как актрисы заключается в том, что она стала жертвой своей внешности! Все кому не лень нещадно эксплуатируют ее красоту, обаяние, молодость, не удосуживаясь заглянуть за красивый фасад. В сущности, она повторяет мою актерскую судьбу. Помнишь моего принца? Боже, как я ненавидел его! Еще в училище мне приклеили ярлык «красавчик», и ушло черт знает сколько времени, прежде чем, выражаясь фигурально, я сумел его отодрать!

Для большей убедительности он с пафосом рванул на груди куртку. Но не убедил. Уж кто-кто, а Люся-то отлично помнила, как он упивался своим бешеным успехом у сопливых девчонок, поджидавших голубоглазого принца после спектакля, и как пользовался своей незаурядной внешностью, чтобы скакать от одной куколки к другой.

— Найти хорошего сценариста, приличного режиссера, оператора, композитора для меня не проблема. Как тебе идея мюзикла на классический сюжет? С роскошными костюмами, декорациями, экзотической натурой? — В творческом порыве вскочив, он прошелся взад-вперед, взъерошил пятерней волосы и вдруг произнес упавшим голосом, совсем из другого спектакля: — В конце концов, Ляля — мой единственный ребенок.

Обхохочешься, честное слово!

— Сдается мне, при желании ты мог бы завести себе еще пару-тройку ребятишек, — не удержалась Люся от иронического замечания, но Марк расценил его как комплимент, засиял, будто начищенный самовар, начал кокетничать и отнекиваться:

— Нет-нет, я больше не жених!.. Как говорит один мой приятель, бабок не хочется, а девок боюсь… Ха-ха-ха!.. Девки нынче пошли — сплошь гедонистки. Не успеешь оглянуться, и ты уже гол как сокол. Нет, староват я для того, чтобы качать младенцев. Да меня и раньше не вдохновляло это занятие. Помнишь, как однажды я приводил в чувство Ляльку?.. Нет?.. Ну, как же! Ты отправилась в магазин и оставила меня ей на съедение. Не успела за тобой закрыться дверь, как она принялась орать диким, нечеловеческим голосом. Ничего не помогало — ни соски, ни бутылки, ни погремушки. Отчаявшись, я подхватил ее на руки…

И вот перед Люсей скакал уже не известный питерский продюсер, представительный мужчина со значительным лицом, а молодой, неопытный папаша, который, выхватив ребенка из коляски, пытается укачать вредное, орущее существо…

— «В бананово-лимонном Сингапу-ре, пу-ре! Пу-ре! Пу-ре!..» — распевал он в нос и преувеличенно грассируя. Добавил пантомиму с внезапно мокрыми пеленками и расхохотался: — И так я «пропурился» часа полтора! Лишь только я менял репертуар, крошка опять истошно требовала Вертинского… Что с тобой, Лю? Ты плачешь?

Она не плакала, но губы уже дрожали. Представила Ляльку маленькой, заморыша с вечно сопливым носом, и так жалко ее стало! Действительно, хоть плачь. Полжизни, даже больше, девчонка прожила практически в нищете. Колючая, как ежик, и страшно самолюбивая, она еще со школьных лет рвалась изо всех сил, чтобы доказать всем-всем-всем, и не в последнюю очередь бросившему ее отцу, если таковой вдруг объявится, что она вовсе не гадкий утенок, а неординарная личность, талант, звезда. Доказала — а теперь самый близкий, казалось бы, человек, муж, выставил ее на посмешище, опустил ниже некуда. Как такое пережить?

— Да что с тобой, Лю? — переспросил поспешно оседлавший березу Марк, и голос его был полон неподдельного волнения. — Что случилось, дорогая?

— Сегодня я узнала из достоверного источника, что Ростислав изменяет Ляле. Представляешь, он нашел себе восемнадцатилетнюю продавщицу из хозяйственного магазина! Девица ждет от него ребенка, и мой распрекрасный зятек поклялся ей, что разведется в ближайшее время. У меня язык не повернется сказать об этом Ляле! Для нее это будет страшный удар! И по ее женскому самолюбию, и по ее репутации, которой она так дорожит. Но главная проблема даже не в скандале, который растиражирует желтая пресса, а в том, что Лялька может остаться у разбитого корыта. Вся недвижимость — восстановленная из руин на ее деньги дача, шикарная, только недавно перестроенная квартира с евроремонтом на Чистопрудном, гараж — все принадлежит Зинаиде… Зинаиде Аркадьевне.

— Фью-ю-ю! — присвистнул изумленный Марк. — Как же вы, девчонки, так опростоволосились?

— Как? Да очень просто! Ляля меня вообще не слушает! Она считает, что если она зарабатывает в двадцать раз больше, то она и умнее меня в двадцать раз! — с жаром выпалила Люся давно наболевшее, но по испуганному недоумению, написанному на лице у Марка, который, само собой, был не в теме современных взаимоотношений отцов и детей, сообразила, что выглядит сейчас в его глазах психопаткой, и сразу сбавила обороты. — Извини, что я разоралась. Но обидно, понимаешь? Я много раз пыталась внушить ей, что нельзя горбатиться на чужую тетю. Сначала надо переоформить квартиру и дачу хотя бы на Ростислава, а уж потом затеваться с тысячедолларовыми ремонтами и закупками дорогущей мебели, сантехники и прочего. Но куда там! У нее один ответ: отстань, мне сейчас некогда этим заниматься, у меня съемки! Я просто ума не приложу, что теперь делать!

— Во-первых, не нервничать. — Марк ласково похлопал ее по руке и, поменяв лихую позу всадника на родственную — плечом к плечу, шепотом потребовал подробности.

Сказав «а», пришлось сказать и «б», то есть сообщить обо всем, о чем она узнала сегодня утром. Утаила лишь несущественное — от кого и где.

Нога в кроссовке взлетела на ногу, и вроде бы вправду озадаченный Марк погрузился в размышления, глядя на медленно круживший над водой желтый лист.

— А во-вторых? — не вытерпела Люся, нервно посмотрев на часы, но Марк лишь повел бровями, мол, дело весьма непростое.

— А во-вторых, Лю, — наконец сказал он, да так решительно-радостно, словно нашел ответы на все вопросы, — прежде всего надо тормознуть с разводом нашего, извини за выражение, придурка-зятя! Кстати, ты уверена, что все обстоит именно так, а не иначе?.. Ты с ним самим говорила?.. Ах, нет! И он пока не знает, что мы знаем?.. А мадам ку-ку, я имею в виду его мамашку, в курсе прелюбодеяния?

— Нет, не думаю. Ростислав никогда не был душевно близок с ней, а в последнее время он вообще стал полным интравертом. Кроме того, из Зинаиды конспиратор никакой. Полторы ее мысли всегда написаны у нее на лице. Нет, она не знает.

— Это хорошо. Стало быть, у нас на руках есть кое-какие козыри. Я бы предложил вот какой план… — И Марк, басовито похохатывая, принялся излагать первый пункт своего плана: любым способом немедленно удалить Ростислава. К примеру, отправить его отдыхать недельки на две-три куда подальше: в Турцию, в Египет, к черту на кулички!

— А если он не захочет уезжать?

— Еще как захочет! Да этот нерешительный телок наверняка уже так извелся из-за проблем со своими бабами, что ему только свистни, и он понесется вприпрыжку хоть на край света. Поверь, в такой ситуации для мужика любая отсрочка — счастье, праздник, именины сердца. По себе знаю.

— Ну, если знаешь по себе…

— Лю, не язви… Переходим к следующему пункту. В отсутствие Ростислава следует нейтрализовать его возлюбленную с помощью ее же собственной мамаши, которая за кругленькую сумму в конверте убедит свою Джульетту отказаться от нашего Ромео. К самой девчонке с деньгами лучше не соваться: барышня не в себе — на сносях, от любви голова идет кругом, а мамаша пораскинет свежими крестьянскими мозгами и с радостью согласится. Сама подумай, за каким дьяволом простой деревенской бабе нужен зять-философ? Крепко закладывающий за воротник специалист по Канту? Не первой молодости. С академической зарплатой в три копейки, которую он сам же и пропьет. Мало ей, что ли, мужа-алкандия? Я бы на месте этой бабы ноги целовал тому, кто избавит ее от такого зятя!

— Ты-то, может, и целовал бы, а у бабы своя логика! Ей во что бы то ни стало надо выдать беременную дочку замуж! — напустилась на него Люся, совсем не склонная переводить случившееся в жанр комедии. — Лично я эти деньги в конверте не понесу! Может, ты их понесешь?.. Ага, нет! Правильно. Гадко, низко. Но ты не учел и еще один момент: взятка моментально лишает Лялю статуса страдающей стороны. А тогда вообще не отмоешься! Баба, не будь дура, позвонит на телевидение — бабы теперь продвинутые, спят и видят, как бы им засветиться в ящике, — и к обоюдной радости даст этим шакалам интервью. Где сообщит, как ее дочку совратил муж Ольги Кашириной и как потом, чтобы замять это подсудное дельце, знаменитая артистка с подачи папочки-продюсера пыталась всучить им, простым, честным труженикам, эти грязные деньги. И потрясет твоим конвертом на всю страну! — Для вящей убедительности Люся потрясла воображаемым конвертом в воздухе и ядовито сощурилась: — Нравится тебе такой вариант?

Кажется, она своего добилась: напугала пустобреха до смерти. Совершенно очумевший, он замахал руками: «Нет-нет-нет! Никогда! Боже, какой я идиот… остолоп, дурень!»

Приступ самокритики длился недолго. С самым серьезным видом — то есть снова ерничая — Марк заявил в свое оправдание, что никогда не смотрит телевизор, поэтому плохо знаком с психологией современных русских баб, и без паузы предложил перейти к обсуждению главного пункта, воплощение которого он якобы целиком берет на себя. Чтобы полностью реабилитироваться.

— Валяй, только в темпе. Времени, между прочим, уже три часа.

— Да ты что?! — аж подпрыгнул продюсер и, вскинув загорелую руку, посмотрел на свой «Ролекс». — Действительно. У меня, наверное, уже миллион звонков на мобильнике… А я вроде забыл его, — похлопал он себя по всем карманам. — Да, забыл. С перепугу. Ты так грозно сказала мне: жду тебя внизу через пять минут!..

— Может, пойдем? Некогда! — Люся в раздражении поднялась, но Марк за рукав усадил ее обратно на березу. Судя по вновь загоревшимся глазам, он еще не наприкалывался.

— На сей раз я буду предельно серьезен и краток. Клянусь, Лю!.. Итак, за те две-три недели, пока наш пентюх будет кайфовать по программе «все включено» на берегу синего моря, я склоню Зинку, которая — ты не могла этого не заметить — влюблена в меня как кошка, к подписанию всех необходимых бумаг… Надо, дорогая Зинаида Аркадьевна, надо! В стране полного абсурда, мы обязаны позаботиться о будущем наших детей. Мало ли еще какие идиотские законы может принять наша Дума? Увы, мы ни от чего не застрахованы. Скажу вам больше. Может случиться и так, что, проснувшись завтра утром, мы обнаружим, что живем уже в другом государстве. Не хочу вас пугать, милая Зинаида Аркадьевна, но слухи ходят тревожные. Поэтому советую вам, дорогая, очень-очень поторопиться… Какая досада, что Ростислав в отъезде!.. С другой стороны, Лялечка здесь. Да и зачем, в сущности, Ростику эта морока? Давайте побережем его для науки. Читал, читал его работы. Замечательно по проникновению в предмет и глубине авторской мысли. Не побоюсь этого слова, блестяще!.. Хотите, я пришлю вам завтра своего нотариуса? Он, правда, страшная зануда, въедливый до печенок, но не знаю, как вы, а я не доверяю нынешним молодым щелкоперам. Вечно все перепутают, растеряют, печать забудут шлепнуть. А мой Иван Иваныч… или Абрам Семеныч… все сделает в лучшем виде… Уверяю тебя, Лю, Зинка истечет слезами благодарности… Ах, дорогой Марк Спиридонович, как я вам признательна! Умоляю, завтра же пришлите мне вашего Иван Иваныча… или Абрам Семеныча… И дело в шляпе! — подытожил он свое выступление, невероятно довольный собой, разрумянившийся от красноречия. — Ну, как?

— А никак. Изобразил ты все здорово, но учти, Зинаида еще более нерешительная, чем ее сынок. Она твоему Абрам Семенычу все жилы вытянет, морским узлом завяжет, но так ничего и не подпишет! К тому же, будет тебе известно, Зинаида — Плюшкин в юбке. Для нее легче застрелиться, чем расстаться с чем бы то ни было. Хоть со свадебным платьем из розового нейлона, свято хранимым сорок с лишним лет, хоть с дачей. В принципе, это все равно. Так что ничего у тебя не выйдет!

— Выйдет!

— Ну, не знаю…

Обратно шли быстро и молча, почти не замечая, как оранжевый солнечный шар опускается над озером все ниже и ниже, отчего озерная вода превращается в золото. Сосредоточенный, время от времени похмыкивающий Марк, по-видимому, обдумывал детали своего гениального плана. Усилившийся северный ветер, предвещавший скорый конец второго, короткого бабьего лета, еще не остудил его дурную башку.

Надо было остановить его резко и сразу! — тем временем злилась Люся, уже достаточно проветрившаяся, чтобы понять, в какую грязную аферу втягивает ее Марк. Ведь речь шла о коварном обмане, в сущности, близких ей людей. Конечно, Зинаида была с гигантским приветом, но долгая совместная дачная жизнь показала, что ни на подлость, ни на низость, ни на предательство сватья не способна. Словом, тетка она была по сути своей порядочная, поэтому Люся и терпела все ее закидоны. Из тех же соображений она прощала и зятя. Прощала до тех пор, пока безделье, пьянство, заимствование денег из ее письменного стола не стали для него образом жизни. Но и тогда она продолжала помалкивать: память упрямо не желала расставаться с другим Ростиславом — белобрысым застенчивым парнем, до полоумия влюбленным в Ляльку, судя по всему, первую женщину в его двадцать семь…

В первое же лето Лялькиного замужества у тещи с зятем сложились очень неплохие, можно сказать, дружеские отношения. Пока юная артистка, еще студентка, где-то скакала, истово зарабатывая деньги, неприкаянному молодожену приходилось проводить время преимущественно в компании тещи. Вернувшийся под вечер или вообще не ездивший в город в библиотечные дни, он тосковал по Ляльке так отчаянно, что не мог ни читать, ни писать и, забросив работу над кандидатской диссертацией, грустно слонялся по саду, по дому. Не находя себе места, заглядывал на кухню, помогал провернуть жилистое мясо через тупую Зинаидину мясорубку, неумело, но с большим энтузиазмом чистил картошку, а бывало, вместе с Нюшей, напевавшей: «Ой, рябина кудрявая, сердцу подскажи…» — лепил пирожки. И вечно голодный, как любой нормальный парень его возраста, первым — на пробу — получал от Нюши котлету, пирожок или оладью прямо здесь же, на кухне.

После ужина теща с зятем отправлялись поливать теплой водой из бочки насаженный между соснами хилый огородишко. А общее дело, как известно, очень способствует взаимопониманию. Когда старшее поколение укладывалось спать, Люся, чувствуя, что парню совсем кисло, звала его в сад, погонять чайку за шатким, подгнившим столом и потрепаться на научно-философские темы. Говорун из него был никудышный, мешала застенчивость, доходящая до косноязычия, но раз от разу он понемногу раскрепощался и даже сумел толково объяснить, чем его так зацепил старик Кант.

— Как ты сказал, называется тема твоей диссертации?.. «Долг правдивости и право на ложь»?.. Впечатляет! Ну-ка просвети…

Часов с одиннадцати бедняга начинал нервничать, то и дело смотрел на часы и в конце концов, покрывшись густым румянцем и многократно извинившись, несся на станцию встречать свою Лялечку.

В тишине было слышно, как тормозят и вновь с гудением набирают скорость редкие поздние электрички, а далекие, безобидные перекаты грома, приближаясь, набирают мощь. Оторвавшись от верстки, Люся закрывала хлопнувшее окно на террасе, снова усаживалась за стол под линялым абажуром, но слова не складывались в предложения: перед глазами маячил несчастный зять в тоненькой рубашке, который второй час топтался на пустынной станции, освещаемой вспышками молнии.

В те годы она его очень жалела, часто выговаривала Ляльке: «Так нельзя, ты совершенно забросила мужика!» Так почему же не пожалела теперь? Будто тигрица, ринулась на защиту интересов дочери, не раздумывая заняла ее сторону, хотя виновата в случившемся была прежде всего Лялька. Это она, цинично компенсируя деньгами свое равнодушие, превратила приличного парня в бездельника, альфонса, в часть декорации, антуража, необходимого медийной персоне. Однако он, по-видимому, не совсем потерял совесть, поэтому-то и начал прикладываться к бутылке, подался за утешением сначала в церковь, потом к полудеревенской девчонке, которая, пусть и пишет корову через «ять», зато любит его. Лялька никогда его не любила. Секс был, да. Такой крутой, что ветхая в то время дача ходила ходуном, а на террасу, где Люся за полночь сидела над корректурой, с выпученными глазами влетала разбуженная грохотом и треском Зинаида.

— Людмила Сергеевна, что, что случилось?!! Нас бомбят чеченцы?! Землетрясение?!

— Нет, это любовь, — невозмутимо отвечала Люся, уткнувшись в рукопись, а когда за согбенной в страшном смущении фигурой в белой рубахе закрывалась дверь, долго фыркала от смеха…

Скосив глаза на споткнувшегося о камешек Марка, она поразилась его неожиданно усталой косолапой походке и одутловато-бледному профилю с уныло опущенным носом.

Ага, понятненько! Срежиссировав и отыграв спектакль, маэстро выдохся, перегорел. Впрочем, охлаждение к «замыслу» характеризовало его скорее хорошо, чем плохо.

Возле железных ворот с амбарным замком и тяжелой цепью, преграждавших путь в сосновое царство «счастливчиков» тем, кому в этой жизни повезло значительно меньше, Марк в нерешительности остановился.

— Погоди, Лю… Видишь ли, у меня совершенно вылетело из головы, что завтра кровь из носу я должен быть в Петербурге. Давай отложим реализацию нашего проекта хотя бы на недельку? Сначала следует проконсультироваться с опытным юристом. Я постараюсь сделать это в ближайшие три-четыре дня. Посмотрим, что он скажет, и в зависимости от этого будем действовать дальше. Так что не грузи Лялечку сегодня… Как-нибудь при случае. А лучше вообще пока ничего не говори ей, не расстраивай девочку раньше времени. На мой взгляд, не стоит пороть горячку.

— Что ж, не будем пороть горячку, — кивнула Люся, посмеиваясь про себя: ох и трус!

Мгновенно повеселевший, Марк галантно распахнул перед ней калитку, а за калиткой подхватил под руку не как папа маму, а как интересный мужчина интересную женщину.

— Жаль, что наше свидание омрачил столь неприятный сюжет. Разреши, дорогая, напоследок я хотя бы почитаю тебе стихи. Скажем, моего любимого Бродского…

Я люблю родные поля, лощины, реки, озера, холмов морщины. Все хорошо. Но дерьмо мужчины: в теле, а духом слабы…

Лицедей расхохотался, высоко запрокинув голову, и не добавил ничего больше. Вот и пойми, кого он имел в виду! Себя, струхнувшего перед возможной семейной разборкой? Или Ростислава, который никогда не решится круто изменить свою жизнь? Оба были в теле.

Она, слава богу, была не в теле, но силой духа тоже особо не отличалась. Предложение отложить на три-четыре дня, до консультации с юристом, разговор с Лялей, при одной мысли о котором начинали трястись поджилки, сразу же вернуло вкус к жизни. Ведь в отличие от Марка Лялька вытрясет всю душу, пока не выяснит, откуда конкретно получена информация о шашнях Ростислава, а когда узнает, что мать за ее спиной тоже крутит любовь с каким-то мужиком, разорется как резаная. Спустит всех собак, это точно.

Глава третья

Шумная встреча — с комплиментами по поводу загара и новой юбки, с вручением сувениров, охов, ахов и, как положено, преувеличенных изъявлений благодарности — не затянулась: припрятав пакетики с подарками, Алина с Элеонорой опять с головой ушли в корректуру, чтобы закруглиться с работой к появлению курьера из типографии.

За окном косил темный дождь. Усевшись за свой персональный стол, Люся достала из верхнего ящика круглое зеркало на ручке и от нечего делать принялась чистить перышки.

Два дня со шваброй, кастрюлями и утюгом, две ночи с версткой вместо любимого мужчины — и итальянская свежесть уступила место привычной московской тусклости. Или это лампы дневного света так постарались?.. Розовая диоровская помада несколько улучшила отражение. Не, ничего! Вполне себе пикантная дамочка.

На мобильнике был звонок от Кости, который она не расслышала в метро, и четыре звонка от Нонки, последний — вчера в одиннадцать вечера. Сегодня Заболоцкая не звонила. Небось обиделась, что ее горячее желание пообщаться не находит должного отклика. Бездельнице, как всегда, невдомек, что у других может быть дел по горло.

Тепло и тишина в корректорской убаюкивали. Прямо рай земной после трехчасового путешествия из Счастливого в Москву на электричке, метро и троллейбусе, да еще с увесистой сумкой, груженной пятисотстраничным оригиналом и версткой романа о мальтийских рыцарях, презентами из Флоренции для товарок и бутиковыми подарками из Милано-Мариттима для Заболоцкой. Скинув под столом туфли, Люся вытянула ноги в сторону красных палочек жаркого калорифера советского производства, в межсезонье контрабандно включаемого в укромном углу, вопреки всем правилам пожарной безопасности. Будь ее воля, она соснула бы здесь часок, положив усталую голову на усталые руки, убаюканная «бу-бу-бу» Элеоноры Петровны, по сей день верной политиздатовскому правилу, с пальцем считывая текст, шепотом по слогам проговаривать слова. В «Политиздате», согласно теплым ностальгическим воспоминаниям напуганной на всю жизнь Элеоноры, за пропущенные опечатки в сочинениях классиков марксизма-ленинизма, генсеков и членов политбюро ЦК КПСС запросто можно было вылететь с работы, а при Ёське вообще загреметь по этапу. Вместе с наборщиком, который по ошибке взял не ту литеру и превратил звучный революционный псевдоним отца народов в Сралин или Ссалин.

До курьера из типографии с новой порцией корректуры оставалось еще полтора часа и приблизительно столько же до приезда толстой бухгалтерши Нинки с большим мешком денег, из коих на корректорскую, увы, придется меньше, чем кот наплакал или комар начхал.

Ой, как же спать охота!.. Ой-ой-ой-ой-о-о-о… Зевающий рот упрямо не желал закрываться. Чтобы стряхнуть с себя сон, Люся опять достала «раскладушку» и отправила сообщение Заболоцкой: сегодня приеду. До смерти не хотелось слышать сейчас ее возмущенный голос. Если вечером занята — отзвонит. Только куда она теперь денется от своего Интернета? С тех пор как архивистка подсела на Интернет благодаря ноутбуку, который миллионерша Лялька собиралась выкинуть на помойку, купив себе более современную модель, Нонну Юрьевну из дома не выкуришь. Теперь она несется с работы домой на всех парусах, закидывает в себя бутерброды с килькой, заливает их кружкой сладкого кофе и врубает компьютер. Пошурует по Яндексу, запутается во Всемирной паутине и, в отличие от Мухи-Цокотухи, не спешит из нее выпутаться…

— Алин, привет! Здрасьте, Элеонора Петровна! — в корректорскую влетела запыхавшаяся Райка в мокром плаще.

Мало того что она демонстративно не поздоровалась с «некоторыми», так еще и нахально оттолкнула к стене раскрытый для просушки легкий серебристый зонтик этих «некоторых» своим доисторическим цветастым.

Ну и хрен с тобой, мысленно пообщалась с ней Люся, передумав отдавать этой злыдне купленные для ее мальчишек майки с пиратами.

В сумке между тем заиграл мобильник. Нонка? Нет, Котик-братик!

— Костенька, здравствуй, дорогой! — нарочно погромче откликнулась Люся и все-таки, чтобы не дразнить гусей, то бишь брошенную мужиком еще в прошлом веке Райку, вышла в коридор. И здесь — вот черт! — наткнулась на генерального, который походкой боевого слона возвращался из сортира к себе в кабинет.

— О! — ткнул он пальцем почти что ей в нос. — Вы-то мне и нужны. Зайдите, — потопал дальше, а возле двери в свои апартаменты развернулся неповоротливым туловищем на сто восемьдесят градусов: — Прямо сейчас!

Шепнув в телефон: «Кость, извини, я перезвоню. Меня вызывает генеральный», — она отключилась и, зажав мобилу в ладони, поплелась на голгофу. Какого дьявола этому лосю надо?

Бывает же такое! Руслан привстал из-за стола, вельможным жестом указал ей на кресло и спросил, как обычно спрашивал тех, в ком был кровно заинтересован: «Чай, кофе?»

— Нет, спасибо, Руслан Евгеньевич.

— Значит, так, — произнес он, глядя на нее пустым взглядом бесцветных, навыкате, базедовых глаз, как будто уже забыл, зачем звал. Такое с ним случалось частенько. Дел-то у мужика невпроворот, всего не упомнишь. — Значит, так, — выйдя из прострации, повторил он и скривил нижнюю губу, что означало: генералиссимус улыбается. — Отлично выглядите…

— Спасибо.

— Значит, так. От нас собрался дать лататы небезызвестный вам Карпенко. По моим данным, на конкурирующую фирму… Говнюк неблагодарный! Перекати-поле!.. Я думаю на его место взять вас.

— Но, Руслан Евгеньевич, у меня нет высшего образования, — возразила Люся, стараясь сильно не повестись на предложение Руслана, и так уже породившее учащенное сердцебиение: неужели, неужели, неужели?.. Неужели мечта о редакторстве наконец-то станет явью?

Генералиссимус удивленно вскинул бровь, но возражений, даже здравых, он не выносил органически и потому набычился.

— Мне без разницы, с высшим вы или с низшим! За двенадцать лет работы под моим руководством вы достаточно поднаторели. Справитесь… А этому Карпенко я еще устрою! — рявкнул он, погрозив кулачищем в сторону двери. Стукнул по какой-то здоровенной рукописи, лежавшей перед ним на столе, и, выпустив пар, тяжело вздохнул: — Учишь их, учишь, не жалея сил, а у них в голове только одно — где бы найти местечко потеплее. Так что скажите, Людмила… э-э-э… Сергеевна?

— Не знаю. Это как-то неожиданно, — замялась Люся, уже усомнившись в том, что сможет потянуть редакторскую должность. Не в смысле квалификации, тут вопросов не было, — из-за ситуации дома, настолько зыбкой, чреватой такими неясными последствиями, что отринуть ее и прямо сейчас впрячься в серьезную работу, торчать в издательстве ежедневно от и до представлялось почти нереальным… А, пропади они все пропадом! — подумала она, имея в виду своих проблемных домочадцев. Надо ковать железо, пока горячо! И все-таки, чтобы в случае чего не подвести Руслана, осторожно спросила:

— Руслан Евгеньевич, а можно мне немножко подумать? До понедельника?

— Можно, — вполне благодушно кивнул он и снова впал в незрячие раздумья.

Посчитав, что аудиенция закончена, она поднялась, однако начальство зычно скомандовало: «Сядьте! Эт-то еще не все!»

— Тут вот один зря начинающий писатель прислал нам свое произведение… — Иронизирующий редко, но едко, Руслан спустил очки со лба на переносицу и заглянул в рукопись, по которой только что стучал кулаком. Перевернул страницу, другую и отправил пальцем очки обратно на лоб. — Ну, что вам сказать? Ясно, что не «Война и мир», но, с другой стороны, «Войну и мир» все уже читали, а тут новая, свеженькая тема. Насколько я понял, дело происходит в морге… Значит, так. Автору надо помочь! Он очень глубокоуважаемый… — Глаза-шарики покатились кверху, намекая на высокую должность начинающего прозаика. — Но, что особенно вдохновляет, глубокоуважаемый готов издать выстраданное за собственный счет. Посмотрите, что можно сделать. Причешите, а надо, так перепишите, автор дал нам полный карт-бланш. Короче, забирайте от меня этот талмуд и отправляйтесь домой. Сколько вам нужно — неделю, две? Но, учтите, читатель должен пи́сать кипятком от восторга! Посмотрим, на что вы способны…

С пудовой рукописью, флешкой и мобильником в руках она еле открыла дверь в корректорскую, придавила ее с другой стороны коленом и, обернувшись, по взглядам товарок — двум взволнованным и одному злорадствующему: «Никак опять прокололась?» — поняла, что народ уже в курсе, где она сподобилась побывать. Новости о вызове на ковер распространяются в издательстве со скоростью звука.

— Люсь, что там?.. Люсенька, опять что-то не так? — одновременно воскликнули Алина с Элеонорой.

— Не боись, ребята, все нормально, — весело подмигнула она, бухнув талмуд на стол и похлопав ладонями, отряхивая воображаемую пыль. — Руслан всучил Людмиле работенку. Велел причесать. Порадуйтесь за меня — события разворачиваются в морге.

— И Руслан Евгеньевич собирается печатать эту чушь? — возмутилась Элеонора, по-советски всей душой радеющая за дела родного издательства, хотя была в нем даже не пятой, а двадцать пятой спицей в колеснице. — Мы же прогорим, издавая подобную макулатуру!

— Не прогорим. Издание оплачивает автор.

— И что с того? — не унималась наивная баба Эля. — Существует такое понятие, как престиж издательства!

— Вы, дорогая Элеонора Петровна, как всегда, правы, но вопрос в том, что автор, насколько я поняла, из очень больших начальников. Чуть ли не из администрации президента.

Бедняжка политиздатовка, с ее синдромом чинопочитания, как-то сразу вся подобралась и, моментально погрузившись в работу, испуганно втянула голову в плечи, а Люся, перемигнувшись с хихикающей в горсть Алиной, тут же подсела к ней, чтобы пошушукаться.

— Товарищ начальница, разрешите обратиться? Руслан сказал, что я могу не появляться на работе две недели.

Алина, понятно, не обрадовалась двухнедельному отсутствию такого ценного сотрудника, но в ответ лишь пожала плечами: дескать, жираф большой, ему видней.

И вдруг за спиной заорала Райка:

— Как же, щас! А кто за тебя завтра дежурить будет? Я, что ль? Алине к гинекологу завтра, у Элеоноры Петровны внуки! Обратно я должна сидеть?.. Да пошли вы все на х..!

Схватив пустой чайник, Райка ринулась в коридор и так саданула дверью, что с гвоздя свалился настенный календарь.

— Что это с ней? Она уже и вас посылает? Не только меня?

Как торопливо зашептали два голоса, у Райки дома — полный кошмар. Мать увезли с инсультом в больницу, мальчишки одни, запускали подводную лодку в ванной, забыли выключить воду и залили нижних соседей. Те требуют деньги на ремонт, а где Райка деньги возьмет? Квалификация у нее, сами знаете, не та, чтобы набрать выгодной халтурки где-нибудь на стороне. Хотела подработать дворником у себя в ЖЭКе — не берут: у них там сплошь таджикская мафия. Посудомойкой в шашлычную тоже не взяли…

— Кругом, Люсенька, теперь одни чучмеки. Русским надо платить, а этим можно и не платить.

— Орала наша Раиса, орала, права качала, пока ее не вытолкали взашей какие-то азербайджанцы. Летела так, что колено расшибла в кровь, локоть…

— Это Рая так говорит, а я не верю. Или уж она там действительно устроила сумасшедший скандал! — горячо вступилась за азербайджанцев Элеонора, у которой старший, любимый зять был родом из Баку. — Но жизнь у нее — действительно не позавидуешь. Поэтому лично я на нее не обижаюсь. Что мои проблемы по сравнению с Раиными? — грустно вздохнула многодетная бабушка и стала складывать в сумку карандаш, ручку, вторые очки.

Живо представив себе Райкино существование, молодой еще бабы без мужика, с постоянной ответственностью за детей, вечным безденежьем, а теперь еще и страхом за больную мать, Люся подумала, что и ее собственные проблемы, типа богатые тоже плачут, не идут ни в какое сравнение с Райкиными. Однако своя боль, как ни крути, всегда острее. И потом, даже если человеку очень худо, это не дает ему права кидаться на людей, которые не сделали ему ничего плохого.

— Алин, ты скажи ей, пусть не дергается, я завтра отдежурю. Все равно я сегодня не домой, а к подруге водку пить. И еще… — Люся быстренько достала убранный в стол пакет и протянула дипломатичной, примиряющей всех начальнице. — Это Райкиным ребятам. Пиратский прикид. Отдай ей, но только после того, как я уйду. Боюсь, она опять пошлет меня открытым текстом. У нее не заржавеет.

