Перумов Ник

Отцова забота

Ник Перумов, Дарья Зарубина Отцова забота

– Что, взяли?.. Взяли, да?.. Пять девчат, пять девочек было всего, всего пятеро!.. А не прошли вы, никуда не прошли и сдохнете здесь, все сдохнете!..

Б.Л. Васильев. А зори здесь тихие…

– Угарова! Матюшин! Машка, Игорь, оглохли, что ли?

Машка обернулась первой. Она всегда реагировала на долю секунды раньше Игоря. И раньше, в детстве, умудрялась осалить его в первую же секунду игры, и Игорю приходилось гоняться за ней по двору, пока Машке самой не надоест бегать. И потом, на фронте, когда фриц уже выцеливал его из засады, Машка успела выстрелить раньше. За тот фронтовой должок Игорь так и не рассчитался – развела их война, его на Первый Украинский, её на Первый Белорусский, – зато поднакопил новых за время учёбы. То там Рыжая вытянет, то тут подскажет. Вот и сейчас оказалась быстрее, перехватила бегущего Фимку, выросла перед ним, не дав налететь на Игоря.

– Ефим, ты чего кричишь?

– Чего, чего! Декан срочно вызывает, вас обоих. Виктор Арнольдович сказал, немедля, мол, из-под земли, Ефим, голубчик…

– Иди в баню, Фим, – оборвал Игорь, – честное слово, не до шуток. Ты-то уже отмучился. А нам ещё до распределения…

– Два пучка нервов и один холодный труп, если будешь куражиться, – саркастически подхватила Машка. – Так что… ха-ха отменяется. В очереди стоим. Талоны на светлое завтра получать.

Стояли они вовсе не в очереди. А в холле второго этажа возле большого окна. Очередь была рядом, за поворотом коридора.

Возле одной из аудиторий, где на высоких, до потолка, дверях красовалась начищенная до нестерпимого сияния бронзовая табличка «Государственная комиссия по распределению», в коридоре толпилось около сотни парней и девчат. Почти половина ребят – в несколько уже поношенной, хотя сегодня выстиранной и отглаженной военной форме, очень многие – с жёлтыми и красными нашивками за ранение на правой стороне груди и орденскими колодочками на левой. Остальные были в тёмно-синих двубортных костюмах с петлицами, явно форменного вида. И тут у многих виднелась россыпь наградных лент. Девчонки надели строгие, ниже колена, тёмные платья. И только те, кто не успел повоевать или не хотел вспоминать о том, что успел, оделись так, как велела погода, – в светлые пары и платьица-восьмиклинки, явно перешитые из чьих-то довоенных нарядов. Форменное платье было и на стоявшей у окна Машке. Игорь был уверен: Уварова наденет другое – зелёное – цвета травы, она ещё на фронте всё мечтала о том, как выучится и придёт на распределение в зелёном. Но, видимо, передумала. Кто мог понять эту Машку?..

А за окном виднелись недавно подстриженные старые каштаны и скамейки, где уже рассаживались счастливцы, получившие распределение. Кто-то радостно размахивал руками, рисуя размашистыми жестами блестящую картину собственного будущего. Кто-то хмуро выковыривал носком начищенного сапога пробившуюся между каменными плитами травку. Не повезло – не в секретный институт, не на самоновейший завод, а куда-нибудь в глубинку, поднимать сельское хозяйство или выковыривать из полей и готовящихся к осушению болот оставшуюся с войны смертоносную «память»: неразорвавшиеся снаряды, мины…

Машка отвернулась от окна. Уселась на подоконник. Игорь не мог оторвать взгляда от заполняющегося выпускниками двора.

– Я получил, – не утерпел Фимка, уж очень хотелось похвастаться. – В институте останусь. На кафедре непрямых и скрытых воздействий. А вам Арнольдыч как раз и велел передать, мол, за распределение надо поговорить. Так что давайте, давайте, ноги в руки и вперёд! Отец ждать не любит.

Виктор Арнольдыч и правда был из тех, кто ждать не умел. Да и где ему было научиться? – каждое слово его исполнялось мгновенно, потому что от одного укоризненно-печального взгляда декана всё внутри переворачивалось, и казалось, что ты не урок недоучил, не лекцию пропустил, а Родину предал. Он никогда не повышал голоса, со всеми был дружески ласков. И потому все звали декана просто Арнольдычем, а чаще – Отцом. Не по фамильярно-фронтовому «батей», который и от губы отмажет, и на что иное глаза закроет, коль дело знаешь, а именно Отцом. Строгим, но справедливым. Даже присказка имелась у старших курсов: «Бога побойся, Отца не позорь». Словно наделили декана особым даром, не то чтобы магическим – магов здесь на каждом углу хватало. Просто было в нём что-то, в добром его мудром взгляде, в тембре голоса, отчего – попроси он отдежурить лишний день, сгонять в город с документами, выучить за ночь новую тему и назавтра лекцию младшим курсам прочитать – хотелось тотчас броситься: выполнить, выдержать, оправдать.

– Идём, Игорёк. Девчонки! Света, Таня, очередь подержите? Арнольдычу мы зачем-то понадобились…

– Ещё б не понадобились, вы ему экзамены лучше всех сдали, – буркнула блондинистая Татьяна, холодно глядя на Машкину верхнюю пуговицу. Маша подобралась, готовая ответить колкостью.

– Не завидуй, Танюха, всё равно ты самая красивая девушка на курсе! – разрядил обстановку Игорь.

Машка едва слышно фыркнула и зашагала по коридору. Игорёк насмешливо козырнул зарумянившейся Таньке и в два широких шага догнал подругу.

– Маш, ну не обращай внимания, – заговорил он. – Ты лучшая. Все же знают, хотя кое-кому это и поперёк горла.

– Я не лучшая и в лучшие не набиваюсь, – отозвалась Машка, – я просто учить умею.

– Вот я и говорю – лучшая, – улыбнулся Игорь. – Не переживай так. Ничего плохого Отец не скажет. Может, он нам что-то получше выбрал. Тебе – как надежде магической науки, а мне – как твоему главному прихвостню и прихлебателю.

Машка напряжённо улыбнулась. Отчего-то к Отцу она всегда шла с неохотой, хотя – Игорь знал – боготворила его, как и остальные на курсе. Но в том была вся Машка – не умевшая, как все…

В просторных, светлых коридорах собирались группками студенты. Машкины каблуки чётко выбивали часовой звук из до блеска натёртого паркета. С портретов на стенах смотрели солидные академики и доктора наук. Игорь представил себя на одном из этих портретов. Нет, не получается. Мог представить себя студентом, солдатом, даже штатным магом в каком-нибудь небольшом городке, лучше на Севере. Северная надбавка при их образовании – серьёзные деньги. Матери бы отсылал с братишками и сёстрами, по аттестату. А на портрете в альма-матер лучше смотрелась бы Рыжая. Хотя зря её прозвали Рыжей. Волосы у Машки были скорее цвета червонного трофейного золота. Был у Игоря раньше брегет, он у мёртвого немецкого офицера взял. Девчонке одной подарил, когда с войны вернулся. Девчонка та уже замужем, а брегет Игорь помнил. Золотой, настоящий, с зелёным камнем.

Сейчас пожалел, что Машке не подарил. У неё на фронте волосы коротко острижены были и выгорели до рыжеватого, вот и не заметил, что цвет тот же. Только глаза у Машки не зелёные, а серые. Когда смотрит строго, кажется, что на грудь мраморную плиту положили. Этого Машкиного взгляда многие боялись.

Стайки студентов сновали туда и сюда, окунались в солнечные лучи, бившие сквозь высокие арочные окна, словно купались в них; золотились кудри девушек. Выпуск. Распределение. Молодые специалисты получают дипломы, нагрудные знаки и направления на работу – как писали в газетах, «во все концы нашей необъятной Родины». Строго, но по-родительски смотрел на весёлую молодую кутерьму бронзовый Сталин. Игорь бросил быстрый взгляд на фигуру вождя. Машка глаз не подняла, задумалась, ещё ниже опустила голову и прибавила шагу.

На календаре была пятница, двадцать второе июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года.

Старинное здание в центре Москвы знавало всякие времена. Было оно построено как юнкерское училище, по последнему слову тогдашней техники, с огромными классами и амфитеатрами аудиторий, гимнастическими залами и неоглядным плацем. После революции юнкеров, конечно, не стало, а вот иные преподаватели так и остались. Да и чего было б не остаться? Если дело своё знаешь, кто ж тебя тронет?..

Девушка в небесно-синем платье и парень в офицерской форме, с начищенными сапогами, торопливо шли по коридору. Игорь то и дело кивал кому-то из знакомых. Мраморная лестница с гипсовыми бюстами античных учёных и магов в нишах. Высокие белые ступени с едва различимыми розоватыми и серыми прожилками.

А если сбежать по этим, любому дворцу на зависть, ступеням до самого низа, распахнуть тяжеленные двери с бронзовыми ручками и завитками, чуть отойти и повернуться – то откроется скромная чёрная табличка, на первый взгляд обычная учрежденческая, как тьма-тьмущая от Калининграда до Петропавловска-Камчатского и от Нарьян-Мара до Кушки. Однако, если прочесть красовавшиеся на табличке золотые буквы…

«Министерство высшего и среднего специального образования СССР. Московский ордена Трудового Красного Знамени институт гражданской и оборонной магии».

* * *

Они миновали парадную лестницу и теперь бежали через бывший плац. В двадцать первом году, едва кончилась Гражданская, здесь посадили парк – первые студенты и первые профессора, кого удалось собрать по всей матушке-России. Потом, правда, многие вернулись из эмиграции, и ученики, и преподаватели. Прошлое тут поминать было не принято. За тридцать лет деревья разрослись, поднялись высоко, роскошные кроны сплелись над дорожками – тут, конечно, постарался факультет растениеводства. На головы Маши и Игоря упала зелёная тень, защебетали птицы – если глаза закрыть, то кажется, словно ты в самом настоящем лесу. Кабинет декана располагался в заднем корпусе, рядом с ректорским. Здесь народу почти не было – оно и понятно, преподаватели все сейчас на распределении.

Дверь в приёмную Виктора Арнольдовича Потёмкина, доктора магических наук, профессора, члена-корреспондента АН СССР, украшали вычурные бронзовые и каменные маски. В любом другом учреждении (ну, кроме министерств внутренних дел и государственной безопасности) это смотрелось бы дико. Но не здесь. Отец сам не жаловал этой вычурности и помпы, но менять ничего не велел, мол, так заведено. Нужны людям атрибуты власти и могущества – пусть будут. Истинная сила – она не в атрибутах.

Как всегда, маски взглянули на посетителей холодно и подозрительно. Как всегда, Маша с Игорем кивнули, прошептав слова-пропуск. Распахнулись тёмные, как глаз грифона, дубовые створки.

Секретарша Нина Вейнгардовна ласково кивнула выпускникам:

– Заходите, заходите, Угарова. И ты, Матюшин. Как сапоги-то начистил!.. Виктор Арнольдович уже ждёт.

Проходя мимо зеркала, Маша, само собой, мельком взглянула и тотчас поморщилась, принявшись одёргивать и оправлять слишком длинное и свободное в груди платье.

Двойные двери. Не простые – из танковой брони. Ходили слухи, что эти броневые листы Арнольдыч, закончивший войну генерал-майором, велел снять с лично им уничтоженных в Берлине «королевских тигров», когда последние фрицы попытались вырваться из кольца. Но это, разумеется, были только слухи.

В кабинете царил полумрак. Окна тщательно зашторены, горит только зелёная лампа на просторном письменном столе. Стены отделаны морёным дубом, и по ним тоже развешаны бесчисленные талисманы и обереги. Создать универсальную защиту пока никак не удавалось.

Декан поднялся Маше и Игорю навстречу. Немолодой и погрузневший, лысоватый, с обгорелой левой щекой – фронтовая память, он скорее напоминал провинциального счетовода, нежели заслуженного учёного, мага и профессора.

– Здравствуйте, ребята. – Он указал на длинный кожаный диван вдоль стены: – Садитесь. Как полагаете, зачем я вас вызвал?

Отец часто начинал разговор так, когда речь шла о неприятном. Вопрос хоть и был риторическим, но невольно в груди поднималось желание оправдаться – не важно, за что, потому что если уж Отец посадил тебя на диван и спрашивает: есть за что оправдываться.

– Фимка… То есть староста товарищ Кацман сказал, что насчёт распределения… – осторожно ответил Игорь. Ему очень хотелось пригладить не поддающиеся никакой расчёске вихры, но руки словно присохли, вытянутые по швам, как и положено при стойке «смирно».

– Вольно, Матюшин, – заметив, усмехнулся Виктор Арнольдович. Тяжело припадая на левую ногу, похромал к дивану. – Садитесь, садитесь. Разговор неофициальный. Хотя тебе, Игорь, за пару твоих шуток… – Он погрозил пальцем. – Одних мышей твоих вспомнить, к девушкам ночью на Восьмое марта запущенных…

Игорь сконфуженно уставился в пол. Щёки быстро заливало румянцем.

– Виктор Арнольдович, товарищ декан… – Маша осеклась, так и не договорив. Добрый, ласковый взгляд декана заставил её опустить глаза.

– Не о Гошкиных шалостях речь, – невесело улыбнулся Потёмкин. Вздохнул, поморщился, поудобнее передвинул плохо слушающуюся ногу. – У меня для вас, ребята, есть персональное распределение.

– Персональное распределение? – только и смог пробормотать Игорь. Это был удел отличников, сталинских стипендиатов, а он – нормальный хорошист, и «четвёрок» у него поболее, чем одна. Диплом, правда, на пятёрку, но… Может, за компанию с Машкой решил Отец и его запихнуть в какое-нибудь индивидуальное «светлое будущее».

– Персональное. Вы ведь одноклассники, одногодки, из города Карманова?

– Так точно, – вырвалось у Игоря привычно-военное.

– Вот именно. Вместе росли, вместе учились… – Декан пристально взглянул на них, и Машка тотчас покраснела, потянулась рукой поправить волосы, но остановила себя.

– Мы просто друзья, Виктор Арнольдович. Друзья с детства, на одной улице жили…

– Это-то и хорошо, дорогие мои. Громких слов говорить не стану, просто скажу, что пришёл из города Карманова запрос… сразу на двух наших выпускников. Горсовет слёзно просит, в главке мне ответили – на ваше, товарищ Потёмкин, усмотрение. И я подумал о вас. Вы, Мария Игнатьевна, и вы, Игорь Дмитриевич, распределяетесь в распоряжение председателя Кармановского горисполкома.

Игорь ошарашенно посмотрел на Машку. Рыжая подняла глаза на декана, и тот не выдержал этот тяжёлый мраморно-серый взгляд. Поднялся, подошёл, остановился напротив Машки и Игоря.

– Что, удивлены? – словно объясняясь за своё решение, проговорил он, только к чему было объясняться, Игорь понять не мог. – Конечно, я бы тоже удивился. Не на стройки пятилетки, не на восстановление разрушенного и даже не на борьбу с той нечистью, что на наших западных границах бродит. Но в том-то и дело, что маги, они всюду нужны. В иных местах и без них справятся – инженеры, врачи, шахтёры или строители, хотя с чародеями, конечно, легче дело пойдёт, а есть места, где только маги и помогут. Что спросить хочешь, товарищ Угарова?

– Что же… что же там случилось, Виктор Арнольдович? В Карманове? И почему… мы?

– Не волнуйтесь, Машенька, ничего там не случилось, – с неожиданной теплотой в голосе заверил Арнольдыч. – Просто выпала такая возможность. Ни одного чародея там не осталось, ни в больнице, ни в милиции. Не говоря уж о сельхозотделе или горздраве. Вот они и просят, просят, а где ж на всех чародеев-то враз напасёшься? Городок мелкий, кто о нём помнит? Стройки и заводы волшебников требуют, министры, руководители главков у меня в приёмной сидят, дверьми, случается, хлопают, ругаются, мол, подавай, Потёмкин, специалистов! А только не зря я деканом стал, и войну не зря прошагал от Бреста и до Берлина, а потом ещё и в Порт-Артур заглянул. И партия мне не зря вот это вот дала, – он указал рукой на стену, где в простой рамке висела внушительного вида бумага с большим гербом наверху и золотым тиснением по краям. – Лично товарищ Сталин и вручил. Каждому из наших деканов. Что если видим мы некую неотложную необходимость, по собственному пониманию, то можем отказать и замам, и завам. Вот я и отказал. Поедете домой…

Машка как заворожённая смотрела туда, где висела заветная гербовая бумага. Но, приглядевшись, Игорь понял, что смотрит она не на неё, а левее, туда, где в тени на полке стояла маленькая карточка. Жёлтая и нечёткая с одного края. Видно, дрогнула рука у фотографа.

Со своего места Игорь не мог разобрать, что там, на карточке. И Машка не могла. Далеко, темновато в кабинете. Но Рыжая будто знала, кто на ней. И смотрела, словно в последний раз.

Может, и правда, последний. Едва ли вернутся они в стены альма-матер. Останутся в своём Карманове… при сельхозотделе или горздраве.

– Ты что, Маш, расстроилась? – заметив её взгляд, спросил Виктор Арнольдыч, по-отечески тронул Машку за плечо. – Думала, по-другому сложится? Так ведь по-всякому бывает. Мало ли как мечтается…

– Я, когда поступала, думала, нужное что-нибудь сделать сумею, важное, настоящее. Ведь при горздраве можно и после медучилища остаться. А маги – они для другого, для подвига, – Машка покраснела и не смела встретиться глазами с сочувственным взглядом Арнольдыча.

– Подвиг, Машута, он разный бывает, – декан подошёл к полочке и взял в руки снимок, на который совсем недавно смотрела Машка. – И не магия для него нужна. Нужна верность. Своей стране, своему делу. Иногда за эту верность кровью платят. Ты это хотела посмотреть?

Он протянул Машке фотокарточку. Надпись в самом уголке убористым аккуратным почерком: «23 июня 1941 года. В. А. от группы 7». На фото – девять девчонок. Все в форме. Новенькие кители, блестящие сапоги.

– Это они? «Серафимы» из седьмой? C вашей кафедры, Виктор Арнольдыч?

Декан кивнул, так и не посмотрев на снимок.

* * *

«Серафимы» – называли их потом в секретных сводках, а немцы прозвали «Чёрными ангелами». По правде, Серафимой была только одна. Староста. Сима Зиновьева, высокая, с толстой пшеничной косой и едва приметным волжским говором. Было две Оли, Колобова и Рощина. Колобова – худенькая и чернявая, Рощина – полногрудая, мягкая, с добрыми материнскими глазами. Была Леночка Солунь. Умница, трудяга, молчунья. Была Нелли Ишимова, которую на курсе за чёрные с поволокой глаза звали «грузинской княжной». Юля Рябоконь, большеглазая, веснушчатая, кудрявая, как весенняя ольха. Была Поленька Шарова, в метрике значилась как Пелагея, но с самого первого дня потребовала, чтобы называли её только Поленькой. Девчонки привыкли, преподаватели тоже. Виктор Арнольдыч тоже привык. Пусть будет Поленька. Нина Громова, спортсменка, бегунья. Сколько раз спрашивали её, отчего пошла в маги. В институт физкультуры и спорта взяли бы без малейшего сомнения, а в магический только с третьего раза поступила. И была Сашка Швец, бестолковая, смешливая, громкая.

О них на «Т»-факультете, факультете теоретиков, знали все. Их помнили заслуженные профессора, помнили учившиеся с ними студенты, сами ставшие сейчас, десять лет спустя, ассистентами и преподавателями. Были другие портреты «серафимов» – в институтском Музее боевой славы. Парадные, политически грамотные, где – как и на всех парадных портретах – выглядели девчонки старше и суровей, как и положено погибшим за свою страну героям Советского Союза, а не вчерашним школьницам «ускоренного выпуска». На крошечной фотографии в кабинете декана они были настоящие, не отретушированные войной, молоденькие девчонки-маги, пока ещё больше «ангелы», чем безжалостные фронтовые «серафимы» первого военного года.

Из-за парт ушли девчонки сразу на фронт, угодив в самый ад лета сорок первого. Их не разделили, не разбросали, оставили вместе, образовав «спецгруппу».

Так родилась легенда о «Чёрных серафимах». Боевых магах, пожертвовавших всем, чтобы хоть ненамного, но задержать рвавшиеся к Москве железные колонны вермахта. Три месяца страшной тенью висели они над наступавшими немцами – нападали на штабы и тылы, и там, где проносилась неуловимая девятка, не оставалось ничего живого – кроме лишь редких счастливчиков, лишившихся рассудка от творившегося кошмара и не способных ничего рассказать даже лучшим дознавателям из «Аненэрбе» и «Туле».