Когда распахнулась дверь и появилась опухшая от слез, обрыдавшаяся в туалете Раиса с полным чайником, все сделали вид, что ничего особенного не случилось.

Глаза у Заболоцкой блестели каким-то необычным блеском, но не в связи с примеркой стильного кофейного жакета с крупными, очень интересными пуговицами, который вкупе с пестрым шелковым шарфом в тон преобразил ее. И это при том, что лентяйка даже не захотела сменить мятые домашние штаны на что-нибудь поприличнее и прохаживалась перед тусклым зеркалом в прихожей в драных матерчатых шлепанцах. Нет-нет, глаза у Нонки загадочно порыжели еще тогда, когда она открыла дверь.

— Ну, что тебе сказать, друг мой Люська? — Повернувшись к трюмо в профиль, Нонка втянула живот и обреченно, с шумом выдохнула: — Уф-ф-ф! Задница, конечно, как две Франции, но спасибо, что не три. По-моему, супер!

— По-моему, тоже, — Люся одернула все-таки тесноватый сзади Нонке жакет и из-за сдобного плеча оценивающе взглянула в зеркало. — Отлично. Хоть в гости, хоть в театр, хоть на работу в предпраздничный день.

— На работе у меня всегда праздник. С такими неожиданными сюрпризами, что закачаешься! — Нонкины губы в зеркале опять сложились в торжествующую улыбку.

— Колитесь, Нонна Юрьевна! Такое впечатление, что за мое отсутствие вы по уши втрескались в какого-то знойного архивариуса.

— У нашей куме все одно на уме! — саркастически парировала Заболоцкая. — Скажешь тоже. Я уже давно не по этому делу. Не в пример легкомысленным подругам. Кстати, как доктор? Оправдал наши надежды? Стоящий мужик? В смысле — стоит, как надо?

— Стоящий, стоящий… — словно бы машинально повторила за ней Люся, прикинувшись зацикленной на том, как лежит на выдающейся груди шарфик. Перевязала его и отступила на шаг. — Вот так, по-моему, лучше. Фик-фок на один бок. Что же касается двух Франций, то пора бы тебе, матушка, последовать моему примеру и сесть на диету. Скажем, на яблочную. Только не говори, что это дорого. Яблок в этом году — завались.

Презрительно сморщенный нос и высунутый язык живо напомнили об их детском «воображала хвост поджала». Кажется, она опять заколебала Нонку своими советами, подпортила ей настроение.

— Ладно-ладно, не обращай на меня внимания. У каждого из нас свои заморочки. Давай-ка, красота моя ненаглядная, переодевайся, и махнем по рюмочке по случаю моего стремительного карьерного роста… Да-да, не удивляйся. Выпьем и расскажу. А ты расскажешь, отчего у тебя так загадочно блестят глазки…

Они выпили уже по две рюмки, закусив классный армянский коньяк сначала хозяйской яичницей со сковородки и кильками, потом — изысканным шоколадом с апельсиновой отдушкой и красным «кардиналом», налили по третьей, а разговор все еще был какой-то моноложный. Заболоцкая, вся в своих таинственных мыслях, отделывалась короткими репликами, иногда невпопад, и с блуждающей на лице снисходительной улыбкой вполуха слушала подругу-диетчицу, мгновенно закосевшую от коньяка и болтавшую без умолку, по-пьяному перескакивая с предмета на предмет — с чудесных заграничных впечатлений на неожиданное продвижение по служебной лестнице. Похоже, у Нонки и в самом деле имелась какая-то впечатляющая новость, и она из вредности нарочно испытывала терпение, чтобы таким манером наказать за четыре неответа на свои настойчивые звонки. Вот партизанка! Ладно, пусть себе развлекается, торопиться некуда, ухмыльнулась Люся.

После третьей рюмки язык у нее совсем развязался, однако ограничитель в голове срабатывал, не позволяя вывалить перед Заболоцкой то, что знать ей было не обязательно. Тем более, глядишь, все еще и обойдется. В последние дни Ростислав к зазнобе на станцию не шлялся, тихо, как мышь, сидел у себя наверху за компьютером и, что самое вдохновляющее, не пил. А если посвятить в его похождения Нонку, так она запросто может протрепаться об этом своим архивным бабам за чайком в обеденный перерыв — в качестве иллюстрации к теме «Какие все мужики твари», — и пошло-поехало по Москве! Про возникшего из небытия Марка рассказывать тоже не следовало. У Нонки и так на него идиосинкразия, а когда она узнает, что Крылов выбился в известные продюсеры и, в отличие от нее самой, что называется, полностью вписался, она вообще с ума сойдет. Взъярится и не пожалеет никаких слов, чтобы пригвоздить подругу к позорному столбу: ты что, совсем охренела? Нет, вы посмотрите на эту идиотку, она еще гуляет с этим говном по осеннему лесу! И тогда прости-прощай расслабуха, которую только и можно себе позволить, что в этом знакомом с детства, почти родном доме, — завернувшись в теплый хозяйский халат, положив ноги на кухонную табуретку и лихо, под стать хозяйке, закурив сигарету. С Костей тоже хорошо, но с ним надо держать марку.

Сигаретный дым клубился у открытой форточки, как будто испуганный рвущимся навстречу шумом вечернего города. Звуки городской жизни страшно нравились Люсе и в детстве, когда, счастливо взволнованная непривычной обстановкой, шелестом автомобильных шин по переулку, постукиванием чугунных крышек колодцев под колесами тридцать девятого троллейбуса, она долго не могла уснуть на раскладушке, разложенной рядом с диваном, где посапывала, угомонившись, лучшая подружка. Нравились и сейчас, когда она опять превратилась в загородную жительницу, глухими дачными вечерами тоскующую по кипучей, бьющей через край столичной жизни с ее рекламными огнями, кофе-хаузами, дорогими шмоточными магазинами, концертными залами, праздничной суетой возле театральных подъездов.

Нонку непрерывный гул с Садового кольца, естественно, раздражал. Она захлопнула форточку, но сей решительный жест не получил ожидаемого продолжения: вместо того чтобы наконец-то озвучить свою новость, от которой ее буквально распирало, упрямая, она снова развалилась на стуле и скорчила насмешливую гримасу:

— Чем же все-таки пленил нас доктор? Я чтой-то не по́няла. Неужто только глубоким проникновением… в искусство?

— Не только, — в той же воображалистой манере ответила Люся и тем ограничилась.

Однако Заболоцкая все гримасничала, продолжала задавать провокационно-скабрезные вопросики, поэтому пришлось расставить точки над “i”.

— По-моему, ты уже должна была сообразить, что я не хочу обсуждать его мужские достоинства. Не тот случай. Костя — хороший, порядочный человек, а не какой-то там одноразовый мужик или женатый любовник, над которым не грех и поржать.

— Во как! Уж не замуж ли ты за него собралась?

— Может, я и собралась бы, если б не была повязана по рукам и ногам своей семейкой, — сердито ответила Люся, уже начиная раздражаться на Заболоцкую. Ведь та прекрасно знает ее домашнюю ситуацию, а все-таки спрашивает, как будто нарочно, чтобы поиздеваться. — Замуж! Придумала! Я даже плохо представляю себе, как смогу быть теперь на работе каждый день от и до! А еще дорога! Как минимум два часа в один конец.

Вроде неглупая по жизни баба, Нонка лишь небрежно отмахнулась, прочертив сигаретой полосу дыма, наподобие той, что остается за лайнером в безоблачном небе: мол, вечно ты создаешь проблемы там, где их нет.

— Переезжай в Ростокино и вкалывай себе спокойно, — добавила она для полной ясности. — Какие вопросы?

— Я тебе сто раз говорила, что не могу позволить себе подобную роскошь! — Должно быть, спьяну Люся вдруг завелась. — На мне мать! Как я могу ее бросить? И взять с собой тоже не могу. Куда я ее потащу? В нашу однокомнатную скворечню? Она там сразу концы отдаст! Потому что привыкла к хорошей жизни, а с хорошей жизнью расставаться ох как трудно. Матери на даче комфортно, привольно. Она сама говорит: «Я здеся прям как в раю!» У нее там впервые за много лет есть собственная комната. Для пожилого человека это тем более важно… Ляльку бросить я тоже не могу. Хочется ей помочь, обеспечить нормальный быт. Девчонка работает как вол, содержит всю нашу шайку, как же ей не помочь?!

— Хочешь, помогай, хочешь, не помогай, хрен с тобой, на меня-то ты чего напустилась?! — заорала в свою очередь Нонка, махнула рюмку залпом и сразу резко снизила градус общения — от кипения до нуля: — Твоей Ляльке при ее доходах давно пора обзавестись домработницей.

— Она не выносит чужих людей в доме…

— Мало чего она не выносит! А с какой радости ты должна говно возить за ее семейкой?! Ишь, баре какие выискались! Превратили, понимаешь, нашу аристократку Люську в крепостную девку!

Как-то странно расхохотавшись, Нонка проглотила свой сардонический смех, с каменно-торжественным лицом поднялась и величественно удалилась.

Вернулась она не менее царственной походкой, держа в вытянутых руках, будто это бесценный старинный манускрипт, прозрачную голубую папку с какими-то бумагами, взмахом головы приказала расчистить место на столе, опустилась на стул, как на трон, и гордо тряхнула двойным подбородком.

— Ты думаешь, зачем я так настойчиво заманивала тебя три дня подряд? Выпить, покалякать за жизнь? Обижаешь! Короче, закрой глаза и открой рот. Хотя рот можешь не открывать, а то потом долго не закроешь. Давай-давай!

Когда по ее команде Люся открыла глаза, то, как и предполагала, ничего такого уж особенного не увидела.

— И что?

— Как что?! Кто это на фотографии?

— Ляля, а кто же еще!

Нонка зарделась от удовольствия, очевидно, именно такого ответа и ожидая.

— Ляля? Ты уверена? — азартно переспросила она и протянула ксерокопию фотографии, которую до этого прижимала к груди, словно боялась выпустить из рук, чтобы не испортить затеянную игру. — Ну-ка, разуй глаза!

Красивая черноокая девушка при ближайшем рассмотрении действительно оказалась не Лялькой в одной из ее костюмных ролей, как подумалось в первый момент. Особа в маленькой, изящной шляпке до бровей, с большим воротником белой блузки, выпущенным поверх темного жакета и застегнутым старинной брошью, была старше Ляльки, как-то значительнее и, безусловно, принадлежала к другой эпохе. Но сходство было настолько поразительным, что у Люси холодок пробежал по спине.

— Батюшки… Кто же это?

Архивистка молча протянула следующую бумагу — жирную, со смазанным краем ксерокопию документа под названием «Опросный лист», с той же самой, но мелкой, паспортной, фотографией в левом углу. Нонка пересняла ее, увеличила и показала в первую очередь, рассчитывая, что портрет без текста произведет гораздо больший эффект. Так и случилось: на маленьком фото особа в шляпке уже меньше походила на Лялю. И все-таки сходство было удивительным.

Согласно «Опросному листу», проще говоря — анкете, девушку звали Екатерина Васильевна Михальцева, принадлежала она к дворянскому сословию и в тысяча девятьсот девятнадцатом году собиралась выехать в Америку через пограничный пункт Архангельск, то есть драпануть из большевистской России куда подальше.

— Что у тебя там еще? Давай не томи. Признаться, ты меня жутко заинтриговала.

Из ксерокопий трехстраничного «Опросного листа» выяснилось, что Екатерина Михальцева, в девичестве Калпашникова, и в самом деле ровесница Ляльки нынешней. Что ж, времечко было такое, особенно для барышень из дворянского сословия, что поневоле повзрослеешь. Как и Лялька, она родилась в Москве. На этом совпадения закончились. После замужества Екатерина перебралась в столицу Российской империи. Мужа звали не Ростиславом, а Николаем, и у них был сын Сергей, девятьсот восьмого года рождения.

Люся еще раз вгляделась в фото, и рука сама потянулась к бутылке: Лялькин двойник, да и только!

— Твое здоровье, Нонна Юрьевна!

— И тебе не болеть.

— Ух, хорошо пошло!.. Растолкуй, что все это значит? Где ты это нашла?

Закусив рюмашку виноградиной, Нонка приосанилась и впервые за весь вечер начала солировать:

— По вашему поручению я уже полгода рою землю в поисках дворянских корней господ Кашириных. Но таковых пока не обнаружено. Оба моих фигуранта не оправдали возлагаемых на них надежд. Однако я с ними настолько сроднилась, что не могла не проследить их дальнейшую судьбу, узнать, как говорится, чем сердце успокоилось. Большевик Иван Каширин, стрелявший в кронштадтских матросиков, ушел под лед…

— Это ты мне уже рассказывала…

— Не перебивай, а то укушу! — пообещала, клацнув зубами, Заболоцкая. — Другой Иван Каширин, жандарм, тоже как в воду канул. Ну, думаю, мент поганый, я от тебя так просто не отстану! И стала просматривать дела тех, кто после октябрьского переворота посчитал за лучшее смотаться за кордон. У нас в архиве есть такие материалы. Пути, чтобы смыться, существовали разные: через Владивосток, пешком через финскую границу или по Черному морю вместе с Белой гвардией, что нам гениально описал Михаил Афанасьевич. В общем, перерыла все что можно, и, представляешь, ни-че-го!

На лице исследовательницы было написано горькое разочарование, и Люся опять не удержалась:

— Ну и плюнула бы на это дело. Перебьются Каширины и без дворянских корней.

— Да помолчи ты! Дай рассказать, в конце концов! — взъярилась Нонка. — Я, как ты понимаешь, не историк, а с Гражданской войной у меня вообще всегда был большой напряг. Я никогда не могла запомнить, где бился за правое дело Деникин, где Юденич, где Краснов, где Колчак и хрен его знает откуда взявшийся Чехословацкий корпус. Теперь, слава богу, разобралась. Ночью разбуди — все отрапортую на пять с плюсом… За это, пожалуй, надо выпить!

Промочив горло, Нонка принялась вещать дальше.

— Есть у нас на работе один дед восьмидесяти лет, на полставки, который знает все, что ни спросишь. Он-то меня и просветил насчет Архангельска. Оказывается, с августа восемнадцатого по февраль двадцатого там существовала так называемая Северная Россия под контролем войск Антанты и Белой армии. С временным правительством, в большинстве своем состоявшем из эсеров, во главе с Чайковским… Но это не суть важно. Это я тоже в порядке твоего просвещения. В Архангельск перебрались иностранные посольства, и там они выдавали визы желающим выехать в Европу и Америку. Не всем, конечно, а тем, кто имел для этого основания. Например, по вызову родственников, как наша Екатерина Михальцева!

Последнюю фразу Нонка произнесла с пафосом и замолчала на высокой ноте, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Извиняюсь, теперь я не по́няла. А в чем фишка-то? При чем здесь Каширины? — осторожно спросила Люся, не совсем уверенная, что говорить ей уже разрешается, и все-таки никак не ожидая, что докладчица подскочит как ужаленная и начнет орать:

— Что ты мне все талдычишь про своих Кашириных?! Хер с ними и с их псевдодворянскими корнями! У тебя теперь есть собственные корни! Офигеть, какие дворянские! И по линии бабки, и по линии деда. Николай Михальцев тоже был из потомственных, я это выяснила!

— О чем ты? Растолкуй популярно. И кончай орать, у меня уже уши заложило.

Прошло немало времени, прежде чем до Люси дошло, что пытается ей доказать, подсовывая под нос бумаги с «неоспоримыми фактами», якобы полностью подтверждающими ее версию, чумовая Заболоцкая… Ну и фантазия у нашей архивистки! Надо же выдумать такое!

— Что ты, Люська, ржешь? Я ей бабушку нашла, а она ржет! — разозлилась Нонка, правильно сообразив, что смех вызывает даже не ее смехотворная версия, а она сама — неофитка, которая, как курица с яйцом, носится со своим первым архивным расследованием и упорно не желает признать, что все это полная лажа.

— Ты, Нонк, давай там еще пошуруй, глядишь, выяснится, что я внучка Николая Второго! — Шуточка едва не стоила ей удара в лоб сигаретной коробкой. — Э, э! Ты чего? Чуть меня не убила… Ладно, не психуй. Короче, большое тебе гран мерси за проделанную работу. Лялька умрет от счастья! Надеюсь, ты отдашь мне эти «неопровержимые» доказательства ее дворянства?

По-детски двумя руками прижав к себе папку, как будто кто-то собирался отобрать ее силой, невозможно потешная в своем упорстве Нонка категорически отказалась отдавать документы до тех пор, пока еще раз не объяснит, на чем основывается ход ее логических рассуждений.

— Черт с тобой, валяй! — Возразить сейчас — значило бы поссориться надолго. — Только без нервов. Поспокойне́е.

Рассуждения основывались опять-таки на пресловутом внешнем сходстве Ляльки с Михальцевой: якобы такого феноменального сходства просто так в природе быть не может. Вторым аргументом было совпадение имен. Вроде своим отчеством Люся обязана Сергею Михальцеву, сыну Екатерины, которая эмигрировала из России, скорее всего, одна, то ли разругавшись с мужем, не желавшим покидать родину, то ли потеряв связь с ним и сыном в неразберихе первых лет советской власти и Гражданской войны. Хрен ее знает!

Последний пассаж можно было бы легко оспорить: не знаешь, не выдумывай! — но вместо дискуссии Люся предпочла сделать две чашки кофе, надеясь, что кофе несколько отрезвит уговорившую полбутылки коньяка Заболоцкую, усмирит ее буйные фантазии насчет дальнейшей судьбы разлученных Михальцевых. Екатерина, с жаром уверяла Нонка, отчалила в Америку, где у нее имелись богатые и влиятельные родственники, а отец с сыном разделили на родине участь всех «бывших». То есть тут были и ГУЛАГ, и ссылки, и хрен знает что. Старший погиб, а сын, Сергей, который выжил в лагере, и стал Люсиным отцом.

Докладчица бухнула в кофе аж три ложки сахара, отхлебнула, трясущимися от возбуждения пальцами опять раскурила сигарету и с победоносным видом выпустила дым к потолку.

— Что ты теперь скажешь, друг мой?

— Не знаю, надо подумать, — в сомнении скривилась Люся, изо всех сил стараясь выглядеть хладнокровной. Чем настойчивее муссировался вопрос об отце, тем сильнее становилось внутреннее сопротивление, нежелание обсуждать сугубо личное. Ее вдруг охватило то самое чувство беспомощности, которое она испытывала в детстве, когда соседки подступались к ней, маленькой: «Ишь, бант-то какой у ней шелковый! Никак отец подарил? Где у тебя отец-то, Люськ?» И она, «незаконная», пламенея от стыда, лепетала в ответ, что он помер, как научила ее мать, когда однажды, после очередного допроса, учиненного пятилетнему ребенку злыдней Воскобойниковой, шепотом рассказала зареванной дочке «правду»: «Папка наш, Люсинк, шо́фером был. На грузовой он разбился. Прям перед самой нашей распиской. Красивый был такой, молодой. Ты вся в его и пошла. Только ты им никому не говори. Это наш с тобой секрет будет. Говори: помер, и все. Ладно, дочк?»

В эту «правду», пораскинув своим детским умишком, Люся не поверила: так не бывает, чтобы от живого человека ничегошеньки не осталось, даже фотокарточки. И тетя Маруся с Шуркой его никогда не видели. А то, поди, не спрашивали бы!.. Мыслей глупеньких, по-детски страшных или чудесных в голове рождалось много, но Люся держала их при себе, мать расспросами не мучила, свято хранила их общий «секрет», а повзрослев, сама стала пользоваться материнской легендой о «шо́фере», когда приходилось отвечать на вопрос об отце начальнику отдела кадров или тому же Марку.

Подумать только! Сколько лет прошло, уже давным-давно нет на свете Марьи Алексевны, да и Шурка Воскобойникова наверняка копыта откинула, а то тяжелое, сложное чувство, в котором смешались обида, стыд, жалость к себе и ненависть к инквизиторшам-соседкам, оказывается, было еще живо. Стоило Заболоцкой надавить на старую рану, и оно вспыхнуло вновь. Так и подмывало гаркнуть сейчас: что ты лезешь, куда тебя не просят?!

— Люськ, тебя что, заклинило?

— Я же сказала: анализирую твое выступление. Гм… Итак. Употребление множества вводных слов, выражающих оценку степени происходившего, — «вероятно», «может быть», «скорее всего» и так далее — уже говорит о спорности данной версии. По-моему, наше родство с Михальцевыми вилами на воде писано. А главное, ты уж извини, но надо быть совсем без юмора, чтобы вообразить, будто в Нюшу мог влюбиться какой-нибудь дворянин.

— Почему обязательно влюбился?! — вспыхнула уязвленная архивистка. — Ты вообще можешь мыслить в других категориях? Есть, например, такое чувство, как одиночество. Учти, мужику было уже пятьдесят, и он вышел из лагеря совершенно больным и морально сломленным человеком.

— Откуда ты знаешь, каким он вышел? — нарочито устало отозвалась Люся и посмотрела на часы: а не взять ли такси и не поехать ли домой? А то ведь, чего доброго, Заболоцкая примется сейчас перемалывать кости Нюше и измышлять детали ее связи с человеком по имени Сергей Михальцев.

Странно. Только что агрессивная, Нонка неожиданно притихла, потупилась, а ее и без того красная после коньяка физиономия сделалась пунцовой.

— Ты действительно что-то знаешь? — внезапно осенило Люсю.

— Прости, — вскинула Заболоцкая испуганные, бегающие глаза. — До меня только сейчас доперло, что ты… что Нюша не посвятила тебя… А мне мама рассказала… незадолго до смерти. У нее с головой было уже очень плохо, иначе, Люськ, она ни за что бы не выдала Нюшин секрет! Сто пудов!

Дышать в продымленной кухне стало совсем нечем. По-хозяйски распахнув форточку — якобы продышаться, — Люся уставилась в темное окно. Не очень-то приятно узнать, что подробности твоей биографии, неизвестные тебе самой, вовсе не являются тайной для окружающих, да еще и обсуждаются, интерпретируются. Фу, как противно и унизительно!

— Когда ты ушла из дома, втрескавшись в этого подонка Маркса, Нюша приезжала к маме, плакала, жаловалась на свою несчастную судьбу. Вроде она родила тебя, чтобы у нее была хоть одна близкая душа на свете, думала, что вы всегда будете вместе, а ты ее бросила, как она выражалась, ради какого-то цыгана из-под темной звезды…

«Чует кошка, чье мясо съела! Подруга называется! Что же ты раньше-то помалкивала?» — с неприязнью думала Люся, слушая, как юлит и распинается Заболоцкая, жалостливыми словами пытаясь оправдать больную Елену Осиповну, в полубреду проговорившуюся о том, о чем Нюше обещала молчать.

С другой стороны, так уж злиться на Нонку, пожалуй, не стоило. С какой радости она должна была распространяться об этом раньше, без всякого повода, если считала, что подруга и так все знает? Сейчас же, в связи с архивной находкой, наверное, решила: кого теперь канают дела давно минувших дней? Все уж сто раз быльем поросло…

Нонка запнулась, взглянула с сомнением: продолжать или нет? — и Люся кивнула: давай. Надо же когда-нибудь пройти через это испытание.

Как и следовало ожидать, правда оказалась куда более мрачной, чем материнская легенда о молодом красивом шо́фере. Нюшиным избранником — более подходящее определение не находилось никак — был полностью загубленный в лагере, пожилой по тем временам, совершенно выбитый из жизни, неприкаянный человек. Несчастный, одинокий, выпивающий, без дома, без семьи, он снимал угол где-то в Мытищах и вместе с Нюшей ворочал шпалы на железной дороге. Сама одинокая как перст, Нюша из бабьей жалости прилепилась к нему, но что-то у них не сложилось. Может, они действительно были совершено разными людьми и очень неглупая Нюша это почувствовала? Так или иначе, когда она поняла, что беременна, то, ничего ему не сказав, сразу же уволилась и выписалась из общежития. Месяц ночевала где придется, пока не нашла работу на станции Лосиноостровская — поближе к Москве и подальше от бывших товарок, от их сплетен и пересудов. Здесь она опять получила койку в общежитии, а когда Люсе было два с половиной года, профком выделил ударнице Нюше шестиметровую комнату в коммунальной избушке на краю леса.

А тот человек, по слухам, вроде попал под электричку — сильно выпивши был…

— От такой хреновой жизни любой запьет! — подытожила с тяжелым вздохом Нонка. — Вот суки, сколько же они приличных мужиков загубили! Весь, б…, генофонд. Оставили нам в наследство одних пэтэушников, чтоб их всех разорвало!.. Может, махнем по маленькой? За упокой души и этого бедняги Михальцева, и моей мамы. Знаешь, тридцать лет прошло, а я до сих пор не могу спокойно вспоминать, как мама умирала. Папа умер легко — уснул и не проснулся. Жутко страшно, но не так, — Всхлипнув, она закрыла рот ладонью, чтобы не разрыдаться.

У Люси тоже слезы подступали к горлу. Башка прямо раскалывалась после всего услышанного, безумно хотелось на воздух, на дачу, в свою мягкую, уютную постель. Несмотря на возражения, довольно, правда, вялые, она мгновенно вызвала по мобильнику такси, благо номер диспетчера был записан в память…

Арбатский каменный двор, забитый машинами, бодрящая осенняя сырость и холодная капля с козырька подъезда, скользнувшая по щеке, вернули привычное мироощущение. Без фантомов. Прежде чем сесть в такси, уже желтевшее в ярком проеме подворотни, Люся вытащила из папки Нонкины ксерокопии, разорвала и бросила в мусорный контейнер.

Обходилась она как-то без предков, проживет без них и дальше! Тем более что и они к ней, и она к ним имеют самое отдаленное отношение. На уровне ничтожной клетки. Если вообще имеют. Тот человек, чье имя Нюша утаила и от Елены Осиповны, мог быть вовсе и не Михальцевым. И не Сергеем даже, а каким-нибудь Митрофаном или Селифаном. Отчество Сергеевна, с учетом все той же конспирации, скорее всего, подбиралось по принципу: нравится — не нравится. Разъяснения на сей счет могла дать только Нюша, но подступаться к матери с вопросами Люся, как и прежде, считала для себя невозможным.

Лялька, та сможет. Не постесняется. Запросто учинит бабушке допрос с пристрастием. Именно это соображение в первую очередь и подвигло на то, чтобы избавиться от архивных бумажек.

Нет-нет, не нужны им все эти призраки со сломанной судьбой, мрачные тени далекого прошлого. Позитивненького бы чего-нибудь — это да! Это с превеликим, как говорится, нашим удовольствием.

Глава четвертая

Сзади все отчетливее хрустели ветки под тяжелой поступью безумца. Непроходимый лес из осеннего превратился в зимний — холодный, с фиолетовыми сугробами. Выбившись из сил, она упала лицом на ледяной, колючий снежный наст, и в ту же секунду земля разверзлась, выбросила столб горячего черного дыма, который подхватил ее и, будто пылесос песчинку, засосал и потащил вниз, в подземелье. Она уже знала, что ждет ее там, внизу: к ней опять потянутся сизые жилистые руки безобразного голого старика, его длинные желтые когти вопьются ей в горло, а сил, чтобы убежать, уже не будет. «Костя-я-а-а-а, спаси меня!!!» — в ужасе закричала она — и проснулась.

Хотелось поспать еще, рано ведь, но достаточно было закрыть глаза, задремать, как кошмарные видения вернулись снова.

Чтобы избавиться от дьявольской фантасмагории, Люся вскочила и, раздернув шторы, впустила в комнату еще слабый, но живой свет осеннего утра, после чего вернулась под одеяло и наконец-то обрела способность мыслить реалистически. Проклятый сон был всего лишь вполне закономерным продолжением ночного бдения над рукописью, которую всучил генеральный. Часа в три ночи, когда слова начали складываться в более или менее внятные фразы, а эпитеты из словаря синонимов придали натуралистичности событиям в мертвецкой, сделалось так невыносимо страшно, что пришлось даже включить люстру.

Вот и спрашивается: если ее обуял такой ужас и уже третью ночь преследуют покойники, что же тогда должен был испытывать сам автор, выдумывая все эти страсти-мордасти про голых, располосованных скальпелем патологоанатома мертвецов и их маньяка-сторожа?.. Может, он вообще лишен воображения и нервы у него как канаты? Из той породы мужиков, кому море крови на экране ящика не портит аппетит? Но, скорее всего, сочиняя эту первую, а по сути финальную главу, итог жизни деревенского паренька Вани Дегтярева, потерпевшего фиаско и в бизнесе, и на любовном фронте, автор просто-напросто не заморачивался. Берег свое душевное здоровье. В отличие от среднестатистического описания природы, сцен с заключением многомиллионных контрактов, депутатства главного героя, его времяпрепровождения в шикарных ресторанах и возни с алчными, продажными бабами, над воссозданием атмосферы морга сочинитель явно не парился, писал, что называется, куда кривая вывезет. Дескать, Руслан поможет. Отсюда и корявый стиль, бесконечное повторение одних и тех же слов. Судя по всему, в данном скорбном заведении глубокоуважаемый, как отрекомендовал его Руслан, никогда не бывал и никаких сизых покойников в таком количестве и сразу, безусловно, не видел. Зато, похоже, встречал на своем веку немало современного дрянного народца, всяких циников нуворишей, собирательным образом которых, переродившись к финалу, и стал Иван Дегтярев. Тут бы его, гада такого, и прикончить, к примеру, в автокатастрофе, пустив белый «бентли» под откос, и дело с концом. И Ваня бы быстрее отмучился, и автор, и редактор. Но романист приготовил бизнесмену, предавшему светлые идеалы своей комсомольской юности, возмездие страшнее не придумаешь: отправил сторожем в морг при больнице для умалишенных, где Иван, и сам свихнувшийся после потери бизнеса, по ночам безраздельно властвовал над безобразными мертвецами обоего пола. Авторская задумка была понятна: мечта героя о власти сбывалась в царстве мертвых. Однако для воплощения такого замысла требовалось куда более изощренное перо, нежели у глубокоуважаемого, вступающего в литературу под звучным псевдонимом Артур Астров.

В результате с моргом у Артура ни хрена не вышло. Галиматья! Местами до смешного безграмотная, но в целом — препротивная. В последнем абзаце Ваньку предстояло еще и повесить на шнуре от электрической лампочки, так, чтобы у читателя мороз пошел по коже. При одной лишь мысли о грядущей отделке всех деталей и самой хотелось повеситься. Бр-р-р-р! Чур меня, чур!

Выходит, никакой она не редактор, не профессионал. Профессионал делает свое дело с холодной головой, ее же в ночном дачном безмолвии буквально трясет от страха. После встряски следует бессонница — поиски точных слов. Короткий сон под утро, приблизительно одного и того же адского содержания, а с утра опять к Ивану в морг. Короче, средневековая пытка. Однако отказаться от редактирования Астрова — значит навсегда поставить крест на своей карьере. Руслан такого не простит…

«Тишина повсюду в доме, дрыхнут все без задних ног!» — как-то само собой срифмовалось на лестнице, еще по-осеннему полутемной в половине девятого. Внизу, на кухне, восточное окно уже горело солнцем, так что денек обещал быть подходящим для занятий агрофитнесом. Но в темпе: к вечеру Гидрометеоцентр прогнозировал осадки, а они там теперь ошибаются редко.

Опа-на! — а в холодильнике-то пустовато! В другом — тоже не так чтобы очень густо. Господи, когда же они успели все сожрать? — возмутилась Люся, но, обнаружив лишь одну из пяти «Активий» без сахара, которые служили завтраком только ей, вдруг — мама дорогая, сегодня же суббота! — поняла, что, зациклившись на мертвецкой, совершенно потеряла счет времени.

Сварив в кофемашине большую чашку эспрессо, она уселась на свое любимое место — боком к окну, лицом к двери — и заставила себя выбросить из головы покойников и думать исключительно о воскрешении жизни. О весне, когда из-под земли вылезут навстречу солнцу, а потом раскроются разноцветные тюльпаны: розовые с махровым краем, яично-желтые, гигантские белые, потрясающие синие, три года назад привезенные Лялькой из Амстердама… А еще лиловые и бледно-желтые, которые собственноручно куплены в позапрошлую среду, когда они с Костей пронеслись с утра по флорентийскому рынку, со смехом уворачиваясь от крупных, почти горячих капель дождя сквозь солнце. Вот где был праздник жизни! Пиршество буйных красок, радостно-ярмарочный настрой публики и поражающее воображение славянина романское изобилие: колбасы размером с колесо, грандиозное разнообразие сыров — от каменного на вид светло-коричневого пармезана до купающейся в рассоле нежнейшей моцареллы из буйволиного молока, — гигантские рыжие тыквы, средиземноморские, лопавшиеся от спелости фрукты, груды белых грибов с густо-вишневыми шляпками из влажных апеннинских лесов и неимоверное количество шмотья по фантастически низким ценам.