Три месяца Сима и её подруги наводили ужас на добрую половину немецкой группы «Центр». Три самых тяжких, страшных, кровавых месяца. Они были невидимы, вездесущи, неодолимы. Взорванные мосты, груды металлолома на месте стремительных танковых колонн, похищенные вместе с важнейшими приказами высокопоставленные офицеры – список можно было длить и длить.

«Чёрные ангелы». «Серафимы». Красивое прозвище. Хоть и звучит как-то не по-советски…

Но не дождались «товарищи ангелы» Победы. Отряд пропал без вести в сентябре сорок первого. Говорили, что немцы, осатаневшие от неудач, каким-то образом ухитрились взять «серафимов» где-то в лесах под Смоленском. И расстреляли. Хотя – сумей они дотянуться до самого страшного своего кошмара – верно не стали бы просто стрелять. Припомнили бы каждую потерянную колонну, каждый развороченный мост… Полон такими красными мучениками, советскими ангелами, незримый иконостас прошедшей войны.

Но находились те, кто уверял: девчонки из седьмой группы не дались бы ни простому фрицу, ни даже их фронтовым магам. На пути их оказалось такое колдовство, что выстоять бы смог разве что сам Арнольдыч…

* * *

– Вы были с ними? – Машка умоляюще заглянула в глаза Арнольдычу, надеясь, что он продолжит рассказ.

– Был, Машута, – проговорил он с гримасой боли. Видно, старая рана не позволяла декану так долго стоять на одном месте. Виктор Арнольдыч медленно прошёлся вдоль полок, растирая ладонью нывшее бедро. – Был почти до самого конца. Мы ж вместе из класса вышли. Я за них отвечал. Но – маги, ты знаешь, на войне везде нужны – вызвало командование, обсудить – не приказать, заметь, «обсудить» только! – переброску «серафимов» на новый участок, мол, здесь они работу свою уже сделали, ерунду только всякую подчистить, без тебя, товарищ Потёмкин, довершат. А когда вернулся – сказали, нет больше седьмой группы. Оставил, что называется, без отцова присмотра…

Декан замолчал. Понурился, всё так и глядя на старую фотографию. Игорь, уже давно вертевшийся, как на иголках, наконец улучил момент и пихнул Машку локтем в бок: мол, чего прицепилась, Арнольдыч пожилой уже, живого места, считай, не осталось, а ты ему соль на рану сыплешь. Мало ли какое в войну бывало. Сама знаешь.

Машка сердито глянула на Игоря.

– Только девчонки мои не на подвиг шли, когда отсюда на передовую отправлялись. Подвигов из них никто не желал. Сашка замуж хотела. Сима – в аспирантуру поступить и преподавать здесь. Если бы не фрицы, не потребовалось бы им никакого героизма. И я только надеюсь, Маша, что магия тебе с Игорем не для геройства сгодится, а для работы. Нудной порою, скучной такой работы. Маги сейчас стране ох как нужны. Предгорисполкома Скворцов Иван Степаныч, знакомец мой ещё по Гражданской, он вам скажет, что делать. Дипломы получили?

Молодые люди молча кивнули.

– Отлично. Вечер вам на сборы. Поезд в двадцать три пятнадцать с Курского. Купейный вагон. Вот билет… вот плацкарта[1]…

– Виктор Арнольдыч… а выписаться? А обходной лист? Сегодня ж пятница, поздно уже, – начал было Игорь.

– Обходной подпишите в учебной части у Нарышкиной, Марфа Сергеевна уже в курсе, – снова став собранным, деловитым и по-отечески ласковым, Арнольдыч вернул карточку на полку. – С паспортами идите прямо в особый отдел. Федотов тоже всё знает. Много времени это у вас не займёт. Так, смотрим в пакет… Направление… аккредитив на подъёмные, получите тотчас по приезде в Кармановском госбанке… правда, не раньше понедельника, конечно… с направлением вам сразу должны общежитие дать. Жаль, что вы у нас не женаты, так бы сразу в очередь на квартиру поставили…

– Да у нас же там семьи, родные… вы не волнуйтесь, Виктор Арнольдович! – успокоил Игорь, которому всё ещё неудобно и как-то совестно было за Машкины расспросы о «Чёрных ангелах».

– Вы мои ученики, Матюшин, я за вас всегда беспокоиться буду. И… вот ещё. – Арнольдыч подошёл к Маше, вытянул из-за ворота серебряную цепочку с небольшим крестиком. Снял с себя и поманил Рыжую, жестом прося нагнуть голову и убрать волосы с шеи.

– Так я атеистка, Виктор Арнольдыч, – проговорила Машка. – Неужто вы в кресты верите?

– Ну-ка, дорогая моя Мария свет-Игнатьевна, не заставляй меня думать, что экзамен по символистической магии ты, чего доброго, со шпаргалкой сдавала! – Арнольдыч погрозил пальцем. – Историю креста как аттрактора забыла? Кто – и для чего! – его использовал, когда об Иисусе Христе никто и слыхом не слыхивал?

Маша немедленно покраснела. Игорь неловко завозился на диване – переживал за подругу.

– Что вы, Виктор Арнольдович… какие шпаргалки… мы, советские студенты…

– А раз советские, так и отвечай – крест как оберег, когда в могильниках первомагов встречаться начинает?

– Культура боевых топоров, примерно две тысячи лет до нашей эры, в могилах как мужчин, так и женщин, которых хоронили, в отличие от других, лицом вверх и вытянувшимися во весь рост, стали обнаруживать каменные кресты, которые… – ощутив себя в привычной стихии, Маша понеслась во весь опор.

– Молодец, молодец, – Виктор Арнольдович довольно улыбнулся. – Видишь, сама всё вспомнила. А ведь те первомаги, из примитивного общества, кое-что такое могли, что и мы нынешние предпринимаем только с великой осторожностью. Крест – это не только у православных или католиков. Сильный знак, древний. Ну-ка, аналогичная руна у скандинавов?..

Но молодого специалиста Марию Угарову, конечно же, так просто не поймаешь.

– Три крестообразных руны представляли собой совокупность…

Декан улыбнулся – как обычно, ласково и отечески.

– Очень хорошо, Маша. Вот и помни, что крест в руках талантливого мага – а ты талантлива, Мария, очень талантлива! – сильнейшее оружие. Считай это… отцовской заботой. Вы ведь мне все, ребята, как дети. За каждого душа болит. Да! Последнее, – он взял со стола небольшую плотную карточку. – Здесь мой номер. Прямой. Если что случится – звоните. Мне непосредственно. Всё поняли? Но, будем надеяться, что не пригодится.

Они только и смогли, что кивнуть. Машка, глядя на декана широко открытыми от изумления глазами, опустила крест за ворот. Игорь аккуратно спрятал карточку с номером в нагрудный карман.

Арнольдыч повернулся к ним спиной и, захромав к столу, махнул: идите, мол.

* * *

Обычно подписывать обходной лист – это мука мученическая, особенно в фундаменталке. Непременно сыщется какой-нибудь талмуд, взятый впопыхах перед госами и напрочь забытый под столом. Однако на сей раз всё прошло на удивление гладко. Чопорная и строгая Нинель Николаевна лишь мельком взглянула на формуляры, сухо кивнула, не разжимая тонких губ, и поставила закорючку. Остальное и вовсе оказалось просто.

– Постарался Арнольдыч, нечего сказать. – Они стояли на крыльце общежития. Пока Игорь докуривал папиросу, поставив рядом оба их дешёвых фанерных чемоданчика, Машка наблюдала, как мимо её лица проносятся облачка папиросного дыма. – Я Нинели боялась до дрожи. Карандышева-то посеяла оба тома, думала, она с меня живой кожу сдерёт…

– У меня тоже, – Игорь выбросил окурок. – На лабах по общей магии за мной Геймгольц числился, я уж всю голову себе сломал, куда делся – не упомню, а тут к Михалычу пришли, а у меня там чисто.

– Арнольдыч молодец, – с чувством сказала Маша. – Не даст Отец в обиду.

– Угу, только вот зачем он нас в Карманов-то запихивает? Ну что нам там делать, Машк? Мы с тобой теоретики. Ты диплом ведь по Решетникову писала? Частное решение? Граница сред?

– Угу, – Машка развернула «барбариску» и забросила за щёку.

– Зачем в Карманове специалист по частному решению общей системы уравнений Решетникова, описывающей тонкие и сверхтонкие взаимодействия при трансформации объектов на границе М-среды? Там лекари нужны, землеведы, агрономы. Погодники. Сыскари, в конце концов, если в милицию. А мы с тобой?

– Может, других не нашлось? – неуверенно предположила Маша.

– Ну да, не нашлось. Бумагу видела? Прямо от товарища Сталина. И предписание… – Он достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок. – «Прибыть в распоряжение председателя Кармановского городского совета народных депутатов… товарища… не позже девяти ноль-ноль двадцать пятого июня…» Это в понедельник, значит, с утра явиться надо будет. Куда нас распределили-то? В горисполком? В горсовет? Зачем горсовету или даже исполкому два мага-теоретика?

– Да что ты ко мне привязался? Знаю я, что ли, – не выдержала Машка.

– Прости, – Игорь подхватил оба чемодана, свой и Машкин… – Сердце не на месте. Не люблю, знаешь, такого. На фронте когда хорошо? – когда всё по уставу делать можно. А как самодеятельностью надо заниматься, так все знают, что дело табак. В сорок пятом, помню, уже на Одере мы стояли, Берлин видать было, меня только взводным назначили, а фрицы собрали откуда-то последних магов с танками да как вдарили по флангу армии. Разведка проморгала…

– Ага, меня ж тогда в Померанию от вас отправили. Восточнее, но говорили про вас, помню. Ещё думала всё, только бы ты жив остался. – Она опустила голову, слегка покраснела. – Надеялась, вдруг тебя перевели куда-нибудь внезапно, да хоть бы ранили легонько и в госпиталь упекли. Только бы тебя в той мясорубке не было. Не хочу вспоминать, Игорёш. Давай не будем.

Игорь кивнул. Помолчали немного, но невысказанная мысль будто жгла изнутри:

– Я просто сказать хотел, – заговорил он снова, – тогда вот тоже, всё спокойно, всё хорошо, принимайте взвод, товарищ младший лейтенант, да акт не забудьте подписать, сейчас не сорок первый, всё по порядку должно быть, по уставу, за недостающее распишитесь, подмахнёте не глядя, а потом головы не сносить за утрату, скажем, ДШК.

– Хороший взвод был, если «дэшки» имелись…

– Комбат запасливый оказался. Но я ж не к тому. Нутром чую, будет нам там пакет огурцов с иголками.

– Да ну тебя, – отмахнулась Машка. – Ничего там не будет. Как будто ты кармановских не знаешь. Будет работа, рутина… Хорошо хоть домой.

* * *

В поезде на Карманов купейный вагон оказался всего один. Народ попроще, женщины в цветастых платьях и платочках, мужички в потёртых пиджаках и кепках заполняли плацкартные вагоны. Маша с Игорем, при полном параде, сверкая новенькими белыми «поплавками» на правой стороне груди, протянули билеты дородной проводнице.

– О, товарищи маги! – улыбнулась та. – Только что выпустились?

– Так точно, – изжить военное Игорь никак не мог.

– До Карманова, значит… утром рано приедем, полшестого. Я разбужу. Бельё постельное чтобы успели сдать.

Москва проводила тёплым моросящим дождиком. За окном мелькали редкие фонари, пронзительно-голубые в густом сыром сумраке. Тоскливый стон трогающейся машины, гудок. Поползли назад пути и стрелки, тёмные туши вагонов, зверообразные дизеля, заснувшие до утренней зари, а потом поезд вырвался за кольцевую железку, колёса стучали всё увереннее, всё быстрее, а за окнами быстро сгущалась темнота.

Машка успела переодеться и сейчас сидела, завернувшись в тонкое казённое одеяло, подтянув колени к груди. Игорь, словно заворожённый, замер, глядя в оконное стекло, где не было видно ничего, кроме его же собственного лица.

Как ни просила Машка не вспоминать прошлого, не получалось. Всплывали в голове бои, обрывки фронтовых разговоров. Серые, как на старых фотографиях, лица товарищей.

Игорь смотрел в окно, Машка – куда-то в угол, куда не падал свет лампы под потолком. Там затаилась, подрагивая в такт ходу поезда, треугольная тень от края верхней полки.

Несколько далёких огней мелькнули и скрылись за деревьями. И отчего-то обоим молодым людям вспомнилось, как фрицы подошли к Карманову.

Как же такое забудешь, ту жуткую осень не сотрёт даже победная весна. Когда рухнул фронт на севере и наши отступали на юге, Карманов остался… в стороне. Последних мобилизованных торопливо отправили куда-то в тыл, милиционеры появились на улицах с карабинами, а горком партии призвал всех «крепить нерушимый советский тыл». Даже противотанковые рвы стали было копать, но опоздали, потому что фрицы, нащупав брешь, устремились туда всеми силами, растекаясь, словно гной.

Немногие части, вырвавшиеся из кольца, отступали. И весь Карманов высыпал на улицы, когда на проспекте Сталина, в центре города, укатанном свежим асфальтом – как-никак главная улица, на западе за почтой превращавшаяся в грунтовое шоссе, – появились усталые солдаты.

Вид у них был совсем не бравый. Покрытые потом и пылью, многие с повязками, они торопливо принимались рыть окопы на самой окраине городка.

– Фрицы! Фрицы идут! На танках прут! Тьма-тьмущая!

На горе, особенных войск в Карманове как раз не случилось. Эшелоны простучали колёсами, направляясь куда-то на юг, на станции они останавливались, лишь спеша утолить голод и жажду трудяг-паровозов, жадно глотавших из чёрного жерла водокачки да грузившихся углём.

На площади перед горкомом (там же, где горсовет и горисполком) собирались ополченцы. Обещали выдать оружие, но склады оказались заперты – и не просто на замок, а запечатаны какими-то хитрыми магическими скрепами, и, пока с ними возились, за рекой поднялись столбы пожаров.

Было тихо, накрапывал дождик. Серенький осенний день, каких в конце сентября хватает по великой Руси, когда уже отошло погожее бабье лето. За речкой Карманкой тянулись заливные луга, за ними – лес, его прорезали рельсы, убегавшие на запад к Орлу; и вот оттуда к набрякшим тучам лениво и неспешно тянулись неподвижные столбы дыма.

– Михеевка… Михеевку жгут… – пронёсся по кармановским улочкам словно всеобщий вздох.

– И Маркино…

Пожарища вспыхивали по огромной дуге, продвигаясь всё дальше и дальше на юг и на север. Ветер дул с запада, он нёс гарь. И народ в Карманове, даже повесив на плечо старый карабин с ещё царскими вензелями, лет этак тридцать пролежавший в арсенале, смотрел на вздымающиеся дымы не то чтобы с растерянностью или страхом, но с каким-то странным неверием, словно ожидая, что вот-вот всё кончится. Наваждение сгинет, и это окажется лишь страшным сном.

Пронеслись над городом две пары самолётов, с заката на восход, но наши или немцы – сказать никто не мог, слишком высоко. Бомб, однако, не бросали, и общество решило, что точно наши. Немцы, никто не сомневался, бомбить стали бы сразу.

И отступавшие солдаты, и ополченцы в ватниках – все высыпали на высокий левый берег Карманки. По закону природы восточным берегам положено быть отлогими, однако Карманов стоял на древнем, очень древнем холме с каменным скалистым сердечником, и никакая река с ним справиться не могла.

Правда, и окопов настоящих не вырыть тоже.

Что будет, чего ждать – ополченцы не знали. Крутили в городском клубе «Боевой киносборник»: ну так там немцы по-русски говорят и даже с нашим оружием ходят.

Дорога на закат опустела. Наши все прошли, немцы не показывались. Кто из своих ранен, отстал – все, сгинули.

Говорят, что такие дни запоминаются в мельчайших деталях. Каждое лицо, каждое слово, жест. Запах, цвет, дуновение ветра, летящие жёлтые листья – всё.

Однако ни Маша, ни Игорь тогда, пятнадцатилетними, отчаянно пытаясь «добыть оружие», отчего-то не помнили командиров, гонявших их от моста, не осталось в памяти лиц солдат-пулемётчиков, устроившихся за баррикадой из мешков с песком – словно стёрло.

Осталось только ожидание. Жуткое и выматывающее, что хуже, если верить казённым писакам, любого боя.

Не запомнили тогдашние ребята-подростки и лица полкового мага, серого и шатающегося от усталости, что сидел на древнем валуне подле моста – валуне, что помнил, наверное, ещё дружины киевских да владимирских князей. Но зато в память врезалось: «…если прорвутся, Егорыч, конец всей армии, да что там армии – фронту», сказанное магом командиру полка, немолодому и грузному, с двумя майорскими «шпалами» в петлице. «Шпалы» они почему-то запомнили.

А ещё они запомнили шинель мага. Продрана в дюжине мест, словно рвали когти какого-то крупного зверя, перемазана глиной и выглядит так, что её не надели бы даже рыть окопы.

…А потом полковой маг отчего-то вскочил, вытягиваясь по стойке «смирно», несмотря на недоумённое майорское: «Михалыч, ты чего, эй?»

К ним подходил какой-то человек, но его Игорь с Машей не запомнили совершенно. Ни лица, ни фигуры, ни одежды, ни тем более звания.

И вообще они как-то враз сообразили, что им вот сейчас же, немедленно, требуется быть в совершенно другом месте.

…Немцев ждали весь день, до вечера. Истомились, измучились. Однако по гребню высокого берега, среди берёз и лип протянулись глубокие окопы и траншеи, улицы перегородили баррикадами. Окна ближайших к Карманке домов заложили мешками с песком, и теперь оттуда высовывались тупые рыла пулемётов. Командир полка наконец нашёл место кармановским ополченцам. Город ждал.

Сентябрьская ночь выдалась холодной, лежалая листва пахла гнилью. Дождь лил не переставая, так, что в Карманке даже стала подниматься вода. Тьма скрыла дальние пожары, и лишь едва-едва можно было увидать сквозь непогоду багряное зарево.

Игорь с Машей вернулись тогда домой. Отцы у обоих были в ополчении, спать никто не мог. Свет погасили – затемнение, приказ. Не брехали дворовые псы, забившись кто куда, кошки нахально лезли к хозяевам на колени, прижимались, словно прося защиты.

И вот тогда-то, в глухой полночный час, из-за мглы и хмари, из ветра и дождя родился долгий и мучительный, рвущий душу вой, даже не прилетевший – приползший откуда-то с залесных болот, к северо-западу от Карманова, где лежала сожжённая Михеевка.

Вой слышали все в городке, от мала до велика. Игорь и Маша в своих домах разом кинулись к окнам – но там не было ничего, кроме лишь пронизываемой редкими стрелами дождя ночной темноты.

И у обоих заголосили младшие братишки с сестрёнками, запричитали матери – а вой повторился, прокатываясь валом, словно возвещая нисхождение чего-то неведомого, но неимоверно, неописуемо грозного и безжалостного.

Тот вой в Карманове запомнили очень надолго.

Кричали что-то на переднем краю, у моста вспыхнул огонь, однако ночь молчала, и немцы, засевшие там, во мраке, ничем не выдавали себя.

Никто в городке не сомкнул глаз до утра.

Серый рассвет вполз в Карманов робко и осторожно. Бойцы, которых комполка не стал держать под осенней моросью, переночевавшие наконец-то в тепле и сухости, заметно приободрились. Об услышанном ночью старались не говорить. Мало ли что там выть могло! В дальних лесах хватало всяких чуд, правда, чтобы их увидеть, требовалось быть магом, но всё равно.

Весь следующий день они вновь ждали. Связь прервалась – верно, фрицы высадили парашютистов, и те перерезали провода, рации у полка не осталось, и даже маг ничего не мог добиться. Так и стояли, в полном соответствии с приказом «Ни шагу назад!».

Но немцы не появились. А ночью жуткий вой повторился, только теперь он доносился куда глуше, словно отодвинувшись далеко на запад. Ближние к Карманову деревни догорели, дождь прибил к земле чёрный пепел, погасил последние красные огоньки тлеющих угольев, и всё замерло в мучительной немоте.

Врага защитники Карманова так и не дождались. На третий день связь починили, на трескучей мотоциклетке примчался посыльный из штаба корпуса, и полковой маг внезапно дотянулся аж до штаба армии. Ещё через день пришло подкрепление, и приободрившийся полк зашагал на запад, провожаемый слезами и благословениями.

…Так оно и закончилось.

Девять лет спустя выросшие Маша с Игорем возвращались домой.

Что случилось с немцами и почему они не атаковали, так и осталось загадкой. И, может, из-за рассказанной деканом истории седьмой группы, а может – из-за сырости подступившей ночи, только обоим казалось, что ждёт впереди что-то недоброе. Таинственное и страшное, как тот далёкий ночной вой.

Улеглись, отвернувшись каждый к стене.

Спали. Под стук колёс и нечастые гудки паровоза. Оставались позади станции и разъезды, городки и городишки – старая ветка дороги шла по местам, где не случилось ни «гигантов первых пятилеток», ни даже «царских заводов».

В полшестого утра приехали.

Толстая проводница долго стучала в дверь – друзей подвели фронтовые привычки: когда можно спать, спи, покуда пушками не поднимут.

На низкую, посыпанную песком платформу кармановского вокзала пришлось прыгать чуть ли не на ходу, потому что проводница никак не могла найти одно из полотенец. Значки столичных магов, выпускников известного на всю страну института, её ничуть не пугали.

– Я фрицев во всех видах повидала! Порядок должон быть, разумеете, нет, товарищи чародеи?

Они разумели.

Вокзал – старый, жёлто-лимонный, с белыми колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон – тонул в зарослях цветущего жасмина. Под фронтоном тянулись белые же буквы – «КАРМАНОВЪ» и «ВОКЪЗАЛЪ», ещё старые, поменять которые у горсовета никак не доходили руки. Слово «вокзал» и вовсе, видно, крепил какой-то шибкий грамотей, ибо поставил туда аж два «ера». Ошибка пережила и царских железнодорожных инспекторов, и советских ответработников.

– Хорошо…

Ага, хорошо. Тихо, безлюдно, хотя суббота. Небо безоблачное, и день обещает выдаться жарким. Сейчас народ потянется на огороды, после войны вышла-таки легота, стали прирезать земли, кто хотел. Где-то далеко, в дальнем конце платформы маячила белая рубаха и белая же фуражка милиционера.

Машка недовольно бурчала, то и дело одёргивая платье.

Автобусов в Карманове пока не завелось, хотя разговоры об этом ходили уже лет пять. Но разве ж советскому студен… то есть уже не студенту - молодому специалисту, приехавшему работать, это помеха?

На привокзальной площади пусто, два ларька – газетный и табачный – закрыты. От вокзала начинается проспект Сталина. Когда-то давно, до революции, он упирался в купеческие склады, их сломали, когда строили вокзал и прокладывали железку. С тех пор ходили слухи, что хозяин тех складов, купец Никитин, сказочно нажился на этой продаже, да только потом император Александр Третий – которого в новых, послевоенных учебниках уже именовали отнюдь не «кровавым тираном» или «оголтелым реакционером», а «выдающимся государственным деятелем, очень много сделавшим для развития России, несмотря на известную ограниченность взглядов как следствие буржуазно-царского происхождения» – приказал отправить на каторгу и тороватого купца, и жадного подрядчика.

Их сослали то ли на Сахалин, то ли на Чукотку, а вокзал остался.

Проспект Сталина. Громкое слово «проспект» досталось улице совсем недавно вместе с лоскутом серого асфальта посередь городка, а раньше называлась она Купеческой, а в народе просто «Никитинка». Давно нет купца Никитина. Но, став проспектом, центральная кармановская улица переменилась не слишком. Белый низ, тёмный верх. Оштукатуренные кирпичные стены первых этажей и деревянные вторых. Резные наличники, ставни, коньки, всё оставшееся ещё с царских времён. Когда-то давно тут жили кармановские купцы, на первых этажах помещались лавки, потом их не стало, а после войны они вернулись снова, когда опять, словно при нэпе, разрешили частную торговлю, кустарей, мелкие артели и прочее.

– О, смотри-ка, и Моисей Израилевич мастерскую открыл!

На фасаде красовалось:

«Моисей Израилевич Цильман. Раскрой и пошив любой одежды. Одобрено обкомом партии!»

– Эх, и он в нэпманы подался… а такой славный дядька был… галифе мне, помню, сработал, всему батальону на зависть…

– А чего ж, он славным быть перестал, как мастерскую открыл? – поддела Машка. – Он же всегда шил, просто на квартире, частным порядком. А теперь всё как полагается.

– Не дело это, всё равно, – упрямо пробурчал Игорь, опуская голову и понижая голос. – Мы коммунизм строим или что? Зачем революцию делали? Для чего буржуев прогоняли? За что отцы кровь проливали?

– Ой, ну только ты не начинай! Забубнил, как политрук на собрании. Плохой политрук.

– Маха, ну ты ж знаешь…

– Знаю! Знаю, что ни блузки, ни жакета приличного не достать было, не сшить толком! Таиться приходилось, по ночам к дяде Моисею с отрезом бегать! – Машка снова почти с ненавистью одёрнула платье.

– Ну, ладно, ладно, будет тебе, развоевалась, будто я Гитлер…

– А ты ерунду не говори! Товарищ Сталин сам разрешил, чтоб народу после войны полегче жилось!

– Товарищ Сталин добрый, о людях заботится, на жалобы отзывается, жалеет – а могли б и потерпеть, без модных жакетов-то. Не ими коммунизм строится!

– Ладно тебе, – только отмахнулась Машка. – Не знаешь ты, как девушка себя чувствует, если ни платья красивого, ни кофты, ни чулок, а всё больше ватники, штаны из брезентухи да сапоги с портянками. А вот товарищ Сталин понимает!

– Тебе коммунизм – или чулки? – рассердился Игорь.

– А при коммунизме они что, не нужны будут? – парировала Машка.

Игорь, в свою очередь, тоже махнул рукой и отвернулся.

Надулись. Так, надувшись, и добрались до родной Сиреневой улицы, что змеилась по высокому берегу над Карманкой. Стояли там перед самой войной построенные дома, простецкие, безо всяких выкрутасов, обшитые вагонкой и выкрашенные в желтовато-коричневый цвет.

Палисаднички, сараи, тянущиеся почти к самому обрыву огороды, вечные лужи по обочинам, где пускали кораблики целые поколения ребятишек Сиреневой.

– Ну, по домам?

Он облегчённо вздохнул. Машка больше не сердилась.

– По домам.

Ну, а потом всё как полагается.

– Ой, кто там?.. Кто? Иго… Игорёночка, сыночек!.. Машуля, Машулечка!.. Эй, вставайте, все, Игорь приехал!.. Доча, а как же ты… а что ж без телеграммы… у меня и полы не мыты… пирог не печён… ой, ох, радость-то какая…

– Мам, ну что ты… ну не плачь, мам, ну, пожалуйста, а то я тоже разревусь сейчас…

– Ох, Игорёчек, а что ж ты тут делать-то будешь? Как распределили? Сюда, к нам?.. Ох, горюшко…

– Мама, да что ты, я ж домой вернулся?

– Игорюля, я и радуюсь, и печалюсь, печалюсь, потому как думала – выучишься, в люди выйдешь, в Москве жить станешь, как положено, чтобы всё как у людей, а в Карманове нашем, ну что тебе здесь делать?

– Да, мам, ну что ты говоришь? Меня сюда сам декан наш, профессор Потёмкин, направил, у него, мам, от самого товарища Сталина бумага! Раз он сказал, значит, надо.

– А аспирантура? Ты же хотел…

– Никуда она не денется, декан сказал – надо родному городу помочь!

– И без тебя б нашлось, кому помогать…

– Мам, ну что ты, в самом деле!..

– Игорёна, я в здешней школе двадцать пять лет учу. И могу сказать, что…

– Ну, ма-ам, ну не начинай снова. Можно мне ещё пирога, м-м?..

…Потом были и прибежавшие соседки, и соседские ребятишки, и ещё много кто.

А вот отцов не было. Были фотографии. Последние. Сорок третьего – на Машкином комоде. Сорок четвёртого – на полочке буфета Игоревой матери.

Суббота и воскресенье прошли, как и полагалось, в хлопотах по хозяйству, Игорь, голый до пояса, стучал молотком на крыше, Маша, натянув какие-то обноски, возилась с матерью и младшими в огороде, таскала воду, полола. Шли уже дальние соседи, с окрестных улиц, в маленьком Карманове отныне два своих собственных мага, да ещё и здесь родившихся! Не в секретных институтах где-то в Москве, где совсем другая жизнь, а тут, рядом, под боком – эвон, один молотком машет, другая с тяпкой на грядке.

И всё вроде бы хорошо, да что-то нехорошо, как в сказке про Мальчиша-Кибальчиша. Смутное что-то висит в воздухе, словно низкое облако, душно не по погоде. Дети какие-то притихшие, не шалят, не носятся с визгами, не карабкаются по деревьям или по речному откосу, не плещутся на тёплой отмели, а сидят вокруг матерей.

Вечером, когда наконец справились с дневными делами, и Игорь, и Маша, не сговариваясь, выбрались на кармановский обрыв. Закат выдался тусклый, солнце тонуло в тучах, заречные леса затянуло туманами. Прогудев на прощание, застучал по рельсам идущий на западный берег скорый поезд, точки освещённых окон, могучая туша паровоза. Вот и козодои замелькали, придвинулись сумерки, а двое молодых магов стояли рядом и молчали.

– Эх, будь я не теоретиком…

– …А практиком краткосрочного прогнозирования, сиречь гадания, – подхватила Машка.

– Не нравится мне Заречье, – Игорь всё вглядывался в сгущающийся сумрак, быстро поглощавший луга и опушки.

– Мне тоже, – призналась Маша. – А чем – сказать не могу.

– Вот зачем здесь теоретики? – тоскливо осведомился Игорь. – На кой Отец нас сюда отправил? Здесь ни частные решения, ни даже общие не нужны.

Машка поправила воротничок платья, словно невзначай коснулась серебряной цепочки. Игорь заметил, что она нет-нет да тронет странный оберег Арнольдыча. Словно ответа спрашивает. А может – просто спокойнее от того, что знаешь: декан лучше понимает, что к чему. Была бы серьёзная угроза – неужто не сказал бы.

…Так и разошлись, ничего не увидев, встревоженные и недовольные сами собой.

Но прошла ночь субботы, и воскресенье минуло, и не случилось ничего плохого. Игорь поправил крышу, Маша управилась с огородом, во всех подробностях порассказали родным и соседям про московскую жизнь, «что там продают», и наутро, в понедельник, надев всё самое лучшее, нацепив награды, которые вообще-то в Карманове носить было не принято, только по большим праздникам – отправились в горисполком.

Маша в том же синем форменном платье; на правой стороне груди – белый «поплавок» институтского значка и орден Красной Звезды, слева – целая колодка медалей, среди которых выделяется «За отвагу» со старым пятибашенным танком, каких теперь уже и не бывает. Игорь – в военной форме без погон, сапоги сверкают, и ордена в ряд – две «Славы», не хухры-мухры. Жаль, жаль, что война кончилась, третьего не успел получить, мелькали порой тщеславные мысли. Игорь себя, конечно, одёргивал, мол, как это «жаль», сколько людей бы погибло зря! – а всё равно до конца прогнать не мог. Так уж хотелось собрать полный орденский прибор! Ведь не за так же их дают, не абы кому вешают!

Под горисполком пошло здание бывшей городской управы. Игорь помнил, как мама ворчала порой, что, мол, при царе и градоначальник, и полицмейстер, и земские выборные, и школьное начальство – все помещались в одном месте, всем двух этажей вполне хватало, а теперь и горкому партии своё, и горздраву, и отделу милиции, и горторгу с гортопом, и каких ещё только «горов» не напридумывают – всем отдельный дом подавай, да чтобы на главной улице!

– Документы.

Открылись двойные двери с бронзовыми старорежимными ручками, и там за барьерчиком с пузатыми балясинами обнаружился молодой милиционер. Белая рубаха, ремень, портупея, кобура, да не пустая. Отродясь в исполкоме никакой охраны не водилось. Лицо незнакомое, молодое. Не воевал парень.

Игорь поймал себя, что смотрит на младшего сержанта с каким‑то недоверием, лёгким, но тем не менее. Парень ведь не виноват, что опоздал родиться.

Маша первой протянула удостоверение. Не паспорт, как у обычных гражданских, а офицерскую книжку, пухлую, хорошей кожи, особое тиснение и краска, каким сноса нет.

Обычно удостоверение это («…присвоено воинское звание маг – старший лейтенант…») действовало на чинуш и постовых не хуже книжечки Министерства госбезопасности. Младшему сержанту полагалось немедля встать по стойке «смирно» и отдать честь, однако тот лишь взглянул в документ круглым совиным взглядом, сел, обмакнул перо и принялся медленно, неторопливо вписывать Машкины данные в здоровенную «Книгу посещений».

Пока вписывал, аж чуть привысунув язык от усердия, Игорь невольно огляделся – вдруг ожила старая фронтовая привычка: «оказавшись в помещении, прежде всего головой крути, осмотри каждый угол, чтобы в спину внезапно не ударили».

Так и есть, вдруг подумалось. Невысокая дверь, справа от парадной лестницы, приоткрыта – а там два милиционера, да не просто так, а с автоматами. И слева от той же лестницы, где бюро пропусков – тоже двое постовых. Двое, к которым вышел третий, молодой и поджарый с лейтенантскими погонами и явно не милицейской выправкой. Смотрят холодно, с невесть откуда взявшейся подозрительностью, словно это не горисполком маленького Карманова, даже не райцентра, а, самое меньшее, проходная сверхсекретного номерного института.

Игорь взглянул на подругу. Странное дело, считай – небывалое. Откуда – и для чего? – тут этакая охрана?

– Вижу, маги к вам сюда зачастили, – небрежно проговорил Игорь, опираясь о барьерчик и форсисто держа собственное удостоверение межу указательным и средним пальцами. – Столько, что аж в книгу записывать приходится?

Сержантик не удостоил столичного гостя ни ответом, ни даже взглядом. Скрипел себе пером.

– Так мы пройдём? – Маша дождалась, пока Игорь раздражённо прятал заветные новенькие корочки в нагрудный карман.

– Пройдёте, пройдёте… в бюро пропусков вы пройдёте, – зло пробурчал милиционер, с ненавистью глядя на свежие строчки в своём гроссбухе, словно не в силах ждать, когда же наконец чернила высохнут окончательно и он сможет перевернуть страницу, чтобы и глаза б его не глядели на этакое непотребство.

– Никаких пропусков раньше не надо было, – ворчал Игорь, пока они, наконец разобравшись с «ордерами на выдачу» и «литерами на проход», поднимались по широкой белой лестнице. Управу в Карманове строили на совесть, как и всё «при проклятом царском режиме».

– Автоматчиков тут даже в войну не бывало, – вполголоса подхватила Маша.

– А и точно, слушай! – кивнул Игорь. – Стоял один дядя Петя, Пётр Иванович, так он ветеран ещё империалистической…

– С берданкой…

– Если не с фрузеей из краеведческого музея!

Поднялись наконец.

Предгорисполкома Ивана Степановича Скворцова знали в Карманове все, от мала до велика. Был он свой, городской, отсюда ушёл воевать в гражданскую, обратно вернулся молодым красным командиром, на плечах форсистая кожанка, на боку «маузер» именной, да только без правой ноги, отнятой по самое колено. Так и остался, вот уже тридцать лет тому; слыл человеком честным и простым, без пресловутого «комчванства». К Иван-Степанычу шли всегда – за ордером на дрова, за доппитанием, чтобы позволили сделать пристройку… Лихо было долго. А потом, после тридцать пятого, как отменили «лишенчество», перестали жать «единоличников» с «некооперированными кустарями», стало легче. Ушли в прошлое «провизионки», прибавляли продуктов по карточкам, всё больше можно было купить просто на рынке, и Иван Степанович занимался теперь куда более интересными делами – жильё построить, дороги поправить, старый запущенный парк привести в порядок, маленький городской музей расширить…

Был Скворцов невысок, кряжист, голову брил по моде ещё двадцатых годов.

В горкоме народ менялся, что ни год; Скворцов же каждое утро, неизменно к восьми утра, летом и зимой, в жару и стужу, шагал на работу. Машиной он не пользовался, мол, «буржуйские это штучки». Да и «идти-то всего ничего». «Я с половиной Карманова здороваюсь, когда утром иду, а со второй – когда вечером возвращаюсь» – эти слова Ивана Степановича знали все в городе.

Повезло, говаривали порой приезжие из соседних городков. У вас-то председатель каков! Не то что наш, к кому и не подступишься и который уже «ЗИМ» себе как-то выбил! «ЗИМ» выбил, а что дороги разваливаются и в больничке крыша течёт, ему и дела нет!

Пожилая секретарша Октябрина Ильинична улыбнулась, кивнула дружески.

– Здравствуйте, здравствуйте, Машенька, и ты, Игорь. Какие красавцы-то! Да не краснейте так, красавцы и есть! Заходите, Иван Степанович ждёт.

…Деревянный протез постукивал по полу. Предгорисполкома не любил сидеть, словно напоказ, мол, нипочём мне и это увечье.

Остались позади «о, наконец-то, наконец, добро пожаловать! Игорь, ну вылитый отец. Эх, какой человек был… Земля ему пухом. Машенька, ты у меня, пожалуй, всю мужскую часть исполкома с ума сведёшь, невзирая на семейное положение!.. Ордера на комнаты в общежитии получите в жилотделе… Аккредитивы при вас? Октябрина! Дорогуша, будь любезна, отправь в финотдел, пусть банк запросят, чтобы ребятам не мотаться зря… Какая ещё помощь нужна, товарищи?..»

Наконец выговорились. Обязательное сказано, бумаги «пошли в работу». Игорь с Машей сидели у длинного стола, крытого зелёным сукном, а Скворцов вышагивал от стены к окну, от гипсового бюста Генералиссимуса до стойки с книгами.

– В общем, дело у вас, ребята, будет такое… – Иван Степанович погладил блестящую лысину, прошёлся вновь – тук-тук, тук-тук. – Такое дело, говорю. Карманову без магов плохо, скверно тут у нас без магов. Работы-то непочатый край! Затеяли дорогу строить – бомбу выкопали, да не простую, с магической начинкой! Фрицев работа, будь они неладны… Пока сапёров вызывали, пока те сами чародея дельного нашли, неделю полгорода по окрестным сёлам держали, а вдруг рванёт! Потом эпизоотия началась, и тоже – ни одного мага толкового, в области даже сыскать не могли! Как осень – грипп, да злой такой, врачи не справляются, пятеро детишек померло, такие-то дела, во-от…

– Иван Степанович… товарищ Скворцов… – решился наконец Игорь. – Мы с Маш… Мы с товарищем Угаровой тоже ведь не сапёры, не врачи. Даже не ветеринары. Мы теоретики.

– Ну и что ж, Игорь?

– У нас даже в дипломе это написано – «маг-теоретик».

– Ну, написано. А у меня вовсе никаких дипломов по карманам не валялось, когда с Гражданской вернулся, а партия сюда отправила. Никто у меня, товарищ Матюшин, не спрашивал, есть, мол, товарищ комполка, у тебя дипломы, нет ли. Партия сказала – надо, Скворцов! И я ответил «есть!». Вот и тебе партия тоже говорит «надо!». А ты мне про какие-то дипломы…

Игорь с Машей беспомощно переглянулись.

– Мы лечить не умеем, Иван Степанович. Только в пределах базового курса. Самые азы. Вам не нас, вам с лечебного факультета надо было специалиста затребовать…

– И бомбы разряжать тоже.

– Что «тоже», товарищ Угарова?

– В пределах базового курса, товарищ Скворцов, – Маша стыдливо потупилась. – Ну, и чего с фронта запомнилось, только ведь там как… не по уставам, по жизни. Мы ж… теоретики, мы другое…

– Ага, Мария Игнатьевна! В пределах базового курса – но учили? Так? И на фронте, – он подмигнул, – когда не по уставам приходилось, а по жизни – так?

– Так…

– Значит, справитесь, – предгорисполкома решительно хлопнул по столу ладонью. – Я тоже институтов не кончал, и ничего, справляюсь пока. Ты, товарищ Угарова, в горздрав тогда, а ты, товарищ Матюшин, в отдел капитального и дорожного строительства. Давно бы их разделить, да всё никак фонды не выбью. На месте разберётесь, что делать. Да! Ставки на вас выделены, товарищ Потёмкин постарался – по 900 рублей, как магу-инспектору. Не так много, как вы бы, товарищи, в московских специнститутах получали, но уж чем богаты.

– Спасибо, Иван Степанович…

Девятьсот рублей в провинциальном Карманове были очень, очень приличными деньгами.

– Так что, товарищи, Октябрина моя вам сейчас направления сделает, я подпишу. По аккредитивам своим в кассе получить не забудьте!

* * *

– Ты что-нибудь поняла, Маха?

Рыжая помотала головой, вновь немилосердно одёргивая платье.

– Тебя в строительство, меня в горздрав… Нет, с чем-то простым мы, конечно, справимся, зачёты не зря сдавали, и сборы военные, и фронт, конечно же… Но…

– Но мы ж теоретики, Машка, – Игорь недоумённо пожал плечами.