Флорентийские тюльпанчики стоило посадить отдельно: сочетание лилового с мягким желтым будет выглядеть очень изысканно. Вопрос — где? Где вообще разместить всю эту разноцветную стоштучную компанию? С тюльпанами всегда морока: они отцветают в мае, и потом на их месте уже ничего не посадишь без риска повредить луковицы. Участок огромный, а места для них нет. Так же, как и для гиацинтов, которых тоже скопилось порядочно.

Для подснежников, крокусов и прочих первоцветов местечко она придумала просто гениальное: лишь только весной сойдет снег, как под соснами на лесной поляне, созданной по Лялькиному проекту, запестреют мелкие нежные цветочки. Вид с западной террасы будет классный! Орудием для посадки горошин первоцветов, так, чтобы ни в коем случае не нарушить мшистую лесную первозданность, должна была стать острая лыжная палка, позаимствованная у Кузьмича. Но как теперь ее позаимствуешь? Оскорбленный в лучших чувствах Кузьмич затаился у себя на фазенде, уже неделю не кажет носа к изменнице-соседке, а когда отправляется верхом на велике за харчами на станцию, объезжает каширинский участок стороной: от фазенды сразу к противоположному забору, потом вдоль забора по траве, подпрыгивая на кочках и цепляясь шапкой за колючий боярышник, и, наконец, со слетевшей шапкой в руке — на дорогу.

Попросить у него палку, кстати, вполне могла Нюша. К ней-то он клинья не подбивал.

О! Шлеп, шлеп, шлеп, легка на помине, на кухню приплелась мать — не прибранная со сна, с жидкой, как у старого кули, седой косичкой, еще не заколотой в пучок.

— С добрым утречком, дочк. Чегой-то я озябла нынче. Видать, совсем обстарела, вот кровь-то и не греет, — печально призналась она, кутаясь в пуховой платок, накинутый на теплый шерстяной халат, и Люся поспешила захлопнуть приоткрытую фрамугу.

— Ничего ты не обстарела. Просто здесь холодно. Сделать тебе чайку?

— Не, не хочется, — проговорила слабым голосом Нюша, и правда заметно постаревшая с началом нынешней осени. Прямо-таки вареная теперь по утрам, она села, устало подперев рукой голову, — видно, опять измучила бессонница. — А ты-то чего так рано поднялась? Спала бы себе. Всю ночь небось работала? Свет у тебе горел, почитай, часов до трех, я в уборную вставала, видела. Кончала бы ты, Люсинк, так-то много работать. Поберегла бы здоровье. Вон как исхудала, и бледная, словно поганка. Все одно, дочк, никто нам за наши честные труды спасибо не скажет. Я вон двадцать семь годков на одном месте в депо проработала, а кто из начальников о мене вспомнил? Открытку поздравить на восемьдесят лет, и ту не прислали.

— Мам, да кому там открытки тебе посылать? Все твои начальники уже померли давно! — как можно веселее отозвалась Люся и по-свойски подмигнула матери. — Сама подумай, если тебе восемьдесят, то им сколько? Сто?.. Из твоих начальников песок сыпался еще тогда, когда ты там работала. Сама же рассказывала.

— И то правда! — затряслась от беззвучного смеха Нюша и ожила: сбросив платок на спинку стула, достала из кармана халата шпильки и, отправив их в рот, принялась ловко закалывать косичку в пучок.

Через пять минут вместо разварной, обессиленной старушни по кухне зашлепала аккуратненькая, шустренькая бабушка, подпоясанная свежим фартуком и полная творческих планов.

— Чего б нам, дочк, на завтрак-то изделать? Может, оладушек с антоновкой напечь? Как думаешь, будет Лялечка их кушать?

— Нет, не будет, — категорично ответила Люся, чтобы потом, когда Лялька откажется от оладий, мать не переживала. Однако испугавшись, что Нюша опять захандрит, ободряюще добавила: — Но, если охота, валяй, пеки. Зинаида с Ростиславом обмирают по твоим фирменным оладьям. И я с большим удовольствием наверну парочку, вернувшись с тяжелых садово-огородных работ. Короче, мам, я пошла сажать тюльпаны.

На улице было значительно холоднее, чем казалось из окна теплого дома, и очень сыро. Пришлось вернуться, надеть старую стеганую куртку, резиновые сапоги и повязаться платком. Видок получился еще тот! Рабоче-крестьянский. А с лопатой — вообще супер! Увидал бы ее сейчас Котик-братик, сразу перестал бы посылать эсэмэски: «Скучаю, мечтаю»…

На восточную террасу к завтраку уже потянулся пробудившийся народ, привлеченный ванильным запахом оладий, а она все еще возила на тачке из одного конца сада в другой тяжеленные, с большим комом земли, чтобы не померзли и хорошо прижились, кусты красных сортовых флоксов, зачахших в тени. На их место и планировалось посадить тюльпаны: в мае солнце повсюду.

Аккуратно вывалив из тачки на травку куст флоксов, Люся подхватила лопату, но тут кого-то черт принес.

— Женщина, а женщина!.. Калиточку не откроете? — послышался из-за забора вежливый бабий голос.

— А вы, собственно, к кому? — спросила Люся, повернув ключ в запоре.

За калиткой смущенно переминалась с ноги на ногу улыбающаяся ярко-красными губами мощная тетка в горящем на солнце черном кожаном пальто, с высокой каштановой гривой кудрей, обильно политых лаком, и по-деловому с сумкой через плечо. В общем, типичная страховщица. Из тех, что все лето одолевают дачников.

— Мне бы, пожалуйста, Каширину… Зинаиду Аркадьевну, — не очень уверенно сказала она и вдруг, крутым кожаным боком оттеснив Люсю, проскользнула, словно верткий уж, в калитку и рванула прямиком к дому.

— Подождите, вы куда? Дача уже застрахована!

Обернувшись на ходу, тетка презрительно скривилась:

— А ты у них садовницей, что ль, работаешь? — и еще громче застучала по садовым плитам высоченными, с налипшей грязью шпильками остроносых сапог.

«Что б тебе ни дна, ни покрышки!» — пробормотала вслед ей Люся, разозлившись не столько из-за наглой прыти страховщицы — работа у нее такая, волка ноги кормят, — сколько из-за ее меткого, не в бровь, а в глаз, замечания. Пахать дальше расхотелось категорически, и Люся в сердцах отбросила лопату: хватит! Нашли себе Матрену Сидоровну! Сами там кофий со сливками кушают, а она тут на них батрачит! Как будто ей больше всех надо!

Решительно стащив платок, она помотала на ветру головой, чтобы распушить слипшиеся от пота волосы, скинула на крыльце душную куртку, но грязные сапоги стянуть не успела: с террасы раздался такой истошный крик, что, перепугавшись, она влетела в дом, хромая в одном сапоге.

— …в милицию! К прокурору пойду! Всех вас засужу! — как безумная, орала страховщица, нависая внушительной кожаной спиной над столом, за которым замерли, как громом пораженные, Зинаида, Ростислав и Нюша.

У матери, кажется, начала нервно подергиваться щека. Моментально стащив сапог с ноги, Люся угрожающе потрясла им и прошипела прямо в искаженную от крика теткину физиономию:

— Прекратите орать! Убирайтесь отсюда!

Схватила за рукав скандалистку — маньячку или хулиганку, обманом проникшую в дом, но бабища вырвалась, упала на стул и крепко, не оторвешь, вцепилась руками в сиденье.

— Не уйду! Не уйду! Не уйду!.. — истерически забубнила она и вдруг, уронив голову на скатерть, зарыдала в голос, как голосят на похоронах деревенские бабы.

Сбитая с толку этими отчаянными слезами, Люся обвела всех вопрошающим взглядом и лишь тут заметила Ляльку. Та полулежала в мягком кресле в углу и полировала пилкой ноготки, как будто все происходящее ее не касается. Лялькина безучастность выглядела по меньшей мере странно. Девушка отнюдь не робкого десятка, она давно должна была выставить скандалистку за дверь. А она не выставила. Затаилась и ловила каждое слово незваной гостьи.

Догадаться, кем на самом деле была «страховщица», густо политая лаком с блестками в поселковой парикмахерской и вырядившаяся во все лучшее, что у нее есть, уже не составило труда.

Внутри все похолодело, ноги сделались ватными, но сокрушительное чувство вины за свое безответственное молчание, чем его ни оправдывай — страхом ли за мать в случае вселенского скандала, договоренностью ли с Марком или творческой работой, полностью отключившей мозги, — заставило действовать без промедления.

В надежде переломить ситуацию Люся дружелюбно потрепала по плечу все еще продолжавшую горько всхлипывать тетку.

— Извините, как вас по имени и отчеству?

— Лизавета Андревна… — тихо, уже стыдясь своего недавнего крика и рыданий, прошептала та и жалобно высморкалась в кружевной платочек.

— Пожалуйста, выпейте воды, Лизавета Андреевна, и успокойтесь.

Вот дьявольщина! Протянутый стакан воды оказал прямо противоположное действие: с жадностью осушив его, Лизавета снова превратилась в качающую права базарную бабу с зычным голосом.

— Что же это делается, люди добрые! Совратил молоденькую девчонку и бросил! Неделю не является!.. Хоть грамм совести у тебя есть?!! — закричала она, вместе со стулом повернувшись к Ростиславу, и опять зарыдала.

Пунцовый зятек, с крошками в поповской бороде и выражением совершеннейшего отчаяния в рыбьих глазах, приподнялся и тут же рухнул на стул тяжелым, откормленным задом.

— Пр-р-рост-т-тите меня… я… я… — начал он, как обычно заикаясь в минуты сильного волнения. — Но я… я не отказываюсь.

— Ах, ты не отказываешься, сволочь такая! — внезапно встряла Нюша. Подскочив, она изо всех своих старушечьих силенок звонко треснула Ростислава по затылку. — Скотина ты безрогая!

— Не трогайте Ростика! Отойдите от него! Отойдите немедленно! — истошно завопила Зинаида и, кинувшись к сыночку с невиданным доселе проворством, закрыла его от Нюши собственным телом. — Что вы себе позволяете?

— А то и позволяю! — замахнулась на нее кулачком Нюша.

Еще секунда — и они сцепились бы в схватке. Крик поднялся невообразимый. Но кто что орал и в чем, заикаясь, клялся Лизавете виновник торжества, Люся не расслышала: обхватив мать, она потащила ее с террасы вон.

— Ради бога, мам, перестань! Тебе нельзя нервничать, у тебя же давление…

— Да как же не нервничать-то, дочк? — сотрясалась от слез Нюша. — Изменил ведь он, паразит, Лялечке нашей! Чтоб его черти в аду зажарили!

— Успокойся, мам, всем нам кто-то когда-то изменял, и мы тоже кому-то изменяли. Ничего, все живы, здоровы, все выросли, стали умные, красивые… Главное, было бы здоровье… — несла Люся что в голову придет, пока не уложила мать в постель, не накапала ей капель и не дала закусить лекарство зефиркой в шоколаде.

Теперь надо было внушить Нюше, что ничего страшного не произошло, никакой трагедии нет, поддержать ее, немножко рассмешить.

— Ну, ты у нас и боец! Здорово ему врезала! — засмеялась Люся и стала гладить морщинистую руку, судорожно комкавшую одеяло, осторожно распрямлять скрюченные пальцы. — Ты за Ляльку, мам, особо не переживай. Она у нас девушка крепкая. Тем более что Ростислав ей, ты и сама это отлично знаешь, в принципе по барабану. Не любит она его. Ростислава я не оправдываю, однако, согласись… ты же у нас гражданка бывалая и мудрая… молодому мужику трудно жить без женской ласки. Вот он и подался на сторону. Но я больше чем уверена, что они с Лялей квиты. У нашего с тобой зятя наверняка уже во-о-от такие ветвистые рога! — Она со смехом покрутила над головой растопыренными пальцами, но, против ожидания, Нюша даже не улыбнулась. Смотрела в потолок, а по ее щеке катилась слеза.

— Мам, хватит. О чем ты опять плачешь?

— Ребеночка, дочк, жалко… Вота и еще один ребеночек без отца будет. Наш-то от Лялечки так просто не отстанет. Уж больно он привык денежки с ей тянуть.

Это было так неожиданно и в то же время так похоже на Нюшу, что Люся и сама прослезилась. Вот человек, вот душа! Ей-то самой такое даже в голову не пришло. О чем только она не волновалась! О Лялькином престиже, о потере недвижимости и, значит, благополучия (не в последнюю очередь собственного, что уж тут скрывать), а о судьбе несчастного, никому, в сущности, не нужного ребенка, который должен был появиться на свет, не задумалась ни разу.

— Конечно, мам, жалко, — тихо сказала она, стыдясь встретиться глазами с матерью.

Но Нюша уже задремала. Лекарство подействовало.

Ростислав без чувств валялся в кресле. Зинаида, роняя крупные слезы, гладила сыночка по лысеющей башке, ласковой ладонью пресекая все его слабые попытки подняться или возразить Ляльке. Та прохаживалась по террасе походкой победительницы и саркастически смеялась:

— Ох-ох-ох!.. Что ж ты не пошел проводить свою новую тещу?

Подбоченившись, Лялька застыла, как статуэтка, напротив кресла, где умирал от позора ее потный трясущийся муженек, и сверкнула черными очами.

— Я тебе скажу, почему ты не пошел. Потому что ты полный, стопроцентный м…! Трус! Дерьмо! Гнусное собачье дерьмо!.. А теперь давай выкатывайся отсюда! Мотай к своей деревенской кошелке! — Она гневно указала Ростиславу рукой на дверь, но, увидев застывшую в дверях Люсю, резко поменяла интонацию: — Проходи, мамочка, садись, пожалуйста. Извини за нелитературные выражения, но других слов у меня для него больше нет.

Невиданно вежливое обращение и заботливо подставленный стул, очевидно, должны были подчеркнуть разницу в отношении к своим и теперь уже к чужим — изменнику Ростиславу.

— Спасибо большое, — в той же политесной манере ответила Люся, подхватила стул, чтобы переставить его подальше от эпицентра событий, и на ходу шепнула дочери, явно перегибавшей палку: — Смотри, не ошибись. Легче на поворотах.

— И не подумаю! — громко, для всех, объявила та и, развернувшись на пятках, снова принялась уничтожать Ростислава. — Бездарный алкаш, пропивший последние мозги, вот ты кто!.. Слышал, что я тебе сказала?! Собирай свои грязные портки и выметайся отсюда!

Он сделал движение, чтобы подняться, но Зинаида надавила ладонями ему на плечи и взмолилась:

— Лялечка, зачем ты так? Я считаю, вам с Ростиком обязательно нужно помириться. Вы же всегда так хорошо, так дружно жили! Так любили друг друга! По-моему, все это не больше чем глупое недоразумение. Мало ли что могла выдумать эта ненормальная женщина? Я категорически не верю ей, не верю, не верю!

Сватья заломила руки и со слезами кинулась Ляльке на шею, решив, что уже вымолила сынку прощение, но та брезгливо увернулась.

На Зинаиду столь неожиданная для нее реакция «любимой невестки», как не уставала она всегда и всем повторять, подействовала как холодный душ. Сватья оторопела, затем ее булочное лицо залила краска гнева.

— Ростик никуда не пойдет! — отчеканила она, топнув ногой. — Какое ты имеешь право выгонять его из собственного дома? В конце концов, это наш дом, а не твой!

Ничего себе! — изумилась Люся, никак не ожидая от курицы такого смелого заявления, несколько менявшего ее привычный портрет.

«Любимую невестку», как будто специально потрясающе красивую сегодня, перекосило от бешенства — хорошенькое личико превратилось в уродливую маску.

— Ах, ваш?.. А позвольте узнать, что же тут ваше?.. Да от вашей скрипучей, вонючей хибары здесь не осталось ничего! Ни одной доски, ни одного гвоздя, ни одного вашего зассанного дивана! Даже такой предмет интерьера, как ваш ночной горшок, и тот куплен на мои деньги!

— Не смей оскорблять маму! — выскочил из кресла задыхающийся от возмущения Ростислав, но рассвирепевшая Лялька оттолкнула его с невероятной для хрупкой девушки силой, и он полетел обратно.

— Заткнись, ничтожество!

— Ляля, правда, остановись, очень тебя прошу!

— Мама, не лезь! Я сама с ними разберусь!

Не известно, чем закончилось бы Лялькино буйство, если бы на подоконнике не запиликал мобильник. Фурия мгновенно перевоплотилась в ангела и защебетала в трубку:

— Привет, дорогой!.. Да, и я тоже… Все о’кей! Лучше не бывает!

«Куда уж лучше!» — горько усмехнулась Люся.

Воспользовавшись тем, что Лялька увлеклась беседой, Ростислав выбрался из кресла и бочком, бочком трусливо обогнул стол с другой стороны. Пропитые рыбьи глазки испуганно остановились на теще, заметившей его маневр, но она равнодушно отвернулась. Да пусть катится! Без него, главного раздражителя, Ляля быстрее успокоится, а там, дай бог, как-нибудь мало-помалу все вернется на круги своя.

Судя по топанью, вырвавшийся на свободу зятек кинулся по лестнице наверх, к себе в келью. Вот и хорошо. Сейчас вмажет виски из горла́ и сразу станет как шелковый. Еще удивительно, как это он так долго продержался без горючего.

— А у тебя что нового?.. Что? Ой, как здорово! А когда?.. — между тем продолжала трепаться Лялька. — Ты просто гений!.. И она замечательно… Ха-ха-ха! Обещаю расцеловать ее от твоего имени… Когда тебе позвонить?.. Отлично. Спасибо огромное! Целую, пока!

Скинувшая ангельское обличье артистка обнаружила, что Ростислав смылся, и метнулась к окну. Удостоверившись, что муженек не ринулся к подруге на станцию, а всего лишь, жалкий трус, спрятался наверху, она торжествующе просияла и, хитренько подмигнув, вновь взялась за обессиленную сражением Зинаиду — не способная сбежать, та в изнеможении утиралась и обмахивалась платочком на диване.

— Это звонил ваш любимый Марк Спиридонович… просил расцеловать свою драгоценную Лю, — вкрадчивым голоском сообщила Зинаиде стервозина Лялька. По-видимому, и от нее не укрылись нежные чувства Зинаиды к Марку. Или же папочка сам похвастался дочери победой над престарелой Дульсинеей, и они вместе хохотали и потешались над «Зинкой».

Наверное, ту же картину представила себе и несчастная, окончательно добитая Зинаида: она вспыхнула, как девчонка, спрятала лицо в платок и еле слышно пробормотала что-то.

— Что, что вы сказали? — накинулась на нее Лялька. — Я не ослышалась?.. Вы назвали меня дрянью?.. Вот что, Зинаида Аркадьевна, либо вы сейчас же передо мной извинитесь, а Ростислав соберет чемоданы и выкатится к своей малолетней шлюхе, либо ваш личный счет в моем банке будет закрыт! Думайте быстрее, мне некогда!

Сватья молчала, по-прежнему уткнувшись носом в платок. В душе у нее боролись сейчас самые противоречивые чувства. Наблюдать за этой борьбой, в общем-то недостойной приличного человека, было довольно противно. Что же она, идиотка, молчит? Послала бы Ляльку куда подальше! Но вместе с тем, кажется, появлялся шанс к примирению, который грех было не использовать. Худой мир… и так далее.

— Зинаида Аркадьевна, вы действительно подумайте, — подсев к сватье, сочувственно сказала Люся. — Ведь не Ляля виновата, что все так получилось. Ее негодование можно понять. Если бы вам изменил муж, как бы вы к этому отнеслись?

Эх, лучше бы она промолчала! Сватья посмотрела на нее с испепеляющей ненавистью, словно перед ней и в самом деле была счастливая соперница.

— Мне муж не изменял никогда! — объявила эта старая дура. — Потому что я глубоко порядочная женщина! А вы… вы насквозь лживая и порочная! И ваша дочь такая же! Вы все, все порочные! Вся ваша крестьянская семья!

— Ах, ты… — выкрикнула было совершенно обезумевшая Лялька, но Люся успела вовремя закрыть ей рот ладонью: «Прекрати! Это уже слишком!» — и еще одно нелитературное словцо не достигло ушей «глубоко порядочной женщины», которая, между прочим, десять лет, прикидываясь существом не от мира сего, шла на любые компромиссы, лишь бы только сладко есть и спать.

— Прочь, прочь отсюда! Вон из моего дома! — надрывно заголосила Зинаида и, не имея сил подняться с дивана, застучала тапочками по ковру.

— Ха-ха-ха!.. — Артистка сгорбилась и тоже потопала по полу нетвердыми ножками, изобразив никому не страшный гнев древней старухи, а распрямившись, сделала изумленное лицо. — И как это вы собирались кувыркаться с Марком Спиридоновичем?! Вы и с дивана-то не можете слезть без посторонней помощи…

Вот характер! Кремень. В течение всего скандала не проронившая ни единой слезы, Ляля и у себя в комнате кидала вещи в чемодан яростно, но с абсолютно сухими глазами. Рассудив, что дочери, не умеющей плакать, сейчас по крайней мере надо выговориться, облегчить душу, Люся слушала ее выкрики не перебивая, хотя текст чем дальше, тем становился все безобразнее. И по форме, и по содержанию.

— …Тварь неблагодарная!.. Неблагодарная тварь!.. Старая сволочь!.. Вот увидишь, она у меня еще пожалеет о своих словах! На брюхе приползет просить прощения! Вместе со своим ублюдочным сыночком! Но его, урода, я все равно не прощу!.. Ничтожество! Алкаш! Импотент! Мерзкий, жирный боров! Я ему еще устрою! Мало не покажется!.. Ненавижу…

Что Лялька с презрением относится к своему недоделанному муженьку, для Люси не было секретом, но чтобы ненавидеть его так неистово! Как же она жила со всем этим грузом ненависти? И зачем?.. Неужели только из соображений удобства? Видимо, так. Стремление к успеху, жажда славы и денег постепенно вытеснили все остальные желания, естественные для женщины ее возраста. Какие-то интрижки между делом и романы на стороне артистка, безусловно, себе позволяла, однако чтобы страстно влюбиться, потерять голову — это нет. Потому-то она и не бросала своего удобного мужа. А зачем? Он же ни на что не претендует, не посягает на ее безграничную свободу. Пусть только попробует!

Впрочем, может, не так уж Лялька и ненавидела Ростислава. В состоянии аффекта, вполне объяснимого бешенства — презираемый, ничтожный муж изменил с девчонкой на двенадцать лет моложе ее самой — чего не наговоришь!

Придавив коленом не желавший закрываться чемодан, Лялька застегнула на нем молнию и огляделась.

— Вроде все… А где мои ключи от машины? — Моментально отыскала ключи в кармане плаща и подхватила сумку. — Поможешь мне оттащить чемодан в машину? Я уезжаю.

— То есть как это ты уезжаешь? — растерялась Люся. — А нам что делать? Бабушка вообще спит, ни о чем не знает. Проснется, что я ей скажу?

— Скажи, я уехала на съемки.

— Нет, так дело не пойдет! Ты сейчас смотаешься, оставив после себя руины, а нам с бабушкой что, эти руины разгребать?.. Я-то ладно, как-нибудь временно дистанцируюсь, а Нюша, боюсь, опять сцепится с Зинаидой. Бабушке, Ляль, это совсем ни к чему. Она у нас и так не в лучшей форме. Поэтому ты уж, пожалуйста, сначала разберись с Зинаидой, восстанови, как говорится, статус-кво, а потом поезжай на все четыре стороны, если тебе так невмоготу здесь находиться.

Слава богу, что хоть бабушка — это святое. Услышав, что та не в лучшей форме, Лялька нахмурилась, в задумчивости закусила нижнюю губу и в конце концов, скинув плащ и туфли, забралась с ногами в кресло. Но вместо того чтобы обсудить создавшуюся обстановку, прикинуть вдвоем, что делать дальше, принялась куда-то звонить.

— Такси легковое, пикап, к семнадцати тридцати! Записывайте адрес… Так, дальше… Алло! Девушка, мне машину для перевозки мебели к пяти часам… Как это нет? Найдите!.. С грузчиками… Нет, только с грузчиками! Вы что вообще? Не я же буду переть на себе холодильник?.. Да, за город… И что? Я уже, кажется, ясно дала понять, что заплачу столько, сколько нужно. Или до вас не дошло?.. Пишите адрес…

Уже совершенно ничего не понимая, Люся дождалась паузы в распоряжениях, звучавших как приказы, и осторожно, во избежание нового ядерного взрыва, спросила:

— Объясни мне, пожалуйста, что означает перевозка холодильника? Это акция устрашения? Или ты решила, что мы съезжаем отсюда?

— Да, я так решила, — буркнула Лялька, сосредоточенно набирая еще какой-то номер. Номер оказался занят, и, беззвучно, одними губами матюгнувшись, она отбросила мобильник. — Да, я так решила! И не оставлю этим тварям ничего. Все вывезу! И холодильники, и стиралку, и всю жратву, какая есть в доме! Пусть с голоду сдохнут, скоты! Умрут от жажды! Карточку этого алкаша я уже заблокировала, так что придется ему теперь вместо виски жрать денатурат!

Дело принимало очень и очень серьезный оборот. Не на шутку перепугавшись, Люся уже готова была пойти на попятную и примириться с Зинаидой, хотя еще десять минут назад думала, что никогда не простит эту старую ревнивую идиотку, которая ни за что ни про что смешала ее с дерьмом и фактически указала на дверь.

— Ляль, а может, не стоит так горячиться? Ростислава ты простить не можешь, это понятно. Но Зинаида-то, собственно, чем виновата? Только тем, что она дура набитая. По жизни… Ты же сама спровоцировала ее на скандал. Разговаривала с ней просто ужасно…

— Никакого статус-кво не будет, ясно! — отрезала Лялька, продолжая жать на кнопки мобильника, однако, зная ее невероятно вспыльчивый, но в то же время отходчивый характер, Люся повторила свою попытку отговорить девчонку от необдуманного поступка, только уже с использованием иных аргументов:

— Хорошо, допустим, мы уедем. Но учти, свято место, как известно, пусто не бывает. Ты не боишься, что завтра же сюда могут внедриться эти… эта кожаная бабища с беременной дочерью? Не с милицией же ты их будешь выселять?

— Надо будет, так и с милицией, — хмыкнула Лялька. — Пусть внедряются. И чем раньше, тем лучше. Флаг им в руки! Можешь не сомневаться, они организуют Зинке такую жизнь, что мама не горюй! Вспомнит тогда нашу крестьянскую семью, но поздно будет. Эти горластые деревенские кошелки быстро вгонят нашу аристократку в гроб. И специалист по Канту, думаю, наконец-то допьется с ними до чертей. Вот тут и подъеду я, законная жена, вместе со знакомыми ментами. Развода, как ты понимаешь, этот козел не получит у меня до самой смерти!

«Господи, что она несет! Совсем обалдела!» — испуганно подумала Люся. В другое время она выдала бы дочери по первое число, у нее бы не заржавело. Но сейчас, когда ее малодушное молчание привело к тому, к чему привело, она не вправе была лезть к Ляльке с нравоучениями. Сама хороша! Наломала дров.

Чтобы не наломать этих дров еще больше, она подсела к дочери, считавшей себя умнее и прозорливее всех, а на самом деле сильно ошибавшейся в своих мстительных расчетах, и сказала, тщательно взвешивая каждое слово, чтобы ненароком не выдать собственную осведомленность об истинном положении вещей:

— По-моему, напрасно ты пытаешься опримитивить этих деревенских, как ты выражаешься, кошелок. Деревенские — не значит глупые или бессердечные. И пример тому — твоя любимая бабушка. Не думаю, что они такое уж исчадие ада, как ты рассчитываешь… Мне показалось, мамаша орет, как торговка, именно потому, что страшно смущена своей миссией. Заметь, она все время срывалась на слезы. А младшую мы с тобой вообще не видели. Возможно, она совсем неплохая девчонка. Просто влюбилась по глупости, по молодости.

— Влюбилась! Ах-ах-ах! — артистка закатила глаза, томно вздохнула и расхохоталась прямо Люсе в лицо. — Какая же ты, мать, смешная с этими своими психологическими выкладками! Запомни, глупые влюбленные девчонки давным-давно перевелись. Современных девок интересуют только деньги, и они предпочитают зарабатывать их исключительно одним местом. Вкалывать, как я, они категорически не желают! Но всем подавай красивую жизнь!

Доля истины в ее словах, безусловно, присутствовала. Троечница Светочка не корпела ночами над учебниками, вгрызаясь в гранит науки, как упорная Ляля Артемьева, окончившая школу почти на все пятерки. И в хозмаге с сонными мухами Света, девчонка явно с ленцой, не упахивалась до изнеможения, до боли в позвоночнике, до синих кругов под глазами, как актриса Ольга Каширина на сериальных съемках, без выходных и праздников. Уж кто-кто, а Ляля обеспечила себе красивую жизнь точно не «одним местом».

Лялька уже достала из чемодана ноутбук, поставила его обратно на письменный стол и, пока компьютер загружался, опять понесла по кочкам алчную малолетку, решившую прикарманить чужое добро с помощью ребенка.

— Надо еще выяснить, от кого эта сучка ждет ребенка, — забормотала она, вертя мышкой по столу и шаря курсором по экрану. — Не от Ростислава же?.. Ага, кажется, нашла… нет, не то… Эта налаченная корова думала, что я ее, шантажистку дешевую, испугаюсь! Сейчас! Жалко, мать, ты не видела, как она у меня понеслась с крыльца галопом. Чуть копыта не переломала!

— Ладно, хватит, фиг с ними со всеми! — устало отмахнулась Люся и, чувствуя, что уже бессильна что-либо изменить, поднялась. — Что ж, пойду складывать вещи. Кстати, а куда ты собираешься везти мебель?

— Если найду склад, то на склад, если нет — на Чистопрудный. Все ключи от квартиры, к счастью, только у меня.

— Понятно. Но бабушку на Чистопрудный я не повезу. Мы не сможем оставлять ее там одну. Она стала очень чудная. Будет бояться, что припрутся Каширины и выгонят ее, непрописанную, на улицу. И я, честно сказать, предпочла бы жить в собственной квартире. Так что мы поедем к себе в Ростокино. А там посмотрим, как жизнь повернется.

Нюша уже не спала. Укутанная с головой в пуховой платок, она сидела на кровати, свесив ноги в самовязаных пестрых шерстяных носочках, и, обхватив себя руками за живот, тихо постанывала.

— Мам, ты что?

— Ой, Люсинк, чего-то худо мене. Живот прихватило. Боль такая, прям дышать нечем, и в лопатку отдает. И холодно, дочк. Грелку бы, что ль.

Руки у нее действительно были ледяными, тело сотрясал озноб. Мать, как рыба на берегу, хватала ртом воздух, но больше всего напугал Люсю обращенный к ней взгляд: в темной глубине материнских глаз метался смертельный страх.

Грелка, завернутая в полотенце и подсунутая к ногам, ватное одеяло и плед вроде согрели ее, однако желудочная боль то отступала, то вновь искажала мучительной гримасой скукожившееся лицо, постаревшее за час-другой до неузнаваемости: кожа сделалась точно мятая папиросная бумага. Давление тоже не обрадовало: двести на сто тридцать.

— Потерпи чуть-чуть, я на секунду отлучусь и сразу обратно.

Уткнувшись в ноутбук, Лялька все еще прочесывала Яндекс в поисках мебельного склада.

— Отменяй все свои такси и склады и беги к бабушке! Ей очень плохо! — выпалила Люся на одном дыхании. — Но лекарств никаких ей пока не давай! Я сейчас позвоню… своему доктору, спрошу, что нам делать. Давай быстрее! Шевелись!

Можно было и не подгонять: Лялька уже сорвалась с места и понеслась к бабушке. А Люся рванула наверх, за собственным мобильником: наизусть номер «своего доктора» она не помнила.

Костя отозвался на второй гудок, ласково шепнул: «Да, Люсечка», — и так же шепотом добавил, что не может сейчас говорить, у него занятия.

— Не отключайся, Кость, прошу тебя! У меня плохо с мамой, очень плохо, мне срочно нужен твой совет!

— Да, конечно, — ответил он в полный голос, уже не стесняясь своих студентов, и шутливо обратился к ним там, далеко, в аудитории медицинского института или в клинике: — Господа, объявляется перерыв на пять минут. У меня на проводе очень ответственный больной. Однако далеко не разбегайтесь… Я слушаю вас внимательно, — наконец сказал он в трубку. — Какие симптомы?

Сбиваясь и повторяя одно и то же, она перечислила, кажется, все и даже не побоялась признаться — а вдруг это важно? — что дома был скандал и мама сильно перенервничала. Но ведь желудочные боли не могли быть спровоцированы руганью?

— Как сказать… Что больная ела у вас сегодня?

— В том-то и дело, Кость, что почти ничего. Во всяком случае, ничего такого, чем можно было бы отравиться. То же, что и все.