– Угу. Но, раз Родине мы здесь нужнее… – ядовито огрызнулась Машка.

– Давай по мороженому, а? А то как-то кисло после этого разговора. Словно недоговаривал нам товарищ Иван Степанович что-то. Точно не знал, куда нас девать.

– Почему это не знал? – Несмотря ни на что, от мороженого Маша отказываться не собиралась. – Как раз знал. Всё заранее продумал. И ставки уже открыты.

Игорь только покачал головой. Утро понедельника выдалось волшебным, тёплым, нежарким, идти по тихой кармановской улочке – одно удовольствие.

– Тебе ведь сейчас на Кузнечную?

– Ага. А тебе к вокзалу, насколько помню.

Нет, всё-таки что-то недосказано. Над крышами вспорхнули голуби, гоняет кто-то из мальчишек, забывших о школе и забросивших книжки аж до самого сентября, который – кажется сейчас – никогда не наступит, а так и будет лето, заросли, приятели, самодельные самокаты с подшипниками вместо колёс…

* * *

– Ну и как оно, товарищ Угарова?

Машка с несчастным видом сидела на лавочке возле калитки, по-детски задрав на скамейку ноги и обхватив колени руками.

Прошла уже неделя, как они приехали в Карманов. Июнь истекал каплями утренних туманов, вечерними росами, отцветающим разнотравьем. Подкатывал июль, макушка лета, надвигалась жара, пора леек и вёдер. Огородная страда.

– Не видишь, что ли? – буркнула Маша, с преувеличенным вниманием разглядывая подол собственного платья.

– Вижу, – вздохнул Игорь. Сел рядом, шмякнув клеёнчатый портфелишко, набитый какими-то бумажками. Расстегнул ещё одну пуговицу клетчатой рубашки. – Мне тоже там делать нечего.

– Во-во. Я только какие-то сводки безумные вместе свожу, – пожаловалась Машка. – Свожу и складываю, складываю, складываю…

– Так ты ж теоретик. Ты своё частное решение вспомни! Сколько считать пришлось!..

– Здесь в горздраве любая школьница с семью классами подсчитает, – фыркнула Маша. – Зачем меня учили шесть лет, зачем мне страна стипендию платила? Зачем Арнольдыч со мной мучился? С тем самым частным решением? Пока для воздушной среды тремя разными способами не вычислила, к защите не допускал…

– А как же «базовый курс»?

– Не пришлось, не пригодилось, – язвительно бросила Маша, туже натягивая подол на колени. – Ничего страшного, ни чумы тебе, ни тифа, ни хотя бы холеры по летнему времени. Тишь да гладь. Обычным врачам работы хватает, а мне… «Нет, товарищ Угарова, вы у нас, так сказать, стратегический резерв Верховного командования. Вас ведь партия сюда прислала, так? Вот и сидите, где велено. Ведь если б в войну каждый воевал не там, где страна прикажет, а где хочется?» и всё такое прочее.

– Туго тебе пришлось.

– Да и тебе, судя по всему, не слаще, – ухмыльнулась она, кивнув на жалкого вида портфелишко. – Много ль бомб нашёл, много ль снарядов обезвредил? Или тоже, как и я, осваиваешь смежную профессию сметчика?

– Осваиваю, – он вздохнул, полез за папиросами.

Помолчали. За домами звенели детские голоса, ребятня гоняла, забыв обо всём на свете.

– Зачем…

– Не начинай, Игорёха, и так тошно.

– Арнольдыч…

– Не знаю я, зачем он это сделал! – взорвалась Машка. Вскочила с лавочки, сжав кулачки. – Не зна-ю! Но очень, очень хотела бы узнать! Честное слово, ещё немного, и напишу ему, ей-же-ей, напишу! Или позвоню! Потому как это разбазаривание, слышишь, разбазаривание! Сколько на нас денег потратили! Пятерых врачей выучить можно было б! А если нужен маг – так Отец мог любого из лечебников взять, никто б и не пикнул! А мы-то, мы-то здесь зачем?! Меня даже в больницу не пускают… и правильно делают, кстати. Ну, какой из меня лекарь? На фронте да, там могла первую помощь оказать, рану смертельную придержать, чтобы спасти успели… а тут-то… здесь мастерство требуется, а опухоли я удалять не умею. Это особый талант нужен, сам знаешь, чтобы всё дочиста убрать, всю гадость эту! Да что там – шва толком не наложу!

– Не злись. Ну, Машк…

Машка опять уселась, зло одёрнув ни в чём не повинный подол.

– Мог Отец кого угодно сюда направить. Мог. А направил нас. Значит, так надо. Арнольдыч до генерала дослужился, всю войну прошёл, ордена на груди не поместятся, товарищ Сталин его знает и ценит – так неужто ж он такую глупость ни с того ни с сего учинил?

– Игорёха! До чего ж ты у меня правильный, аж сил нет порой! Я это сама всё знаю! Понял? Только мне от этого не легче. Не нужны мы здесь. Никому не нужны.

Серые Машкины глаза наполнились слезами обиды.

– Брось, Маха, хоть лечебное дело нам и давали, что называется, «не выходя за пределы», но кое-что мы таки знаем. И умеем. А чего не умеем – так учебники есть. Закажем по абонементу, и…

– Умеем, – согласилась Маша. – Рваную рану закрыть, потерю крови остановить, пока до госпиталя не дотащат. В живот если попало опять же… да только нет здесь никаких ранений. А с рутиной врачи куда лучше справятся. Ну, если не эпидемия. Тут, говорю ж тебе, лечебник нужен. А не мы, теоретики.

Игорь только досадливо хмыкнул и затянулся.

– Отец не ошибается.

– Заладил сорока Якова одно про всякого. Он же не товарищ Сталин.

– Угу. Не в сложнейшем расчёте, не в планировании небывалого эксперимента ошибся – а в том, кого в маленький Карманов на работу послать?

– Ну что, что нам здесь делать? – вновь простонала Маша. – Когда нас на фронт отправляли, понятно было. Фрицы, всюду фрицы. А тут?

– Может, тоже фрицы имеются? Только мы их не видим?

– Какие, Игорёха, тут фрицы?! Семь лет как война кончилась! Уже вон, в школу ребята пойдут, что её и не видели, даже младенцами! А так-то всё правильно. Страна, партия тебя послали – делай дело. И я готова! Так ведь дела-то нет!

– Дела нет… – протянул Игорь задумчиво, – а охрана у Иван Степаныча будь здоров…

– Может, от уголовников каких бережётся? От шпаны залётной? – робко предположила Маша и сама же с досадой махнула рукой: – Да нет, о чём я… шпана – им другое подавай…

Раздался треск мотоциклетки, и они оба разом повернулись.

Трофейный БМВ пылил по Сиреневой, за рулём – милиционер в белой рубахе. Ба! Старый знакомый! Который у них документы в горисполкоме проверял.

– Товарищи маги! Товарищи!

– Что случилось? – Игорь и Маша дружно вскочили с лавочки.

– Иван Степаныч просили срочно в горисполком. Немедля.

– Да что произошло-то?!

– Не могу знать, товарищ Угарова, имею только приказ вас доставить. А уж остальное всё товарищ Скворцов сам скажет.

* * *

На сей раз обошлись без «ордеров» и «литеров на проход».

Тук-тук. Тук-тук по знакомому кабинету, от окна до гипсового бюста и от бюста до окна.

– Грибники у нас пропали. Шестеро. Бабы наши кармановские, два мужичка с ними. Пантелеймон Парфёнов, Сашка Кулик. Ушли за реку, и второй день нет их. Лето тёплое, дождливое – грибы рано попёрли, хоть косой коси…

– Так милиция должна, – подобрался Игорь. – И людей всех поднять! Цепями прочёсывать!

Скворцов досадливо поморщился, погладил лысину.

– В область позвонить… армия поможет…

– У области своих потеряшек хватает, – предгорисполкома кривился, словно от зубной боли. – В общем, хотел, товарищи, вас попросить о помощи. Маги ведь в поиске сильны, правда?

– Мы… можем… – осторожно ответила Маша.

– Я и на базовый курс согласен, – мрачно усмехнулся Скворцов. – Только б дур этих найти. А то за реку попёрлись, там ведь болота сами знаете какие… а зима снежная выдалась, весна – мокрая, топи водою полны, там потонуть – легче лёгкого. Не хочу я людей без крайней нужды туда гнать, ещё ведь ухнет кто-нибудь – и поминай как звали. Можете, товарищи чародеи, что-нибудь сделать?

Игорь кивнул.

– Можем. Только фотографии пропавших нужны, вещи их какие-нибудь… и, как ни крути, самим туда лезть надо, издалека не подберёшься без усилителей, без аппаратуры…

– Отделение милиции с вами отправлю, – кивнул Иван Степанович. – Ребята все боевые, фронтовики. Есть разведчики бывшие. Что ещё вам, товарищи, надо?

– Снаряжение, – развела руками Машка. – А то в болото лезть, а я себе, смешно сказать, даже сапог не справила.

– Найдём, – Скворцов черкнул в блокноте. – Насчёт магических припасов не беспокойтесь – я сейчас комнату с НЗ вскрою. Никуда не уходите, товарищи, поисковую операцию начинаем прямо сейчас.

* * *

…Лезть в заречную чащу на ночь глядя никому не улыбалось, но делать нечего. Людей спасать надо, и тут уж не до удобств. Отделение, данное Маше с Игорем, оказалось экипировано что надо: при автоматах, с парой больших армейских палаток, с котлом, консервами, концентратами и прочим. Люди в нём были как раз те самые, из охраны горисполкома. Народ и впрямь бывалый, нашлись воевавшие в соседнем корпусе и в соседней армии. Лейтенант Морозов, командовавший милиционерами, в разведроте прошёл от Днепра до Берлина. Ему и сам чёрт не брат.

…И такие бравые ребята стоят, охраняют никому не нужный исполком в никому не нужном Карманове?

– Распоряжайтесь, товарищи маги. А мы поддержим.

Глядя на бравых ребят с ППС, Игорь лишь удивлённо поднял бровь. Ну, ладно охрана, может, у них свои уставы, им положено так стоять, при полном параде. Но в заречных-то лесах зачем автоматы? С кем воевать? Это ж тебе не западная граница, не Тернопольщина какая, где нечисть недобитая и впрямь по чащобам прячется.

Машка с тоской воззрилась на быстро темнеющее небо. Они сошли с моста через Карманку, вправо, к болотам, убегала неширокая тропка, известная всем городским грибникам, – отсюда начинался путь к заветным делянкам. Милиционеры держат фонари, на спине у одного – армейская радиостанция.

Ничего не пожалел товарищ Скворцов. Словно и впрямь их там бандиты ждут или, скажем, парашютисты-диверсанты. И ведь достал откуда-то!..

– Сюда, – махнул рукой Игорь. – Фонари погасите, когда мы скажем.

Бдение над фотографиями пропавших не прошло даром. Были они где-то невдалеке, может, километров семь-восемь по прямой. Конечно, болотными тропами все пятнадцать выйдет, но на фронте случалось и по сорок за день топать, а потом ещё лопатами махали, окопы рыли.

– Идёмте. Потом кричать, аукать начнём. Сейчас-то рано ещё.

– А может, они нам навстречу выбираются? – резонно заметил лейтенант.

– Погоди шуметь, – Игорь резко вскинул руку, сжав кулак.

Лейтенанта-разведчика не требовалось учить.

Оба мага застыли на тропинке. Лес надвинулся, сжал кучку людей, тёмные ели угрюмо нависали над тропой; жёлтые пятна фонариков метались по серому мху на стволах, по еловым лапам, густым и низким.

Люди переминались с ноги на ногу – волшебники что-то учуяли, не иначе.

– Кровь, – вполголоса вдруг сказала Маша.

Ветер крадучись пробирался меж старых дерев, ступал мягко, словно вор.

– Да, кровь, – откликнулся Игорь.

Каждый маг, что бывал на фронте, на передовой сразу после боя, знал этот запах. Запах, неощутимый для остальных, даже для служебных собак. Его звали «запахом крови», хотя, конечно, это было всего лишь красивым названием. И не важно, теоретик ты или практик, этот запах ты ни с чем не спутаешь.

– Какая кро… – начал было лейтенант и тотчас осёкся, потому что Машка резко пихнула его локтем в рёбра.

Самое разумное сейчас – конечно же, уйти и вернуться назад утром, уже не с отделением, а с батальоном. Но…

Но вдруг там ещё остались живые? И что случилось – нарвались на зверя? Или на кого-то хуже зверя?

И когда ещё окажется здесь этот самый батальон?

И случатся ли при нём достаточно сильные маги?

У корней ближайшей ели вспыхнула пара тёмно-багровых глаз, Машка судорожно всхлипнула, прижимая ладонь ко рту, чтобы не взвизгнуть.

Крупная чёрная кошка медленно вышла прямо в освещённый круг, на ней мгновенно скрестились лучи фонарей. Кое-кто из милиционеров попятился, кое-кто вскинул автомат.

– Не стрелять! – гаркнул Игорь.

– Вместе, – Маша мгновенно оказалась рядом.

«Народные наговоры», основа основ, первый курс. Веками отшлифовывалось и до сих пор нет ничего лучше деревенских оберегов, когда сталкиваешься с такими вот лесными существами.

– Как с семи холмов да семь ручьёв бегут, как семь сосен подле них стоят, как под теми соснами да трава растёт, одна на мир, друга на покой, третья на сон, четвёрта на хлеб, пята на соль, шеста на дружка, а седьма – та на путь, путь прямой, ты хозяйке скажи, что на мир мы тут, что и путь наш прям, хлеб да соль впереди, дело дельное, дело славное, людям на прибыток, лесу на покой…

Пальцы Маши сплетались и расплетались, творя жесты-обереги, Игорь присоединился с секундной задержкой. Кошка настороженно смотрела, однако не убегала.

– А ты нас мимо тех холмов, мимо сосен тех, мимо тех ручьёв прямо проведи, как хозяйка речь вела, всё исполни, соверши!

Кошка громко мяукнула, решительно, повелевающе. Повернулась и неспешно затрусила вперед.

– За ней, – вполголоса бросил Игорь. – Зла нам не хотят. Лешачихина кошь, она дорогу показывает…

– Лешачихина? – напряжённо спросил лейтенант. – Я думал, рысь какая… а тут чёрная, как у ведьмы сказочной!

– Тихо! – оборвала Морозова Маша, первая бросаясь следом.

Кошка, словно разумная, вела людей споро, но и без лишней спешки, выбирала места, где не требовалось пробиваться сквозь непролазные ельники. Под ногами захлюпало.

– Не сворачивать! Не отставать! Ни шага в сторону! – на бегу скомандовал Игорь.

– Почему, товарищ маг? – вновь не удержался лейтенант Морозов. – Места хоженые. Я и по темноте выйду. Чего тут не так?

– Кошь лешачихина нас не просто так ведёт, – не поворачиваясь, объяснил Игорь. – Или до хозяйки, иль опасные места обводит.

– А не к потерянным? Не к людям?

Ответила Маша, не останавливаясь, пальцы её всё время сплетались и расплетались.

– Не к ним. К хозяйке. Не бывало такого, чтобы лешие напрямую бы в поисках помогали. Против их природы такое. Хорошо, если вредить не станут.

– А откуда ж знаете, товарищ маг, что сейчас за этой тва… то есть кошкой следовать надо, а не бежать отсюда сломя голову?

– Знаю, – Маша последний раз скрутила пальцы невообразимым узлом и выдохнула, распуская. Потрясла ноющими кистями. – На то мы и маги-теоретики… правда, Игорёна?

– Вот именно. Я ж сказал – зла нам не хотят. Такая вот нелюдь намерения прятать не умеет. И маг, при соответствующих усилиях, вполне может установить с доста… Маш, что это?

Кошка замерла в пяти шагах от них, зашипела, выгибая спину, после чего резко взяла влево, обходя далёким кругом край мшистой болотины.

Оттуда, справа, из-за непроницаемых во мраке зарослей, елового мелколесья, волнами катился холод. Неощутимый для остальных в отряде, но явственный для магов. Что-то захрустело, зачавкало, забулькало – и вмиг стихло, словно поняв, что обнаружено.

– Восемнадцать по Риману, – Машка застыла в классической позе, готовая бросить защитное заклятие – «левая ступня по оси движения, правая под углом тридцать семь – сорок градусов к оси, левая рука поднята до внятного ощущения контакта с исполнимой возможностью, плечи развёрнуты, голова…»

Существовали длиннейшие теоретические обоснования именно такой позиции, и на экзамене Маша даже сумела бы повторить основные выкладки; другое дело, что так и не объяснили, почему максимум достигается именно в этом положении…

– Девятнадцать с половиной по Чикитскому, – Игорь смотрел во тьму сквозь странным образом сложенные пальцы.

– Ничего из болотного раздела…

– И из лесного тоже…

– Подобных величин давать не может. Неизвестный науке вид, не иначе, Игорёха!

Кошка яростно зашипела, возвращаясь и на сей раз подходя к Маше почти вплотную. Шерсть встала дыбом, хвост трубой, спина выгнута.

– Сердится. Нельзя останавливаться, – тотчас же сорвался с места Игорь. – Запомните место, товарищ лейтенант! Потом сюда обязательно вернёмся.

– Ч-что там такое? – Лейтенанту было страшно, и, как все смелые, через многое прошедшие люди, он терпеть не мог признаваться себе в этом.

– Не знаю! Ни в какую категорию не укладывается. Слишком силён. Но…

– Словно придавлен чем-то, – на ходу бросила Машка. – И соваться туда сейчас нельзя.

– Обойдём, как кошь показывает, – закончил Игорь.

Лейтенант поколебался, однако кивнул.

– Ничего себе, – Игорь на ходу ожесточённо чёркал что-то в книжечке, несмотря на темноту. – Нипочём здесь такого быть не могло, 18 по Риману и почти 20 по Чикитскому, оно бы тут всё болото разнесло!

– Однако вот не разнесло, – Маша не отрывала взгляда от торопящейся вперёд кошки. – Говорю ж тебе, придавило мазурика чем-то. Держит ого-го как.

– Лешаки небось сами его боятся. Эвон как шипит да спину гнёт!

– Может, спонтанная инкапсуляция с последующим высвобождением? Как с Дятловым?

– Угу. Сколько тогда потребовалось магов, чтобы ту тварь задавить? И до их пор ведь никто не скажет, откуда она появилась.

– Да, и дятловцев сожрала, и местную нелюдь…

– Может быть. Только нам всё равно надо пропавших прежде всего найти. Вдруг помогут-таки лешаки? Ведь ведёт же нас куда-то, явно – к хозяйке!

– Хозяйка, может, чего и посоветует. Слышал я уже на Одере от бывалых – когда в Белоруссии партизанили, так лешачихи как раз частенько выручали. В другом, правда. А заблудившихся искать – говорил же, против их природы. Сами ведь водят, с пути сбивают. Где могут подмогнут, давай за это спасибо скажем.

Жуткая болотина осталась позади. Мрак сгущался, на небе – ни звёзд, ни луны. Жёлтые лучи фонарей метались по непролазным зарослям, скрещиваясь на торопящейся кошке, то и дело оглядывавшейся назад, словно стремясь удостовериться – люди по-прежнему следуют за ней.

Маша на ходу оборачивалась, Игорь видел оскаливавшиеся на миг зубы, ощущал словно толчок в грудь – Рыжая ставила засечки с такой ловкостью и быстротой, что оставалось только завидовать белой завистью. Причём такие, чтобы лешачихина помощница их не почувствовала.

Давно следовало бы остановиться, привести в действие заклятия поиска, однако кошь и не думала замедлять движение, и Маша с Игорем не смели от неё отстать.

…Дорога кончилась на крошечной полянке, со всех сторон окружённой мелким чахлым леском, с трудом тянувшимся вверх на глухом болоте. Вела сюда единственная сухая перемычка, дальше пути не было. Морозов попробовал шестом, и жердина, пробив слабый слой мха, ухнула в глубину.

Кошка крутнулась вокруг Машиных ног, мяукнула – и исчезла, словно растворившись во тьме.

– Привела на место, – Игорь озирался по сторонам.

– И что теперь? Хозяйка выйти должна? Лешачиха то есть? – лейтенант Морозов как-то не шибко уверенно поправил «ППС».

– Может, выйдет. Может, нет. Ясно, что привели нас сюда не просто так. Отсюда поиск и начнём, – Игорь уже возился с заплечным мешком. – Разводи костёр, Маша.

– Раскомандовался! – огрызнулась та, но беззлобно.

– Я разведу, товарищи маги, – вызвался лейтенант Морозов. – Мне сподручнее.

Костёр у бывшего разведчика занялся с первой спички, горел ярко и ровно.

– Вас, товарищ лейтенант, на магические способности никогда не проверяли? – осведомилась Маша.

– Никак нет. А что?

– Уж больно огонь хорошо горит. Такое без природного таланта редко когда сделаешь.

– Ещё как сделаешь, – отмахнулся Морозов. – У меня во взводе рядовой был, Биймингалиев, так он без всяких способностей в любой дождь костёр разжечь мог. Проверяли его, проверяли, ничего не нашли, конечно же, – а он просто чабаном был, поневоле выучишься. Не всё, товарищи чародеи, магией объяснить можно. Да и не нужно.

– Странно вы говорите, товарищ…

– Оставь, Маш. Нашли время и место.

– Верно, – вздохнула Маша. – Ну что, большой поиск? По Уварову – Решетникову? До девяноста пяти в эпицентре?

– По Курчатову, – Игорь доставал из заплечного мешка какие-то скляночки и пузырьки. – Неприкосновенный запас Иван Степаныча в дело пускаем… До ста двадцати готовься довести, Маха.

Лейтенант и милиционеры внимали в почтительном молчании. Что за «девяносто пять»? Какие «сто двадцать»? Метров, килограмм, джоулей, вольт, ампер?

– Какие будут указания, товарищи маги? – осведомился наконец лейтенант.

– Залечь вокруг, смотреть в оба. Будет что-то хрипеть, реветь, из болота словно бы выбираться – внимания не обращать. До нас они не дотянутся, мы обереги ставим. Вот только если Болотного Мшаника заметите, стрелять немедля. Ему единственному все наши преграды нипочём.

– Болотного Мшаника, так точно. А… как он выглядит-то, Мшаник этот самый?

– Как здоровенная гора мха. В полтора человеческих роста. Посредине – пасть, зубы из острых сучьев. Не смотри, что деревянные, пополам перекусит и не поморщится. Но обычные пули против него действенны.

– И на том спасибо, – хмуро сказал лейтенант. – Сергеев! Фокин! – налево, ваш сектор северный. Игрунов, Копейкин – направо, вам юг. Ориентиры… тьфу, пропасть, какие тут ориентиры. Фокин!

– Я!

– Осветительные ракеты готовь.

– Есть!

– Будем надеяться, что не понадобится. – Морозов повернулся к магам: – Вы уж постарайтесь, товарищи.

– Не могу обещать. – При свете костра Игорь отмерял стеклянной пипеткой какие-то разноцветные жидкости, аккуратно раскапывая их в плоские блюдца. – Когда по Курчатову большой поиск делаем, да ещё и до ста двадцати в эпицентре – почти всегда побочные эффекты… в гости заявляются. Бдительность должна быть на высоте, товарищ лейтенант.

– Бдительность у нас всегда на высоте, как товарищ Сталин нам указывает, – Морозов мрачно глядел, как его люди деловито окапываются, ловко орудуя малыми сапёрными лопатками. Все дружно вспомнили фронтовой опыт. На крошечном болотном пятачке много не нароешь, ячейки воду начнут сосать, но так отчего-то спокойнее, словно танковой атаки ожидаешь.

Маги не ответили. Маша пятилась, раз за разом замыкая круг с пылающим костром в центре, пальцы пляшут, губы беззвучно шевелятся. Ничего особенного на первый взгляд, а присмотришься – оторопь пробивает, потому что глаза у неё – белые, мёртвые, без зрачков и радужки.

Жест. Слово. Символ. Аттрактор. Замыкание на себя Великого Потока, струящегося через всё живое и всем живым переизлучаемого. Весь арсенал накопленного предками, осмысленного теоретиками и запечатлённого в формулах.

Игорь молча взмахнул рукой – мол, начали.

Конечно, они не настоящая команда, не матёрые поисковики-сыскари, что давно сработались и чувствуют друг друга на расстоянии без слов и даже без чтения мыслей. В паре они оказывались всего ничего, на лабораторных да разок на полевом выезде. И потому, конечно же, Курчатов сразу же пошёл вразнос.

Из расставленных блюдец выплёскивалось горящее масло, фитильки трещали и загибались до времени.

Болото зашевелилось, вскипело под зелёным одеялом мха. Заворочалось в глубине что-то большое, грозное. Но маги не останавливались. Машка металась между огней, всплескивая тонкими руками. С её губ срывалось глухое бормотание, она шипела и вскрикивала, когда незримые потоки закручивались вокруг неё. Но Игорь успевал ослабить колдовские петли, давая возможность Рыжей снова и снова призывать того, кто силился укрыться в болотной глубине, кто видел и знает всё случившееся на здешних топях.

Однако отозвался и кое-кто ещё. Спутать было невозможно – то самое чудище, с пятнадцатью по Риману и почти двадцатью по Чикитскому, оставшееся было позади. То самое, кого так напугалась лешачихина кошка, не дерзнув пройти даже краем трясины, где засело страшилище.

Заворочалось тоже, загудело, задудело дурным голосом, в котором не осталось слов – одна слепая голодная ненависть.

Одна ли?

Глаза Маши видели сейчас не ночное болото, не чахлый лес и бучила[2] – а рвущуюся к поверхности фигуру. Не страховидла, нет – человеческую фигуру, словно окутанную облаком подземного пламени. И она, эта фигура, поднималась к поверхности всё выше и увереннее.

А ещё чудилось Маше, что тянется следом за болотным ужасом нечто вроде пары огненных же крыльев.

Шире, шире захват, глупая! Раздвигай воронку! В эпицентре уже сто десять, самое меньшее, конус заклятия не выдержит, никакие решетниковские модификации не помогут!

Вспышка. Незрячие Машкины глаза на миг ослепли, слёзы хлынули потоком – петля почти затянулась, Игорь успел лишь в самый последний момент.

Но зато она разглядела наконец. Разглядела то, чего они все так боялись увидеть.

Мёртвые человеческие тела в болотине, невдалеке как раз от жуткой дёргающейся твари.

– Сожрала-а-а… – вырвалось у Машки.

Резкий запах нашатыря. В свете от костра – лицо Игоря, губа закушена.

– Ох, Рыжая…

– А ты… испугался, что ли?.. Что я тебе… барышня старорежимная… нашла я, вот чего.

Какое-то время ушло, чтобы прийти в себя. Лейтенант Морозов и его люди выслушали известие в мрачном молчании.

– Вытаскивать надо, – закончила Маша.

– Вытаскивать?! Вы, товарищ маг, сами ж нам говорили, мол, не подходить ни на шаг!

– Это когда мы мимо шли, – пришёл на помощь Игорь. – Нельзя их там оставлять, даже до утра, если у твари пятнадцать по Риману.

– Чего «пятнадцать»? По какому Риману? – не выдержав, огрызнулся лейтенант. – И что такого страшного случится? Они ведь уже мёртвые!

– В том-то и дело, – ответила Маша таким замогильным голосом, что Мозорову вдруг совершенно расхотелось спорить. Правда, ненадолго.

– Велика вероятность спонтанной демортификации, – буркнул лейтенанту Игорь. – При такой-то локальной напряжённости…

Кто-то из людей Морозова – то ли Фокин, то ли Игрунов – сдавленно прошипел что-то сквозь зубы. Лезть прямо в пасть болотной твари не хотелось никому.

– Так если опасно, надо в город вернуться и сапёрную команду вызвать. – Лейтенант оправился и, скрипнув зубами, стал прекословить дальше: – Заминировать всё тут да и…

– Повезло вам, лейтенант, – теперь нахмурился и Игорь. – Повезло, коль в войну ни разу рядом не пробовали «заминировать» бестию с хотя бы десяткой римановской, не говоря уж о пятнадцати.

– А что? Мина есть мина. Тротил он и в Африке тротил.

– Интересно, зачем тогда маги, если тротил он и в Африке?.. Не получится у тебя ничего, Морозов, только людей погубишь, – Маша упёрла руки в бока. – Этот болотник твой тротил сожрёт и только облизнётся. Ему и снаряды, и бомбы – всё нипочём.

– Предел Корсакова, – вставил Игорь. – Десять целых и семьдесят четыре сотых по Риману.

– Ага. А когда пятнадцать да ещё и девятнадцать с половиной по Чикитскому, что, в частности, показывает и вероятность стихийной демортификации и анекротических явлений на свежих трупах, то ясно даже и ежу, что тела надо вытаскивать немедленно.

– Как? – не сдавался лейтенант.

– Кошками. Крючьями, – пожал плечами Игорь. – Вы, лейтенант, разведвзводом командовали, неужто я вас учить должен?

– Без команды я людей под такое не поведу, – Мозоров упрямо нагнул голову.

– Мы с товарищем Угаровой – оба старшие лейтенанты, между прочим, – глаза у Игоря блестели зло и упрямо. – Показать удостоверение?

– Не тебе мне приказы отдавать, – Морозов не опустил взгляда. – Доложу куда следует, там решат. Игнатьев! Разворачивай рацию.

– И куда ж радировать собрались, м-м? – поинтересовалась Машка, словно невзначай оказавшись рядом с лейтенантом и медленно, напоказ облизывая губы.

– Тебе не доложился! – рявкнул тот, совсем забыв былую почтительность. – Фокин! Ко мне!

Маша состроила умильную рожицу и прицокнула языком.

– Трщ лейтенант? – подскочил рослый боец.

– Н-ничего, – с трудом открывая рот, вдруг ответил Морозов. – Не надо… докладывать. Выполняем… указание… товарища Угаровой…

Фокин, широкий в плечах, способный, наверное, поднять Машку одной рукой, вдруг тоже запнулся, глаза его помутились – на него очень-очень пристально глядел Игорь.

Остальные бойцы, напрягшиеся было и ощерившиеся – кое-кто даже направил на магов оружие, – облегчённо завздыхали.

– Так-то оно лучше, – буркнул Игорь. Пот на его висках блестел целой россыпью, алой от пламени костра.

Маша ничего не ответила, только обхватила собственное горло, точно задыхаясь.

Возвращались медленно, осторожно. Морозов тем не менее оправлялся – шагал всё увереннее и вопросов больше не задавал. Кое-кто из его людей с некоторым подозрением поглядывал на магов, но, наверное, никто из них не верил, что их лейтенанта может вот так влёгкую заломать какая-то рыжая девчонка.

Откуда ни возьмись снова появилась кошка. На сей раз она даже мяукнула, почти приветливо, в упор глядя на Машу совсем не по-кошачьи красными глазами.

Болотина тем временем совсем успокоилась. Мрак сгустился, став почти чернильным.

– Как тут чего доставать? Не видно ж ни зги… – пробурчал Морозов, вновь становясь прежним. – Фокин, давай ракеты. Видишь, пригодились. Игрунов, берись за костёр. Товарищи маги, вы сказали, что тросы с кошками понадобятся?

Игорь кивнул.

– Мы поможем тянуть. Одною кошкой тут не справишься.

– Хорошо ещё, что недалеко от тропы, – подала голос Маша. – Игорёха, держи этого чудла. Я тела нащупаю. Эх, эх, пошли, что называется, по грибы…

– А остальные-то где? – мрачно осведомился лейтенант. – Не показал ваш поиск?

Игорь покачал головой.

– Если этих двоих вытащим – то и на след остальных выйдем, товарищ Морозов. Это уже куда проще, чем большой поиск, да ещё с таким чудом-юдом под боком.

– Здесь, – Маша зажмурилась, ткнув пальцем в чёрное блестящее окно воды среди вспухших, словно нарывы, моховых кочек. – Забрасывайте кошки. Игорёна, наводи. Я её держать стану.

– Её? – удивился Игорь.

– Это… она, – почему-то без тени сомнения отозвалась Маша.

Разведённый умелыми руками бывших армейских разведчиков костёр ярко пылал, горели специальные факелы – даже они нашлись в хозяйстве у рачительного Ивана Степановича Скворцова, непонятно, по каким фондам выбитые, по каким лимитам проведённые…

Теперь тела Маша видела как никогда отчётливо. Двое мужчин. Н-да, не иначе как баб до последнего прикрывали… фронтовики небось…

Сверху спускались якоря-кошки, светились мягко-янтарно. Игорь работал филигранно. Именно наводил, аккуратно заводя лапы якорей куда следует.

А где ж чудовище-то? Не померещились же им с Игорёхой пятнадцать по Риману и почти двадцать по Чикитскому?

Не буди лихо, пока спит тихо, успела она подумать, прежде чем перед глазами вспыхнуло новое солнце – магический удар был нанесён мастерски, по всем правилам. И тянул самое меньшее на десятку по всё тому же Риману. Чистая сила, без каких-либо изысков. То, что как раз и учили отбивать, что она впервые – по наитию – сделала ещё на фронте, как раз в Померании, когда вокруг всё рвалось и горело, а немцы шли в своё последнее, самое отчаянное контрнаступление.

Среди болотной тьмы и мглы, в глубине, под слоем застывшей воды, подо мхом, под кочками и корягами, под корнями низких примученных сосенок – шевельнулась, ожила и оконтурилась призрачным огнём человеческая фигура. Развела руки в стороны, оттолкнулась от дна и упрямо, не останавливаясь, без удержу полезла вверх, словно отвечая на зов.

Мама-мамочка, я ж её не удержу, вдруг с ужасом поняла Маша. Пятнадцать по Риману, ой-ой-ой, вот же они, во всей красе, Игорёха, чёрт, давай уж, тяните скорее, пока она не выбралась!

Второй удар Машка уже не отбила, еле-еле отвела в сторону, краем сознания ощутив, как где-то там, среди болот, из чёрной воды, размётывая мох, коряги и кочки, к ночному небу рванулся столб испепеляющего пламени.

Сжалась, лихорадочно повторяя формулы, выстраивая защиту, хотя уже понимала – пятнадцать по Риману ей не сдержать.

Но невесть откуда и невесть от кого вдруг подоспела подмога. На незримый огонь словно вмиг накинули узды, смиряя и поворачивая его поток. Маша на мгновение даже увидела тонкую серебристую нить, опутавшую бьющуюся под слоем мха фигуру. Вторую нить, третью. Такую нить Марии всего раз или два удалось самой выбросить. Один раз – всё там же, в Померании, а второй – на зачёте. Хотелось тогда перед Арнольдычем похвастаться. Эх и разозлился он. Оказалось, не метод это для советского мага. За такие ниточки в такие места попасть можно… Неужто кто из фрицев неупокоенных помогает, из тех, кто в здешних болотах сгинул. Не похоже. Нитью скрутили болотное страшилище крепко, но бережно. Убивать не хотели, только удержать.

Помогли – но кто? Не Игорь, это ясно – тот сейчас изо всех сил тянул из трясины вверх оба тела.

Транс прервался, она вновь стояла на тропе – хорошо, не опозорилась, не пришлось нашатырь нюхать. Дыхание срывается, в глазах красные круги, спина вся мокрая, хоть рубашку выжимай.

Но зато на тропе, на краю болота, лежат рядом два тела. Над ними склонились Игорь и лейтенант.

– Нашли? – выдавила Маша.

– Нашли, – мрачно подтвердил Игорь, выпрямляясь и охлопывая себя по карманам. – Да только не тех.

– К-как не тех?

– А вот так. Это маги, Маха. Оба с жетонами, со смертными медальонами. Офицеры. Действующая армия… или милиция, пока не знаем. Ваши, лейтенант? – Он обернулся к Морозову. – Откуда они здесь?

Маша взглянула на трупы одним глазом, и её тотчас замутило. Замутило, хотя на фронте, казалось, навидалась всякого.

Лица и ладони выбелены, тела вспухли, но волосы ещё держатся. А грудь у обоих разворочена, наружу торчат обугленные осколки рёбер, словно кто-то садистски выламывал каждое из них. Внутри ран всё черным-черно, только скользят блёклые полупрозрачные черви – откуда взялись?

– Михаил Мишарин. Владимир Мрынник. Личные номера, – Игорь держал в горсти смертные медальоны. Оба светились тускло-янтарным светом, послушно ответив на прикосновение мага.

– Откуда они тут взялись? – беспомощно выдохнул Морозов.

– Это у тебя, лейтенант, лучше спросить, – бросил Игорь. – Самое большее – две недели прошло, ну, может, три, учитывая магию. Кто они? Откуда? Наши, кармановские, местные – или приезжие? А, лейтенант? Ты охраной в горисполкоме командуешь, через тебя все книги посещений проходят – были такие?

– Что пристал? – отвернулся Морозов. – Не знаю я, никогда не видел, не встречал. И кармановские, нет ли – не знаю. Город всё-таки, не деревня.

– Значит, живы наши-то, – подал голос один из бойцов, Фокин.

– Скорее всего, – кивнул Игорь. – Тела вынести надо, деваться некуда. А потом ещё… смотри, Маш, – он склонился над трупом.

Преодолевая дурноту, Маша вгляделась.

Веко покойника чуть заметно подёргивалось.

– Денекротизация в чистом виде. Уже началась, – прокомментировал Игорь. – Понимаешь, что делать надо?

Маша понимала. Недоожившие трупы нести в город, там, в морге, в особой комнате, проводить долгий, нудный, грязный и опасный ритуал. А потом хоронить – в бетонном гробу, потому что бывали случаи спонтанного денекроза уже очищенных, казалось бы, лучшими специалистами трупов.

А ещё это означало, что по всем писаным инструкциям и по неписаным, но не менее жёстким законам сообщества магов своих погибших надо было выносить немедленно, потому что их смерть могла обернуться куда большей бедой, чем, к примеру, неразыскание тех шестерых бедолаг, из-за которых всё и началось.

– Надо возвращаться, – выдохнул Игорь, вставая. Как показалось Маше – с отвращением к себе. – Мёртвых… обиходить. Доложить куда следует…

Доложить куда следует они и впрямь были обязаны. Отделения МГБ в Карманове не было, докладывать надлежало напрямую в область.

– Маш… давай последний заход, а? Хоть бы только на «мёртвый-живой», без привязки к местности?

– Недопоиск…

– Ну да. Чтоб не с пустыми руками домой. И родне сказать, мол, живы, знаем точно.

– Давай, – Рыжая тряхнула волосами.

…И вновь им помогли. Болотная тварь дёрнулась раз, другой, почуяв творимое рядом чародейство, хоть и куда слабее, чем поиск по Курчатову, – и замерла, придавленная, словно бетонной плитой, чьим-то сильным и сложным колдовством. Сплетено было так тонко, что Игорь, похоже, так ничего и не заметил.

А люди ещё оставались живы. Заклятие отвечало на вопрос ясно и недвусмысленно.

– Хоть тут всё удалось, да, Маш?

– Угу. И не так далеко. До утра протянут, во всяком случае, от жажды не умрут, хотя здешнюю воду пить… – Она покрутила головой.

– Ничего, тут-то базовый курс наш и пригодится.

Бойцы лейтенанта Морозова тем временем сноровисто уложили тела погибших на носилки, и вся процессия двинулась прочь из недоброго леса.

Игорь шёл впереди, отыскивая путь по магическим меткам, сосредоточенный и суровый. Но где ему было почувствовать, а вот Машка никак не могла избавиться от ощущения, будто ей пристально смотрят в спину, словно решая, друг она или враг.

* * *

В горисполкоме, конечно же, никто не спал.

Иван Степанович Скворцов выскочил к ним навстречу – вместе с ещё несколькими незнакомыми в армейской и милицейской форме. Носилки с мертвецами тут же подхватили, загружая в невесть откуда взявшийся фургон: окошки в кузове закрашены белым. Милицейский чин с каменным лицом и погонами капитана подступил к вытянувшемуся по стойке «смирно» Морозову, что-то негромко, но очень жёстко бросил.

– Давайте за мной, – махнул рукою Скворцов ребятам.

– А… как же мёртвые…

– Успеете. Если надо, вам всё скажут и вызовут, куда следует, – деревяшка цокала по мраморным ступеням. – Рассказывайте пока всё по порядку, что там случилось, чего и как.

Маша с Игорем переглянулись. В тихом Карманове творилось что-то совершенно непонятное. Двое магов. Настоящих, с офицерскими жетонами, и – Игорь готов был поклясться – обе фамилии ему хоть и смутно, но знакомы.

– Садитесь, – Скворцов бухнул на стол три стакана с дымящимся чаем, придвинул тарелку с колбасой, явно из кооперативного ларька, по сорок семь рублей кило, машинально отметила Маша. – Не нашли наших-то, значит?

Игорь покачал головой.

– Но знаем точно, что живы. А найти не смогли, потому что…

– Иван Степанович! – вдруг перебила Маша. – Товарищ Скворцов! Мы тут… – она замолчала, набираясь смелости, – столкнулись кое с чем.

Председатель собирался было придвинуть Маше чай, но остановился, так и не коснувшись стакана.

– С чем? – ровным голосом перепросил он.

– Там на болоте… мы видели то, что убило магов, – выпалила Маша, так и впившись взглядом в лицо председателя: знает или нет.