— Тогда так. Дайте больной нитроглицерин и немедленно вызывайте «скорую». Но ни в коем случае не соглашайтесь на промывание желудка, прежде чем врач не сделает ЭКГ и вообще не удостоверится, что это не… — Костя осекся на полуслове и опять перешел на шепот: — Не хочу тебя пугать, Люсечка, но симптоматика очень похожа на инфаркт… Я, конечно же, готов взять больную к нам в клинику, однако это очень далеко, на другом конце Москвы. Есть риск не довезти. Поэтому быстрее вызывайте «скорую» и везите ее в ближайшую больницу. Предупредите, чтобы захватили носилки. Больной категорически противопоказано ходить, а также волноваться. Пусть лежит или полусидит. Держите меня в курсе. Если будет нужно, звоните, я приеду… Поторопись, Люсечка, и все будет хорошо. Жду твоего звонка.

«Скорая» прибыла через час пятьдесят. Застряли на переезде, равнодушно объяснил провинциального вида невразумительный парень с рыжими усиками, оказавшийся врачом, а не санитаром, как сначала подумала совершенно испсиховавшаяся Люся.

Увидев Ляльку, в нетерпении выскочившую на крыльцо навстречу спасителям-врачам, парень, похоже, забыл, зачем приехал. Осклабился:

— А вы, извиняюсь, Ольга Каширина, да, я не ошибся? А автограф, извиняюсь, не дадите?

— Дам, дам, все дам! Давай быстрей работай!

Рыжий вроде бы должен был обидеться на ее невежливое тыканье, а он, напротив, еще больше распустил хвост, надул щеки:

— Не волнуйтесь, Ольга. Я не первый день практикую. Где у вас, извиняюсь, можно вымыть руки?.. Каким полотенцем позволите воспользоваться?

— Иди уже! — подтолкнула его в спину Ляля.

Со старушкой больной парень не нашел нужным поздороваться, не сказал бедняге ничего ободряющего. Продолжал скалить зубы, строить глазки Ольге Кашириной и, стараясь привлечь внимание артистки, всячески изображал из себя крупного специалиста. Многозначительно шевелил рыжей щетиной над верхней губой в ответ на стоны еле живой Нюши, мял и мял ей живот веснушчатыми красными руками, хмурился и кривил морду, измеряя давление, при этом, садист, так затянул черный рукав на ее предплечье, что по-крестьянски терпеливая к любой боли Нюша ойкала не переставая.

— Надо бы промыть ей желудок, — в задумчивости заключил он.

— Давай-ка, эскулап, сначала сделай бабушке электрокардиограмму! — прикрикнула на него Ляля, заранее получившая все необходимые инструкции.

И тут выяснилось, что аппарата для ЭКГ у него не нет: сломался.

— Твою мать, ты ваще врач или кто? — прошипела кинозвезда прямо ему в ухо, так чтобы бабушка не расслышала. — А ну пойдем выйдем!

В холле взбешенная Лялька ухватила парня за ворот и начала трясти как грушу:

— Зачем же ты, сука, столько времени мучил бабушку? Если у тебя ни хрена нет и ты ничего не умеешь, вез бы нас сразу в больницу!

Возмущенный таким явным неуважением, рыжий заявил в ответ, что отказывается иметь с ними дело и никого в больницу не повезет, пока Ольга не извинится перед ним, как положено.

— Пардон, доктор. Я слегка не в себе от переживаний, — проговорила та с елейной улыбочкой и быстро сунула ему в нагрудный карман халата две тысячные. — Надеюсь, носилки у тебя есть?

Парень скосил глаза, оценил денежную компенсацию за нанесенные оскорбления и, очевидно, решив, что легко может подзаработать еще, принялся гундеть, что носилки-то есть, да тащить их некому: санитар его, Кеша, нынче бюллетенит, водитель Михалыч — слабосильный пенсионер, а сам он никак не может поднимать тяжести:

— У меня, извиняюсь, паховая грыжа.

— Что ж, ты врач и не лечишься? А еще за тысячу твоя грыжа не пройдет?

— За тысячу не пройдет, — показал тот в ухмылке острые зубы. — Извиняюсь, а где у вас туалет?

Полилась вода в ванной, щелкнула задвижка на двери в туалет. Судя по всему, этот засранец не особо торопился и к другим своим больным. Торг мог затянуться, а на счету, согласно Костиным инструкциям, была каждая минута.

— Лялечка, может быть, все-таки позовем Ростислава? Время не ждет.

— Он уже пьяный. Храпит в полной отключке, — отозвалась Ляля, в тихом бешенстве кусавшая ноготь на большом пальце. — Еще по пьяни уронит бабушку. Вот бабушка выздоровеет, я его, козла, урою, клянусь! А заодно и этого рыжего недомерка. Ну и тварь!

— Знаешь что, беги за Кузьмичом, он не откажет…

Примчавшийся по первому же зову Кузьмич по-армейски ловко подхватил Нюшу сзади под мышки, скомандовал пожилому, но вполне еще крепкому на вид водителю: «Берись!» — и они так квалифицированно переложили маленькую Нюшу с кровати на носилки, что та, бедняжечка, и охнуть не успела. Осторожно вынесли носилки через распахнутые двери в сумеречный дождливый сад, а потом — на улицу, к забрызганному грязью белому «рафику» с красной полосой.

— Мам, ты поезжай с бабушкой, а я вперед, на машине! — крикнула Ляля от уже распахнутых ворот гаража. — К вашему приезду у меня вся их гребаная больница будет стоять на ушах!

— Люсиночка, давайте и я поеду? Вдруг вам опять понадобится мужская помощь?

— Спасибо большое, Анатолий Кузьмич, не нужно. — До слез тронутая его заботой, Люся чмокнула Кузьмича в щеку и запрыгнула в «рафик».

— Ну что, все на месте? — оглянулся с переднего сиденья страшно довольный собой рыжий, выцыганивший у известной артистки еще две тысячи. — Тогда двинули, Михалыч!

Не меньше часа перекуривавший Михалыч медленно поехал по улице в поисках места, чтобы развернуться, как будто, гад, не мог сделать этого заранее.

Туда-сюда, туда-сюда… Машина рычала, вязла в сыром песке, сотрясалась, но, слава богу, развернулась. За мокрыми, унылыми деревьями проплыла погруженная во мрак громада каширинской дачи. Словно умерли все, содрогнулась Люся. С тех пор как Зинаида, топая ногами, прокричала: «Прочь отсюда!» — нигде в доме ни разу не промелькнул даже кусочек ее тени. Может, закандрычилась?

Стоило представить себе всеми забытую сватью с миллионом ее мнимых и не мнимых болезней, оставшуюся в пустом доме вдвоем с пьяным в дым Ростиславом, и душу охватила такая за нее тревога, что хоть кричи водителю «стой!» и беги обратно. Люся уже хотела набрать Кузьмича — пусть зайдет, проверит, — но услышала жалобное: «Дочк, а больница-то ихняя далече?» — и моментально забыла о Зинаиде.

— Нет-нет, не волнуйся, близко, — шепнула она, взяла в ладони материнскую руку и почувствовала, как слабые Нюшины пальцы вцепились в нее, будто в спасательный круг. Каждая колдобина, каждое резкое торможение на светофоре отдавались болью и в Люсином сердце.

Пятнадцать километров дождливой, разбитой дороги, запруженного грузовиками шоссе и снова — то ли проселка, то ли асфальта — растянулись на час с лишним. Когда они въехали под круглую арку усадебных ворот — черную дыру в бесконечно длинном каменном заборе, — было уже совсем темно. Старый парк, разбитый еще при царе Косаре, утопал в опавших листьях. В лужах мерцали тусклые отсветы окон-бойниц приземистых, толстостенных построек, переделанных в больничные корпуса из экспроприированных советской властью монастырских келий.

С крыльца приемного покоя навстречу летела Ляля, сопровождаемая плотным, солидным доктором в халате и высокой медицинской шапочке. Санитары проворно катили каталку.

— Бабушка, все будет о’кей! Яков Аронович тут самый лучший специалист!

— Мамочка, ты не волнуйся, мы будем здесь, с тобой! Мы не уедем!

Вот и всё, что они успели прокричать вслед каталке, увозившей Нюшу. «Извините, дальше вам нельзя», — вежливо отстранили их санитары, и они остались вдвоем в крошечном вестибюле, переходившем в длинный-длинный коридор, который заканчивался непроницаемыми, закрашенными белой краской стеклянными дверями с еле различимой из вестибюля табличкой «Реанимация».

— Давай присядем, не будем здесь топать, — шепнула Люся и, расстегнув куртку, запахнулась поплотнее, чтобы спастись от озноба. Нервного, конечно. В толстостенной больнице было тепло.

И невероятно, тревожно тихо. Лишь минутная стрелка на круглых «вокзальных» часах неожиданно делала «тык!». Взглянешь — стрелки будто прилипли, не движутся, время на часах застыло, и вдруг «тык!».

Беспокойная Ляля, не способная сидеть и тупо ждать, то и дело вскакивала с откидного кресла, вроде тех, что когда-то стояли в фойе кинотеатров. Обитое черным дерматином сиденье глухо хлопало. Люся каждый раз вздрагивала от этого звука, с надеждой и одновременно со страхом, и опять впадала в оцепенение.

Она уже приготовилась к тому, что ждать придется долго, быть может, до утра, как вдруг тишину разорвал слабый вскрик, похожий на стон:

— Ма-ма-а-а-а…

От дверей реанимационной походкой виноватого человека шел Яков Аронович. Он поднял глаза и медленно стянул с седой головы медицинскую шапочку.

Нюшу похоронили в последний, ясный и теплый день сентября. А через две недели, на холодный, снежный Покров, простились на загородном кладбище с Зинаидой. Несчастная, беспомощная сватья задохнулась в дыму ночного пожара. Хоронили ее без Ростислава. Каким-то чудом уцелевший, он в это время лежал без сознания в ожоговом центре на Фортунатовской.

От деревянной красавицы дачи с двумя полукруглыми террасами — на восток, к восходящему солнцу, и на запад, к заходящему, — остался лишь черный, обуглившийся фундамент. Зрелище, говорят, было жуткое…

Часть III

Глава первая

Деревенская картошка, купленная на Тишинском рынке, крупная и красивая на вид, оказалась неважной, дуплой, как называла такую Нюша. Начистилось всего полкастрюльки — явно маловато на ужин двум мужчинам, обладающим завидным аппетитом. Младший, тот вообще невероятно обжористый.

Вот те на! Картошки, мелковатой, но для пюре вполне пригодной, в холодильнике было полно, и, выходит, незачем было таскаться на рынок, тратить время попусту. Обреченно вздохнув, Люся кинула несколько штук в мойку под кран, и тут раздался звонок в дверь. Ага, значит, Костенька все-таки послушался, внял ее совету и не поехал за тортом!

Однако при взгляде в «глазок» настроение моментально испортилось, даже слезы выступили — такие близкие теперь, что с ними просто невозможно совладать. Но она переборола себя: сейчас-то чего плакать? Совсем уж глупо.

Пока она возилась с цепочкой и замком, который никак не могла освоить, беспардонный «ребенок» нетерпеливо гудел из-за двери: «Дядь Кость, это я, Тима! Открой, дядь Кость!»

— Ой, здравствуйте, теть Люсь… А я в лужу упал, — трагическим голосом сообщил он, заходя в квартиру, и, повернувшись спиной, продемонстрировал мокрую, в грязи, куртку и побывавшую в луже штанину черных джинсов.

Ну, вот. Мало того что он явился в четыре вместо семи, оттяпал в свою пользу немаленький кусок дня, лишив возможности побыть с Костей вдвоем и без спешки, в четыре руки приготовить ужин, так теперь придется еще и замывать ему куртку, стирать джинсы!

Парень швырнул грязный рюкзак с учебниками прямо на бархатный пуфик и, не разуваясь, заглянул в комнату:

— А дяди Кости нет?

— Скоро придет, — буркнула Люся. Но, заметив, как у Тимки выразительно отвисла челюсть, поняла, что выглядит сейчас в его глазах злющей, сварливой теткой, и поспешила исправиться: по-матерински заботливо осмотрела мокрого мальчишку со всех сторон и с участием спросила: — И где же это тебя угораздило?

— К англичанке ехал заниматься, вышел из метро, смотрю — мой автобус. Я двинул… поскользнулся на льду и — плюх! — в грязную лужу! Погода, теть Люсь, реально кошмарная! — радостно доложил Тимофей, стаскивая с себя куртку, шарф, свитер. Но тут же скумекав, что для жертвы кошмарной мартовской погоды с грязным ледяным киселем под ногами он чересчур оживлен и весел, скорчил скорбную мину и опять загундосил: — Думаю, куда ж я такой пойду к англичанке? Думаю, может, у нее и йода-то нет? Еще начнется сепсис, загноюсь и умру во цвете лет. Тогда ее английский мне вообще не понадобится!

Сачок Тимка облизнул малюсенькую ссадину на руке и вскрикнул, словно его пронзила жгучая боль:

— Ой-ё-ёй!.. Думаю, поеду лучше сразу к дяде Косте. У него йод точно есть. Или хоть зеленка.

Ничуть не стесняясь, будто он не здоровый лоб, почти с Костю ростом, а маленький мальчик, парень стащил джинсы и вслед за остальной грязной амуницией вложил Люсе в руки. С другой стороны, что ему стесняться «тети Люси»? Она для него, наверное, уже старуха, ископаемое.

Оставшись в трусах и майке, Тимофей, задрав майку до подбородка, принялся внимательно осматривать себя в зеркале стенного шкафа: а нет ли еще царапин и ссадин? Глядишь, удастся закосить не только английский, но и занятия химией с дядей Костей. Притворщик тыкал пальцами себе под ребра, ойкал, протяжно охал и с молодецким кокетством разговаривал со своим отражением:

— Совсем ты, Тимофейка, забегался по репетиторам… ой!.. о-о-ох… На себя стал не похож. Где твоя былая удаль?.. ой!.. о-о-ох… Скорей бы уж ты поступил и отмучился… ой-ё-ёй!.. Вот здесь потрогайте, теть Люсь, я ребро себе случайно не сломал?

— Еще чего! — возмутилась Люся, невольно отшатнувшись от инфантильного до неприличия мальчишки, который, ухватив ее за руку, пытался потыкать себе в бок, по-мужски крепкий, пышущий жаром. — Кончай придуриваться, Тимофей. Иди-ка лучше помойся. От тебя по́том несет за версту. Полотенце синее возьми, это Кос… дяди-Костино, оно чистое. Йод найдешь в шкафчике над раковиной.

Спустя минуту — вот дурень, так дурень! — из-за двери ванной выглянула намыленная шампунем голова. Спасибо еще, что только голова.

— А что у нас сегодня планируется на ужин? — с такой обескураживающей улыбкой поинтересовался Тимка, что ошалевшая от его выходки Люся рассмеялась:

— А вот не скажу!

— Скажите, теть Люсь, ну пожалуйста! Я буду мыться и балдеть в предвкушении. Котлетки с пюре?.. Да?.. С горошком?.. И салатик?.. И компотик?… Ура!!!

Когда счастливое намыленное видение исчезло, Люся только покачала головой. Ну и ну! По всем визуальным показателям его уже женить давно пора, а он не стесняется стащить при женщине портки, вылезти голышом из ванной, балдеет в предвкушении котлеток с горошком. Детский сад какой-то.

Сложив грязную Тимкину одежду до лучших времен на расстеленную в прихожей газету, она поспешила на кухню — жарить эти самые котлетки. Терпения у парня тоже нет, как у младенца. Только переступит через порог — сразу подавайте ему жрать. Вполне бы мог подождать час-другой, ничего, не умер бы, но, увы, любые его прихоти для Кости — руководство к действию. Вот и сейчас, вернувшись из «Алых парусов» с Тимкиным любимым тортом, Костя обязательно начнет дергаться, шептать на ухо: «Люсечка, ребенок хочет есть. Нельзя ли нам как-нибудь в ускоренном темпе?» Костя будет нервничать, суетиться, ронять ножи и вилки, греметь посудой, а она — злиться, причем злиться не на него, а на Тимку, как на источник конфликта, хотя тот, по сути, ни в чем не виноват. Виноват Костя, который во всем ему потакает, ужасно балует и без того донельзя набалованного мальчишку. Вот для чего он сейчас понесся за тортом? Надо было купить любой другой, этого добра везде полно. И так уже все утро потратили на покупки, хотя у нее, между прочим, не было ни малейшего желания таскаться по магазинам. Хотелось, как белые люди, проснуться в выходной попозже, поваляться, не спеша попить кофейку, слушая по «Эху» квалифицированные телеразборки (а вдруг скажут что-нибудь хорошее про новый Лялин сериал, на сей раз довольно удачный?), и отправиться на выставку или в кино. Однако она ни слова поперек не сказала, когда Костя поднял ее ни свет ни заря, чтобы ехать в «Ашан» отовариваться по полной программе к приходу Тимофея, а потом на рынок, в поисках «вкусной картошечки для ребенка».

Мощный шум воды в ванной — половодье опять будет такое, что тряпок не хватит, чтобы собрать, — перемежался пением во все горло. Что конкретно пел Тимофей, Люся разобрать не смогла, но определенно что-то мажорное, бодрое, заряжающее оптимизмом. Жизнерадостностью, бьющей через край энергией парень напоминал Марка в молодости, хотя, конечно, до Марка с его актерскими шутками-прибаутками, стихами на любой случай Тимофею было далеко. Тем не менее он выгодно отличался от нынешних юных мизантропов, коих в век компьютерных технологий развелось, на горе девчонкам, до чертовой матери.

Вместе с Тимкой будто смерч врывается в тихую квартиру мрачноватого Костиного дома постройки конца двадцатых годов. Топот, грохот, хохот… Через полчаса в вылизанной с холостяцким педантизмом и чистоплюйством двухкомнатной квартире — ни пылинки, ни соринки, каждая вещь на своем месте — уже царит полный бедлам. И аккуратиста хозяина, что интересно, этот бедлам ничуть не раздражает. Потому что — любовь! А другим, между прочим, не разрешается даже повесить кофту на спинку стула. Сразу: «Люсечка, ты не будешь возражать, если я перевешу вот это в шкаф на вешалку?»

Ладно, ерунда, мелочи жизни!

Из попытки не заводиться попусту опять ничего не вышло. Уговаривай себя, не уговаривай, а против очевидного не попрешь: слишком уж разительно изменились их с Костей отношения с тех пор, как к нему по субботам стал приходить Тимка — заниматься химией. Сначала урок длился полтора часа, ну два, вместе с задушевными беседами о будущей докторской профессии, потом к занятиям добавились ужин — до и чай — после, и в конце концов мероприятие стало приобретать характер некоего безумства. Закупаются самые лучшие харчи, готовится семейный ужин в несколько перемен, накрывается раскладной стол в большой комнате. Скатерть, соки, воды, фрукты, мороженое… После химии — чай с тортом, после торта — две-три партии в шахматы. Тимка зевает — и остается ночевать.

Счастливый, Костя шепчет: «По-моему, Тимофею у нас очень нравится». Естественно, нравится. А кому не понравится, если вокруг тебя весь вечер выплясывают два взрослых дурака? «Теть Люсь, налейте компотику! Дядь Кость, а шоколад у нас есть? Без шоколада я не увижу сладких снов». Прежде чем улечься на разложенном диване (и перекрыть остальным доступ к телевизору и Интернету), малый минут сорок с пением проводит в ванной, нежится в ароматной пене, кричит: «Дядь Кость, потри мне спинку!» После баньки, святое дело, распаренный Тимоха долго, как купец, до капелек пота на носу, гоняет чаи. С «бутербродиками», с халвой, с вишневым, по заказу, «вареньицем». После крепкого чая сон, само собой, как рукой снимает — парень усаживается за компьютер. Засыпает «ребенок» не раньше двух-трех часов ночи: он, видите ли, так привык, «в компании с компьютером, теть Люсь, время летит незаметно». В результате воскресным утром, часов до одиннадцати-двенадцати надо говорить шепотом и передвигаться на цыпочках. Словом, никакой личной жизни. Спору нет, молодежь любит поспать в свое удовольствие. Ляльку тоже, бывало, в выходной не добудишься, но она-то дрыхла до полудня у себя дома, а не в гостях! Проснувшийся Тимка уезжать не спешит, норовит еще и отобедать. Костя умирает от счастья и совершенно искренне удивляется: «Люсечка, а почему ты у нас сегодня не в настроении?»

Картошка для пюре закипела, котлетки зарумянились, зашкворчали… А вот и наш Тима явился на запах жареного. В Костином халате и шлепанцах на босу ногу.

— М-м-м, как вкусно пахнет! — С наслаждением втянув воздух смешным, приплюснутым, совсем не Костиным носом, мальчишка уселся поближе к столу, на котором аппетитно зеленел намытый салат и огурчики, и, стащив кудрявый листик салата, взглянул снизу вверх по-детски еще больше заблестевшими после мытья, темно-темно-карими глазами: — Теть Люсь, а вы где так здорово научились готовить?

— Частично дома, у мамы, частично самостоятельно. Либо руководствуясь «Книгой о вкусной и здоровой пище», либо методом проб и ошибок. Продуктов перепортила ужас сколько, но в итоге вроде постигла премудрости кулинарии. Освоила даже некоторые экзотические блюда бывших народов Советского Союза, — усмехнулась она, вспомнив, как когда-то варила Марку в старом тагане обожаемую им мамалыгу, жуткую, кстати, гадость, пекла ему молдавскую вертуту с брынзой, фаршировала перец.

— А у меня мама готовить реально не умеет. Просто катастрофа. Раньше хоть папанец классно варил суп из пакета, но и он, на мою беду, постепенно выбился в люди. Знаете, теть Люсь, как трудно жить человеку, у которого родители выбились в люди? — Тоска в голосе была сильно преувеличенной. В общем, прикалывался парень.

— Не-а, не знаю! — засмеялась Люся. Неожиданный тет-а-тет между тем обещал быть содержательным, и она протянула разговорчивому мальчишке доску и нож: — Давай-ка, помогай, учись, в жизни пригодится. Пока в люди не выбился. Режь огурец и рассказывай про свою тяжелую долю.

Чревоугодник Тимка остался верен своей главной теме — насчет пожрать. Но с помощью вроде бы ничего не значащих житейских вопросиков удалось выяснить и кое-что интересное, о чем Костя почему-то не находил нужным рассказывать. Его распрекрасная Виктория, оказывается, дослужилась в своем Минздраве до очень высокой должности, раскатывает на персоналке с водителем и с важным видом заседает в президиуме международных конгрессов по здравоохранению и экологии. О «предках» Тимка говорил как всякий пацан его возраста — чуть-чуть иронически скривив губу. Тем не менее чувствовалось, что мать он уважает и даже побаивается. Что же касается отца — совершенно непонятной для Люси личности, — то Куркин-старший, похоже, не пользовался большим авторитетом у Куркина-младшего. «Папанец за сумасшедшие деньги откачивает жир у крутых толстых теток, — хихикая, признался Тимка. — Эта хрень называется у них “липосакция”».

Обнаружив, что заговоривший ее мальчишка что отрежет, то тут же и съест, Люся хлопнула его по руке:

— Эй, приятель, так дело не пойдет! Боюсь, мы сегодня останемся без ужина… Ты не Тимофейка, ты самая настоящая саранча! — добавила она со смехом и, подумав, что расспрашивать его дальше небезопасно — чего доброго, еще расскажет матери, как тетя Люся выпытывала у него, кто да что, — быстренько выпроводила обжорку из кухни с заданием самому привести в порядок грязную одежду, повесить ее сушиться над ванной, а затем разложить в комнате стол. — Иди, иди, не ленись. Бог труды любит!

Впопыхах вытащенный из холодильника пакет молока вдруг выскользнул у нее из руки и плюхнулся на пол. Тут же подхваченный, он почти не разлился, но и столь ничтожного происшествия хватило, чтобы вновь почувствовать себя несчастной и вознегодовать: чтоб ты провалился со своим пюре! Нашел себе повариху, сватью бабу Бабариху! Мать у него, видите ли, готовить не умеет! Зараза минздравовская!

«Что же я за идиотка такая? Почему все моментально превращают меня в прислугу? Кухарку, поломойку…» — со слезами бормотала она, вытирая тряпкой белую лужицу на полу. Внутри помимо воли опять нарастала тупая боль обиды и жалости к себе, которая, чуть что случись, накатывала со дня смерти Нюши. А сейчас это психопатическое состояние усугубилось еще и от Тимкиной болтовни. Спрашивается, если у Виктории все схвачено — а это не вызывало сомнений, у чиновников ее уровня все схвачено, — за каким дьяволом мальчишка таскается сюда со столь завидной регулярностью? Да при такой высокопоставленной мамашке его примут в какой хочешь институт! А про медицинский и говорить нечего. Тем более что парень он толковый и вроде учится хорошо.

Допустим, уже спокойнее рассуждала Люся, разминая слитую картошку, Куркины решили подготовить отпрыска на все сто, так, чтобы он своими выдающимися познаниями сразил наповал всю экзаменационную комиссию. Тогда почему они не взяли ему профессионального преподавателя по химии? Решили сэкономить? Сомнительно. С учетом чиновничьей зарплаты и липосакции денег у этих Куркиных куры не клюют. Для чего же тогда столь рискованный эксперимент, как занятия с Костей, который, по его же собственному признанию, прилично подзабыл школьную химию и абсолютно не копенгаген в ЕГЭ?.. Вывод напрашивался сам собой: Тимкины занятия с Костей — очередные происки маниакальной собственницы Виктории — как бишь ее там? — Валентиновны. Пронюхав, что у Кости кто-то появился, мадам решила в срочном порядке затянуть поводок на его шее. Хронология событий, кстати, полностью подтверждала такую догадку. Это Виктория, конечно же, Виктория звонила Косте тем вечером, накануне Нового года…

В редком для нее в ту пору, после всех смертей и похорон, лирическом настроении Люся меняла местами игрушки на пушистой красавице елке из заморских лесов, второпях наряженной Костей к ее приходу, чтобы «Люсечка», как маленькая девочка, нашла под елкой подарок от Деда Мороза. Подарок был поистине сказочным — билеты на премьеру к Фоменко и самые любимые, очень дорогие духи, о которых она теперь уже и мечтать не могла.

На елке мерцали лампочки, за спиной уютно, по-домашнему бурчал телевизор…

Раздался звонок, она ответила, и трубку сразу бросили. Снова звонок… «Да-да, алло! Я слушаю вас». — «Очевидно, я ошиблась… какой у вас номер?» Люся назвала номер: зачем терзать друг друга звонками? «Ах, вот как! В таком случае мне хотелось бы поговорить с Константином Николаевичем». — «К сожалению, его сейчас нет. Перезвоните, пожалуйста, через полчаса, думаю, Константин Николаевич уже вернется. Он ненадолго, в булочную…» Трубку бросили не дослушав. Не сказав ни «спасибо», ни «до свидания».

Свое тогдашнее удивление она прекрасно помнила, так же как и интонации того женского голоса: сначала — безразлично-начальственные, как у главной инженерши ДЭЗа в Ростокине, потом — вкрадчиво-лисьи. Первое, ревнивое предположение и было: Виктория! — но его вытеснило другое, испугавшее значительно больше: это из клиники! Неужели Костю вызовут на работу в Новый год?

Теперь уже не приходилось сомневаться в том, кто подпортил ей праздничное настроение. Да-да, все совпадало: так называемые занятия химией начались как раз сразу после Нового года, числа второго-третьего января. А это значит, что Виктория снова пытается разыграть карту Костиных отцовских чувств. И именно с этой целью она и внедрила сюда Тимку.

Короче, от мадам Куркиной с ее мерзкими бабскими кознями покоя не будет никогда!.. Очень неприятной была и мысль о том, что мальчишка постоянно докладывает матери обо всем происходящем в этих стенах. Впрочем, нет, на доносчика Тимка не похож. Ни по стилю, ни по сути: сосредоточенный исключительно на собственных желаниях, он просто не берет в голову то, что выходит за рамки его мальчишеских интересов. Скорее, изворотливый ум чиновницы, без которого, кстати говоря, ни прежде, ни теперь у нас особо высоко не взлетишь, подсказал Виктории иной, более верный ход, чем бестолковые Тимкины отчеты. Внедрив к Косте бесцеремонного мальчишку, она тем самым могла убить сразу двух зайцев: всколыхнуть отцовские чувства бывшего возлюбленного и стимулировать процесс разрушения его новой личной жизни.

Если так, усмехнулась Люся, то собака на сене не ошиблась в своих расчетах. Тимофея действительно подчас бывает так много, что хочется бежать отсюда без оглядки, далеко-далеко. Чего стоит хотя бы его «теть Люсь»! Достал уже…

— Теть Люсь, стол к приему пищи готов! — торжественно провозгласил парень, снова заявившись на кухню: — Какие еще будут указания?

Не дожидаясь указаний, он плюхнулся на табуретку и потянулся к корзинке с только что нарезанным хлебом. Получил по лапе, страдальчески прищурился, и этот прищур — надо же! — сделал его удивительно похожим на Костю — в те минуты, когда, читая новостной сайт, Костенька испытывает острую боль за судьбы Отечества. Это что же получается, Тимка действительно его сын?.. Да нет, ничего общего. Показалось.

— Теть Люсь, а вы, случайно, не педагог с большим стажем?.. Нет?.. Странно. Ну, а дети-то у вас хоть есть?

— Дети есть, — хмыкнула она, милостиво выдала Тимофею горбушку и переставила корзинку с мягким хлебом подальше, на холодильник. — Вернее, одно дитё. Дочь. Но ты — первый, на ком я опробую свою педагогическую систему. Воспитанием моей дочери в основном занималась не я, а бабушка. Моя мама… — Достаточно было вспомнить о Нюше, как снова защемило сердце.

Отвернувшись к плите, Люся перевернула лопаткой котлеты, попробовала на соль сваренный вчера поздно вечером грибной суп — ох, вкусно, умереть не встать! — чуть-чуть успокоилась и, подумав, что обалдуй Тимка кое-что все-таки способен донести до дома, не растеряв по дороге, решила подкинуть большой начальнице информацию для размышлений. Чтобы та особо не расслаблялась, не теряла боевой формы. Пусть знает, что «тетя Люся» тоже не так чтобы совсем уж лыком шита. Не из-под печки вылезла.

— К сожалению, обстоятельства сложились так, что моя дочь живет теперь у отца, в Петербурге. Играет там в театре, снимается в кино. Ты наверняка видел ее по телику. Ольга Каширина, знаешь?.. Да знаешь!

— Не, я вашу дочку не знаю. Я телевизор реально не смотрю. Сплошная хрень для умственно отсталых. Так, иногда, краем глаза, с отцом за компанию. Папанец кошмарно как любит сериалы про ментов. На женщин у него аллергия. С работы приползет, сразу — бац! — НТВ, тра-та-та-та! Бах, бах, бах! — на всю квартиру. В кресло — плюх! А через пять минут: хр-р-р-р! — Тимка постарался быть предельно серьезным, чтобы его трескучие шутки казались еще смешнее, и все-таки, изобразив отцовский богатырский храп, не выдержал — захихикал в кулак.

— Ладно, раз уж ты такой противник сериального жанра и не знаешь мою дочку, придется тебе ее показать.

Двуспальная кровать в маленькой комнате была пуста. С привычного належанного места Филимошка перебрался на шкаф, под самый потолок, и лежал там, свесив лапы, в излюбленной позе сфинкса. Отнюдь не трусоватый, просто страшно гордый и независимый, он забирался на антресоль всякий раз, когда в доме появлялся Тимка, и посверкивал оттуда, из темного угла, зелеными угольками глаз. Дескать, и не надейся, что тебе можно запросто хватать меня и тискать.

— Ах ты, мой котик любимый! — Ласково промурлыкала Люся, дотянувшись до мягкой лапки.

Филимошка тут же стремительным прыжком слетел с антресоли через подоконник на кровать и призывно повалился на спину: ну же, гладь меня скорее!

Пришлось задержаться и к обоюдному удовольствию погладить пушистое, теплое пузико, вытянувшуюся в блаженстве длинную шейку, переходившую в маленький остренький подбородок, почесать котофею за шелковыми ушками.

— Красавец… умница… хороший… все, дружище, мне пора.

Подскочив на все четыре лапы, Филимошка сладко потянулся, выгнув спинку и туго округлив хвост, зевнул, продемонстрировав пятнистую бархатную пасть с мелкими зубками, смешно передернул ушами, как будто стряхивал с себя остатки пережитого блаженства, и — фьють! — тем же маршрутом взлетел обратно на антресоль.