– И что это? – неторопливо размешивая в стакане сахар, спросил Скворцов. Но сахарная заверть дёрнулась. Маша бросила взгляд на побелевшие от напряжения пальцы председателя, сжавшие ложечку. Что-то ему точно известно. Может, и не всё, но уж всяко больше, чем двум свежеиспечённым магам.

– Может, вы знаете, Иван Степаныч? – пошла ва-банк Машка. – Что ж тут у вас на мшарищах-то делается? Такое ни в одном определителе не найти! Никакая нечисть лесная или болотная под описание не подходит!

Ложечка в руке председателя мерно позвякивала. Он всё мешал и мешал свой чай, мешал и никак не мог остановиться.

– Вы… это самое… которое не из определителей… сами видели? Как выглядит-то?

– Мы… – начал было Игорь, но Рыжая пнула его под столом, и он вовремя осёкся.

– Как выглядит? – Маша с прищуром смотрела на подобравшегося, напряжённого Скворцова. – На человека похоже, только… с крыльями, – вдруг добавила она по наитию.

Разумеется, о том, что существо выглядело так в диапазоне, доступном магическому зрению, товарищ Угарова умолчала. Игорь смолчал тоже, вторично получив по голени.

– Как человек? – растерялся Скворцов. – С крыльями? О боже мой… – вырвалось у него совсем недостойное твердокаменного коммуниста и бывшего красного командира, «проклятых попов» шашкой рубавшего.

– Как человек, – кивнула Маша. – С крыльями. Вы про это ничего не знаете, а, Иван Степанович?

Скворцов не ответил. Сидел, играя желваками на скулах и сжимая подстаканник.

– Кто там на болоте такой может быть? Что двух магов-офицеров задрал и бросил? Не сожрал, как нечисти такого рода положено. А оставил. А, Иван Степанович? – Машка чувствовала, как закипает внутри злость. Пережитое на болоте давало о себе знать. Пальцы дрожали, в животе сжался комок. Знал Скворцов. Знал и смолчал. Да ещё и на болото отправил. А если бы она удара не сумела б отвести? Вырвала бы тварь рёбра ей или Игорю…

– Вы знали, что те двое магов в болота пошли, Иван Степанович?

Врать Скворцов умел плохо.

– Да откуда ж мне знать-то? Я простой исполкомовец, мне госбезопасность или там милиция не докладывают. Только если чего-то от города нужно, стены в отделении побелить или там… Я их лично никуда не посылал, начальник горотдела капитан Мальцев – вы его на дворе видели – тоже. И вообще, дорогие мои… – Председатель пожевал губами, собираясь с мыслями: – Понимаешь, Мария, тут такие обстоятельства, что всего не скажешь. Просто не могу сказать. Дело выходит сложное и не нашего, кармановского, масштаба. Понимать должны, что есть вещи, о которых нам с вами лучше и не думать. Не нашего ума дела.

– Не нашего ума? – Машка едва не подскочила, ярость сдавила горло. – Куда уж нам. Нас с Игорем можно в болото к дряни какой-то послать. Авось не задерёт. Но знать не положено.

– Маш, зря ты так, – начал было Игорь, – у Иван Степаныча приказ… наверное.

Скворцов молчал.

– Приказ? – набросилась Машка на Игоря. – Если бы приказ, наверху бы знали. Магов бы не прислали парой. Тут бы уже дивизия стояла…

– Не присылали сюда этих магов ни МГБ, ни милиция, – проворчал Скворцов. – Мне они не докладывают, но в таких-то делах, того, шила в мешке не утаишь.

– А ведь я их вспомнил, магов этих, всё думал, откуда знаю, – вдруг невпопад выпалил Игорь. – С нашего факультета они, предвоенного выпуска. Сдвоенного, когда разом два последних курса выпускались. Я про них в многотиражке читал, когда к пятилетию Победы списки составляли, мол, ребята Т-факультета на фронтах Великой Отечественной. И с кафедры… предельной диагностики. С кафедры Виктора Арнольдовича.

Взгляд, которым Маша удостоила Игоря, казалось, говорил – ну, Игорь, ну, голова!

– Мне фамилии сразу знакомыми показались, – продолжал тот. – Вспоминал, вспоминал, ну и вспомнил.

– Молодец, – мрачно и зло сказал Скворцов. И замолчал.

– Значит, не расскажете? – проговорила Маша.

Скворцов опустил глаза, но отрицательно качнул головой:

– Не могу, Марья, хоть режь. Секретное дело. Вы ж фронтовики, понимать должны, что я тут по рукам и ногам связан.

– Не можете, понимаю. Но поутру надо снова будет туда идти, – глядя искоса, закинула удочку Маша. – Те шестеро – они ведь где-то там, на болотах. Живые. Вытаскивать надо. А армейцев или там милиционеров – не требуется. Нарвутся на это чудо… а вдруг там оно и не одно?

Скворцов пожал плечами, мол, сами знаете.

– В Москву сообщать надо, не иначе, – пытаясь звучать солидно, заявил Игорь.

– У Москвы своих забот хватает, – буркнул председатель. – Ежели от них решения ждать, так пропавших точно не выручим.

Машка и Игорь, уже смирившиеся было с тем, что тайна так и останется тайной – с приказом не поспоришь, – с удивлением увидели, как затравленно бегают глаза председателя, как побелело его лицо при слове «Москва». Не знают в столице, что в Карманове происходит. Иначе не ёрзал бы так на стуле Скворцов.

– Недоговариваете вы, товарищ председатель, – Игорь строго воззрился на смешавшегося Ивана Степановича. Умел Игорёха в свои годы быть, когда нужно, и суровым, и грозным, и про моральный долг человека и коммуниста напомнить. – Людей под угрозу ставите. Если в болотах такая чуда сидит и вы про это знали, обязаны были колючей проволокой всё оплести, чтобы и близко б никто не сунулся!

– Будешь ты меня, сопляк, учить, как о людях думать! Стыдить будешь? – прорычал Скворцов и добавил чуть теплее: – Или, может, ты, Маша? Вот такую тебя на руках нянчил. А теперь подросла Машура – и показания с меня снимать будет.

– Может, и буду! – Маша гневно сверкнула глазами. Тяжелый, каменный взгляд словно ударил председателя. Тот чуть подался в сторону, переступил – чиркнул по полу под столом протез. – Меня партия не для того учила, чтобы я на безобразия глаза закрывала! Жалобы всюду писать стану, так и знайте, гражданин Скворцов, и в обком партии, и в Москву, в комитет партийного контроля, и Виктору Арнольдовичу самому тоже напишу! Он-то должен будет узнать, что двое его учеников тут головы сложили!

– Должен узнать, как же! – взорвался председатель, вдруг вскакивая. Деревяшка яростно стукнула по ни в чём не повинному полу. Стаканом Иван Степанович грохнул об стол, чай выплеснулся на зелёное сукно. – Вот и пусть узнает! А обкомом ты меня, Угарова, не пугай. Ни в тридцать третьем, ни в тридцать седьмом, ни даже в сорок первом труса не праздновал, так что и теперь штаны не намочу. Больше вышки не дадут, дальше Колымы не отправят.

– Зря вы так, Иван Степанович, – постарался примирить всех Игорь. – Раз уж мы здесь, это уже не «не нашего ума дело». И вы правда… сказали б нам, как есть. О том, чем тут дело пахнет, мы потом с вами потолкуем. А заблудившихся всё равно искать надо, есть на болотах чудовище, нет ли. А поскольку оно там есть и двоих магов убило – надо искать как можно скорее. Прямо с утра, по свету. Только мы теперь с Ма… с товарищем Угаровой вдвоём пойдём. Нам автоматчики ни к чему.

– Ага, ни к чему, – кажется, Скворцов тоже искал возможности отступить, не теряя лица перед дерзкой рыжей девчонкой. – А если они ранены? Если идти не смогут? Если помощь срочно оказать потребуется? Или вы как, в «пределах базового курса» сумеете?

– Если надо, то сумеем, – Игорь не отвёл взгляд.

– Нет уж, – отмахнулся председатель. – Морозов вам тогда не помешал и теперь не помешает. А про магов этих – забудьте, как коммунистов прошу. Вы, что смогли, сделали. Теперь они не будут «без вести пропавшими» числиться, похоронят их по-человечески, семьи пенсии получат за утрату кормильца…

Маша вдруг приподнялась, в упор глядя на Скворцова и быстро складывая пальцы рук в странные фигуры. В просторном кабинете вдруг ощутимо запахло озоном.

– Э-э, Угарова! – Предгорисполкома вдруг разом покрылся потом. – Ты мне это брось! Ты что ж удумала, на меня, ответработника, со своей магией лезть?! Не знаешь, что за такое бывает?

– А меня тоже дальше Колымы не пошлют, – Машка от досады закусила губу. – Защита у вас хороша, а вот врёте вы, гражданин председатель, неумело. Вас даже на детский утренник Бабу Ягу играть бы не взяли. Вот и нам вы лжёте почём зря, за кресло боитесь, хоть и пыжитесь тут, хоть и храбритесь. Ладно, гражданин Скворцов, мы с товарищем Матюшиным уходим уже. Разговаривать с нами, сказать, как оно по правде было, вы не хотите. Что ж… на поиски мы всё равно пойдём. Даже и сами. Пусть лучше нам скажут, что с трупами делать. Денекротизирующимися.

– Не сердитесь, Иван Степанович, – Игорь примирительно развёл руками. – Но история и впрямь странная донельзя. Если секреты какие здесь есть, государственные, о которых и в столичных верхах не всем знать положено, – так ведь мы все, маги-выпускники, не просто гражданские специалисты, но и офицеры. И вместо паспортов у нас – офицерское удостоверение личности. И допуск на каждого из нас оформляли. Нам-то сказать вы всё можете. А, Иван Степанович? Ну, ведь не случайно вы у Виктора Арнольдовича нас двоих запросили, так? Небось после пропажи тех двух чародеев и запросили. Что они там делали, зачем полезли – предполагать не буду, но пропали они без вести, и не стали вы бить во все колокола, а тихонечко попросили помощи у старого друга своего ещё по Гражданской, товарища Потёмкина. Если хорошо подумать, что ж получается? Если б те двое магов особое задание выполняли, от МГБ, скажем, или от милиции, или ещё от кого – так была б здесь уже целая дивизия. Двое вот так исчезнувших опытных волшебников – не шутка. Значит, не в командировке они тут были, а неофициально, по собственному почину. И тоже никому ничего не докладывали.

На Скворцова было жалко смотреть. Председатель как-то враз сник, осунулся и постарел на добрый десяток лет. Сложись иначе, не стали бы они так мучить старика, всё-таки свой человек. Сколько лет всему Карманову поддержка и защита. Но тут – не о Карманове речь. Не только о Карманове.

– Эх, ребятки… сядь, Маша, не сверкай на меня глазами. Одно дело делаем, нам с вами тут ругаться не с руки. Не по-советски это, ребята, не по-коммунистически. Что в болотах у меня какие-то дурные дела творятся, я знал. Нет, люди до сих пор не пропадали. А только про те леса зловещие слухи поползли, и сами, по доброй воле, туда даже самые заядлые грибники соваться не решались. Лешие, опять же, совсем с ума спрыгнули.

– Мы такого ничего не слышали, – с сомнением протянул Игорь.

– Не успели просто… – Скворцов глядел в пол. – Да и опять же, бабий трёп – в него и в самом Карманове не все верили. Пошло это, дорогие мои, ещё с войны, с осени сорок первого. Вы вот знали, например, что товарищ Потёмкин, Виктор Арнольдович, был здесь в те дни, когда немцы к Карманову подступали? По глазам вижу – нет. Не знаете… бой тут был жаркий, только нам не видимый. Кто там сражался, как – не ведаю, только остановили тогда фрицев на дальних подступах, такого шороху нагнали, что на нас они уже и не полезли. Арнольдыч, помню, весь белый тогда вернулся, лица нет, сам чернее тучи.

Маша с Игорем обратились в слух. Иван Степаныч тяжело сгорбился, подпёр ладонью голову, словно не осталось сил держать, и говорил негромко, хрипловато, обращаясь главным образом к зелёному сукну стола, потемневшему от разлитого чая.

– Я ж его давным-давно знаю, Витю… с восемнадцатого года, когда в одном эскадроне оказались… беляков вместе крошили… лихо он воевал, ничего не боялся, ни пули, ни снаряда, ни заклятья… хоть и крутенек был, ох, крутенек! Сабелькой любил помахать, после боя-то, ох, любил… По тем-то временам, пока Лев Давидович, главком тогдашний, в силах оставался, с рук не только что сходило, а и хвалили, и в пример ставили, и ордена вешали… Это сейчас по головке б не погладили, а если по правде – так и к стенке могли поставить… за эксцессы, как говорится, хе-хе…

Только вот не шибко задержался он у нас, Виктор Арнольдыч-то, приятель мой… заметили его дар да и в Москву с фронта отозвали. Институт закончил, потом Академию и в гору пошёл. Он – в гору, а я… в госпиталь, там ногу отрезали, и хорошо ещё, что только по колено. Ну, а потом уж сюда. Опять же другу Вите спасибо – хоть и молод был, а уже его отличали. Он и замолвил словечко… Что ж, говорю себе, товарищ коммунист Скворцов, будешь бороться за счастье трудового народа теперь тут, в родном Карманове. Кто ж мог подумать, что до нового нэпа доживём, мы, старые революционеры?! Впрочем, не про то я… про сорок первый речь же шла…

Так вот, вернулся тогда Виктор сам не свой, снега белее, словно мальчик-кадет, впервые мёртвого увидевший. Трясло его всего, лицо до кости, почитай, сожжено, вместо бедра – кровавая каша, осколки костей торчат. Уж не знаю, как выдержал, как добрался – крепка, видать, его магия, не зря и генералом сделался, и профессором, и деканом… Вернулся и говорит, мол, Иван, немцев мы остановили, но ценой такой, что лучше бы про неё никому и не знать. Вот тут я старого Витю и вспомнил, красного кавалериста… что-то знакомое проглянуло, хотя, с другой стороны, конечно. Сделал он там что-то такое… за пределом, за чертой, словно двадцать лет назад, в Гражданскую, когда белую сволочь к Новороссийску гнали… Только тогда он лишь ухмылялся да сабельку вытирал-острил, а теперь словно ума лишился. Ты, Иван, только не говори никому. А то и мне несдобровать, и тебе. Я ему – а меня-то ты чего приплетаешь? А он мне, мол, твой городок, тебе ещё небось и орден повесят за героическую оборону, а мне, мол, теперь с таким жить, что лучше тебе, простой душе, о том и не задумываться. А у самого на глазах слёзы стоят.

Игорю и Маше казалось – весь мир сейчас исчез, остался только этот стол под зелёным сукном, дурацкий казённый графин с треснувшей пробкой да пятно от пролитого чая – а над ними хрипло выкашливает, выворачивает наизнанку душу человек, молчавший целый десяток лет. И о чём молчавший!

– Короче, сказал Виктор, полковник Потёмкин, генерала-то ему уж много после дали – сказал товарищ полковник, что полегли в наших болотах самые лучшие маги, те, на кого столько надежд было, на кого впору молиться было. Нас защищали. Защитить не смогли, только задержали зло. Запечатали, и для того, чтобы это зло остановить, пришлось такую магию в ход пустить, что, узнай о ней в Москве, Колыма курортом покажется. Осталась смертоносная колдовская дрянь там на болоте: ни убрать, ни убить, ни усыпить. Мол, у немцев сильные маги там оказались. В общем, друг Иван Степаныч, запоры там надёжные. Сам ставил. А ежели что случится – дай мне знать. Я ему – о чём ты, какое «дай знать», война же! А он усмехнулся только – помирать буду, ту усмешку вспомню, трупы ходячие веселее да живее усмехались – и говорит, ничего, мол, ты мне только напиши, вот номер полевой почты, а дальше письмо меня быстро найдёт, мол, везде и всюду. Да я и сам приглядывать буду, говорит. За то, что я отныне погибшим должен, мне век не расплатиться.

И долго так оно всё и было. Немцев от Карманова отбросили, потом фронт встал, потом фрицы на Сталинград попёрли… но то уже далеко от нас было. Жизнь своим чередом пошла, хоть и военным. Ну да нам не привыкать. Сперва-то я болота того боялся, как огня, а потом смотрю – ничего там такого не делается, тишь да гладь, ну и стал забывать о нём. Других забот хватало. Шутка ли, вся война прошла – а ничего этакого у нас не приключилось. Я уж подумывать стал, не ошибся ли друг Виктор Арнольдыч, столько лет минуло… Ан нет, не ошибся, чертяка, всё верно сказал. Слухи поползли… нехорошие. Но до поры до времени одни только слухи. Люди не пропадали, зла никакого не творилось, а в лесах у нас каких только чудес после войны не водилось. Даже некрофаги.

В общем, когда слухи стали уже и до меня добираться, позвонил я другу Арнольдычу. Было у нас условлено, как весть подавать, ежели что… он пообещал «человечков послать». Вот и послал, – Скворцов с горечью кивнул на окно, где давно воцарилась ночная тишь; спецмашина с двумя трупами давно уехала. – Они ушли да и не вернулись. Я опять к Арнольдычу, – он хрипло прокашлялся, залпом опрокинул в рот остывший чай. – Вот и вся история. Дурацкая, верно? Ну, так в жизни оно всё так, нарочно не придумаешь. Прислал вас Виктор. Не знаю, почему. Может, верит в вас крепко. Знает, что остановите вы эту гадость. На вас одна надежда. Я ведь не о себе. Родной дом, семьи свои защитить прошу. Ведь не чужие вы здесь. И Витя в вас не на пустом месте так верит…

В голосе председателя слышалась такая мольба, такая горечь и отчаяние, что Игорь покраснел и опустил глаза. Стыдно стало за старого фронтовика.

Маша зябко повела плечами. Чем-то жутким повеяло от рассказа председателя, жутким и замогильным – нет, не денекротизированными трупами, чем-то иным, ещё страшнее.

– И-иван Степанович… – Игорь тоже откашлялся, собираясь с мыслями. – Дело, конечно, небывалое, но мы…

– Вы, мои дорогие, сперва с теми двумя бедолагами сделаете, что положено, – Скворцов с усилием провёл ладонью по лицу, словно норовя стереть все следы недавней слабости. – Их в городской морг отвезли, я распорядился. Что бы ни говорил Виктор, к нему отправлять не будем. Сами справитесь. Под мою ответственность. А заодно посмотрите поближе, может, мысли какие в голову придут, что тут у нас на болоте за нечисть фашистская осталась. А что такое денекротизация, можете мне не рассказывать. Воочию видел. Учинил друг Витя один раз такое, в Гражданскую…

У Игоря глаза полезли на лоб, Маша тихо ойкнула, зажимая рот ладонью, – совсем не похоже на бойкую Рыжую.

– А что было делать? Беляки нас тогда жали, к Орлу подходили, уже на окраинах бой шёл. Конный корпус генерала Шкуро нас обходил, кабы не Виктор – хана всему полку нашему, да и дивизии тоже. Вот он и сделал… потом ещё смеялся надо мной, мол, как ты думаешь, кого беляки в атаки психические гоняют? Ну я-то знал, что никаких не трупаков, так ему и сказал… Так что давайте, друзья мои. Двое мёртвых магов ой чего натворить могут, сами знаете.

Они знали.

– «Козлик» мой внизу стоит, он вас и отвезёт, – Скворцов тяжело поднялся, приволакивая протез. Скррр… скрррр… не слыхать больше бодрого постукивания. – А с пропавшими…

– С пропавшими – мы их завтра снова искать пойдём, – непререкаемо изрекла Маша. – Пока их тоже не сожрали.

– Запретить не могу, – уныло сказал председатель. – И посылать тоже не могу. Сами решайте. Только знайте, если во все колокола бить, в область сигналить или там в Москву – то дело скорее не сделается. Контор у нас много, все они большие, писать любят. Да и те чародеи, что голову здесь сложили, разве заслужили такой срам – из героев в преступники, в чернокнижники? Может, хватит сил без шума управиться: у вас сила и знания, Арнольдыч хорошо натаскивает, а у меня – запасы кое-какие есть, а в случае чего – могу и за ниточки нужные потянуть…

Игорь вздохнул и потупился. Да, не изжиты у нас ещё пережитки прошлого в сознании отдельных советских граждан…

– Мы пойдём, – в очередной раз повторила Маша. – Только Виктору Арнольдовичу знать дадим. Раз уж в курсе теперь, что к чему, может он с нами по душам поговорит. Да хоть бы объяснил, почему сам до сих пор с этим не разобрался. У него же силища не в пример нашей.

– Сравнила, матушка? – пробормотал председатель. – За таким магом, как Виктор, – пригляд особый. А тут, сама видишь, дело непростое… Да и ещё он мне говорил как-то, мол, надо из всего пользу извлекать, даже коль трагедия случилась. Уроки чтобы усвоили, значит. В лаборатории-то этакий ужас не воспроизведёшь, не сделаешь, немцы, когда мы уже к Берлину подступили, так и не рискнули самое жуткое из арсеналов на нас выпустить, понимали, что тогда уж точно пощады никому из них не будет. Говорил, мол, учёный истинный только тогда чего-то стоит, когда умеет любое происшествие на пользу стране обратить. Вот он и обратил, мол. Дескать, следит он за тем, что делается, как замки удерживаются, и через то будет науке нашей, обороне державной большой прибыток. Мол, что нужно, мы сделаем. Ты мне только, Иван, верь, как в Гражданскую верил, когда плечо к плечу рубились.

– И Отец нас, значит, прислал… – пробормотал Игорь, глядя в пол.

– Прислал, – кивнул председатель. – Значит, справитесь. Не ошибается он. Согласны?

* * *

Вернувшись из морга, остаток ночи Игорь с Машей провели дома, заставляя себя если не уснуть, то хотя бы расслабиться – как на фронте перед боем. С телами недооживших магов пришлось повозиться, но процедура прошла на удивление штатно, от и до, как по прописям.

Придя домой, успокоили, как могли, родных. Мол, ничего страшного, пропавшие живы, просто добраться до них не так легко, мол, в самые дебри забились, грибники неистовые, в самую топь. Осторожно поспрашивали, не слыхал ли кто чего про те места, – матери пожимали плечами, мол, да, болтали бабы на базаре, что нечисть там шалит, ну так они про это всегда болтали, образованному человеку во всё такое верить даже и неприлично. После войны много чего жуткого по дебрям случалось, лешие и прочие обитатели во время боёв чуть с ума не сошли – чего ж теперь удивляться-то? И хотя случались после войны в заречных лесах трагедии, но случались они по причинам понятным, хоть и горьким, главным образом от неразорвавшихся вовремя мин или снарядов. Чтобы кто-то погиб, нечистью задранный, – нет, давно уже не бывало.

– Мы-то, доча, только по местам проверенным ходим, по тропам надёжным. Много там не возьмёшь, зато домой вернёшься целым и невредимым. А эти, видать, пожадничали, в неоткрытое полезли.

Скворцов встретил их возле горисполкома – подтянут, выбрит, освежён одеколоном. Собран. Вместо костюма с галстуком – полувоенный френч с портупеей, на ней – пистолетная кобура.

Не пустая.

Рядом вместе со своей командой вышагивал и лейтенант Морозов, и выглядел он – краше в гроб кладут. Ночью точно глаз не сомкнул, и это самое меньшее.

– Ну, удачи вам, ребята, – сердечно простился председатель. – Маша, Игорь, на два слова. Вы уж не серчайте на меня, товарищи маги. Такое уж дело вышло, – он развёл руками. – Помните, что я вам вчера говорил. Про товарищей наших, десять лет назад смерть геройскую принявших. За Родину, за народ трудовой… не надо их имена полоскать. Что они за черту шагнули – так не нам их судить. Что немцы такого в ход не пустили – то их фашистское дело. А наши вот пустили. И победили! Хотя и сами полегли!

– А вы-то, Иван Степаныч, тех, что полегли, знали? Или что они там сотворили?

– Нет, Маша, не знал, – вздохнул председатель. – А уж чего сотворили… Виктор мне тоже в деталях не открыл. Сказал лишь, что такое даже фашисты в ход пускать боятся. Возмездия опасаясь. Знаете, как с газами? В империалистическую-то, в Первую германскую, травили друг друга без устали, а в Отечественную – уже нет. Больно газы страшными сделались. Глазом моргнуть не успеешь, а полстраны в кладбище обратится, твою собственную армию не исключая. Таскали мы всю войну противогазы, таскали, да, к счастью, обошлось всё. Так что… счастливо сходить, невредимыми вернуться. И пропавших найти!

– Найдём, товарищ председатель, – хмуро и решительно сказала Маша, не глядя на Скворцова.

– Вот и славно. Это по-нашему, по-большевистски… Морозов! Готовы?

– Так точно, – в тон Маше, хмуро бросил лейтенант. – Товарищ председатель! А может, всё-таки…

– Не может! – оборвал его Скворцов. – Всё, хватит время терять! В добрый путь. И возвращайтесь. Пожалуйста.

…Знакомая тропа. Встаёт над лесом утро, ясное, чудесное, мирное. Вот почти такое же, как второго мая, когда окончательно стихли выстрелы в Берлине и младший лейтенант Игорь Матюшин, расписавшись на рейхстаге, глазел на почерневшие от копоти Бранденбургские ворота.

Засечки остались, никуда не делись, так что нужное место найдётся и без кошки.

– Лешаки смотрят, – вполголоса проговорила Маша, вглядываясь в окружавшую их чащу.

Игорь молча кивнул. Лесная нечисть (или, вернее, нелюдь – особого вреда от леших не было, а порой удавалось и существенной помощи добиться) напряжённо ждала.

– Боятся. Хотя та бестия из болота своего едва ли вылезала.

– Скорее заманивала, – кивнула Маша. – Но нам туда соваться нужды нет. Потерявшихся там нет, это точно. Едва ли они ночью бродили. Скорее пытались на одном месте отсидеться.

– Давай ещё разок по Курчатову пройдёмся. Только уже с поправками на эту тварь болотную.

Обогнув по широкой дуге роковое болото, вышли на старое место. Чёрное кострище, оставшиеся мелкие окопчики. Лейтенант Морозов мрачно велел своим занимать позиции, на Игорево удивление только отрезал, мол, у меня приказ.

Тщательно, не торопясь, ставили защиту. Четыре уровня, всё по учебнику, как положено. Прежде всего надлежало прикрыть милиционеров – как Игорь с Машей и предсказывали, проку от тех не было пока никакого. Магам творить заклятие, а это значит – раскрываться. Тут излишняя защита может даже помешать – как тяжёлые доспехи не помогли псам-рыцарям на льду Чудского озера.

Второй раз Курчатов шёл уже легче, хотя почти бессонная ночь и проведённый обряд над погибшими чародеями не могли не сказываться. Вновь забеспокоилась, забилась болотная тварь, но теперь уже Маша знала, как с ней справляться. Ничего у тебя не получится, прости. Если ты от фашистов осталась, то радуйся, пока мы с тобой не покончили. Если ты наша, от того самого «заступления за черту», то… то прости, но покончить с тобой нам тоже придётся. Потом, как потерявшихся разыщем.

Спираль разматывалась; Игорь, как и прошлой ночью, умело скидывал норовившие захлестнуть Маше шею незримые петли. Болотная тварь притихла, сидела, прижавшись к самому дну, и ни гугу, словно поняв, что дело пахнет керосином.

Обнаружились и лешаки – попрятавшиеся, затаившиеся за кочками и кустами, напряжённо ждущие исхода. Раскручивающееся заклятие словно высветляло весь лес, делая его цвета сепии[3], точно на старой-престарой фотографии. Отыскивалось всякое. Немецкая авиабомба, глубоко ушедшая в болотное дно и до сих пор сочащаяся чужой холодной магией; какой-то идол, додревнее городище, поглощённое жадной топью, – поиск по Курчатову не должен был бы являть ничего подобного, но привычные пределы и ограничения опрокидывались сегодня одно за другим.

Не страшно, страх вытеснен азартом. Машу захлёстывал пьянящий, кружащий голову восторг – от собственного могущества, почти всесилия. Сейчас, вот сейчас, вот ещё чуть-чуточку – и пропавшие наконец проявятся, заклятие сработает, как ему и положено, они выберутся из леса… и всё станет хорошо. Совсем хорошо.

Всё шире и шире захват спирали, Маша словно парит над болотами и чащей, поднимается выше, выше, к самому солнцу. Яркий день, лучи словно пронзают мутную воду трясин, заставляя зло бежать в ужасе, забиваясь в норы и под коряги. Никто не встанет на пути всепобеждающего света, всё недоброе бессильно. Сейчас, сейчас, ещё немного, ещё совсем чуть-чуть…

В золотое солнечное сияние словно ворвалось иссиня-чёрное пушечное ядро, почти как в «Петре Первом». Плавно раскручивающаяся спираль сорвалась, внутри Маши это отозвалось жутким режущим скрипом: железо по стеклу или патефонная иголка, с хрипом и визгом проехавшаяся поперёк грампластинки.

Чернота не допускала до себя её магию. Отталкивала, отпихивала, не давала хода. Там, внизу, за краем болота, за лесной завесой. И она была не одна.

Сознания Маша не потеряла, но ощущения были – словно от сильнейшего удара под дых. Согнувшись в три погибели, она повалилась на влажный мох.

– Маша! Что… – Игорь кинулся к ней. – Петля?! Петля, да?

Это была не петля, но у Маши получалось только хрипеть. Её собственная воля продолжала бороться, удерживая грозившее вот-вот пойти вразнос заклятие поиска.

Яркий день стремительно темнел – словно мраком наливался сам воздух; так бывает, если в стеклянный графин с водой опрокинуть целый пузырёк чернил.

Что-то хрипло не то крикнул, не то каркнул Морозов; один из его людей полоснул очередью по вдруг зашевелившимся кустам, потом ещё и ещё, вмиг расстрелял магазин, с бранью отбросил, лихорадочно пытаясь вставить новый.

Стали стрелять и остальные, без команды, кто куда. Лица белы от ужаса, рты раззявлены в беззвучном крике – а ни Игорь, ни Маша никакого врага не видели.

– Вставай, Рыжая, вставай! Гляди, что творится-то!

По болоту, прямо к ним, струились тёмные ручейки невесть откуда взявшейся жижи, над ними поднимался белый парок. Над болотом пронёсся многоголосый стон, Маша вдруг услыхала беззвучное «бегите!» и тотчас ощутила, как бросились наутёк наблюдавшие за ними лешаки; краем глаза успела заметить метнувшуюся чёрную кошку.

Наступал мрак, наступало ничто, и по сравнению с ним смерть действительно показалась бы просто мирным сном после трудного дня.

Первобытный ужас поднимался с самого дна сознания, память о доисторических временах, когда вот такими вот жуткими заклятиями первомаги расчищали место своим племенам. Расчищали, сами не понимая, чему открывают дорогу.

– Маха! Вместе!..

– Ага! Давай держи, петли все на тебе!

Трещала, ломаясь, их тщательно возведённая защита. Кто-то из морозовских милиционеров упал лицом вниз, обхватив голову руками, отбросив оружие; чернота наступала, всё ближе и ближе, сжал кулаки Игорь, лихорадочно выкрикивая слова формулы, а у Маши страх вдруг прошёл, как и в тот раз, в Померании, когда последний раз довелось переведаться с серьёзным немецким магом.

И, как и в тот раз, она ударила, по-русски, наотмашь, раскрываясь и не щадя себя.

Удар канул словно в вату; ничего, ни отзвука, ни отголоска.

Что такое?.. Почему?..

За деревьями мрак стягивался в тугие комки, словно коконы. Один, два, три… семь… восемь.

И каждый из них таил в себе такую силу, что даже и присниться не могла.

– Стой! Стой, дура! – вдруг вскрикнул Морозов. Игорь не успел его перехватить, не мог бросить на полуслове начатую инкантацию.

Лейтенант – не иначе разума лишился от страха – выскочил из своего укрытия и припустил в мокрый лес, прямо через топь, ловко перепрыгивая через чёрные ручейки; белый пар лизнул край формы, ткань немедленно задымилась.

Проклятье!

Игорь упустил очередную петлю заклятия. Машка хрипло вскрикнула и упала, по локоть погрузив руки в сырой болотный мох. Игорь, проклиная себя и лейтенанта, бросился к ней. Поднял. Глаза Машки, всё ещё затянутые бельмами, были широко открыты. И тут из её груди вырвался вой. Страшный, нечеловеческий. И от воспоминания о той ночи, когда Игорь слышал такой вой впервые, мурашки рванули по коже. Похолодели руки.

Однако мрак остановился. Ручейки темноты, более похожие на подбирающихся к добыче удавов, замерли, разливаясь иссиня-чёрными лужами среди болотного мха.

– Приведи её, и мы отпустим всех, – глубокий голос, низкий, сорвавшийся на хрип, не мог принадлежать Машке. Игорь тряхнул подругу. Она закашлялась, невидяще захлопала глазами.

– Игорь, что? Остановили их, да? А ты что же, петлю упустил, двоечник?

Игорь прижал Машку к груди.

– Лейтенант сбежал. На болото.

– Плохо, – Машка стиснула руками гудящую голову, потёрла глаза. – Потеряем. Тут дрянь какая-то. Не лесная, точно. Не нежить. Похожие на ту… на ту, что в болоте. Игорёш, не было такого в курсе, ни в базовом, ни в каком. Немного на оборонку похоже. Но для оборонки слишком человечное. Словно звал кто-то.

– Ты чужим голосом говорила, – прошептал Игорь.

– Что говорила? – пытаясь подняться, прохрипела Рыжая.

– Приведи нам её. И мы всех отпустим.

Машка села, погасила пальцами оставшиеся свечи.

– Кого? Кого, не сказала?

– Тебя, товарищ маг, – вместо Игоря ответил Морозов, выступив из сгустившегося сумрака, кто-то из бойцов зажёг фонарь, направив луч на командира. Лейтенант шёл медленно, немного пошатываясь. Под глазами залегли густые тени, не лицо человеческое сейчас, а голый череп. Тьма, однако, больше не сгущалась и не наступала. Маша поднялась, растирая горло, слепые бельма на глазах исчезли.

– Отбились вроде…

– Знаешь что, товарищ лейтенант, – напустился было на Морозова Игорь. Приспичило, понимаешь, по болоту бегать, небось штаны от страха намочил, вояка хренов. А он, Игорь, из-за этого чуть Машку не угробил.

– Погоди-ка, – Маша неловко, слегка сгибаясь и морщась от боли, шагнула к Морозову. Провела рукой перед лицом – тот не отреагировал, тупо глядя прямо перед собой, – оттянула веко, заглянула в зрачок. – Не видишь, что ли? Пятнадцать по Риману, – она нахмурилась, – но зато прямое воздействие. Вытянешь? Мне после Курчатки и всего остального руки сейчас не поднять. – Ого, – удивляться времени не оставалось, Игорь уже укладывал Морозова наземь. Остальные бойцы, придя в себя, глядели на них с изумлением.

– Достали гады нашего лейтенанта, – ощущая на себе их взгляды, Игорь сказал то же, что приходилось произносить множество раз на фронте. – Но ничего, вытянем, – последние слова должны были звучать без тени сомнения. – А почему места оставили? За секторами кто наблюдать будет? А если мшаник?..

Людей следовало занять. Хотя – если здесь пятнадцать по Риману можно в контакте получить, мшаник наверняка десятой дорогой это место обходит.

Маг положил руки на грудь лейтенанта. Тот продолжал шевелить губами, но Игорь вдруг с ужасом понял, что Морозов не дышит. Неужели не вытянуть?

Жест. Слово. Символ. Сплетённые в магический узел пальцы ударили в грудь бездыханного лейтенанта, Игорь торопился нащупать опутавшую Морозова удавку, нащупать и перерезать. Неведомая начисть показала свою силу – вытянуть пятнадцать на прямом воздействии могли немногие из чародеев.

Удар, ещё удар – Игорь чувствовал, как горло сдавливают незримой петлёй, страх запульсировал в затылке алым. Через силу, заставляя себя дышать, втянул носом воздух, поднял над собой руки и, выкрикнув формулу, ударил вновь. Губы Морозова замерли. Вот она, петля, вот нить, тянущаяся к заклинателю, – разорвать!

Игорь прошептал новую формулу – но удавка не поддалась. Что ж за нечисть такое наложить может?!

– Маш!

Рыжая, всё ещё держась за бок, словно после долгого бега, пришла на помощь, как и полагается другу. По-особенному сплетя пальцы, так, что они казались резиновыми, накрыла ладонью рот лейтенанту. Морозов рванулся у них в руках, словно тряпичная кукла, которую дёргает за ниточку кукловод. И обмяк.

Тяжело дыша, Игорь с Машкой взглянули друг на друга.

– Это не нечисть.

– Не нечисть это.

– Верные мысли приходят в умные головы одновременно.

– А кто ж тогда, Маха?

Рыжая покачала головой, отвернулась. Глаза у неё запали, вокруг залегла синева.

– Не знаю, Игорёха.

– Жить будет! – крикнул Игорь оцепеневшим бойцам. – И нам бы неплохо продержаться. А потому – никому с места не сходить! В болото – ни шагу!

…Они просто замерли в ожидании. Сгустившаяся средь бела дня тьма поглощала, пожирала солнечный свет, вокруг царили предвечерние сумерки. Маша сидела, опустив голову, – второй поиск тоже кончился ничем. Людей они так и не нашли. А тут ещё это послание…

«Приведи её, и мы отпустим всех». «Кого? – Тебя, товарищ маг».

Яснее и не скажешь.

Вот, значит, какое дело тут творилось, вот почему врал, крутил и изворачивался Скворцов. А Игорь-то, бедолага, похоже, так ни о чём и не догадывается…

Матюшин тем временем по-прежнему удерживал вокруг Морозова изолирующий наговор, через который едва различимыми импульсами пытался пробиться тот, кто в контакте давал пятнашку по Риману. На расстоянии было от силы семь. Лицо лейтенанта порозовело, он теперь дышал спокойно и ровно.

– Товарищ маг, – осторожно и тихо позвал кто-то из бойцов.

– Что? – отозвался Игорь.

– Я это… видел, кажись, что-то… – прошептали из полутьмы. – Девочку. Вроде как чернявая. На грузинку похожа. Она лейтенанта пальцем поманила, он и побежал.

– И что? – спросила Машка. – Раньше ты никак не мог сказать?

– Н-не смог. И это, думал, ушла она, – отозвался боец. – А она опять. Я глаза зажмурил. Смотреть боюсь, а она за кривой берёзой стояла. Стоит ещё?

Маги разом вгляделись в темноту. Но тут вместо чернявой девочки из-за кривой берёзы появилось несколько растрёпанных баб в окровавленных рубашках, следом выползли на четвереньках двое мужичков. Бабы шли покачиваясь и тихо, обессиленно воя. Один из мужичков не дошёл. Ткнулся лицом в мох и замер; второй, шатаясь, нагнулся к нему, пытаясь поднять.

– Это ж пропащие! – вскрикнул кто-то. – Сюда, бабоньки, сюда!

Но те лишь слепо тыкались в разные стороны, выставив перед собой руки.

Вот тебе и раз. Что ж, теперь понятно, что делать. И понятно, кто это сделал.

Маша встала. Боль в боку тотчас проснулась, напоминая о себе.

– Никому не двигаться! – гаркнул Игорь. – Они по топи идут, там под ногами вода одна!

Да, Маша видела наброшенное на потерявшихся поддерживающее заклятие. Наброшенное с небрежным шиком истинного мастера.

– Берите их. Игорь, отведёшь в город.

– Что?! – опешил товарищ. – С ума сошла, Машка?

Рыжая досадливо поморщилась.

– Ты ж видишь, какая тут силища. Людей над трясиной держит. Давайте уходите, кому говорю! Я им нужна, только я, видишь, людей сами отдают, добровольно? Значит, договоримся. Девчонка-то, она тут, отошла просто, ждёт, пока обменяемся. Я останусь, а ты всех из лесу выведешь. Дорогу я засечками Гореева-Нельчина отмечала, помнишь ведь? Их болотная кошка не видит. Таиться нечего, включай детектор, из темноты выберетесь, не могла она весь лес накрыть. А потом по тем же следам обратно.

В голосе Рыжей звучало прежнее фронтовое железо, как тогда, в первых боях, когда шли от Днепра и Березины к Висле, летом сорок четвёртого. И спорить с ней в таких случаях смысла не было.

– А ты как же? – Игорь старался уловить то, что почуяла Машка, но подруга всегда была талантливее, да и сил после работы с Морозовым осталось мало. Случись что – хватит только на самую простенькую защиту.

– Я дождусь. Не станут они меня убивать, – прошептала Машка, – они через меня говорили, значит, с пятнадцатью-то по Риману, могли убить в любой момент. Но ждут, что мы с тобой из болота вытравим…

– Кто они? – переспросил Игорь, видя, как автоматчики, осторожно ступая по кочкам, подтягивают к себе за руки бессмысленно воющих баб.

– Есть у меня подозреньице, Игорёша, вот и проверю, пока ты народ выведешь. Одно знаю точно, не заблудились бабы. Завёл их кто-то, потому что узнал, что мы с тобой в городе. Маг-теоретик им нужен. И, уж ты не сердись, я посильнее. А значит, и договориться легче. А теперь – иди-иди, товарищ Матюшин. Мороженое должен будешь.