Свежий глянцевый журнал, купленный вчера по дороге к Косте у метро «Новослободская» и припрятанный во избежание сцен ревности на дно сумки, слегка помялся, и Люся не удержалась. С тем же чувством умиления, с которым гладила котика, несколько раз провела ладонью по яркой обложке, откуда смотрели на нее нежно обнявшиеся, красивые, счастливые папа с дочкой. Вернее, подпись шла в другом порядке: «Ольга Каширина с отцом, известным продюсером Марком Крыловым», — что и понятно: публику интересуют в первую очередь актеры, а все прочие, закадровые, волнуют мало.

На Тимку красавица Ольга Каширина произвела неожиданное впечатление.

— Сколько же ей лет? — спросил он недоверчиво, ткнув пальцем в Лялькино небесно-голубое платье, чудесным образом наполнившее прежней голубизной глаза Марка, облаченного в белый смокинг с бабочкой. — Когда же это вы, теть Люсь, успели ее родить? Я думал, вам от силы лет тридцать восемь, ну тридцать девять…

— Тридцать восемь с половиной! — счастливо расхохоталась она, никак не ожидая такого комплимента. С одной стороны, конечно, обольщаться особенно не стоило: для шестнадцатилетнего мальчишки все тетки за тридцать пять — приблизительно одного возраста, но с другой — он же знает, сколько лет его матери. Стало быть, «тетя Люся» выглядит значительно моложе. Чрезвычайно довольная этим обстоятельством, она ласково потрепала Тимку по брюнетистым, влажным после душа волосам: — Ну спасибо, ну уважил! — и вдруг услышала из прихожей Костин голос:

— И кто это у нас так весело смеется?

Открыв дверь своим ключом, он очутился на кухне быстрее, чем Люся успела припрятать журнал.

— Привет, Тимофей! А что случилось, почему ты в таком странном облачении? — удивился Костя, протягивая Тимке для крепкого мужского рукопожатия правую руку, а Люсе — левую, с большим невесомым тортом в прозрачной коробке. — Пожалуйста, Люсечка, поставь в холодильник. Или на балкон, если нет места.

Напрасно она испугалась, что Костя обратит внимание на какой-то там гламурный журнальчик: когда здесь «ребенок», все внимание — только ему.

— Так почему ты в халате? И, если не ошибаюсь, ты должен быть на английском.

— Я в лужу упал, дядь Кость. Поскользнулся на льду и — бабах! К англичанке ехал… — с готовностью забасил Тимофей.

— Надеюсь, не ушибся?

— Еще как! Думаю, не иначе ребро сломал.

Что с людьми делает любовь! Нормальный, трезвомыслящий мужчина побледнел и всполошился, прямо как еврейская бабушка:

— Как? Где? Что? Покажи!.. Пойдем скорее, я тебя осмотрю!

На все Тимкины бурные возражения, что ему уже гораздо лучше, что у него реально ничего не болит, что он здоров как бык, Костя упрямо повторял: «Нет-нет, обязательно!» — и тащил за рукав смеющегося — «Ой, дядь Кость, пусти, щекотно!» — упирающегося руками и ногами мальчишку на медосмотр.

Их возня продолжалась бы, наверное, до скончания века, если бы Костя внезапно не сделался суровым и непреклонным, каким, вероятно, бывал с капризными, несговорчивыми больными. Тимофей сдался, послушно поплелся за ним и все-таки не преминул обернуться напоследок:

— Теть Люсь, а кормить скоро будут?

— Думаю, — передразнила она, — теперь не скоро… хи-хи-хи… Сам виноват.

При всем своем ярко выраженном холерическом темпераменте ел парень медленно, с чувством, с толком, с расстановкой: «Теть Люсь, сметанки еще ложечку подложите, забелить супец… Дядь Кость, хлебца беленького передай кусочек». Рот у него тем не менее не закрывался ни на секунду. Один за другим следовали восторженные рассказы о сильных заграничных впечатлениях.

— Я там одних суши слопал штук двадцать пять! Нигде таких шикарных суши, клянусь, раньше не ел! А креветки у них в Таиланде, теть Люсь, во-о-от такие! Прям толстые, мясистые, как крабы. Их только поймают и сразу — плюх! — на такую вот огроменную сковородку… Но в принципе я мясо больше люблю, чем морепродукты. Вот мы в Испании были, там мясо, дядь Кость, просто с ума сойти можно, какое мясцо! Мы в клубном отеле жили — пять звезд, ресторан — с футбольное поле. Шведский стол — с километр, если по кругу пробежаться. А на улице — костер. Ух, какой! Баранов жирненьких на вертеле жарят… Стоит такой дядька — здоровый такой, усатый, в белом колпаке… подойдешь, он тебе так — плюх! — на тарелку знатный такой кусище баранинки… Кошмар, сколько я в Испании этой баранины съел!

Костя, страстно мечтавший о поездке в Испанию и уже бредивший маршрутом: Мадрид, Толедо, Кордова, Гранада со сказочной Альгамброй, Севилья и Кадис, — слушал Тимку с горящими глазами и, как только тот замолкал, поднеся ко рту ложку, спешил спросить, где конкретно побывал Тимофей. Под Барселоной или на южном побережье, в Андалузии? В Малаге или в Уэльве? Или, быть может, на Майорке?

— Да я, дядь Кость, точно не помню… вроде под Барселоной… а вроде в этой… как ее?.. Короче, забыл я. Мы там на море жили, купались с утра до вечера, дискотека и всё… Теть Люсь, супцу добавьте! Только полполовничка, чтобы для котлеток место осталось… Еще у этих испанцев свинина на углях страшно вкусная, корочка такая хрустит… но такого грибного супа у них точно нет! Вы, теть Люсь, гигант!

— Да, Люсечка, потрясающе вкусно. — Костя с благодарной улыбкой на мгновение ласково коснулся ее руки и, снова повернувшись к Тимке, попытался перевести разговор на высокое, рассказать об архитектурных шедеврах Флоренции…

— В Италии вообще здорово! — охотно подхватил жующий котлету Тимка. — Что мне в Италии больше всего нравится — это выпечка. Утром спустишься в ресторан, аромат такой ванильный… м-м-м!.. даже слюнки текут! И торты у них суперские! Легкие такие… Кусочков пять разных на пробу слопаешь — и за добавкой! Но пицца мне в Турции даже больше понравилась… У турок тесто такое мягкое…

Посмеиваясь про себя, Люся грызла морковку, время от времени ловила на себе Костин взгляд, полный возмущения: что же это за родители?! Почему они не знакомят ребенка с произведениями искусства? — и так же незаметно для Тимки нейтрально пожимала в ответ плечами: кто их знает? В принципе, в этом вопросе она была солидарна с Костей, просто не хотела распалять его так называемые отцовские чувства, так же как категорически не желала подмечать вместе с ним «отцовские» черты. За семейным ужином он каждый раз изводил ее этим тайным, немым разговором. «Смотри, — говорили его счастливые, ясные глаза, — как Тимка любит то-то или то-то. Как я». — «И что из этого? — с нараставшим раздражением округляла она глаза. — Я это тоже ой как люблю! А не трескаю за обе щеки вместе с вами только из соображений диеты».

Иногда они ссорились глазами, она вставала из-за стола и под благовидным предлогом — пора навестить Филимошу — уходила в спальню, чтобы пообниматься с уютным, пушистым существом, снимающим стресс, и, уткнувшись в него носом, пожаловаться: «Если б ты знал, Филька, как мне все это надоело!.. Не обижайся, дружище, но после ужина я поеду домой».

Сегодня они не ссорились: когда Костя задал ей свой немой сакраментальный вопрос, она сделала вид, что расценила его взгляд как сигнал, чтобы подложить Тимке горошка в белом соусе.

— Спасибо, теть Люсь, — благодарно кивнул Тимофей и снова взялся за вилку. Каким-то очень знакомым движением… Костиным!

Надо же! — во второй раз за сегодняшний день поразилась Люся. Как же она не замечала этого раньше? Кисти рук, пальцы, форма Тимкиных ногтей были Костиными, и держал он вилку и нож точно так же, как это делал Костя: чуть прямее, чем положено… Нет, не может быть, остановила она себя, испугавшись, что заразилась Костиным безумством, однако, сама того не желая, снова скосила глаза на Тимкины пальцы, которые будто магнит притягивали ее внимание. Убедившись, что не галлюцинирует, она задала себе вполне резонный вопрос: а почему бы, собственно, и нет? Только потому, что Тимка представляет собой совершенно иной тип — смугло-южнорусский, вихрасто-кубанский или ростовский, — нежели русак Костя? Но известно же, что мальчишка — копия матери… А в кого же он тогда такой хохотун и болтун? Помнится, его мамашка когда-то покорила сердце стеснительного студента именно своим выразительным молчанием. Вместе с тем, если предположить, что Ляля оказалась как две капли воды похожей на свою прабабку Михальцеву, которую не видела никогда в жизни, то и Тимофей вполне мог унаследовать веселый нрав кого-нибудь из предков. Скажем, двоюродной бабушки — разговорчивой Маргариты Кирилловны. Это сейчас, с возрастом, у Маргоши глаза часто бывают на мокром месте, а в юности, говорят, большей егозы и стрекотухи, чем Маргошка, свет не видывал. Хлебом не корми, только дай поболтать да похохотать…

— О чем таком интересном ты задумалась, что совершенно забыла о нас? — заставил ее встрепенуться вкрадчивый Костин баритон возле самого уха, и она растерялась так, как будто ее поймали с поличным. К счастью, на помощь пришел Тимка:

— Теть Люсь, а можно еще компотику? Капельку?

— Капельку? Можно, — обрадовалась она возможности пошутить. Капнула в его уже дважды опустошенный стакан одну лишь капельку, как Гундарева в фильме «Подранки», и в ответ на обиженно-изумленную физиономию с ехидством укорила мальчишку: — Эх, Тимофей, темный ты человек! Не знаешь советской кинематографической классики… На, на, держи свой компотик. Но на этом, господа хорошие, завязываем с чревоугодием, собираем со стола и переходим к химии.

После третьего стакана насыщенного, сладкого компота из мороженых фруктов Тимка объявил, что объелся до обморока, и, прерывисто дыша, как спринтер на финише, завалился с мобильником на диван. Поразвлекался, нажимая на кнопочки, а потом, как услышала Люся из кухни, позвонил матери — бодренько, по-деловому: «Ага, я!.. У дяди Кости, конечно!.. Да, занимаемся. Вовсю. Устал даже. Думаю, может, по такому случаю я останусь здесь ночевать?.. Можно?.. Спасибо, мам!»

Всякий раз, когда он разговаривал с матерью, Люся не могла избавиться от ощущения, что Виктория здесь, рядом. Сегодня же, когда расплывчатый образ докторицы в белом халате трансформировался, сделался куда более отчетливым, живым, реальным, а главное, выяснилось, что Викторию с Костей крепко связывает не только прошлое, но и настоящее — Тимка, это ощущение стало особенно тягостным, просто невыносимым.

Осуждающий Куркиных за неприобщение ребенка к мировой культуре, Костя почему-то не озадачивался тем, что парня уже давно пора приобщать к культуре общежития: вместо того чтобы мобилизовать обжору, которому очень полезно было бы подрастрястись, Костя таскал на кухню грязную посуду сам. Чуть ли не бегом. Так ему не терпелось перейти к химии. Еще бы, столько готовился! Побоку любовь-морковь, Костенька теперь все будние вечера посвящает штудированию школьных учебников и методичек по сдаче этого треклятого ЕГЭ. Позвонишь ему — он витает в облаках. Опомнится, обрадуется, ласково помурлычет и вдруг резко, без перехода, снова о том же: «Знаешь, Люсечка, я убежден, что, если взрослый человек поставит себе задачу обучить ребенка чему бы то ни было, пусть даже китайскому языку, он сделает это лучше любого равнодушного профи!» Голос радостный, первооткрывательский. Ни дать ни взять Дмитрий Иваныч Менделеев, открывший по утрянке периодический закон. Молодец, конечно, спору нет, однако и кайфа от разговора с ним тоже нет…

— Кость, задержись на минутку. Ну не беги ты, умоляю! Мне нужно сказать тебе кое-что.

Спина в домашней клетчатой ковбойке застыла в дверном проеме, распрямилась, и суетливый половой с полотенцем через руку наконец-то превратился в нормального мужика, способного и обнять, и пощекотать щеку любимой женщины сексуально колючей бородкой, и со значением заглянуть в глаза:

— Надеюсь, ты не покинешь нас сегодня?

— Покину… — шепнула она в целующие ее украдкой губы: при Тимке негоже придаваться нежностям. В объятиях милого Котика-братика желание уехать сразу сменилось желанием остаться, но, как только он отступил на шаг, это желание пропало. — Извини, я поеду. У меня дома гора не сделанной к понедельнику работы, а кроме того… мне неловко ночевать у тебя, когда… — Чтобы не противопоставлять себя Тимке, она не стала говорить «когда здесь Тимофей», сказала: — Когда мы не одни. Тебе и самому, я знаю, неловко. Ведь правда?

— В общем, да, — признался он с виноватой улыбкой, снова обнял на секунду — в благодарность за понимание — и понесся химичить.

— Кость, не забудь покормить Филимошу! И кинь в стиралку Тимкины джинсы! — с раздражением крикнула она, прямо как жена с двадцатилетним стажем, и, услышав уже совсем безучастное, лишь бы отвязаться: «Да-да, конечно», — почувствовала, как к горлу снова подступают слезы: еще три месяца назад Костя ни за что не отпустил бы ее домой в субботу вечером.

На улице шел снег. Не тот колючий, противный мартовский снежок, гонимый северным ветром, который утром на открытом пространстве возле «Ашана» закручивал веретеном метели, а невиданный, сказочной красоты снегопад. Тихий, мягкий и такой густой, что в двух шагах не различишь ничего, кроме далеких тусклых огней, внезапной вспышкой разрезающих пушистую белую пелену и тут же исчезающих в ней.

Навевающий поэтические строки и совершенно чуждый прозаическому городскому бытию, волшебный снегопад парализовал все движение. Проспект Мира встал намертво.

В автобусе, набитом под завязку замерзшим людом, не желавшим рисковать, дожидаясь следующего, который мог приползти через час, было неароматно-душно от таявшего на шерстяных пальто и шубах снега. Ничуть не лучше, чем в летнюю жару, когда воздух в транспорте пропитан запахом пота непромытых мужиков, упорно игнорирующих везде и всюду рекламируемые дезодоранты.

Устав брезгливо морщиться, Люся вышла на две остановки раньше и пошла пешком: все быстрее, чем на этой проклятой колымаге. Между прочим, уже опасно накренившейся набок.

Автобус она, конечно, не перегнала, а в подъезд вошла большим сугробом, и, как ни трясла возле лифта сырую от снега шубу, та, хоть плачь, никак не хотела возвращаться в прежнее состояние роскошной норки темно-медового цвета. Драная кошка, и все тут! Из попытки разгладить ладонью клокастый, неузнаваемо тяжелый мокрый мех ни черта не вышло, и от отчаяния Люся даже всхлипнула: ведь такой красивой и дорогой шубы у нее не будет уже никогда! Откуда? Только Лялечка, да и то во времена оны, могла сделать ей такой царский подарок. Причем сделать с легкостью, словно ей это ничего не стоило, тем самым освобождая от необходимости рассыпаться в бесконечных благодарностях.

— На, мать, забери ее, ради бога! Меня эта шуба страшно увеличивает. Представляешь, позарилась на пятидесятипроцентную скидку и купила на размер больше… Ладно, мать, забей! Подумаешь, три тысячи евро. Все равно я на ней уже поставила крест, когда эти сволочи в «Аэрофлоте» потеряли мой багаж.

На самом деле и это великолепное, невесомое норковое манто, небрежным жестом брошенное прямо в руки, и все остальное Ляля всегда дарила от души, просто манера у нее была такая — жутко независимая.

И вот везучая шубка, не потерявшаяся и не украденная, по счастливой случайности оставленная прошлой весной в Ростокине и избежавшая пламени пожара, теперь из-за волшебного снегопада превратилась бог знает во что. Так обидно! Главное, куда было спешить? В этот вонючий мусоропроводный дом, населенный нынче не пойми кем? Ни одной более или менее приличной или хотя бы знакомой физиономии здесь уже не встретишь, зато грязи и всякой гадости — полным-полно!

«Ничего у меня теперь уже не будет! Ни другой шубы, ни другого дома, ни другой квартиры!» — продолжала по-мазохистки изводить себя Люся, открывая дверь в мрачную тишину, в четыре стены, в одиночество. Обычно утешающий аргумент — у многих и такого жилья нет, тысячи людей сидят друг у друга на голове — сегодня не утешил: эти тысячи не привыкли, как она, к простору и комфорту, им легче смириться со своим убогим существованием.

Изматывающее чувство жалости к себе, никому, в сущности, после смерти матери не нужной, перешло в неудержимые слезы на высокой Нюшиной кровати, уже давно не пугавшей своим покойницким прошлым. Чего теперь бояться? Ничего страшнее пережитого прошлой осенью быть уже не может. Когда-то она осуждала Нюшу, способную безмятежно похрапывать на постели самоубийцы. Как можно? Какая душевная тупость! А когда поумнела, поняла: если человек пережил войну, голод, потерю близких и, совершенно обездоленный, остался один как перст в огромном и жестоком мире, то о какой его душевной тонкости или тупости можно рассуждать? Тут бы как-нибудь выжить, приспособиться, отложить хоть копеечку на черный день. К слову сказать, грядущий черный день страшил не одну только Нюшу, а целое поколение простых людей, перенесших за свой век столько страданий, что поверить в безоблачное завтра они уже не могли. Да и следующее поколение, кроме тех, кто нахапал на три жизни вперед, тоже не особенно рассчитывает на безоблачность.

Кровать, кстати, оказалась очень даже удобной. Нюша вообще обустраивала свой быт не по принципу красоты, а исходя исключительно из соображений удобства, и в этом была своя сермяжная правда. Вот где бы, например, сейчас сушилась мокрая насквозь шуба, если бы не веревка, протянутая на кухне под потолком? Сколько раз Люся покушалась на эту неэстетичную веревку, а веревочка-то, видишь, как пригодилась.

Время от времени она покушалась то на одно, то на другое, но горячее стремление к переменам, к эстетике быта неизменно наталкивалось на плутоватый материнский вопрос: «А деньги-то у тебе на ентот шкап (диван, стол, неважно) есть или как?» Денег, естественно, не было.

Свободных денег — так, чтобы поменять мебель, сантехнику, сделать основательный ремонт, — не было никогда. Денежки чуть-чуть водились при Марке, но, увы, недолго музыка играла, а после, лет на двадцать — опять нищета. Безбедная пора началась в Счастливом, но сопровождалось это благоденствие таким количеством забот и хлопот, что до ростокинской квартиры все никак не доходили руки. Даже как следует прибраться, и то было некогда. Так и оставался Нюшин дом брошенным, запущенным, оплетенным по углам серой паутиной с дохлыми мухами — до того дня, когда наутро после ее смерти Люся вернулась в Ростокино.

Бросив чемоданы с наспех похватанными на даче вещами, она огляделась и с остервенением взялась за уборку. Честно сказать, руководило ею не столько отвращение к грязи и беспорядку, сколько желание занять себя, страх перед возможной депрессией. Вроде той, после измены Марка, из которой она когда-то еле-еле выбралась. Не понятно лишь, откуда у нее силы взялись, чтобы драить квартиру после бессонной ночи?

Ладно бы только бессонной. Врагу не пожелаешь такой ночки: слезы в четыре ручья, Лялькина непрекращавшаяся истерика с яростными угрозами в адрес Ростислава, стремительно-опасное — в темноте, под проливным дождем — возвращение на машине с обезумевшей Лялькой за рулем из больницы на дачу, судорожные сборы и спешный отъезд в город, прочь от ненавистных Кашириных: «Попадутся под руку — убью!»

В Ростокино они приехали, когда уже светало. Ляля с каменным лицом выставила из багажника вещи, прошептала, не поднимая глаз: «Прости, мне надо побыть одной. Я позвоню», — хлопнула дверцей и умчалась на Чистопрудный на все той же сумасшедшей скорости. Позвонила девочка часов в одиннадцать утра — спокойная, деловая, полностью готовая к бабушкиным похоронам. Ей бы не артисткой быть, а премьер-министром!

— Мам, сообщаю тебе, что я уже обо всем договорилась. Бабушкины похороны будут тридцатого, в час дня. По высшему разряду, на очень приличном кладбище. Записывай…

— Ой, Лялечка, мы же с тобой впопыхах забыли бабушкины вещи! — вдруг вспомнила Люся. — Если тебе тяжело видеть каширинские рожи, — повторила она вчерашнее выражение, не единожды произнесенное дочерью и со слезами, и в ярости, — давай я сегодня съезжу своим ходом и заберу?

— Нет! Ни за что! Я не разрешаю! — по-вчерашнему истерично закричала Ляля, однако быстро взяла себя в руки. — Неважно, мам. Бабушке ее вещи уже не нужны. Заберем как-нибудь после. Я свои шмотки тоже не все забрала… Ты, мам, не волнуйся, пожалуйста, и не плачь, — неожиданно сказала она с такой незнакомой теплой ноткой, что Люся тут же и разрыдалась.

Поехать на дачу за вещами как-нибудь после им так и не пришлось. Сначала были Нюшины похороны, потом девятый день, потом Ляля улетела на съемки в Одессу. Вернулась она десятого, а одиннадцатого среди ночи Люсю разбудил звонок Кузьмича: «Люсиночка, ваша дача горит!»

Когда Ляля примчалась в Счастливый, все было кончено: гора пепла, обугленный фундамент, две отъезжающие «скорые» — одна в морг, другая в реанимацию — и обезумевший от страха Кузьмич, чью дачу, опасно близкую к каширинской, пожарные, слава богу, успели отстоять. Только забор обгорел. Как рассказала Ляля, несчастного Кузьмича трясло, будто в тропической лихорадке, он плакал и, вытирая рукавом слезы и сопли, жалобно повторял: «Сволочь пьяная… пьяная сволочь…» — из чего она заключила, что виновником пожара был Ростислав. Ничего толком сосед объяснить не мог — он был в шоковом состоянии. Ляля затолкала его в машину и повезла в госпиталь.

— Хорошо, мам, что я не захватила тебя с собой на дачу, — в довершение сказала она с горькой усмешкой. — Зрелище было не для слабонервных. Я-то теперь не усну, а ты бы вообще на всю жизнь сон потеряла.

Впоследствии образовалось много версий случившегося — незагашенный окурок, невыключенная газовая конфорка, вылетевшая из камина искра, но каждая начиналась со слов: «в пьяном виде», «по пьяни», «в состоянии сильного алкогольного опьянения».

Главный свидетель Кузьмич, уже полностью очухавшийся к похоронам Зинаиды Аркадьевны (произнести «к захоронению ее останков» ни у кого не поворачивался язык), считал, что пожар занялся от свечки.

— Не иначе, Люсиночка, пробки у них вышибло, — словоохотливо нашептывал он в похоронном автобусе. — А они ничего лучше не придумали, как свечки кругом позажигать. Хотя, конечно, может, и растерялись в темноте. Ростислав-то ваш, известное дело, мужик совсем безрукий, да еще и привык за столько лет, что вы за него все чините. Небось не знал даже, где эти самые пробки искать. Про покойницу и говорить нечего, куда ей было в электричестве копаться!.. В общем, с вечера свет у них в окнах был такой слабый, еле-еле, не как от лампочки. К ночи погасло вроде. Смотрю, темнота, только на террасе чуть теплится. Видать, упала потом та свечка на террасе, и пошло-поехало! А Ростислав храпит себе, пьяный в стельку, понятно, что ничего не замечает. В полной отключке… Вы, Люсиночка, как съехали отсюда, он сразу и запил, как лошадь. От забора к забору его швыряло. Зинаида, кажись, с горя слегла. Ни разу я ее с той поры на улице не видал.

Никого, кроме Ростислава, он, естественно, не хотел обвинить, однако выходило так, что в произошедшем пожаре, в гибели Зинаиды Аркадьевны были виноваты те, кто бросил безруких, беспомощных Кашириных на произвол судьбы.

— Покойница, сдается мне, лекарств снотворных с вечера напилась, — продолжал тарахтеть Кузьмич на скользкой кладбищенской дорожке, запорошенной первым снегом, предупредительно поддерживая Люсю под локоть. — Во сне горемычная и померла. А иначе чего бы ей на улицу не выскочить? От ее спальной до крыльца, считай, совсем ничего. Метров двадцать — двадцать пять. Ростислав вон со второго этажа сумел выбраться. Несмотря что пьяный был…

Люсе очень хотелось бы поверить, что смерть Зинаиды была легкой, во сне, однако она знала характер своей сватьи куда лучше, чем Кузьмич. Зинаида просто не могла выскочить на улицу. Да что говорить! Эта несчастная курица — прости, Господи! — терялась в любой мало-мальски нестандартной ситуации, пасовала перед самыми ничтожными трудностями, а тут — огонь, дым, треск. Разбуженная шумом пожара, сватья пометалась-пометалась в густом едком дыму и, в панике обезножев от страха, сдалась. Слабой, безвольной, нерешительной, ей проще было задохнуться, сгореть, чем сопротивляться огненной стихии. Забилась куда-нибудь в угол, подальше от жгучих языков пламени, и заскулила, призывая на помощь Ростислава. А может быть, позабыв, что они с Ростиславом на даче теперь только вдвоем, по привычке с возмущением закудахтала: «Людмила Сергеевна! Где же вы? Людмила Сергеевна! Людми…»

Хватит об этом! В психушку захотелось? Все виноваты, не ты одна, остановила себя Люся и, застонав, обхватила голову руками: еще чуть-чуть, и голова раскололась бы, как переспелый арбуз. Недавно изобретенный метод аутотренинга — ласковые, утешающие поглаживания себя любимой, по плечу: «Ты хорошая, ты милая, не плачь, ты не виновата. Во всем виноват Ростислав, и больше никто…» — тоже не дал желаемого результата. Чтобы отвлечься от удушающих мыслей, пришлось встать с кровати и включить телевизор.

Раньше плясали, хороводы водили, нынче все кому не лень поют. И всё те же на манеже. Одной и той же шайкой справляют друг другу юбилеи. В бесконечном юбилейном калейдоскопе славные «шестьдесят» мгновенно сменяются еще более славными «шестьдесят пять», а чуть отвлечешься от экрана — ба! — гению-то уже семьдесят! Кроме «гений», других эпитетов нет. Сегодня гений Паша, завтра будет Саша. Или Маша. Ишь как заходятся от восторга!

По «Культуре» на сей раз шла какая-то черно-белая американская муть. Хрень, как говорит Тимка.

Шубка на плечиках, зацепленных за веревку, тем временем, вот радость, слегка распушилась. Вернувшись на кровать с еще одним испробованным вариантом отвлечения от тяжелых мыслей — каталогом по дизайну интерьеров, который завалялся со времен ремонта на Чистопрудном, — Люся нашла раздел «Кухни». Интерес был чисто теоретический, поскольку ассортимент предназначался лишь для баловней судьбы, а кроме того, слишком живы были воспоминания о том, как целых полтора года она со скандалом выбивала выбранную Лялькой итальянскую кремовую кухню в магазине на Петровке. Ох, как же поначалу там облизывали потенциальную покупательницу, не знали, куда ее лучше посадить и чем напоить — чай, кофе? — разливались соловьем! Пока не получили деньги. А с той минуты больше в упор не видели. Изворачивались по телефону, врали в лицо, женились, рожали, увольнялись и растворялись в пространстве, так что вроде и спрашивать уже не с кого. Наконец, прокрутив чужие денежки с большой для себя пользой, объявили тоном представителя фирмы, работающей как часы: «Ваша кухня готова. Едет». Ехала кремовая кухня от Италии до России четыре месяца. Суворовский солдат пешком быстрее доходил. Короче, двадцать раз подумаешь, прежде чем заняться обновлением интерьера.

Никаких еврокухонь со встроенной техникой она, естественно, позволить себе не могла, но ремонт, как ни крути, сделать бы следовало. Черного кобеля не отмоешь добела. Только вот рука никак не поднималась крушить материнский дом на материнские же деньги. За последние, сытые годы у Нюши на книжке скопилось что-то около двухсот тысяч пенсионных. Гордая Ляля, которой, по-видимому, невыносимо тяжело было смириться с мыслью, что она уже не может играть роль всеобщей благодетельницы, категорически отказалась взять их. Сказала, глядя в сторону:

— Оставь себе. Меня двести тысяч уже не спасут. В принципе, это вообще не деньги.

Ну это как сказать! Для Люси это были очень большие деньги, но если затеваться с ремонтом, то на двести тысяч при современных ценах и правда особенно не разгуляешься.

И хорошо, что не разгуляешься! Делать что-либо, суетиться не хотелось совершенно, и никакого желания перемен она в себе давно не ощущала. Если б кто-нибудь спросил ее сейчас: а чего ты хочешь? — она ответила бы словами всем известной песни: «уколоться и забыться»… Насчет «уколоться» она, конечно, загнула, а вот граммов сто коньячку для расслабухи выпила бы с большим удовольствием.

Выпить, увы, было не с кем. Даже потрепаться по телефону, отвести душу, и то было не с кем. Костя окончательно погряз в химии, а лучшая подруга, главный по жизни собутыльник, в один прекрасный (вернее, ужасный) день превратилась в бывшую лучшую подругу.

Время шло, а рана от ссоры с Нонкой не затягивалась никак, но пересилить себя и позвонить ей еще раз казалось унизительным. Да и результат вряд ли мог быть позитивным. Либо нарвешься на ледяное равнодушие, как при последней встрече на Смоленской, когда, молча протянув вновь отксеренные для Ляли документы Михальцевой, Нонка повернулась и ушла, либо получишь еще один хамский выговор. Хотя вина за их нелепую, идиотскую ссору целиком лежала на Нонке и обрушиваться с обвинениями следовало бы не ей, а Люсе. Ведь в самый тяжелый для нее момент Заболоцкая повела себя как претенциозная, эгоистичная, безжалостная дура.

Сбрендила она, что ли? Совсем из мозгов вытряхнулась на старости лет? Или, наоборот, впала в детство? В детстве Нонка была невероятно обидчивой — чуть что, сразу окрысится, встанет в позу. А во времена выпендрежной телевизионной молодости и того хуже. Чтобы не поссориться с ней, требовалась немалая выдержка. С возрастом амбиций, претензий на исключительность несколько поубавилось — жизнь лихо пообломала Нонку, и их общение стало куда более приятным, без напряга. Случались, конечно, размолвки, но если к человеку по-настоящему хорошо относишься, простить его пара пустяков: ладно, фиг с ним! Есть из-за чего ссориться! Мало ли кто кому чего не так сказал или не так посмотрел? Не со зла ведь. Точно не со зла.

Так почему же Нонка не захотела простить ее, причем при таких обстоятельствах, когда простительно очень многое?

Вывод напрашивался малоприятный: похоже, их многолетняя дружба была односторонней, построенной по тому же принципу, что и любовь: один любит, а другой позволяет себя любить. В противном случае Нонка обязательно нашла бы оправдание тому, что показалось ей обидным, и отзвонила бы как ни в чем не бывало.

Сама-то Люся ведь именно так и поступила. Оскорбленная до глубины души поведением лучшей подруги — такой выкинула фортель, что просто ни в какие ворота! — она подумала-подумала и, решив, что у Заболоцкой, должно быть, крыша поехала на фоне климакса, переборола себя, дала этой чуме сутки, чтобы опомниться, и на следующий день после похорон Нюши позвонила на Арбат. И что же? Бесчувственная и упрямая, как ослица, Заболоцкая вместо слов сострадания и утешения обрушила на нее нескончаемый поток обвинений в предательстве, лживости, лицемерии, перемежаемых ненормативной лексикой. Не слушая возражений, Нонка орала и отчитывала ее с таким высокомерием, как будто Люся все еще была маленькой девочкой из предместья, сильно уступающей в умственном развитии подружке из образованной московской семьи.

Когда глухая к ее аргументам Заболоцкая в тысячный раз выкрикнула: «Идиотка, нет, ты скажи, как ты могла так меня подставить?!» — Люся не выдержала:

— Сама ты идиотка! — и бросила трубку.

Бросила и тут же пожалела об этом: ведь Нонка была единственным человеком, кого она смогла позвать на похороны матери.

А кого еще? Если не считать Кашириных, о которых Ляля по понятным причинам и слышать не хотела (кто мог тогда знать, что случится через две недели?), никаких родственников у них не было — ни близких, ни дальних. Звонить соседям с дачи — Кузьмичу, бабушкиным подружкам по гулянью — Ляля тоже не велела: мол, дойдет до Кашириных, когда и где хоронят бабушку, и «эти твари» обязательно явятся. Соседки по ростокинскому дому, с которыми Нюша когда-то водила дружбу, давно померли или переехали. Звать на похороны баб с работы, Алину с Элеонорой, казалось неуместным: с Нюшей они не знакомы и, значит, будут сторонними наблюдательницами, вынужденными изображать скорбь. Кому нужна эта фальшивая скорбь? Насчет Кости, который выразил готовность помочь, Люся долго сомневалась и все-таки решила: ни к чему. Присутствие на похоронах само по себе не большая радость, а тут еще все будут спрашивать шепотком за его спиной: это что за мужик приперся?

Прикинув и так, и этак, она впала в полное отчаяние: неужели провожать Нюшу в последний путь придется втроем — лишь с Лялей и Нонкой? Близкие слезы вновь сделали мутным только что вымытое до прозрачности окно и лились до позднего вечера того первого в жизни, невыносимо горького и одинокого без матери дня.

Вернувшаяся к ночи со студии Ляля посмотрела на нее как на ненормальную.

— Мать, ты извини, но чего-то ты совсем того… Ты, может, забыла, что твоя дочь — известная актриса, публичная персона? Уверяю тебя, желающих проститься с моей бабушкой, выразить мне… прости, нам с тобой… соболезнования будет более чем достаточно. — Еле живая, девочка упала на кровать и с выражением муки на лице принялась массировать пальцами виски. — Башка трещит… Кстати, приготовься к тому, что могут слететься журналюги с камерами. От этого воронья никуда не спрячешься… Да, вот еще что. Если спросят, почему нет Ростислава, говори всем, что у Зинаиды плохо с сердцем, и он вынужден был остаться с ней. Собственно, больше от тебя ничего не требуется. Остальное я беру на себя… Иди, я покемарю немного.

Всего лишь пятиминутный отдых с закрытыми глазами — и заглянувшая на кухню Ляля выглядела уже бодренькой и свежей. Вот что значит молодость!

— Дай чего-нибудь поклевать, — сказала она, как обычно после возвращения со съемок. — Кажется, я ничего не ела со вчерашнего утра. Поэтому, наверное, и башка такая чугунная. Рулю сейчас и думаю: ну почему я вчера не попробовала бабушкины оладьи?

— И я тоже… и теперь мы их уже никогда не попробуем, — борясь со слезами, проговорила Люся, подавая дочери ее всегдашний ужин — салат с сельдереем и сваренную на пару рыбу. Но все-таки не выдержала, всхлипнула.

— Мам, да не волнуйся ты! У бабушки будут достойные похороны.

К широким гранитным ступеням, ведущим ко входу на небольшое, привилегированное кладбище, подъезжали новенькие блестящие машины, и на обсаженную траурными голубыми елями площадку, залитую последним сентябрьским солнцем, выходили телевизионщики и киношники: эту публику можно сразу отличить от представителей других профессий — более скучных и менее денежных. Кто-то из Лялиных коллег, друзей и знакомых был легко узнаваем по кино— и телеэкрану, по рекламным роликам и журнальным обложкам, кого-то Люся знала лично, даже помнила по именам — когда-то они приезжали в гости на дачу.

В первое время после восстановления каширинской дачи Лялька обожала принимать гостей, с восторгом осматривавших ее роскошный дом и огромный ухоженный сад, пестревший всеми красками лета. Почти каждый выходной на лужайке среди цветов валялись девчонки в бикини, с удовольствием демонстрируя свои стройные тела оживленным, говорливым мужичкам, жарившим неподалеку шашлыки. Вечером вся компания традиционно собиралась на террасе за самоваром. Пили чай или что-нибудь покрепче и наперебой расхваливали Нюшины пирожки. Получив свою минуту славы, Нюша долго светилась от гордости. После отъезда гостей скрупулезно подсчитывала остатки, чтобы к следующему сборищу напечь побольше с капустой или, наоборот, с мясом: «Глянь, с мясом-то нынче лучше съели». К великому ее огорчению, любимой внучке, становившейся день ото дня все более деловой, через год-другой «вся эта свистопляска осточертела», и с тех пор гости наведывались на дачу все реже…

Знакомые и незнакомые люди подходили к Люсе и к неразлучной с ней, крепко державшей ее под руку Нонке, которую, очевидно, принимали за близкую родственницу покойной, и сдержанно, без ложной патетики, выражали свое глубокое соболезнование. Выскочившие из черного джипа две телекрасотки, давние Лялькины подружки по театральному училищу, кинулись к Люсе как к родной. Вспомнили милые девочки и замечательные пирожки Анны Григорьевны, и фантастические закаты над озером, и незабываемые чайные посиделки на террасе.

— Ах, какие мы все тогда были счастливые в вашем Счастливом! — с печальной улыбкой сказала тоненькая Тонечка, и Люся поверила в искренность этой очень успешной девушки, вкалывавшей как раб на галерах и, судя по невероятно узкой талии в стильном черном плаще с широким лаковым поясом, давно забывшей вкус пирогов и шашлыков.

Мало-помалу терзавшее душу ощущение фальши от тусовочных похорон, когда простую деревенскую женщину, разнорабочую на железной дороге, провожают в последний путь составом как для прощания с народной артисткой республики, заслуженной деятельницей искусств, постепенно исчезло. Даже до предела напряженная среди шикарного медийного бомонда Заболоцкая слегка расслабилась, перестала жаться, шепнула:

— Что-то я, Люськ, не рассчитала, думала, будет холодно.

Запихав в сумку темный платок, стянутый с головы, Нонка расстегнула молнию на стеганой куртке с капюшоном, махнула расческой по волосам, и из бедной родственницы покойной, приехавшей из далекой глубинки, превратилась в интеллигентную московскую тетку, сотрудницу бюджетного учреждения культуры.

Без десяти час собрались почти все приглашенные Лялей коллеги и знакомые — человек пятнадцать. Ждали только Танечку Кирееву, еще одну Лялину подружку по училищу, которая ехала прямо с «Мосфильма». Эта хорошенькая, общительная девочка всегда вызывала у Люси симпатию, теперь же, после ее интересных, запоминающихся ролей в настоящем кино, к симпатии добавилось еще и уважение: редкий случай, чтобы молодая актриса не разменивалась на всякую лабуду. Правда, Ляля говорила: «Легко Таньке не размениваться, когда у нее муж миллионер», — но, скорее всего, пренебрежительным фырканьем она маскировала элементарную зависть к чужому серьезному успеху. Уж кто-кто, а Лялька, профессионалка и совсем не дурочка, прекрасно могла отличить подлинное от заведомой халтуры.

Не успела Ляля рассерженно сказать: «Ждем Таньку еще две минуты, и уходим!» — как из-за поворота вынырнули одна за другой две машины. Из затормозившего такси показались длинные стройные ножки в высоких сапогах, а из «лексуса» спустя минуту вышел солидный темноволосый мужчина с огромным букетом.

Как истинная звезда, представ перед публикой в самый последний момент, весь с головы до ног в черном, лишь ослепительно-белый шарф поверх пальто, «маэстро» добился ожидаемого эффекта — все взгляды устремились к нему.

— Папочка, дорогой, ты все-таки приехал! — радостно воскликнула Ляля и, чмокнув на бегу подругу: — Привет, Тань! — бросилась ему навстречу.

Люся до того оторопела от неожиданного появления Марка, что никак не отреагировала на Нонкино бормотание: «Я отойду покурю».

Расцеловавшись с дочерью и брезгливо увернувшись от назойливого парня с фотокамерой, Марк огляделся и быстро взбежал вверх по ступеням.

— Здравствуй, Лю, извини, что опоздал. Самолет приземлился только час назад, — проговорил он задыхаясь и склонился к ее руке. — Мне так жалко Нюшу! Честное слово…

— Спасибо, что приехал. — А что еще она должна была сказать?

Когда Марк поднял седеющую с макушки голову, его лицо с резко обозначившимися на солнце морщинами выражало непритворное сострадание. Букет в его руках был из любимых Нюшиных темно-красных роз. В порыве нахлынувшей благодарности Люся уткнулась лбом в черное пальто, услышала ласковый шепот утешения и расплакалась: вот и жизнь прошла!

— Пап, мам, идемте же наконец! — нетерпеливо крикнула им Ляля, тем самым прервав их короткое, по-настоящему родственное единение.

— Не плачь, Лю, что же делать? Все мы смертны, — еле слышно пробормотал Марк срывающимся голосом, взял ее под руку, и только тут она сообразила, что Заболоцкой, которая недавно висела у нее на руке, рядом нет.

Нонку ждали, звали, искали. Мобильник этой рассеянной с улицы Бассейной, как часто случалось, был отключен, и перепуганная всерьез Люся помчалась в кладбищенский туалет: вдруг Нонке стало плохо? Живот прихватило или еще что-то?.. Никого.

В траурном зале, вместо того чтобы проникнуться трагическим моментом прощания с матерью, прощания навсегда, Люся все время нервно оглядывалась на двери. Возле могилы шарила по кладбищу безумным взглядом. Бросила горсть земли на гроб и в изнеможении прислонилась к Марку.

— Как ты думаешь, с Нонной не могло случиться что-нибудь ужасное?

— Успокойся, Лю, — шепнул он в ответ. — Скорее всего, она уже давно дома. Твоя подруга Заболоцкая всегда была довольно-таки взбалмошной, экзальтированной особой.

Его замечание поразило: неужели он еще помнит Нонкину фамилию? — и вместе с тем сразу же навело на мысль, что та сбежала из-за Марка.

Больше Люся уже не озиралась по сторонам, но, возвращаясь к машине под руку с Марком позади деловой, торопливой молодежи, все равно думала о Заболоцкой, теперь уже переполненная возмущением: как можно сбежать с похорон? Бросить подругу в такой тяжелый день? Какая же она все-таки эгоистка! Старая психопатка! Изображает из себя супернезависимую личность, с гордым видом заявляет, что ей абсолютно по барабану, как она выглядит и сколько весит, а стоило появиться Марку, и она, как самая примитивная баба, в панике пустилась в бега. Испугалась, что он узнает в толстой, неухоженной тетке с редкими желтыми зубами свою юную пассию с Центрального телевидения.

Поначалу не укладывающееся в голове поведение Заболоцкой могло иметь еще и иную, не только чисто бабскую мотивацию. Страшно принципиальная и нетерпимая, поскольку ей, одинокой, нетрудно себе это позволить, она могла взбеситься из-за того, что «Люська» с ходу не послала «подонка» Марка куда подальше, не затолкала его вместе с букетом обратно в «лексус» и не помчалась вдогонку за лучшей подругой… Еще чего! Не хватало только в угоду Заболоцкой устраивать скандал на похоронах матери. На глазах у Лялькиных коллег и под прицелом камеры. И вообще, как можно послать человека, который бросил все свои дела, а дел у него, надо думать, навалом, и прилетел, чтобы разделить их с Лялей горе, поддержать в трудную минуту?

Марк галантно распахнул дверцу машины, и Люся опустила глаза, чтобы не выдать свои неожиданные, несвоевременные женские мысли: если кому-то возраст и пошел на пользу, так это Марку. То ли раньше глаза ей застилала ненависть, то ли ему так шел его черный наряд, но сегодня он смотрелся потрясающе. Смазливый принц с годами превратился в красавца-короля, мужчину той редкой благородной внешности, что почти не встречается на российских просторах, где всю приличную публику давно загнали за Можай.

Усевшись на заднем сиденье королевского «лексуса», она со вздохом покачала головой: кто бы мог подумать, что ее безумный, изначально обреченный на крах роман с артистом М.С. Крыловым получит столь цивилизованное продолжение?

По крайней мере, со стороны — что очень немаловажно для брошенной женщины — их отношения с Марком выглядели исключительно цивилизованно. И на похоронах, и на поминках, устроенных Лялей в отдельном кабинете тихого элитного ресторана на Остоженке, Марк вел себя как бывший муж, который испытывает к экс-жене самые теплые, дружеские чувства. Но больше всего подкупило его подчеркнуто уважительное на публике отношение к Нюше, которую он, ни разу не сбившись, почтительно называл Анной Григорьевной.

Вообще, если бы не присутствие Марка, то поминки по Нюше легко могли превратиться в вечер, посвященный актрисе Ольге Кашириной: из всех Лялькиных чрезвычайно занятых знакомых на Остоженку сумели приехать лишь те, кто при жизни Нюшу не знал.

Первым взяв слово, «по старшинству», как с печальной иронией объявил он молодежи, Марк в этом своем слове вроде бы ничего особенно оригинального не сказал, назвав Анну Григорьевну человеком удивительной души, глубоко порядочной, отзывчивой, доброй женщиной, которая воспитала прекрасную дочь и замечательную внучку, но кто из присутствующих сказал бы лучше? Зато потом, когда все выпили не чокаясь, расслабились и за столом начался оживленный гур-гур, не имеющий никакого отношения к покойной, он, типично мужским жестом придерживая ладонью темный галстук, поднялся снова. Молодежь разом затихла.

— Представьте себе, друзья, такую картину. Голодный, вконец умотанный артист — утром репетиция, днем съемка, вечером спектакль — дождливой ночью плетется домой… — «Умотанный артист» тяжело вздохнул и, мгновенно расправив поникшие плечи, сделал счастливо-изумленное лицо. — А дома — скатерть-самобранка! Великолепный студень, умопомрачительные пирожки с капустой, рыба под маринадом, огурчики домашнего засола. Дары Анны Григорьевны. Моей замечательной, трогательно заботливой тещи. Но не хлебом единым ограничивалась ее удивительная обо мне забота. Чтобы зять не замерз в суровом московском климате, к Новому году моя дорогая теща регулярно преподносила мне собственноручно связанные шерстяные носочки. Признаться, я плохо представлял себе, куда бы мог отправиться в пестрых вязаных носках, — по-доброму пошутил он, — тем не менее, согласитесь, такая забота дорогого стоит! У Анны Григорьевны было поистине золотое сердце. Пусть земля ей будет пухом!

Непьющий Марк, лишь пригубив белого вина из бокала, откинулся на спинку стула и, по-актерски умело удерживая всеобщее внимание, продолжил делиться своими, как он выразился, очень симпатичными воспоминаниями об Анне Григорьевне.

С ума сойти! Он помнил такие подробности, которые полностью стерлись из Люсиной памяти, и она подумала, что, может быть, он и правда не кривил душой, когда, впервые прикатив на дачу, доверительно сообщил Зинаиде, что с Людмилой Сергеевной связаны самые лучшие годы его жизни. Потрясли и его неожиданные «зять» и «теща». Возможно, то были всего лишь фигуры речи, работавшие на образ отца благородного семейства, интеллигента, респектабельного мужчины, мэтра, наконец, в котором известный продюсер решил предстать перед молодыми коллегами по творческому цеху. А может быть, и нет. Продвинутый Марк мог говорить на языке современной молодежи.

Действительно, чего особенно мудрить? — отвернувшись от него, усмехнулась Люся. Ведь по нынешним вольным временам их любовь с Марком, вместившая мильон ее терзаний и страданий, ссоры с матерью, незаконного ребенка, стыд, ревность и бешеное разочарование, называлась бы просто «гражданский брак».

Спешивший на самолет продюсер уехал с поминок первым. Без него бывшей «жене» сделалось одиноко в компании чужих людей, уже прилично подвыпивших и переключившихся на громкое обсуждение скандально гламурных новостей.

Вспоминая в метро, что и как сказал напоследок Марк, она всю дорогу мучилась: неужели, молодая и глупая, она не разглядела чего-то очень важного, определяющего в красавчике, которого любила больше жизни, не сумела по достоинству оценить его человеческую суть?

— Восемь лет назад я тоже похоронил мать, — признался он в своем последнем слове, и его глаза затуманились слезами. — А пятью годами ранее — отца. Мне очень хорошо знакомы чувства, переживаемые сейчас Людмилой Сергеевной и Лялечкой. Девочки, — ласково коснувшись Люсиного плеча, обратился он через стол к дочери, — пожалуйста, наберитесь мужества и терпения. Потому что только время способно сделать вашу боль менее острой…

На следующее утро, темное, беспросветное, голова, несмотря на мучительно долгую бессонницу и короткий, обрывочный сон, работала значительно лучше, и вернулась утраченная вчера способность отделять зерна от плевел. Не то чтобы удалось полностью освободиться от чар рыцарственного Марка, но уже возникли серьезные сомнения в возможности происшедшей с ним метаморфозы. Откуда вдруг такая отзывчивость, такое невиданное доселе великодушие?.. Справедливости ради следовало, конечно, признать, что порывы у Марка часто бывали благородными. Только надолго его не хватало. Другой вопрос, что у иных и порывы отсутствуют. И все-таки поверить в тривиальный, лежащий на поверхности вариант: дескать, потерявший всех близких — родителей, жену — и уже далеко не юный Марк ощущает себя одиноким и поэтому стремится наладить отношения с дочерью и бывшей гражданской женой, Люся не могла: не так Марк прост, чтобы мерить его обычной меркой. При всей харизматичности нутро-то у него точно с гнильцой. Черт его знает, что у него там в башке! Мужиков вообще так сразу не поймешь, а уж такого матерого и подавно!

Не желая дальше заморачиваться, анализируя слова и поступки Марка — много чести будет! — Люся переключилась мыслями на Нонку, более понятную хотя бы в силу половой принадлежности. Представила себе, какие чувства должна была испытывать безденежная архивистка, нежданно-негаданно оказавшись среди упакованной телевизионной тусовки, и злость с негодованием постепенно уступили место жалости. Пусть Нонка в свое время и не упахивалась на работе, любила сачкануть, потрепаться за кофейком в баре, тем не менее она обожала телевидение, оно было для нее вторым, если не первым домом, составляло смысл жизни. А ее оттуда вышвырнули, как балласт, лишь только в начале девяностых в Останкино начались коренные преобразования. Не посчитались ни с ее опытом, ни с журфаковским образованием, ни с беззаветной, прямо-таки собачьей преданностью телевидению. Вышвырнули тогда, конечно, не одну Нонку, многих, но другим, наверное, легче было пережить такую невероятную несправедливость, чем ей, чудовищно самолюбивой и обидчивой, отчаянно одинокой: Петя уже смотался в Израиль, а Юрий Борисович умер ровно за неделю до того дня, когда Нонка, рыдая, неслась к себе на Арбат с трудовой книжкой в сумке.

Изгнанная из Останкино, она люто возненавидела эту организацию, пыталась писать разгромные критические заметки на передачи, какое-то время подвизалась на радио, однако ничего путного из этого не вышло. На постоянную работу ее нигде не брали, денег не платили, и вот тогда-то Нонка и закопалась в архив. «Раз в современной жизни счастья нет, остается искать его в прошлом!» — вроде как с юмором заявляла она.

Но восемнадцать лучших лет жизни, практически со школьной скамьи, отданных телевидению, так легко со счетов не скинешь! Вчера старая обида захлестнула вновь, но это испытание Нонка как-то выдержала. Нервишки сдали, когда в шикарном, преуспевающем мужике, подкатившем на «лексусе», она узнала бездарного артиста Крылова. Своего бывшего любовника, который, кажется, тоже обошелся с ней не самым лучшим образом и, кто знает, чужая душа — потемки, быть может, сломал жизнь и ей…

Сделав такой вывод, Люся тут же в нем и усомнилась: нет, вряд ли. Скорее, Нонка сама бросила Марка. По молодости Заболоцкая была ох какого о себе мнения! Услышала чье-нибудь шибко авторитетное высказывание через губу насчет того, что Марк — далеко не Смоктуновский, и быстренько в нем разочаровалась. Как это вдруг Нонна Заболоцкая будет крутить любовь с каким-то там говенным артистом из погорелого театра?!

А даже если и не так, то все равно хватит уж ей, старой дуре, бесноваться! — снова вознегодовала Люся. Неужели ради лучшей подруги нельзя было попридержать свои бурные эмоции? Напустила бы на себя светскость — не деревенская же она баба, в конце концов, зря, что ли, столько лет хвостом вертела на своем телевидении? А уж если было совсем невмоготу созерцать холеную физиономию Марка, уехала бы сразу после похорон…

Почти полгода прошло, казалось бы, хватит, а она до сих пор ведет нескончаемую заочную полемику с Нонкой. Хотя спор, кто из них прав, а кто виноват, абсолютно бессмыслен и бесперспективен: ясно же, что Нонке она больше не нужна, не интересна, а может, и противна — своей беспринципностью. Заболоцкая и не догадывается, что за все свои грехи и прегрешения подруга уже расплатилась сполна. Если б знала, глядишь, сменила бы гнев на милость. Но в ее представлении Люська по-прежнему катается как сыр в масле благодаря богатой сериальной доченьке, дышит свежим воздухом на даче, а как надышится, поднаберется силенок — сразу хоп-хоп вперед, по любовникам! Меняет мужиков как перчатки: сегодня у нее, блин, доктор, завтра эта сука Марк! Да и работа у Люськи теперь в издательстве зашибись какая престижная. Короче, гусь свинье не товарищ.

Откуда ей знать, что от былого благоденствия остались одни руины? Что после смерти Нюши, пожара и гибели Зинаиды Аркадьевны несчастная Лялька впала в полный транс, еле-еле закончила картину, отказалась от двух очень выгодных предложений и уехала к отцу в Петербург, надеясь, что там с его помощью сможет начать новую жизнь? А Люська теперь кукует в Ростокине одна. Потому что из-за своей мягкотелости, как всегда, не решилась возражать дочери, не стала отговаривать от переезда в чужой город и пугать тем, что посулы Марка, нарисованные им радужные перспективы могут оказаться блефом, очередным трепом увлекающейся личности. Отпустила девчонку, а сама вся испереживалась за нее: вдруг Ляльку ждет разочарование? Этого девочка уже не выдержит.

К счастью, мрачные прогнозы пока что не сбываются: с каждым последующим звонком Лялькин голосок звучит словно бы поживее. Уверяет, что все у нее о’кей. И слава богу. А то ведь на себя была не похожа — зеленая, апатичная, до неряшливости равнодушная к своей внешности. Таскалась на студию непричесанная, ненакрашенная, в кроссовках и драных, невесть откуда взявшихся джинсах.

Перепугавшись за ее душевное здоровье, Люся вертелась вокруг дочери волчком, готовая, как мать тяжелобольного ребенка, исполнить любое желание, любую прихоть, но, увы, у девочки отсутствовали какие бы то ни было желания, какой бы то ни был интерес к жизни. Вот тогда-то Люся и вспомнила о Нонкиной архивной находке и, не побоявшись вызвать гнев дочери (хотя какой там гнев? Заори Лялька, она бы только обрадовалась), рассказала ей честно и откровенно, как выбросила на помойку документы Михальцевой, возможно, ее прабабушки, и предложила, если нужно, позвонить Заболоцкой, чтобы восстановить бумаги.

Ляля безразлично пожала плечами, затянулась сигаретой и вяло кивнула: хочешь, позвони. Этого кивка было достаточно, чтобы тут же, не откладывая, набрать Нонкин номер.

Важная архивистка разговаривала так лаконично и сухо, что Люся даже не успела приврать, как собиралась, будто бы документы из архива сгорели при пожаре, и тем самым ввести в курс своей нынешней круто изменившейся жизни…

На встречу у метро «Смоленская» Нонна Юрьевна, наверняка нарочно, опоздала на пятнадцать минут. Приплинтухала неспешной походкой, буркнула: «Привет», — и, дабы не встречаться взглядом, сразу полезла в пакет за бумагами. Люся и опомниться не успела, как перед ней уже была гордая спина в сером, с капельками изморози, нескладном дутом пальто. Может, надо было окликнуть Нонку, броситься ей на шею со слезами и извинениями, но ведь самолюбие есть не у одной только Заболоцкой. Шаг следом Люся, правда, сделала, однако тут же и остановилась, посчитав невозможным хватать бывшую подругу за рукав, бить на жалость рассказами о пожаре и горько плакаться ей в жилетку: мол, «проклятый разлучник Марк» забирает Лялечку к себе в Питер, обещанный карьерный рост оборвался, так и не начавшись, и в издательство просто ноги не идут…

Оглянись тогда Нонка, махни рукой: «Эй, Люськ, зайдем ко мне?» — и за рюмашкой на прокуренной кухне Люся призналась бы ей, единственной из всех — успешным и состоявшимся этой драмы до конца не понять, — как по-свински обошлись с ней в издательстве. Когда после смерти матери она пришла к генеральному, положила на стол рукопись и, борясь со слезами, еле выговорила, что не в силах сейчас редактировать текст про покойников, начальник не нашел нужным хотя бы прикинуться сочувствующим. Скорчил недовольную рожу, тявкнул: «Не хотите, как хотите! Вам же хуже», — а вдогонку, когда она, уже вся в слезах, кинулась к двери, хлопнул кулаком по столу: «Что же это за сотрудники… твою мать! Никому ничего нельзя поручить!»

Однако пятиминутное общение с генеральным было еще далеко не самым большим разочарованием в человечестве: что с него возьмешь, со слона толстокожего? Потрясло отношение коллег. Похоже, завистливое издательское бабье не простило ей непредусмотрительной страсти к франтовству на работе, новых фирменных юбочек и кофточек через день, ухоженности не по зарплате, дорогих духов, шубы или такси, на котором она иногда подкатывала к издательству. Каким-то необъяснимым образом прознав про обещанное ей Русланом с глазу на глаз повышение по службе, они не скрывали своего злорадства — в секретариате, в коридорах, в корректорской она то и дело ловила на себе насмешливые взгляды, — когда на место Карпенко взяли молодую девицу из другого издательства. Собственно, ничего плохого об этой девице Люся сказать не могла и тягаться с ней в профессионализме или эрудиции не собиралась, наоборот, чтобы не терзаться понапрасну, сразу признала ее безусловные перед собой преимущества: молодость, здоровую амбициозность, современную напористость, университетский эмгэушный диплом. Только вот оформили девушку на работу как-то уж очень быстро, словно договоренность об этом существовала давным-давно. Волей-неволей возникала мысль, что Руслан вовсе и не собирался двигать Людмилу, а просто морочил ей голову, чтобы она, дура, выложилась по полной, переписывая текст глубокоуважаемого автора, в котором генеральный был кровно заинтересован.

Так и подмывало швырнуть на его начальственный стол заявление об уходе. Только вот не было никаких сил, чтобы бегать по Москве в поисках новой работы. Зато имелись большие сомнения, что в другом месте не будет своего Руслана, завистливой злыдни Раисы и прочих. Везде теперь приблизительно одни и те же морды и один и тот же цинично-хамский стиль — гремучая смесь из неистребимо советского с дико капиталистическим…

В общем, у них с Нонкой, оглянись в тот вечер на Смоленской эта упрямая зараза, легко нашлась бы общая тема. Больная и потому неисчерпаемая. Да и по другим вопросам корректорша с архивисткой гораздо быстрее пришли бы к консенсусу, чем прежде. Во всяком случае, Люсю уже не утомляли бы бесконечные возмущенные речи о росте тарифов на ЖКХ или о ценах, которые растут день ото дня, а зарплату, сволочи, не прибавляют! И она не поражалась бы тому, что Заболоцкая ждет не дождется, когда получит пенсию вкупе с проездным билетом. Напротив, поддержала бы ее со смехом: «Вот, гады, до чего красивых женщин довели!» Словом, их с Нонкой уже не разделяло бы материальное неравенство — основная причина раздрая между многими бывшими друзьями-приятелями.

Но, как говорится, не случилось. Зато Лялечка, увидев фотографию Михальцевой, похожей на нее так, как может быть похожа только родственница, действительно взбодрилась. По крайней мере, на ее лице отразились хоть какие-то эмоции… Интересно, как она там? Трудно ей, наверное, без матери? Кто там о ней позаботится? Не будет же Марк готовить ей рыбку на пару и гладить юбки?

Телепатия определенно существует: стоило представить себе забавную картинку — подпоясанный фартуком Марк утюжит на доске дочкину юбку, — как в сумке запиликал мобильник. Одиннадцать часов — самое время для артистки-полуночницы! Для Кости поздновато, к тому же он позвонил бы по городскому.

Однако нет, не угадала. Константин.

— Люсечка, ты еще не спишь? Как ты добралась?

— Спасибо, нормально.

Уловив холодок обиды в ее голосе, он сразу начал рассыпаться в извинениях:

— Прости, пожалуйста, что не отвез тебя домой. И не позвонил раньше. Совершенно, знаешь ли, зарапортовался с домашним хозяйством. Мыл посуду, ликвидировал разгром. Потом Тимофей оккупировал телефон. Заперся в ванной и беседует уже полчаса… По-моему, ребенок безуспешно пытается назначать свидание какой-то девочке, — шепотом добавил Костя и засмеялся. — А мы с тобой считаем его маленьким!.. Так как ты, Люсечка? Мне показалось, ты сегодня была какой-то необычно печальной или расстроенной чем-то. Что-нибудь случилось?

— Нет, все хорошо, ничего не случилось, — сухо ответила она, как будто бы все еще продолжала дуться, хотя на самом деле страшно обрадовалась его звонку. В особенности вдохновило то, что Костя, как и прежде, четко подмечает все нюансы ее настроения. То есть она ему небезразлична!

— Хочешь, сходим как-нибудь на неделе на Крымский или в Музей личных коллекций? — вдруг предложил он, очевидно, решив реабилитироваться за уже третьи или даже четвертые выходные, посвященные исключительно Тимке. Дошло наконец! — Я потом уточню в Интернете, где есть что-то интересное.

— Хорошо, давай сходим, — милостиво согласилась она и, посчитав, что уже достаточно напустила холода — как бы совсем не заморозить милого дружка! — тепленько подтвердила свое желание отравиться на выставку: — Отличная идея, я с удовольствием прошвырнусь на вернисаж… Тем более что… вы со мною, — прокурлыкала она со значением и, услышав, как довольно похмыкивает в трубке доктор, перешла на их обычный ласково-интимный стиль телефонного общения: — Не забыл ли ты покормить нашего дорогого Филимошу?

Зря старалась. Не иначе как Тимофей выбрался из ванной, потому что Костя оглох. Через секунду она и правда отчетливо расслышала требовательное «дядь Кость!» и исполненное готовности «сейчас иду!».

— Кота покормил, джинсы стираются, — наконец скороговоркой отчитался Костя. — Пока, Люсечка, спокойной ночи, целую.

Жалко, конечно, что Тимка не дал им потрепаться, но, с другой стороны, оно, пожалуй, было и к лучшему. Растрогавшись от Костиного внимания (а кого еще волнует, как она добралась до дома и в каком настроении пребывает?), разомлев от бархатных мужских интонаций, она легко могла бы проговориться «милому дружку» из чувства все той же дружбы и братской солидарности о своем сегодняшнем открытии. Да что там! Слова: «Знаешь, Кость, а Тимка, кажется, действительно твой сын», — уже вертелись на болтливом бабьем языке. А это ведь не шутки! Вдруг пригрезилось?

И вообще, не станет она брать на себя такую миссию, по некотором размышлении решила Люся. При всем своем замечательном отношении к Косте, как говорится, при всей любви, не могла она разделить его эгоистическую позицию в истории с Тимкой. Как он не понимает, что ради Тимки, которого он вроде бы так любит, ему нужно держаться от Тимки подальше? Почему не хочет оставить мальчишку в покое? Как сложилось, так уж сложилось. Зачем без конца перетягивать канат? Неужели реванш над ничтожным Куркиным стоит того, чтобы счастливый, жизнерадостный весельчак Тимофей превратился в неврастеника?

Объяснение было лишь одно: сам выросший в благополучной семье, с папой, с мамой и тетенькой, тоже души в нем не чаявшей, Костя не мог до конца прочувствовать, оценить всю тяжесть переживаний, которые обрушатся на Тимкины, в сущности, еще детские плечи, когда выяснится, ху из ху. Поэтому-то он и расшибался в лепешку, чтобы, завоевав Тимкину любовь, быть рядом с ним как можно чаще.

Найти объяснение — еще не значит оправдать. Беднягу Тимофея, которого эти дураки взрослые, если вовремя не остановятся, точно замотают, Люсе было невозможно жалко, но как их остановишь? Мягкий-то Костя мягкий, а тоже, бывали случаи убедиться, иногда упрямый как черт. Одним словом, мужчина. Единственное, чем она могла помочь Тимке, так это своим неучастием в Костином безответственном соревновании.

Наша хата с краю, ничего не знаю! Пусть сами разбираются! — строго-настрого приказала себе Люся и, спрыгнув с кровати, где навалялась, кажется, уже до пролежней, направилась в ванную — отмякнуть в горячей воде с молодильными солями и травками, потом сделать маску, умастить тело кремом, обновить маникюр и педикюр. Глядишь, и настроение изменится. А то! Когда занимаешься любимым делом, настроение обязательно идет в гору.

Она всегда обожала заниматься собой. Даже тогда, когда для этого не было абсолютно никаких условий и, чтобы вымыть голову в тазу на кухне, приходилось таскать воду с колонки и полчаса греть ее в алюминиевом баке на плите. Небольшая любительница бегать с ведром по улице — туда обратно с полкилометра, — ради столь важной процедуры она никогда не ленилась совершить этот марш-бросок. Лишь бы быть красивой! А уж когда влюбилась в Марка, то только и делала, что день-деньской наводила красоту…

Сквозь шум воды — надо же! — опять прорвался писк мобильника.

— Кость, говори быстрее, а то я голая, как Венера Милосская! — выпалила она со смехом, примчавшись в комнату нагишом, но тут же прикусила язык. — Ой, Лялечка, это ты? Подожди, я хоть халат накину…

— Что у тебя там происходит? Почему это ты голая?

— Любовников принимаю! — озорно отозвалась Люся, перекладывая мобильник из руки в руку, чтобы влезть в рукава халата. — Шучу, шучу! У меня, как положено на Руси, по субботам банный день. Только собралась погрузиться в ванну, а тут мобила и завопила… Рассказывай, как твои дела? Ты уже вернулась после спектакля?

— Спектакль я отыграла утром, — ответила девочка замогильным голосом, и от бодренького Люсиного настроя опять остались рожки да ножки. — Детский. Видела бы ты, в какое хвостатое чудище превратили Ольгу Каширину! В вечерних спектаклях я пока не занята. Все еще репетирую «Бешеные деньги» за сущие копейки! — презрительно фыркнула Лялька, впервые открыто выразив свое недовольство работой в театре.

— А что у тебя в кино, складывается что-нибудь?

— Складывается, и о-о-очень удачно! Без затрат физической энергии. Курорт, ё-мое! Полкартины лежу в коме с трубками во всех местах, полкартины разъезжаю в инвалидной коляске, которую толкает мой охренительно-благородный муж. Короче, любовь, верность и тому подобное. Обрыдаешься, до чего трогательно!

Пусть дела у «знаменитой артистки» складывались не очень удачно не только в театре, но и в папочкином кино, зато сегодня все ее претензии были высказаны весьма эмоционально, а это означало, что наша злюка-бука наконец-то идет на поправку!

— Ляль, ты сейчас дома?.. Да?.. Не слышу, эй, ты где там?

— Да, дома, дома! — почему-то не сразу и с раздражением откликнулась та.

— А Марк близко?

— Нет… пока не явился.

— Тогда выкладывай, как вы там поживаете?

— Еще не переругались, если ты это имеешь в виду.

— Я имела в виду, не заела ли тебя бытуха? Кто кому яичницу жарит? Ты Марку или он тебе?

— О, это отдельная песня! — неожиданно весело рассмеялась девочка. — Разве я не рассказывала тебе про нашу домоотравительницу?.. Не может быть! По-моему, в последнее время я ни о ком другом уже и говорить не могу. Неужели не рассказывала?

— Да нет же. А что, интересный экземпляр?

— Не то слово! Хохлушка с Западной Украины. По имени тетка Мария. Здоровенная, грудастая, своенравная лошадь. Убирается она, правда, неплохо, но готовит — сплошь отраву! Без конца стряпает какие-то пампушки, ватрушки, галушки. Причем в неимоверных количествах. Чтобы самой же все это и сожрать. С майонезом. У нашей Солохи прямо-таки патологическая страсть к майонезу! Прошу ее: не кладите мне майонез в салат, каплю оливкового масла, и всё. А она посмотрит на меня, как на ненормальную, и с кобыльим ржанием отмахнется: «Ни, Лялю, це погано буде!» Еще она варит такой вонючий борщ с чесноком, что хоть противогаз надевай! Я ее хохляцкие изыски, естественно, есть не могу и Марку тоже запрещаю. Ему совершенно ни к чему жирное и мучное!

«Ого, кажется, для Марка наступили тяжелые времена!» — усмехнулась про себя Люся. Насколько она помнила, он обожал борщечок — наваристый, по-южному острый, с чесноком и перцем. Кстати, а что это вдруг его из «дорогого папочки» и «папулечки» переименовали в Марка?.. Интересный факт.

— …будь моя воля, я давно бы ее выперла! Но он не желает расставаться с ней. Несет какую-то сентиментальную чушь. Дескать, тетка Мария — очень честное и преданное существо! Что он к ней привык! Что ему ласкает слух ее колоритный украинский говор! Как он не понимает, что преданной прислуги не бывает в принципе?! А эти несчастненькие гастарбайтерши, вынужденные бросить родную хату, которым он так сочувствует, — как раз самые завистливые и продажные из всех. Кто-нибудь посулит его «преданной» тетке больше денег, и она мгновенно смоется. Феноменально двуличная тварь! Шастает по квартире злая, надутая, треплется по телефону на чистом русском языке, а как Марк появится, прямо вся сомлеет: «Здоровеньки булы, Марко Спиридоновичу! Може, вам вареничков з вышнею зробить?» Рожа расплывается, делается малиновой, как ее проклятый борщ. Меня она, естественно, в упор не видит — не я же плачу ей зарплату в твердой валюте. Представляешь, приду вечером голодная, а поесть мне нечего!

— Бедная ты моя девочка! — само собой, пожалела ее Люся, хотя сильно сомневалась, что эта тетка с Украины была такой уж сволочной. Лялька с ее паршивым, неуживчивым характером кого хочешь достанет до печенок. Однако читать нравоучения дочери Люся пока еще побаивалась, подливать масла в огонь ее баталий с домработницей Марка тем более не собиралась, поэтому предпочла повернуть разговор в русло хи-хи — ха-ха:

— Слушай-ка, Ляль, а хохлушка ваша красивая? Небось, черноглазая? Может, Марк не желает расставаться с этой гарной дивчиной, потому что подживает с ней потихоньку?

— Фу, мать, как пошло! — Брезгливое фырканье перешло в очень довольный смех. — Ха-ха-ха!.. Ну, ты скажешь!.. Хотя кто его знает? Я уже ничему не удивлюсь. Связался же Каширин с малограмотной деревенской девкой… Да, кстати, я недавно слышала краем уха, что у Каширина кто-то родился. Но это не самая интересная новость! Вот ты его защищала, уверяла, что он несчастненький, слабохарактерный, что он влюбился, а эта скотина, да будет тебе известно, и не думает жениться на своей лохушке! И ребенок ему по барабану. Наш святоша, мамочка, уходит в монастырь!

— Да ты что! — изумилась Люся, но, прикинув, решила, что монастырь не самый глупый вариант из всех возможных. — А знаешь, может, и правильно. Какой из него, из обгорелого, сейчас муж для молодой девки? И с психикой у Ростислава наверняка не все в порядке. Не может он не переживать, что угробил Зинаиду. Ничего, отсидится за монастырскими стенами, окончательно завяжет с пьянкой, придет в себя и вернется. Не бросит он ребенка, нет!

Черт ее дернул высказаться! Чуть ухо не лопнуло от Лялькиного возмущения: та снова принялась орать, что Каширин — скотина, неблагодарная тварь, эгоист, ханжа, что никакой ребенок ему сто лет не нужен, ему бы только тунеядствовать, поэтому он и подался в монастырь, и вообще, из монастыря обратно не возвращаются!

— Успокойся, пожалуйста, — еле вставила Люся. — Насчет ханжи ты, безусловно, права, его поведение не очень-то согласовалось с христианскими заповедями. Но сейчас подобные отступления уже стали нормой. Посмотришь — все вокруг с крестами, а ни совести, ни чести, по большому счету, ни у кого нет. За редким исключением. И с походами в монастырь — то же ханжество. Не успеешь прочесть в прессе, что такая-то или такой-то из вашей актерской братии навсегда оставил мирскую суету и удалился в обитель, а года не пройдет, как она — или он — снова мелькает в дешевом «мыле» или в рекламных роликах.

— И что ты этим хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что Ростислав такой же, как многие. Только другим все как-то сходит с рук, а ему — нет. Поэтому давай не будем лишний раз пинать его. Лежачего не бьют.

— А я и не бью! Ты прекрасно знаешь, что я ничего от него не потребовала при разводе! Ничего! Лишь бы его никогда не видеть! Ничего мне от него не надо! Обойдусь, заработаю… — Несчастная Лялька затихла и вдруг, чего уж никак нельзя было ожидать, прошептала со слезами: — Мам, скажи, за что мне все это?

Растерявшись от такого вопроса, Люся не сразу нашлась, что ответить, боясь неосторожным словом отпугнуть свою невероятно скрытную дочь, первый раз признавшуюся ей в тайных сомнениях по поводу собственной безгрешности.

— Ох, Ляль, разве несчастья обрушиваются на людей обязательно за что-то? Если бы это было так, то белый свет населяла бы исключительно порядочная публика. Но, увы, кругом полным-полно всяких сволочей, которым почему-то не воздается по заслугам. Короче, не бери в голову. Просто жизнь, Лялечка, — штука сложная, — улыбнулась она в трубку и все-таки не удержалась, добавила, но очень-очень осторожно, философски: — Другое дело, что каждое тяжелое событие — это повод, чтобы кое-что переосмыслить, может быть, и в себе…

— Лично мне переосмысливать нечего! Пусть Каширин переосмысливает! — резко перебила ее Лялька, по-видимому, уже пожалев о внезапно прорвавшейся искренности. — И хватит об этом! Я, собственно, звоню, чтобы сказать тебе следующее. Марк на днях собирается в Москву с очередной своей картиной. Он позвонит тебе и поделится нашими творческими планами, к реализации которых он, видите ли, не может приступить без согласования с тобой.

— Батюшки! С чего бы это?

— Не спрашивай меня ни о чем! Боюсь сглазить. Пожалуйста, встреться с ним, сделай милость.

— Сделаю.

— Не слышу энтузиазма, — плутовато хихикнула Лялька. — А напрасно. По-моему, Марк по-прежнему неровно к тебе дышит. И, по-моему, настала пора вас наконец-то поженить. По крайней мере, тогда у меня появится шанс избавиться от нашей Марии-Магдалины. Правда, мать, давай! Сыграем свадебку на Невском, в самом крутом кабаке. Погуляем! Ты — вся в белом… тебе ужасно пойдет длинное серебристое платье с голой спиной и горжеткой из белого песца. А жених у нас будет в черном фраке…

— Нет, жених у нас тоже будет в белом. Я тут видела вашу фотографию в журнале. Про тебя я уж не говорю: ты, как всегда, неотразима, но и Марк, замечу тебе, просто обалдеть до чего хорош в белом смокинге! — хохотнула Люся, по правде сказать, уже из последних сил: глаза слипались, и такая отчаянная напала зевота, что скулы сводило. — Ладно, Лялечка, хватит шутки шутить. Ложись, выспись как следует. Чтобы завтра опять выглядеть лучше всех.

Куда там! Развеселившись, та продолжала выдумывать что-то смешное, забавное, нелепое — свадебное. Чувствовалось, что девочке безумно одиноко в чужом городе, в чужом доме, где и потрепаться-то толком не с кем. Но, с другой стороны, это же был ее собственный выбор, никто не неволил ее уезжать из дома.

Перебравшись, как сомнамбула, со стула на кровать, Люся сладко, не таясь, зевнула разок-другой, да так и осталась с открытым ртом, услышав в трубке, снова приложенной к уху:

— И последний вопрос. Если я сниму большую, удобную квартиру в центре Питера, ты переедешь ко мне?

— Ой, я даже как-то не знаю… — пролепетала Люся, огорошенная неожиданным предложением, грозившим порушить все планы, связанные с Костей. Однако и малейшего сомнения в ее голосе оказалось достаточно, чтобы гордая девочка Ляля моментально пошла на попятную:

— Впрочем, еще неизвестно, удастся ли мне раскрутиться и будут ли у меня деньги на приличную квартиру, — лениво-равнодушным тоном проговорила она и поспешила распрощаться: — Пока-пока! До связи.

Глава вторая

Давненько она не бывала в здешних краях!.. Так давно, что, прогулявшись легкой походкой от Маяковки в сторону Белорусской, по беспамятству свернула не в тот переулок. В результате заплутала и вскоре обнаружила, что не только за Яузой, но и в двух шагах от центра столицы преобладает все тот же удручающий пейзаж: во дворах — груды ледяного снега с вкраплениями из отходов жизнедеятельности бездомных кошек и собак, где пониже — моря разливанные и густая темная жижа под ногами и под колесами.

Навигатор в голове срабатывал, но держать верный курс оказалось ужас каким непростым делом. Владельцы припаркованного на тротуарах автотранспорта, по-видимому, считали, что нарядная женщина — в шубе, тонких сапогах, со свежеуложенной, непокрытой головой, — чтобы попасть в Дом кино, должна лететь туда по небу, вроде парочки на картине Шагала. Между мощными задами коричневых от грязи джипов и не менее грязными стенами домов для дамы в роскошной норке, спешащей на просмотр нового фильма бывшего гражданского мужа, осталась лишь опасная, узкая тропа. Со встречной теткой в серой каракульче невозможно было разойтись иначе, как только боком, дружно втянув животы и крепко, дабы не перепачкаться, обернув вокруг ног полы драгоценных шуб. С крыш между тем нещадно капало, и вряд ли эти капли были чище мутной водицы в местных лужах.

Но холодная весна — тоже весна. По крайней мере, светло. В зимней темнотище, с ледяными колдобинами внизу и сосульками над головой, нацеленными прямо в темечко, ни за что не удалось бы толкнуть дверь в стеклянный предбанник Дома кино на Васильевской вовремя. Без десяти семь.

Получив пропуск в окошке администратора, Люся протянула его билетерше на входе, переступила порог «царства грез», на ходу огляделась, и подбородок сам собой пополз вниз: «Я в шоке!» Где галдящая, возбужденная предстоящим зрелищем толпа кинематографистов? Где золотая молодежь? Где лохматые, подвыпившие вгиковские студенты, которые штурмом брали этот дом в дни премьер, закрытых просмотров и кинофестивалей? Где знаменитости, наконец?

По пустынному, слабо освещенному фойе бродили одинокие угрюмые личности интеллигентско-бомжистого вида в чем-то грязно-вязано-джинсовом и прохаживались, ступая по паркету тяжелыми зимними сапогами, пожилые тетки типа периферийных библиотекарш.

И на черта, спрашивается, она наряжалась? Наглаживала белую блузку, плохо поддающиеся утюгу косые оборки на черной юбке из натурального шелка с коттоном, полдня подбирала украшения. Продуманный до мельчайших деталей наряд явно не соответствовал окружающей обстановке. Пришлось от зеркала вернуться в гардероб, протянуть номерок позевывавшей от безделья гардеробщице и попросить достать шаль из рукава шубы.

Завернувшись в теплую, уютную шаль с кистями и больше не чувствуя себя белой вороной, Люся направилась к хорошо знакомой лестнице, ведущей на второй этаж, в просмотровый зал. Первый звонок уже прозвенел, но она не спешила: народу-то все равно никого, а приятных воспоминаний — эх, немало! Сколько раз она, хорошенькая молоденькая девчонка в чем-нибудь фирменном, из «Березки», опаздывая на просмотр, скакала на высоченных шпильках по этой самой лестнице, хватая за рукав, чтобы не упасть, смеющегося над ее прыжками Марка. Или наоборот: крепко держала его под руку, чтобы не потеряться в плотной гудящей толпе известных всей стране кинематографистов, и, как в рапидной съемке, медленно-медленно поднимала ногу, стараясь не наступить на блестящий подол какой-нибудь советской кинозвезды — небожительницы, парящей в облаке настоящих, из самого Парижа, французских духов. «Шанель номер пять» или что-нибудь в этом роде…

На втором этаже торговали по дешевке мемуарами народных и заслуженных артистов.

— Скажите, пожалуйста, а что, здесь теперь всегда так немноголюдно? — из чистого любопытства обратилась Люся к пареньку, от нечего делать менявшему местами на лотке залежалую продукцию обанкротившегося издательства. — Или сегодняшний антианшлаг связан с эпидемией гриппа?

Много раз зарекалась она шутить с незнакомыми людьми и вот, поди ж ты, опять не удержалась. Парень не понял юмора, взглянул с неприязнью, но, правда, без удивления. Видать, уже привык, что среди богемной публики чокнутые дамочки не редкость.

— Почему? Если фильм креативный, собирается много зрителей, — недовольно пробурчал он, однако торговая жилка сработала, и, просветлев лицом, малый протянул одну из своих книжек: — Вот, женщина, полистайте, ознакомьтесь, очень креативная вещь! С настоящим драйвом написано! Честное слово, дешевле нигде не найдете!

«Батюшки, какие мы продвинутые!» — подумала Люся, но вслух иронизировать уже не рискнула, прикинулась восторженной идиоткой:

— Спасибо огромное! Действительно, потрясающие мемуары! Я уже имела счастье познакомиться… Да, это тоже, вы правильно говорите, чрезвычайно креативная вещь, я читала ее три раза!.. И этот драйвовый бестселлер давно стал моей настольной книгой…

Короче, еле отвязалась.

В большом зале гулял прохладный ветерок. К третьему звонку любители российского кино все-таки подтянулись, заняли по меньшей мере половину мест, и Люся приободрилась. А как же? Разве не должна она переживать, что картина бывшего гражданского мужа может с треском провалиться, еще не начавшись? Никакого шедевра от Марка она не ждала: с чего бы это вдруг? Но вместе с тем, пожалуй, огорчилась бы, если б его фильм оказался полным гов… пардон, некреативом.

На пять пустых стульев на сцене упал дополнительный луч света. Простучала каблучками кругленькая дама, судя по павловопосадскому платку размером со скатерть, в который она куталась на ходу, тоже замерзшая. Деловито приноровившись к микрофону: раз, два, три, — дамочка расслабилась и обратилась к залу яркими праздничными губами:

— Дорогие друзья! Сегодня мы рады приветствовать у нас в доме петербургских коллег!

Публика поддержала ее жидкими хлопками, и из-за кулис к стульям потянулись петербургские коллеги — три меланхоличных молодых мужичка, длинноногая девчонка и, как всегда великолепный, Марк в отличном темно-синем костюме, классной бледно-сиреневой рубашке и шелковом галстуке. Жених, да и только. Завидев его, дамочка у микрофона, прямо как тетка Мария в Лялькином рассказе, тут же и сомлела: расплылась в улыбке, расцвела всеми розами на своем павловопосаде.

— Позвольте представить вам продюсера картины Марка Крылова! — провозгласила она в зал, сверкнула глазками направо: — Пожалуйста, Марк Спиридонович, представьте нам ваших коллег по картине, — и напоследок голосом администратора попросила всех присутствующих отключить мобильные телефоны.

Гражданка исключительно законопослушная, Люся не преминула последовать ее приказу и, громко щелкнув кнопкой на клатче, опять уставилась на сцену. У микрофона теперь возвышался Марк, а за его спиной скромно, сложив руки на коленях, будто школьники, сидела на стульчиках серенькая творческая молодежь.

Одарив всех женщин в зале лучезарной улыбкой, Марк задержал взгляд на бывшей гражданской жене и выразительно перебрал пальцами левой руки: мол, закруглюсь и сразу приду к тебе. Ближайшие соседки по ряду воззрились на нее с завистливым интересом, отчего к щекам моментально подступило приятное тепло, живо напомнившее о временах, когда артист Крылов, выходя на поклон, точно так же подавал с авансцены тайные знаки девочке в партере. Ох и тщеславной была та девочка!

Марк тем временем начал представление молодежи:

— Это наш замечательный оператор… — Заросший волосами так, что и лица не различить, сонный вьюнош в темно-синих джинсах приподнялся со стула, кивнул, сел… — Это наш замечательный звукооператор… — Лысый, длинный как жердь парень в голубых джинсах приподнялся, кивнул, сел. — А это наш замечательный второй режиссер…

То ли Марку лень было выдумывать иные характеристики, то ли он дипломатично придерживался правила никого не выделять, но всех мужчин он скупо наградил лишь определением «замечательный». Когда же под конец — безусловно, не случайно — он представил зрителям совсем молоденькую исполнительницу главной роли, студентку театрального училища с не очень подходящей для актрисы, но удивительно подходящей к ее комплекции фамилией Зяблик, то не пожалел слов. Мало того, кавалеристый продюсер посчитал необходимым вывести свою Полину Зяблик вперед, к микрофону, чтобы та сообщила зрителям, какое ей выпало несказанное счастье сниматься в его картине. Трогательно, с чувством, как при вручении «Оскара», куколка поблагодарила за безоблачное детство родителей, сидевших с букетиком гвоздик в первом ряду, и снова начала рассыпаться в благодарностях в адрес продюсера фильма. По неопытности большеглазый, коротко стриженный зяблик неожиданно сбился с заготовленного текста, застыл с открытым ротиком, засмущался, и Марк, чтобы приободрить дебютантку, по-отечески ласково обнял ее за острые под тонким свитером плечики.

Вот с ней-то он и подживает! На фиг ему тетка Мария! — заключила Люся, просто так, смеха ради, из женской вредности. Однако по мере того, как зардевшийся от близости юного дарования сладкоголосый Марк все больше заходился от восторга, перечисляя призы и премии, полученные «Полиночкой за роль в нашей картине» на каких-то там кинофестивалях районного значения, Люся поняла, что не ошиблась. Если он еще и не уложил девушку в койку, то, вне всякого сомнения, страстно мечтал об этом. Потому-то и разливался соловьем, потому так настойчиво, изо всех сил пиарил начинающую артистку. И сегодняшнее мероприятие он, скорее всего, организовал только ради своей ненаглядной Полиночки. А кому еще, скажите на милость, оно нужно? Никому, если учесть, что в зале сидит, что называется, полторы калеки.

Бенефис достиг апогея, когда в кулисе возникла дамочка в безразмерном платке и протянула заспешившему к ней Марку большущий букет девственно-белых роз в помпезной упаковке, которые он торжественно, под энергичные хлопки выдрессированной группы вручил своей новой пассии.

Марк явно перебарщивал в стараниях покорить девчонку, так бездарно, при всех демонстрируя свои тайные мужские желания. Впрочем, может быть, никто, кроме бывшей гражданской жены, и не замечал его откровенного кобеляжа. Хорошо еще, что ему хватило соображалки не грохнуться перед девчонкой на колено! Когда-то он обожал подобные эффектные выходки. Чай, испугался, что не поднимется самостоятельно, ухмыльнулась Люся.

Некий укол ревности она, естественно, испытала: а кому понравится, когда в твоем присутствии мужчина отдает столь явное предпочтение молоденькой девчонке? Но ревность эта тут же, еще и свет не погас перед сеансом, с лихвой компенсировалась радостным, всепоглощающим чувством освобождения от ложного образа нового Марка. Да каким он был, таким и остался! Горбатого могила исправит. И как только в голову могло прийти, что по молодости, по неопытности она не сумела оценить человеческие качества своего небесноглазого возлюбленного? Так что пусть больше не пудрит мозги, изображая из себя благородного отца!

На этом Люся поставила жирную точку и сосредоточилась на экране.

По экрану плыли и плыли титры. Медленно опускались в полноводную Неву со шпилем Адмиралтейства на заднем плане фамилии помощников пиротехников, водителей и осветителей. Таким нехитрым способом режиссер, очевидно, добирал необходимый хронометраж, а из этого следовало, что сюжета в кино на копейку, в основном — вода. Но в данном конкретном случае интрига выходила за рамки сюжета: не терпелось увидеть Полиночку, так сказать, в деле: совсем Марк сдурел на старости лет или девчонка так хороша, что ему можно посочувствовать?

Истошно взвыла «скорая помощь», понеслась через город Петербург, сверкая мигалкой. В реанимационном отделении заметался персонал в голубых халатах, и Люся сразу отвела глаза.

О господи! Что же это у Марка за страсть к больничной тематике? То Лялька у него в коме, теперь еще какую-то свистушку будут вытаскивать с того света! К счастью, на экране возникла уже другая, не порождавшая тяжелых ассоциаций мизансцена, в которой участвовала Полиночка. Она же Катя в мини-халате. Надо полагать, провинциалка, иначе девчонка нашла бы себе занятие поинтереснее, чем драить полы в районной больнице. Правда, возила она шваброй в белоснежной одноместной палате, где с ногой на вытяжке валялся мордатый, но не лишенный обаяния мужичок. Болезный, видать, уже вполне оклемался после аварии, потому что не сводил блестящих карих глаз с Катиной попки, зазывно округлявшейся всякий раз, когда девчонка наклонялась к ведру с водой.

Просчитать возможные варианты дальнейшей судьбы чистой, скромной, нищей Кати не составляло труда — Лялька в своих сериалах таких Кать переиграла до чертовой матери, — поэтому Люся не сильно расстроилась, когда ближайшая дверь приоткрылась, в полоске света образовалась представительная мужская фигура и Марк, опустившийся в соседнее кресло, зашептал в щеку:

— Извини, Лю, к сожалению, у меня очень мало времени… К тому же я видел картину уже раз пять и, признаться, устал от нее… Не огорчайся, я дам тебе диск. Пойдем, посидим где-нибудь.

Насчет отсутствия времени он, безусловно, приврал, диск вручить не поспешил и из Дома кино поторопился переместиться в ресторан на Тверскую. Складывалось впечатление, что он вовсе не горел желанием показывать б/г жене свою барахлянскую картину, не хотел, чтобы она стала свидетельницей дружного исхода зрителей из зала или услышала их реплики после просмотра.

Пока официант принимал заказ, по обоюдному желанию состоявший из зеленого салата и диетической рыбы на гриле, пока наливал шампанское («Вспомним молодость, Лю, ты же всегда любила шампанское!»), а непьющему Марку минеральную воду, говорили ни о чем. О погоде. Холодной в Москве и промозглой, еще хуже, в Питере. Но при всей своей улыбчивости и обходительности Марк как будто бы нервничал. Сам того не замечая, отстукивал пальцами дробь по столу, задумывался без видимой причины.

С Полиночкой не сложилось, со злорадством подумала Люся и, проводив официанта взглядом, подняла бокал:

— Ну что, выпьем за успех твоей картины?

— А?.. Да, — очнулся влюбленный. — Нет, Лю, выпьем лучше за тебя. Ты сегодня потрясающе выглядишь! — Чокнувшись водичкой, он отпил глоток и скривился. — Какой там успех, Лю! Дай бог вернуть то, что вложил. Сценарий так себе, на три с минусом. Думал, режиссер вытянет, но и он оказался жалкой посредственностью. Оператор, ты видела, сущий ленивец, спит на ходу. Устал я от них ото всех невероятно! Делать хорошее кино совершенно не с кем. Сплошь серость, необразованность и отсутствие профессионализма.

Последнее заявление очень напоминало филиппики Руслана: тот тоже все свои неудачи норовил свалить на сотрудников. Однако подчиненным Марка работать с ним наверняка было куда приятнее и легче. Не злобный, не истеричный — а что может быть омерзительней мужской истерики? — и не хам, он, конечно же, никогда не багровел, не топал ногами и не брызгал слюной. К тому же был хорош собой и элегантен, как рояль. Лишний раз пообщаться с таким начальником — одно удовольствие. Впрочем, внешность, как известно, обманчива. Особенно подкачанная ботоксом. Будь Марк таким белым и пушистым, каким казался со стороны, он вряд ли смог бы руководить большим студийным коллективом.

— Можешь себе представить, не успел я сегодня прилететь в Москву, как звонят со студии, — словно бы в подтверждение ее мыслей, продолжил он с незнакомым прежде, начальственным видом. — У них там опять ЧП! Монтажер, корова… извини, но у меня уже не хватает слов… так вот, эта бандитка засветила только что отснятый на натуре в Чехии материал. А это, на минуточку, двенадцать тысяч долларов… Уволю ее, конечно, в двадцать четыре часа, но денежки-то тю-тю! Что с нее возьмешь? Даже если пойти на крайнюю меру — подать на нее в суд и засадить годика на три, то, кроме горьких бабьих слез, все равно ничего не получишь.

— Поэтому ты сегодня такой напряженный?

Важный начальник вздрогнул и, хотя имел все основания быть расстроенным из-за потери двенадцати тысяч долларов, поспешил изобразить удивление высоко вскинутыми бровями: разве?

— Возможно, несколько утомился от презентации, — сказал он с мягкой улыбкой и расслабленно откинулся на спинку кресла. — Чудесно выглядишь, Лю! Тебе необычайно идет классика — сочетание черного с белым. Выпей, дорогая, еще шампанского.

— Мерси, мерси… достаточно, достаточно.

Официант притащил тарелки с салатом, и — голод не тетка! — Марк сразу переключил все внимание на еду. Под Лялькиным руководством он, кстати, заметно похудел, чтобы не сказать осунулся. Или тому виной была безответная любовь, иссушающая страсть к дебютантке?.. Нет-нет, голодает бедняга, улыбнулась Люся, заметив, с каким аппетитом Марк лопает салат с креветками и пресловутым, запрещенным дочерью майонезом.

Встретившись взглядом, они прыснули от смеха: да, погоня за стройностью и молодостью дается нелегко!

— Это называется, Лю, есть хочется и худеть хочется!

— Ты и так уж стройный стал, прямо как Джордж Клуни!

В ответном «О-хо-хо-хо!» — с высоко запрокинутой головой было столько неожиданно радостного мужского кокетства, что Люсе даже стало жаль стареющего красавца. В молодости он довольно равнодушно, а иногда и с раздражением относился к бесконечным комплиментам по поводу своей внешности — артисту хотелось, чтобы девушки восхищались его талантом! Времени с той поры прошло немало, а красота, пусть и не такая ослепительная, как раньше, по-прежнему упорно держала лидерство.

Настроение у Марка заметно улучшилось, и между салатом и рыбой он принялся зажигать — весело, с юмором и без начальственного выпендрежа делиться своими производственными проблемами.

— А не далее как позавчера я, который, ты знаешь, очень хорошо отношусь к женскому полу, вынужден был снять с роли одну… Ох, Лю, скоро и я начну ругаться матом! — хохотнул он и мгновенно подобрал определение для молодой, заболевшей звездной болезнью артистки, трижды опоздавшей на съемку и тем самым нанесшей студии большой материальный ущерб.

— Из-за этой профурсетки, — повторил он, смакуя приглянувшееся словечко, — пришлось срочно вносить изменения в сценарий. Правда, задача эта не слишком сложная. Не Шекспир ведь, как ты догадываешься, не Лопе де Вега и даже не Гришковец. Звоню сценаристу — и в следующей серии наша Маша, злостная нарушительница трудовой дисциплины, погибает в авто— или авиакатастрофе. Но это крайний, жесткий вариант. Обычно, если куколка прилюдно покается, чем разжалобит мое необычайно доброе сердце, сценарист отправляет ее куда-нибудь в Австралию или Новую Зеландию, где неожиданно скончался профурсеткин дядюшка, оставивший ей миллионное наследство и виллу на берегу океана. Возвращаться из этого эдема в наш сериал, как ты понимаешь, ей нет никакого резона!.. Ха-ха-ха!

После двух бокалов веселящего шампанского с хорошим закусоном Люся тоже была не прочь пошутковать.

— Вот вы там прикалываетесь, а бабушки потом рыдают у экрана, когда ваша Маша, успевшая им полюбиться, вдруг погибает в автокатастрофе. Знаешь, как Нюша переживала в таких случаях! Валерьянку пила пузырьками. Ночь не спала. Мы с Лялькой, бывало, уговариваем ее, пытаемся объяснить, что все это туфта, а она сердится: вам, дурочкам, никого не жалко!

— Вот она, великая сила искусства! — довольно рассмеялся Марк. — Честно говоря, Лю, я и сам не очень понимаю, как можно воспринимать всерьез всю эту, как ты выразилась, туфту. Но факт остается фактом: попробуй предложить бабушкам вместо пошлой мелодрамы что-нибудь психологически сложное, без внезапных кончин, небольшой порции насилия и секса, без настоящей, горячей любви, и они дружно переключат ящик на другой канал. Поэтому и приходится снимать всякое «мыло». Впрочем, заполнять эфир двадцать четыре часа в сутки только шедеврами все равно невозможно. Для создания шедевров необходимы выдающиеся таланты, а они всегда в дефиците. Не только у нас, везде. Кроме того, по нынешним временам, чтобы сделать в кино нечто из ряда вон выходящее по художественности, требуются колоссальные деньги.

Возражать ему: поменьше бы вы там набивали себе карманы, глядишь, и денежки нашлись бы на приличное кино! — Люся не стала. Не для того она сюда явилась, чтобы задираться с Марком, от которого теперь целиком и полностью зависела Лялькина карьера. Кстати, уже давно пора было тормознуть его и перейти к разговору о предмете гораздо более важном — о дочери.

Не вышло. Заухал золотистый понтовый мобильник, лежавший на столе по правую руку от «большого руководителя», и, взглянув через очки, как через монокль, на высветившийся номер, Марк скороговоркой извинился и быстрыми шагами направился в вестибюль, в зону полной неслышимости.

Не иначе как звонила какая-то его куколка. Возможно, та же Полиночка… А что если девчонка изъявит сейчас желание встретиться и охваченный неудовлетворенной страстью к зяблику продюсер смоется, так и не сказав ни слова о Ляле, не посвятив, как было обещано, в свои загадочные творческие планы? — Глядя ему вслед, Люся занервничала и очень пожалела, что сразу же не взяла быка за рога. Сейчас ускачет к своей телке, и поминай как звали! С него станется.

Ревнивые женские прогнозы не сбылись: спустя несколько минут Марк вернулся в отличном настроении и опустился в кресло с видом человека, который только что обтяпал выгодное дельце и теперь имеет полное право отдохнуть в ресторане с милой его сердцу дамой.

— Расскажи-ка мне, Мар, как там Лялечка? В последнем нашем с ней разговоре она сказала, что ты как будто бы хотел обсудить со мной ваши творческие планы. Чем страшно заинтриговала. Речь идет о мюзикле, да?

Стародавнее интимное «Мар» не осталось незамеченным, вызвав чарующую улыбку, но последний вопрос мгновенно стер ее с лица Марка.

— Мюзикл? — удивленно переспросил он. — С чего ты взяла?

— Ты же вроде мне сам говорил. Помнишь наше приватное свидание у озера?

— А-а-а… да-да-да… Нет, Лю, с этим ничего не выйдет. Видишь ли, у девочки слабовато с вокалом. Она в принципе не очень музыкальна. Мюзикл не Лялин формат. Затраты будут бешеные, а результат под большим вопросом.

«Ну и зараза же ты! — чуть не выдала ему Люся. — С вокалом слабовато! А ты что думал, Лялька — Монсеррат Кабалье? Вешал девчонке лапшу на уши, обнадеживал, сагитировал уехать, а теперь — в кусты?»

— Пойми меня правильно, Лю, девочка сейчас не в том состоянии, чтобы петь и отплясывать. — Спохватившись, что был чересчур резок, Марк доверительно понизил голос и подался вперед. — Для нее гораздо органичнее будет драматическая, трагедийная роль. В связи с этим у меня возникла вот какая идея…

С тем же воодушевлением, с каким морочил голову мюзиклом, он принялся излагать свою новую грандиозную задумку. Только жестикулировал сдержаннее, чем на пленэре. Сообразно ресторанной обстановке.

— Представь: свинцовые тучи, бушующие волны и маленькая, хрупкая женская фигурка на палубе. Затем — переход на крупный план, и мы видим прекрасные женские глаза под тонкой вуалью. Глаза, полные страдания. Их взор устремлен к горизонту, туда, где тает в море полоска земли — любимая и одновременно ненавистная родина. Там в огне жесточайшей революции погибли муж и малолетний сын нашей героини… В действительности им удалось спастись, но бедняжка уверена в обратном. Поэтому-то всеми правдами и неправдами, с колоссальным трудом получив заграничный паспорт, она садится на пароход, который отплывает за океан, в Америку… Далее — флешбэк: перед нами бальная зала, барышня кружится в вальсе с женихом, офицером царской армии…

Объявив, что Ляля будет играть сразу две роли — себя, известную актрису Ольгу Каширину, и свою прабабку-аристократку, бежавшую от большевиков, Марк застыл в торжественном молчании. Кажется, он ждал если и не аплодисментов, неуместных в ресторане, то по крайней мере бурного словесного восторга.

— Что-то я не припомню, чтобы у нас в роду были аристократы, — хмыкнула Люся, маскируя иронией чувство протеста, охватившее ее, как только она сообразила, к чему клонит Марк. — Или ты имеешь в виду собственных предков?

До чего же всем хочется слыть аристократами! Даже детям бывших партийных бонз. Сынок крупного партийного работника, в свое время ничтоже сумняшеся пользовавшийся и пайками, и распределителями, и прочими обкомовскими благами, тут же с готовностью заявил, что да, его предки по линии матери — теперь об этом можно говорить открыто — были аристократами, крупными землевладельцами в Бессарабской и Херсонской губерниях. И преспокойно принялся за рыбу. Пока-де рыбка не остыла.

А Люсе уже и кусок не лез в горло, до того ее переполняло негодование. Просто в голове не укладывалось, как могла Лялька, так долго и безутешно оплакивавшая Нюшу, вывалить перед Марком все грязное белье семьи Артемьевых, а потом еще и согласилась сделать это белье всеобщим достоянием. Ведь тем самым девчонка предавала любимую бабушку. Уж наверное, у Нюши были причины, чтобы, так и не поделившись ни с дочерью, ни с внучкой, унести в могилу тайну своих непростых, скорее всего казавшихся ей стыдными, отношений с Сергеем Михальцевым. Или с кем-то другим. Кто знает?

Конечно, Лялька с ее современными установками: подумаешь, кто-то с кем-то когда-то переспал, ну и что? — и не раз изображавшая на экране матерей-одиночек, не могла воспринимать бабушкину любовную коллизию как нечто особенное, однако это все равно ее не оправдывало. Причина ее предательства могла иметь лишь два объяснения: либо за четыре месяца тесного, изо дня в день общения циничному Марку удалось развратить девчонку окончательно, либо она совсем дошла до ручки от тоски и отсутствия былой московской востребованности. Варианты, честно сказать, были один другого хуже, и перевесило извечное материнское желание оправдать дочку: никакого белья Лялька перед Марком не вываливала! Просто не удержалась и похвасталась собственным дворянским происхождением в ответ на новость об аристократизме папочки, о чем, бахвал и краснобай, он трубит теперь направо и налево.

— Так кого же все-таки ты имел в виду под прабабкой-аристократкой? — непринужденно поинтересовалась Люся, когда, покончив с форелью, Марк сложил на тарелке вилку и нож.

Он удивленно округлил глаза и, разумеется, напомнил о проклятых архивных документах. Попадись они сейчас Люсе в руки, в ту же секунду полетели бы в помойку! Там им самое место!

— На меня, Лю, сходство барышни на фотографии и нашей Лялечки произвело ошеломляющее впечатление. Если ты не возражаешь, то, взяв за основу историю вашей многострадальной семьи, я готов сделать отличный семейный сериал. Возможно, сам напишу сценарий. Отправлю ассистента по питерским архивам, засажу его в Интернет — там, как в Греции, все есть, — и он наберет мне кучу материала об этих Михальских…

— Михальцевых.

— А, неважно! — небрежно отмахнулся он и, с легкостью переделав Михальцевых в Васильцевых, начал излагать примерный план своего сценария.

Даже с учетом того, что для недобитого дворянства советская действительность была совсем не сахар, получалась невообразимая по количеству жестокостей, смертей и вдребезги разбитых сердец трагедь, типичное «мыло», вызывавшее лишь активное неприятие. Еще через минуту, когда Марк подобрался к событиям, непосредственно связанным с ее рождением, Люся почувствовала, что сил у нее больше нет. Хотя толком он ничего не знал (значит, Лялька бабушку не предавала), наворотил он такого, что захотелось немедленно, тотчас же послать его куда подальше!

Чтобы добавить себе решимости, Люся залпом допила шампанское, потом для пущей храбрости вызвала образ Заболоцкой, с жаром распинающей ее за легкомыслие и беспринципность… Однако тем дело и кончилось. Она не вскочила и не ушла, напоследок ядовито бросив через плечо: давай снимай про своих землевладельцев, от нас отстань наконец! Потому что перед глазами возникла Лялька. Исхудавшая от переживаний, серым осенним днем девочка лежала на высокой кровати, носом в стену, и не желала ничего: ни есть, ни пить, ни жить.

Чтоб ты провалился, паразит! — мысленно посулила Люся продолжавшему витийствовать Марку, такому же говенному сценаристу, каким он был артистом, и стала прикидывать, на сколько серий могут потянуть запланированные им страсти-мордасти и, таким образом, из количества перейти в счастливое для Ляльки качество — занятость на ближайшие год или даже два. Навскидку выходило приличненько, серий десять, не меньше, и Люся сосредоточилась на том, как бы выторговать индульгенцию для Нюши… Нет, не выторговать, а потребовать, встать насмерть, сказав: иначе, господин хороший, дело не пойдет!

— Как, зажег? — с самодовольной ухмылкой спросил Марк, изложив свою «задумку» и переходя к чаю, который собственноручно, шикнув на официанта, чтобы не мешал, разлил из белого фаянсового чайника по низким круглым чашкам.

— Замысел, безусловно, креативный, — незаметно для него съязвила Люся. — Но, мне кажется, он может существовать и сам по себе, без нас. Без меня и, главное, без Нюши. Ведь вся эта история с дворянскими предками, согласись, вилами на воде писана. Если Ляля похожа на барышню Михальцеву, то это вовсе не означает, что они и правда в родстве. Этого пока еще никто не доказал.

— А какая, в сущности, разница? — возразил сценарист чуть ли не с обидой (как же! недооценили голубчика!) и надул щеки. — Художник имеет полное право на вымысел. (Эх, будь ее воля, она бы сейчас зыркнула по сторонам и в полнейшем обалдении спросила: а где тут у нас художник?) Легенды и мифы лишь добавляют поэтики в художественное произведение. Однако я больше чем уверен, что ваше родство неоспоримо. Причем дворянские гены, Лю, проявились в первую очередь в тебе. Посмотри на себя в зеркало — какая ты тульская крестьянка? Нюша ведь, кажется, из тех краев?.. Я и раньше подозревал, что в тебе течет голубая кровь, теперь же, когда ты превратилась в такую изящную, утонченную женщину несоветской наружности, сомневаться в этом уже не приходится!

В другое время она непременно повелась бы на столь изысканный комплимент, но сейчас падкое на красивые словечки глупое женское сердце окаменело, как у воина перед битвой с лютым врагом.

— Короче, Марк, я настаиваю…

— Ой, извини, — остановил он, — мне пришла эсэмэска со студии. Одну минуту.

За темным окном застыли в пробке на Тверской тысячи желтых и красных огней. Зрелище было красивым, но безрадостным, порождавшим невеселую аналогию: вот и ее так же придавили с двух сторон, и никуда не денешься!

Пока она наблюдала за вечерним транспортным коллапсом, продюсер, нацепив на нос узкие очки, вслед за полученной эсэмэской просматривал и другие поступившие ему сообщения. В очках, сосредоточенный, он выглядел чрезвычайно деловым и серьезным, и Люся нервно заерзала в кресле: что если она не совсем адекватно оценивает Марка? Вдруг он действительно большой киношный воротила и легко может обойтись и без кино о Михальцевых-Васильцевых? То есть если сейчас сказать ему нет, он лишь с облегчением вздохнет. Типа: баба с возу, кобыле легче. Вообще кто его, черта, знает, может, он и явился сюда за нет, а вовсе не за да? И что тогда делать Ляльке? Поэтому, как только золотистый мобильник снова лег на стол, она проворковала:

— Очень мило с твоей стороны, Мар, что ты решил посоветоваться со мной. В принципе, я согласна. — И предельно осторожно перешла к торгу: — Но с одной оговоркой. Про меня можешь сочинять все что угодно. Мне до лампочки. От меня не убудет. Что же касается Нюши, то измени, пожалуйста, все внешние обстоятельства ее жизни, имя, фамилию, род деятельности. Словом, это должна быть не Нюша, а совсем другая женщина. Ткачиха, портниха, повариха… вариантов тьма. А для придания большей романтики ее отношениям с Васильцевым отдай ей, пожалуйста, часть моей неземной, ослепительной красоты. Думаю, рок-музыкант, которого ты планируешь сделать отцом моей дочери, актрисы Ольги Кашириной, не будет в обиде.

Ничуть не смутившись, хитрая бестия Марк, ловко переделавший себя из артиста в бас-гитариста, в сомнении скривился, очевидно, недовольный тем, что его выдающийся замысел не принят безоговорочно на ура, и неохотно кивнул: «Я подумаю».

— Нет, не подумаешь, а сделаешь так, как я прошу. В память о нашей любви. Ну же, Мар, поклянись! — Ох, сколько дешевого бабьего кокетства она вложила в эту просьбу! Самой противно.

— Хорошо, хорошо, клянусь! — рассмеялся он.

Чай остыл, но Люся отхлебывала его маленькими глотками, не спеша, чтобы успеть потрепаться еще и на семейно-бытовые темы. Полюбопытствовав у «папочки», как протекает их с Лялькой совместная жизнь, она поразилась мгновенно произошедшей с ним перемене: красавец мужчина прямо на глазах трансформировался в сердитого, морщинистого, пожилого дядьку. Угрюмость, оказывается, невероятно старит.

— Как тебе сказать…

— Так и скажи, не стесняйся.

Марк помялся, помялся и наконец нехотя сообщил, что отношения с девочкой у него не очень складываются. Характер у нее сложный, ничем не угодишь: театр, куда он ее устроил, — гадюшник, роль, предложенная в кино, — дебильная. Все ее раздражает и выводит из себя. Он-де рассчитывал, что у Лялечки такой же замечательный, легкий характер, как у ее мамы, надеялся, что она скрасит его одиночество, а получилось…

А получилось так, как и предполагала Люся: легкомысленный эгоист-папочка поиграл-поиграл с хорошенькой собачкой, убедился, что собачка ужасно кусачая, и теперь мечтает избавиться от нее.

— Я правильно поняла, что Ляля тебе в тягость?

— О, нет! Как ты могла такое подумать? — прикинулся он оскобленным в лучших чувствах. — Скорее, это я ей в тягость. Честное слово, Лю, это была Лялина инициатива снять квартиру. Мне искренне жаль, что она уехала от меня.

— То есть как уехала? Куда? Когда? — уже ничего не понимая, набросилась на него Люся. — Ведь мы с ней только что разговаривали… сегодня у нас что?.. вторник, а звонила Ляля мне в субботу поздно вечером. Да, она говорила, что, когда позволят финансы, снимет квартиру, и даже приглашала приехать, но…

— Именно об этом я и собирался поговорить с тобой! — с неожиданной горячностью перебил ее Марк. — Я считаю, тебе необходимо перебраться к нам, в Петербург! Нужно, чтобы рядом с Лялей был сейчас близкий человек, который поможет ей воскреснуть. Я рад бы, да не выходит. Девочка полностью деморализована, ей требуются материнская забота и тепло. Прежде всего — тепло! Впереди у нас с Лялей серьезная работа, а она, если можно так выразиться, застывший комок нервов, из которого ничего не слепит ни один режиссер.

Так вот, оказывается, о чем он хотел поговорить! — осенило Люсю. Отсюда и бесконечные комплименты, и обольстительные улыбки, и «желание посоветоваться». Может быть, она ошибалась, дай-то бог, но весь прошлый горький опыт подсказывал, что этот иезуит два часа заговаривал ей зубы с одной-единственной целью: чтобы с соблюдением внешних приличий снова перевалить всю ответственность за дочь на материнские плечи. И жить припеваючи: по-прежнему жрать в свое удовольствие борщ с пампушками и, не боясь косых Лялькиных взглядов, бегать по девкам. Короче, не рассчитал, когда брал.

— Открою тебе секрет, Лю, — заулыбался он как-то даже заискивающе, до того ему, видать, не терпелось сбыть с рук несчастную девчонку. — Лялечка скучает без тебя невероятно! Ты и вообразить себе не можешь, сколько раз за время вашей разлуки было произнесено слово «мама» в самом разном контексте!.. Моя домработница, та уже просто не может его слышать! «А моя мама, — трижды на день поучала ее Ляля, — делает это — так, это — этак, а вы ни черта не умеете!»… Ха-ха-ха!

Ишь, развеселился!.. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Напрасно он надеялся, что здесь есть охотники вновь расплачиваться за его легкомыслие. Нет уж, хватит! Никуда она не поедет. Нашел дуру! Пусть сам выкручивается, не маленький, мстительно усмехнулась Люся, уже приготовившая для болтуна-папочки достойный ответ. В стиле его собственной хитроумной, поистине Макиавеллиевой изворотливости.

Для порядка в сомнении пожав плечами и обреченно вздохнув, она улыбнулась и пропела елейным голоском, на голубом глазу:

— Не волнуйся, Мар, я обязательно приеду. Приеду сразу же… как только Ляля приступит к съемкам в твоем сериале про Михальцевых-Васильцевых.

Легко сказать себе: нет, хоть убейте не поеду, — но до чего же трудно долго придерживаться такой категоричной позиции, если речь идет о дочери: жалко ведь девчонку!

«А себя не жалко?» — уже в который раз возразила себе Люся, торопливо поднимаясь по ступенькам из страшноватенького поздним вечером — пустынного, с закрытыми палатками — подземного перехода на свою сторону проспекта Мира.

На улице подморозило, в небе высыпали звезды, из-под колес уже не вылетали, как днем, фонтаны талой воды и хлопья грязи, так что вполне можно было прошвырнуться до дома пешком, чтобы растрясти лишне съеденное, выветрить лишне выпитое, а главное — поднадышаться холодным весенним воздухом. Иначе после битвы с Марком не уснуть до зари.

Хорош гусь! Ловко придумал! У него, понимаешь, великие кинематографические свершения, а ей вроде и делать нечего, кроме как исполнять при дочери роль домработницы! У него там всякие профурсетки-куколки, а ей, значит, отказано в праве на личную жизнь? Естественно, если бы Лялька не уехала из Москвы и сняла квартиру здесь, ей были бы гарантированы и материнская забота, и тепло, и всяческая поддержка. Однако перспектива бросить все: Костю, дом, работу с какой-никакой зарплатой — и отправиться в чужой город, чтобы в один прекрасный день, когда норовистой девчонке вдруг попадет шлея под хвост, почувствовать себя нищей, бездомной приживалкой, совершенно не прельщала. Представив, как после скандала с Лялькой в отчаянии выскочит с чемоданом в промозглую санкт-петербургскую ночь, Люся передернула плечами: бр-р-р!

Северо-западный ветер, посланник питерских широт, и сейчас дул в висок, леденил щеки, напоминая о суровом климате города Петербурга, когда-то Ленинграда, где Люся и была-то один-единственный раз. В конце восьмидесятых. По бесплатной профсоюзной путевке. Из того двухдневного путешествия не запомнилось ничего, кроме жуткой общаги, куда поселили экскурсантов, прибывших в северную Пальмиру с московской «отдельной» колбасой, талонной водкой и кипятильниками, да сырой ноябрьской метели, сквозь которую проглядывали очертания каких-то там дворцов, быстро ставших ненавистными из-за не покидавшего ни на секунду ощущения холода, пронизывающего до костей.

Незнакомый город, чахоточный климат, безжалостно проредивший великую русскую литературу, гипотетические ссоры с Лялькой — все это, безусловно, были лишь отговорки. Как, плутовато прищурившись, прокомментировала бы Нюша: у Федорки всегда отговорки! Свобода, приобретенная ужасной ценой смертей и разлук, — вот с чем уже невозможно было расстаться. Стыдно признаться, но факт. Случались, конечно, приступы безысходной тоски, слезливого психоза, ностальгии по счастливому дачному прошлому, когда все были живы и здоровы, однако невыносимо тягостное поначалу одиночество постепенно начало входить в привычку — в привычку быть самой себе хозяйкой и выбирать, что тебе делать и как жить.

В каком-то смысле она даже могла понять Марка, не пожелавшего ради дочери отказаться от привычного вольного образа жизни. Хотя что сравнивать? Денег у него навалом, квартира огромная, и ко всему прочему хозяйствует домработница. Уж он-то мог бы хоть ненадолго, пока Лялька снова не раскрутится, пожертвовать частью своих холостяцких радостей. Пусть, пусть слегка поднапряжется, хихикнула в воротник Люся, вспомнив опрокинутую физиономию известного продюсера, когда она согласилась приехать, как только он запустит свой проект в производство…

А если он и правда запустится, то когда еще рак свистнет… И свистнет ли вообще? — снова засомневалась она, так до конца и не поверив Марку, с жаром дважды повторившему при расставании, что он приступит к съемкам самое позднее осенью и, стало быть, ей уже пора складывать чемоданы… Сейчас! На осень у нее имелись собственные планы. Если все сложится хорошо — тьфу, тьфу, тьфу! — то в начале октября, сразу после годовщины Нюшиной смерти, она с легким сердцем отправится, как обещала, с Костенькой в загс. В светлом костюме, на высоких каблуках. Воздушный белый наряд, предмет девичьих грез, увы, уже не по возрасту. Эх, как же во времена оны она мечтала попорхать в пышном свадебном платье! Но этот прожженный бабник, врун и лицемер Маркс К. лишил ее такой возможности. А теперь — ишь, какой умник нашелся! — хочет лишить и элегантного светлого костюма с торжественной палевой розой в лацкане. Фигушки вам! Никуда ваша дорогая Лю не поедет…

Нет, разумеется, поедет. Ближе к майским, когда распогодится. В четверг вечером туда, в понедельник обратно. Как-нибудь Костя с Тимкой перебьются без пюре с горошком. Разве можно бросить девочку на произвол судьбы только ради того, чтобы насолить Марку? Тем более что оповещать его о приезде необязательно. Лялька тоже не протреплется: судя по всему, она уже давно точит зуб на папочку.

Надо, надо навестить девчонку! — подбадривала себя Люся, шагая все быстрее и мысленно уже прикидывая, как наведет идеальный порядок в Лялькиной съемной квартире, нагладит артистке юбки-кофты, пришьет оторванные пуговицы, набьет холодильник низкокалорийными харчами, а между делами прогуляется по сказочному, говорят, нынче городу Санкт-Петербургу. За четыре светлых весенних дня, если не лениться, много всего можно успеть: и хозяйство поставить на рельсы, и по Невскому прогуляться легкой походкой, и — это уж всенепременно! — не раз и не два перемыть вместе с Лялькой все до единой косточки Марку и его драгоценной тетке Марии.

Вариант веселых задушевных потрепушек со знаменитой артисткой, медийной персоной теперь уже не казался чем-то невероятным. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: пролитые вместе слезы, общие переживания сделали их намного ближе друг другу… Но, видно, не настолько, чтобы можно было прямо сказать в телефон: «Мам, я сняла квартиру, приезжай ко мне, пожалуйста». Хотя бы так, раз уж выговорить «я соскучилась» не позволяет независимая натура… Ох, и поганый характер! Сначала устроила проверку: «Если я когда-нибудь сниму квартиру», — а как только услышала сомнение в голосе матери, сразу же дала обратный ход, стала изворачиваться. Вроде не дурочка, а подчас ведет себя — глупее не придумаешь. Ведь знала же, что Марк собирается в Москву и, значит, все ее тайны мадридского двора выплывут наружу.

Впрочем, от глупых поступков не застрахован никто, заметила себе Люся, только сейчас сообразив, что, расшифровывая алгоритм поведения доченьки, в задумчивости свернула на большой мост через Яузу с несущимися в обе стороны машинами и, вместо того чтобы надышаться, травит себя выхлопными газами. Правда, дорога понизу была значительно длиннее, темнее и опаснее для одинокой, не совсем трезвой женщины. К тому же внизу, в пойме реки, где несколько лет назад разбили дохленький парк и возвели арочный пешеходный мостик, подо льдом наверняка стояла весенняя вода. Ухнешь ненароком — мало не покажется.

По привычке всмотревшись с моста вперед, туда, где на горке возвышалась двенадцатиэтажная башня, Люся невольно сбавила шаг. Перед тускло освещенным подъездом моталась туда-сюда какая-то темная личность. Встреча с психом, у которого сейчас весеннее обострение, или, того хуже, с наркоманом, способным ради дозы содрать с женщины шубу, как-то не вдохновляла.

Уже обозначилась ближайшая к дому автобусная остановка, а мужик у подъезда и не думал уходить. Все подпрыгивал. Видать, замерз. Во избежание столкновения с ним один на один Люся потопталась на остановке, однако из подошедшего полупустого автобуса выгрузилась лишь пожилая бочкообразная тетка, заковылявшая, переваливаясь, в противоположную сторону. А время между тем уже близилось к двенадцати… Ладно, была не была! Переложив в карман юбки деньги, ключи и диоровскую помаду, Люся засунула клатч под мышку и по мостовой, откуда площадка перед домом, забитая «жигулями» и ржавыми «мерседесами», просматривалась лучше, чем с тротуара, поплелась к себе на горку.

Мужик у подъезда зябко передернул плечами, подпрыгнул раз, другой, третий. Заметив приближавшуюся в темноте женскую фигуру, навострил уши, двинул навстречу — и оцепеневшая от страха Люся громко расхохоталась. Не столько над ним, сколько над собой, трусихой.

— Кость, и давно ты тут скачешь?! — весело крикнула она.

Что его так задело — ее смех или нечаянно вылетевший задиристый вопрос, но, когда Костенька подошел вплотную, его глаза — невиданный случай — метали громы и молнии.

— Где ты была? И почему не позвонила? Мы же договорились созвониться вечером. Я звоню — ты не отвечаешь, набираю — мобильник отключен! Перепугался, думал, с тобой что-то случилось, приехал — окна темные! — выпалил он и, переведя дух, добавил с укоризной: — Вот я и скачу. Между прочим, уже целый час. Припарковаться рядом не удалось, замерз ужасно.

— Бедный ты мой! Прости, прости, прости, — поспешила извиниться Люся, лишь сейчас вспомнив про отключенный в Доме кино мобильник, и, виновато уткнувшись носом в напряженное мужское плечо, спрятала лукавую улыбку: если любовь слепа, то у ревности, похоже, все чувства обострены до предела. Не было еще случая, чтобы Костя вдруг ни с того ни с сего примчался и караулил ее у дома. Стоило же один-единственный раз отправиться на рандеву с Марком — и он уже тут как тут!

— Так где ты была? — отстранившись, грозно переспросил ревнивец.

В надежде разрядить обстановку, сбавить накал страстей Люся потянулась к его посиневшим губам с согревающим поцелуем, однако он досадливо увернулся.

— Ах, ты еще и пьяненькая ко всему прочему!

— Есть малость, — призналась она. Хотела ласковой рукой с модным вишневым маникюром поправить клетчатый шарф, выбившийся из ворота куртки, но Костя опять не дался в руки. — Котик-братик, пожалуйста, перестань сердиться! Есть из-за чего! Думала, приду не поздно и сразу позвоню тебе. Я не планировала долго задерживаться. Правда. Но Марк так запудрил мне мозги, что, видишь, я даже забыла включить мобильник…

Оправдание получилось — хуже не придумаешь. Услышав ненавистное имя, Костя онемел, попятился, и лицо его исказила такая болезненная гримаса, что Люся прокляла тот день и час, когда посвятила его во все перипетии своих отношений с Марком. Вот уж действительно язык наш — враг наш! Жил бы себе Костенька в счастливом неведении и прекрасно себя чувствовал, не нервничал из-за всякой ерунды. Да и сейчас она повела себя глупее глупого. Надо было приврать ему: дескать, отмечали с бабами в кафе день рождения — Алины, или Элеоноры, или Райки. Но врать было уже поздно.

— Пойдем быстрее домой, ты же замерз как цуцик! Прошу тебя! Что мы здесь торчим под чужими окнами?

— Нет, я не пойду, поздно… мне пора домой… завтра рано на работу…

Потеряв всякую надежду затащить упрямца в дом, в квартиру, где тепло, светло, уютно шумит чайник и для доказательства любви и верности существуют неограниченные возможности, она засунула бесполезные руки в карманы и, кутаясь в высоко поднятый воротник, стала популярно объяснять, зачем, исключительно по необходимости, встречалась с Марком.

Напрасный труд! Костя смотрел на нее в упор, но, казалось, ни черта не слышал. Как же непросто достучаться до мужчины, если у него в голове уже сложилась какая-то своя извращенная картина событий! Тем временем все аргументы, взывающие к его здравому смыслу, были исчерпаны. Кроме одного, озвученного уже в сердцах:

— Извини, Кость, но я же не лезу в бутылку из-за того, что ты продолжаешь общаться с Викторией!

— При чем здесь Виктория? — искренне не понял он, а когда понял, то страшно вознегодовал. — Ты подозреваешь меня в неверности?!

— Нет… — не удержалась Люся от улыбки, сраженная его мелодраматической терминологией. — Но мне кажется, пора бы тебе уже завязывать с твоим викторианским периодом.

— Ты отлично знаешь, что я с ним давно завязал, — хмуро, но вполне мирно, кажется, устав ссориться, ответил Костя. И вдруг в него словно бес вселился. — Я же не встречаюсь с Викторией втайне от тебя! — притопнув, с возмущением воскликнул он. — Не хожу на просмотры в Дом кино! И не сижу часами в ресторации, распивая шампанское! (Ага, значит, кое-что он все-таки расслышал!) Если бы Виктория не попросила меня подготовить Тимку к поступлению в институт, у нас с ней не было бы никакого общения! Хотя в отличие от твоего… Крылова она порядочный, достойный уважения человек. У меня просто в голове не укладывается, как ты можешь встречаться с этим отпетым мерзавцем после того, как он обошелся с тобой! Это как-то даже аморально!

Не слабо, подумала Люся, глядя поверх его плеча на темную лоджию своей квартиры: домой хочется! Понятно, что в развыступавшемся Косте говорила бешеная мужская ревность, однако при всем при том он мог бы быть и поаккуратнее в формулировках. Особенно что касается антитезы: мол, его бывшая возлюбленная — достойный уважения человек, а Марк — отпетый мерзавец, — впервые высказанной так откровенно жестко и потому, не в пример прежним вариациям, очень обидной. Насчет аморальности, хотелось надеяться, он ляпнул сгоряча.

— Оставь, пожалуйста, Марка в покое, надоело уже, — тихо проговорила она, изо всех сил стараясь не заводиться. — Он, безусловно, не подарок, однако и не стопроцентный мерзавец, как ты считаешь. В нем много всего намешано — и плохого, и хорошего…

— Уже и хорошего? — с саркастическим смешком, не дав договорить, мгновенно подхватил обличитель, как будто только и ждал, к чему бы снова прицепиться. — Может быть, я здесь уже третий лишний?

— Кость, не говори глупости! Это я лишь справедливости ради. Потому что считаю несправедливым, когда ты мажешь его исключительно черной краской и при этом всячески восхваляешь Викторию. В чужом глазу соринку видим, а в своем бревно не замечаем, так? Чем, позволь узнать, она принципиально лучше Марка? Тем, что снова из кожи вон лезет, чтобы разрушить твою личную жизнь?

— Что значит, из кожи вон лезет?! — вспыхнул он, оскорбившись за бывшую возлюбленную, и опять завел свою песню про химию и про Викторию, которая, как любая хорошая мать, волнуется о Тимкином будущем, хочет, чтобы ребенок поступил в институт.

— Хватит, Кость! Она тебя хочет, — оборвала его Люся, чувствуя, что еще минута втроем с «достойной уважения» Викторией, и можно запросто слететь с тормозов, высказать в запале уже вертевшиеся на языке соображение об аморальности взрослых, которые втягивают в свои игры ни в чем не повинных детей. — Да, тебя! Поэтому она под видом занятий и внедрила к тебе Тимофея. Использует его как наживку. Странно, что ты этого не понимаешь! Хорошая, как ты выражаешься, мать взяла бы ему преподавателя из того института, куда мальчишка будет сдавать экзамены! За сто долларов в час! Сам-то посуди, какой из тебя, по большому счету, репетитор?

Пока она высказывалась сдуру, Костя как-то испытующе-недоверчиво щурился, а при последних словах глаза его округлились от возмущения:

— Ну, знаешь, это уж слишком! — И он, резко развернувшись, чуть ли не бегом кинулся вниз по мостовой.

Догонять его, снова извиняться и снова объясняться Люся была уже не в состоянии — чересчур сильным оказалось напряжение сегодняшнего вечера. Сражаясь с Марком, она так долго держала себя в руках, что теперь сломалась. Вслед за усталостью на нее уже накатывала волна жалости к себе — одинокой, слабой женщине, на чью долю за последние полгода выпало столько испытаний, сколько этим двум здоровенным мужикам, которые вынимали из нее душу пять часов подряд, и во сне не снилось!

«Да пропадите вы все пропадом!» — жалобно всхлипнув, прошептала она, у двери в подъезд все-таки оглянулась, но мостовая была пуста. Лишь далеко внизу между голыми ветками бесплодных вишен, тридцать лет назад понатыканных безбашенными новоселами на продуваемой всеми ветрами глиняной горе, в свете фонаря со стройки мелькнула чья-то тень… Ладно, глядишь, завтра опомнится и позвонит. Отходчивый товарищ.

Он не позвонил ни завтра, ни послезавтра. Пришлось засунуть свою женскую гордость подальше и набрать самой. Вежливый докторский баритон в трубке ответил: «Извините, я сейчас занят». Оставалось только ждать. Если ты мужчине нужна всерьез, он обязательно объявится.

Выходные прошли, но он не объявился.

В понедельник, когда за огромными окнами бывшего НИИ уже искрилась настоящая весна, для кого-то, наверное, радостная и многообещающая, Люся без лишних слов положила Руслану на стол заявление об уходе. На вокзале взяла билет и поздним вечером села в питерский поезд.

Content

Ксения Велембовская
Дама с биографией

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть II

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть III

Глава первая

Глава вторая