Игорь не задавал вопросов. Не тратил время на бессмысленное «я тебя не оставлю». Кто-то должен был вывести людей. Он собрал всех и повёл тропой, что приметила Машка, пока провожала их через лес лешачихина кошь.

* * *

Рыжая осталась одна. Потрогала серебряную цепочку на шее, вынула из-за ворота крестик и сжала в пальцах. Страх немного отступил, но тьма висела над болотом непроницаемым пологом. Лес, беззвучный и мрачный, молчал, словно ждал от неё первого шага.

Эх, кто ж знает, правильно поступила, нет ли. Понадеялась на себя, на догадку, но и в этом случае – может, зря с Игорем не пошла? Игорёха – он хоть и не такой сильный маг, но зато человек правильный, честный, прямой. Для него всегда только одна правда есть, один путь. А она всегда сомневается. Вот и сейчас – засомневалась: права ли, что согласилась договориться со здешней нечистью. А может, и не нечистью. Да только доброго от них ждать не приходится: людей морочат, Морозова едва не угробили, а уж о том, что с теми двумя магами сделали, и вспомнить гадко. Будь на месте Маши Татьяна, та, что за Игорем увивается, или ещё кто из девчонок с курса, не стали бы оставаться. Уж слишком страшно. Так и мерещатся в темноте тела магов с вывернутыми рёбрами. Но Машка не могла уйти. Не было для неё другого выхода. Маги магами, сами себе такую работу выбрали и к опасностям её готовы были. Вот люди простые – те ни в чём не виноваты. А раз грибники местные пропадать начали, самое время вмешаться. Маша заставила себя распрямиться. Эх, слишком много сил растратила, брать тебя, товарищ Угарова, можно сейчас почти что голыми руками. Машка с досадой одёрнула гимнастёрку. Повернулась лицом ко ждущему, залитому рукотворной тьмой болоту.

– Я тут. Я одна. Нелли!

В воздухе медленно проявилась тонкая бесплотная фигурка. Грузинская княжна, не касаясь тёмного бархата болота, двинулась к Машке; та поспешно зажмурилась, прощупывая пространство вокруг себя по Курчатову с поправкой на безветрие и прибывающую луну – сейчас хоть и день, а лунные фазы всё равно важны. Призрак скользил, не пытаясь зацепить её как Морозова или баб-потеряшек.

Нелли приблизилась, зависла в луче света. Не человек, привидение. Точно такая, как на фото. Новенький китель, аккуратные сапожки, причёска. На войну как на праздник уходила тогда седьмая группа…

Остановилась, зависла над мхом, слегка покачиваясь, словно на невидимых волнах. Машу окатило холодом.

– Ты знаешь, кем я была? – спросила Нелли, Нелли Ишимова, согласно официальной версии, «павшая смертью храбрых в боях за свободу и независимость нашей Родины». – Уже неплохо. А ещё что ты знаешь? Я, признаться, не верила, что ты в теории подкована достаточно, до нужного уровня. Симка сказала, на поиск вас проверить. Мальчик при тебе хоть и хорош, да всё-таки слабоват, а ты – ничего. Умница.

– Так ты… мёртвая? – вырвалось у Маши.

– Я-то? – усмехнулась Нелли. – Не глупи, а то решу, что слишком рано тебя хватить начала. Это наша форма… где мы больше всего на людей похожи. И я, и… остальные.

Остальные… само собой. Машка вздрогнула, оглянулась, ища глазами Серафиму, главную. Но та не появлялась. Перед Машкой по-прежнему дрожала в воздухе бесплотная грузинская княжна.

– Арнольдыч натаскивал? – спросила та надменно.

– Арнольдыч, – кивнула Рыжая.

– Кто ж ещё. Умная девочка. По Решетникову защищалась? Вижу по поиску. Хорошая формула. И применяла умело. Себя не ругай, мы ввосьмером едва тебе глаза отвести сумели.

И вновь волна смертельного холода – теперь со спины.

– Хватит беседовать, Нелька, долго нам этот мрак не удержать, – оборвал княжну гулкий хриплый голос. И в тот же миг над головой зашумели тёмные крылья.

Пробив завесу тьмы, одна за одной спускались с помрачённых небес чёрные ангелы, «серафимы». Одна, две, три… семеро. Восьмая, Нелли, подняла руки к небу, сплетая знакомые Машке формулы. Жест. Слово. Символ. Огромные горгульи опустились на мох.

Словно хотели показать – вот какие мы на самом деле. Не призраки, навек застывшие в дне двадцать третьего июня тысяча девятьсот сорок первого, а боевые маги, и в самом деле «шагнувшие за предел».

– Ты знаешь, кто мы? – гулким скрипучим голосом спросила одна из новоприбывших.

Горгульи раскинули крылья, сплели кривые чёрные пальцы в заклинательных жестах, тихий шёпот оборвался внезапно, и вой, многоголосый, страшный, мучительный, разорвал тишину. В воздухе запахло палёным пером и мясом. Горгульи менялись на глазах, однако обращались отнюдь не в призраков.

– Знаю, – полушёпотом отозвалась Машка, дождавшись, когда «серафимы» примут человеческий облик.

Впрочем, человеческим обликом это было не до конца.

– Это он прислал тебя? Он? Виктор? – судя по высокому росту, говорила сама староста седьмой группы, Сима Зиновьева. От её толстой пшеничной косы ничего не осталось. Обожжённое лицо искривилось в подобии улыбки.

– Нет, – ответила не раздумывая Машка, но замолчала и почему-то добавила: – Не знаю. И да и нет, наверное. Но… Вас только восемь. Где девятая? Если она хоть когтем тронет Игоря, я…

Преобразившиеся горгульи переглянулись, Сима отрицательно покачала головой.

– Девочка, что мы, фрицы, убивать безоружного мага, – отозвалась она. – Мы его не тронем, а Сашка… Сашки нет. Мы её в болоте заперли. Она оборачиваться перестала и тех двух магов заела. Мы заперли, а ты её чуть не выпустила… Так это не Виктор тебя прислал?

– Не совсем, – осторожно отозвалась Машка, – специально не посылал, но в город нас распределил. В город, где нам и работы-то не нашлось.

– А про нас? Ничего не говорил? – не утерпела другая из «серафимов». Обожжённое, полуобугленное лицо болезненно сморщилось: – Не вспоминал?

Маша усилием воли погнала назад подступающие слёзы.

Вспомнила, с какой неподдельной болью говорил Виктор Арнольдович о «серафимах».

– Вспоминал, – выдавила она, уже понимая, что невесть каким чудом выжившая седьмая группа вкладывала в это совсем другой смысл. – У него фотография ваша в кабинете, на самом видном месте… и говорил про вас, но…

– Но искать-помогать не посылал, – жёстко перебила Сима. Низким, по-настоящему «командирским» голосом.

– Не посылал, – призналась Маша, опуская голову. – Но он же не знает, что вы живы, что здесь! А так бы сам примчался, немедля, в тот же момент…

Лицо Серафимы исказила дикая сумасшедшая улыбка. Кто-то из девчонок захохотал – совершенно нечеловечески.

– Если б сам приехал, мы бы, пожалуй, передрались тут, решая, кто ему глотку перегрызёт, – проговорила одна из девушек, судя по росту и фигуре – Оля Колобова. – Вот славный вышел бы конец для группы семь. А, девчонки?

Маша растерянно глядела на «серафимов». Не призраки, не ангелы смерти, непобедимые горгульи, люди, они, как могли, попытались преобразиться обратно. Сошедшая с ума магия отомстила им жестоко – все обожжены, обгорели, так, что обычный человек с такими ожогами не прожил бы и минуты.

– Это он бросил нас здесь, Мария, – резко сказала Серафима, скрещивая на груди почерневшие руки. – Сначала сделал из нас ангелов смерти, а потом бросил.

Машка отшатнулась, продолжая прижимать руку к горлу, крестик на груди накалился и, казалось, вот-вот прожжёт видавшую виды гимнастёрку.

Это неправильно, невозможно! Это же Отец!..

– Не может быть! – Она сжала кулаки. – Нет, он никогда бы не… он хороший человек. Я знаю. Я у него училась, у него защищалась. Когда Отец о вас говорил, ему было больно, я видела. Он просто не знает, где вас искать, а как только мы ему скажем, он… он приедет, сразу приедет и поможет, честное слово, поможет!

Ответом стало лишь красноречивое молчание. «Серафимы» сошлись все вместе, обступая Машу. На изуродованных огнём лицах – лишь кривые и злобные ухмылки. Как раз горгульям впору.

– Вы зовёте его Отцом, – проговорила наконец Сима, садясь. От влажного мха поднялись струйки пара, сберегаемая – и одновременно разрушаемая магией плоть была разогрета. – А тогда, десять лет назад мы звали Учителем. Или Виктором. Он сам так хотел. Чтобы – как старшего брата. Мы у него учились. И доверяли ему так же, как вы с тем мальчиком, Игорем, что ушёл. И даже больше. А Сашка Швец просто любила его без памяти. Позови он – в огонь бы прыгнула. Хотя…. Когда позвал, все прыгнули. Такой уж он человек.

– Потом началась война, – добавила Оля, вторая Оля, полненькая. Она не сумела перевоплотиться вполне, присела рядом с подругой, укрыв её обгоревшие плечи крылом. – Мы ушли все вместе. Шутка ли, отряд магов. Пусть и девчонки. Но Виктор написал какие-то рапорты, добился, чтобы командование выслушало… и нас тогда, в июне, не раскидали по фронтам, как других. Дали шанс остаться вместе. Мы тогда радовались до невозможности. Как дурочки.

Сима кивнула, подхватывая.

– Ага, первая чисто девичья спецгруппа… Мы ничего не боялись, в смерть не верили. Начали под Борисовом в Белоруссии, пока ещё просто магами, не этими… не «чёрными ангелами». У нас получалось. Пришли первые победы. Первые раны. Но про раны мы не думали, фрицы вперёд пёрли, кто погибал, кто бежал, а кто и того, в плен … А мы побеждали! Учитель тогда говорил о долге и верности. Тебе он о верности тоже говорил?

Машка кивнула. Слёзы стояли в глазах. В горле ком.

– Немцы подошли к Смоленску. Мы держали Ярцевские высоты, коридор, им наши из окружения выходили. Драка была дикая, фрицы тоже не ботфортом трюфеля хлебали. Своих магов перебросили, и каких! Группа «Зигфрид», слыхала о такой?

Маша только и смогла, что вновь кивнуть.

– Молодец, что знаешь… в общем, тяжело нам пришлось, насыпали перцу нам на хвосты по первости. В общем, дело – дрянь, коридор наши удерживают из последних сил, а у гансов и танки, и самолёты, и маги… Виктор сам из боёв не выходил, что правда, то правда, за спинами других не отсиживался… Короче говоря, вспомнили о нас, об «ангелах»…

– Виктор вспомнил, – еле слышно прошептала «грузинская княжна» Нелли.

– Виктор вспомнил, а предложила Сашка, – горечь и боль в голосе Симы резали верней ножа. – Он вроде как даже отговаривал поначалу…

– Ага, отговаривал! – вскинулась Оля, Оля Колобова. – Как же! «Ох, девочки, нет, опасно это. Дорогу назад потерять можно…», а полминуты спустя: «Сорок второй полк отходит, подмоги просят. «Зигфриды» там, людей заживо жгут… нет, конечно, «ангелов» нельзя, никак нельзя…» Так и взял, на слабо, как детей!

– Сашка и предложила первая, и первая под трансформацию пошла. Она за один его ласковый взгляд готова была на всё. Когда оборачивались, больно было так, что не представить, пока не переживёшь. Орали, помнится, хуже, чем когда режут…

А потом пришла настоящая победа. Разорвали мы этих хвалёных «зигфридов» на мелкие кусочки, – Сима кровожадно ухмыльнулась, и остальные «серафимы» ответили. – Ну, и началось… Налетали по ночам. Рвали проклятых фрицев в куски. Они бежали, прятались, стреляли, а мы летели и рвали, и пили кровь. Нас прозвали «серафимами». Вик называл нас «мои валькирии». Полтора месяца. Они нашей тени боялись! Сети заговорённые вешали, дескать, не прорвутся…

– А мы прорывались! – Колобова по-мужски ударила кулаком в ладонь, полетели чёрные частички гари. – Сашка Швец, всегда первая… мол, ничего, девчата, больно, но я сдюжу. И сдюжила, сдюжила ведь! Ревела потом от боли, но ничего, не сдавалась! Ну, и мы тут же следом… Эх… весело было.

И остальные «серафимы» смотрели сейчас словно сквозь Машу – они вернулись на свою войну, победоносную, но такую короткую…

Сима кашлянула – облачком пепла из лёгких.

– За Смоленском тогда их остановили, да ненадолго. Впрочем, ты, Мария, сама помнить должна.

Маша помнила.

– Когда пошли гансы на Москву, со всех сторон – вот тут главное-то веселье и пошло. Второго «Зигфрида» у немчуры, видать, под рукой не оказалось, чтобы сразу в бой-то кинуть. Ну, мы и потешились… от души, – от усмешки Симы по Машкиной спине стекал холодный пот. – Тогда она ещё оставалась у нас, эта душа… хотя и свои, кто знал, начинали шарахаться.

– А потом весть пришла, – всё так же негромко сказала Нелли, – что собирают фрицы кулак здесь, к югу от Москвы, чтобы, значит, в бок нашим ударить. Прорвались, пошли на Карманов. Учи… Виктор нам тогда и говорит, мол, все резервы фронта в бой брошены, все тыловики, кашевары, ездовые, штабные роты… а кармановскую дыру, кроме нас, затыкать всё равно некем. Есть там один ополовиненный полк, так немцы новых чародеев прислали, пройдут они сквозь наших и не заметят, что кто-то там и есть. Кроме нас, мол, некому, девчата…

– К тому времени уже дело-то у нас плохо было, – заговорила Оля Рощина, голосом, из которого так и не ушли до сих пор ни доброта, ни мягкость. – Как «зигфридов» прикончили, Сашка с того дня полностью возвращаться и перестала… – Она опустила голову и замолчала, словно стыдясь чего-то, – наверное, что не уберегла подругу.

– Верно, – кивнула Серафима, продолжая рассказ. – Сперва не обратилась, а потом… потом и вовсе перестала быть Сашкой. Потом Лена, Юлька и Оля не сумели сбросить крыло. Виктор был с нами всё время. Утешал, подбадривал, говорил, что нужно перетерпеть, мол, а потом, как станет полегче на фронте, вернёмся в институт. Там народ толковый, подумаем вместе… Подумали, нечего сказать! – последние слова она почти что выплюнула, с настоящей подсердечной ненавистью.

– Виктор нас на последнее задание послал, – подхватила Рощина. – Дескать, выдохлись немцы, это у них последний шанс. Здесь, в этих болотах, сказал, прячется их новая группа, пожиже «зигфридов», но тоже страшная. Надо, девочки, с ними покончить. Они тогда и Карманку перейти не дерзнут, а резервы наши сибирские уже на подходе.

– И ведь не соврал в этом… – эхом откликнулась Нелли.

– Не соврал, – кивнула Сима. – Сказал, надо просто фрицев здесь перебить и вернуться. Мол, в болотах они прячутся, думают, мы их там не достанем. Перебить и вернуться, сказал он. А потом, говорит, нас с фронта отзовут, вернёмся на кафедру, будем разбираться. Сам с нами не пошёл, дескать, вызвали к командованию. Мол, вы же мои девочки, я на вас надеюсь, рассчитываю. И без меня справитесь, «зигфриды» одни такие были.

– Справились, нечего сказать, – мрачно изрекла молчавшая до того девушка, похоже, Лена Солунь.

– Справились… – горько кивнула Сима. – Фрицы нам засаду подстроили. Не дураки были, ох, не дураки! А может, кто-то из «зигфридов» выжил-таки, надоумил, не знаю.

– Магов тех, что в болотах прятались, мы на тряпки порвали, – перебила Колобова. – Даже косточек не осталось…

– В общем, справились, как Виктор и говорил, – подхватила ещё одна из девушек, видимо, Юля Рябоконь. А на тёмном, наполовину покрытом антрацитовыми перьями лице жили одни глаза, большие, синие. На фотографии не было видно, насколько синие. – Всех перебили, кто после первого прохода нашего уцелел – в болоте утопили.

– Пирозаряды, – изрекла Рощина, и все разом замолчали. – И, кроме этого, ни одного выстрела. Зажигалки. Какие-то особые, да ещё и магией приправленные. И… заполыхало всё вокруг. Мы как раз в Михеевке были… Когда… трансформация пошла за пределом. Вам это должны были хорошо читать, ты поймёшь, Мария.

Машка поняла без объяснений. Не зря до Решетникова занималась Фокиным и теорией стихий Золотницкого-Джонса. Оборот «серафимов» Арнольдыч провёл по формуле для воздуха, температурный предел небольшой, для ночных вылетов норма, зато облегчает обратный ход. В огненной западне температурный режим оказался превышен, и…

– И, когда мы из огня-таки вырвались, захотели вернуться – нетушки, баста. Оказалось, заперты. Больно было жутко. Метаморфоза при повышенных температурах – все системы шли вразнос. И знаешь, что было больнее всего, Мария? Вот это.

Юля провела рукой по груди. Там, раскалённый докрасна, вплавился в кожу серебряный крестик. Отцовская забота.

– Вижу, и у тебя такой. Маячок это. Только не по Курчатову заряжен. Так что знает Арнольдыч, где мы. И где ты сейчас – тоже знает. И не зря он прислал вас в этот Карманов. К нам прислал… Проверить, надёжно ли заперты его… «валькирии», – Рябоконь усмехнулась, досадливо подняла крыло, которое начало погружаться в болотную жижу.

– Как поняли, что заперты, сразу догадались: никто из здешних магов такого сделать не мог, – проговорила Поленька. – Это он. Виктор. Учитель!

– Не может быть, – упрямо сжав кулаки, повторила Маша. Слова точно не желали выговариваться, повисали на губах, грозя свалиться прямо в болотный мох. – Виктор Арнольдович… Отец… он не предатель! Да и с чего вы так уверены? Он вас погибшими считает! Знает, что на болоте остались, – он и председателю нашему, Скворцову, это рассказывал! А «маячки» – так они, если и сигналят, так только о том, что вы тут, в топях! Где ж вам ещё быть, коль вы погибли?! Что ж до замков – вы всех сильных магов тогдашних наперечёт знали, как радистов, по «почерку»? Как оно всё было? Вы точно помните?

«Серафимы» расхохотались дружно, со злым удовольствием. Машу продрало ознобом. Нет, не хотела бы она встретиться с ними на узкой дорожке, да ещё и в темноте…

– Точно, точно, – отсмеявшись, бросила Серафима. – От сгоревшей Михеевки мы как раз к Карманову путь держали. Через вот это самое болото, будь оно проклято. И вдруг – как на стену налетели, да не просто там, а… ну, будто электротоком тебя бьёт, да так, что светиться начинаешь. И так скверно было, еле-еле из пламени выбрались, кто-то едва в воздухе держится, перья на лету горят и выпадают, не успевали новые отращивать – а тут стена, разряды, белые молнии! – не помнили, как в топь свалились. Попытались пешком выбраться… опять не выходит. А уж коль ты, Мария, про «почерк» вспомнила – так вот, «почерк» Виктора мы в этих замках и опознали. Мы‑-то с ним, не забывай, плечо к плечу три месяца на фронте… там быстро всё узнаёшь и запоминаешь.

Машке очень хотелось выкрикнуть им в искажённые жуткими ожогами лица что-то убийственное, доказать, что они не правы, что всё это – чудовищная ошибка, что нет на них никаких «маячков» – потому что зачем Отцу держать в собственном кабинете фотографию седьмой группы, если он их предал и бросил? Но все слова казались сейчас плоскими, глупыми и бессильными. Пустыми, сгоревшими, как и сами «чёрные ангелы».

– Вижу, что сказать хочешь, – проницательно заметила Серафима. – Спорить хочешь, убеждать, доказывать. Виктор для тебя много значит… хоть и не столько, сколько для нас значил и, уж конечно, не то, что для несчастной Сашки.

– Она после ловушки-то окончательно облик человеческий и потеряла, – вздохнула добрая Оля Рощина. – Была Саша Швец, а тут вместо неё… мы-то, хоть и обгоревшие, не до конца обратившиеся, но всё-таки прежние. А она – нет.

– Умерла Сашка, – отрубила Серафима, взгляд её давил Машку, словно тяжёлый танк. – Нет её больше, монстр болотный, чудовище-душегуб вместо неё.

– Нет! – выкрикнула Ленка, прижимая одну оставшуюся человеческой руку к груди. – Не умерла! Жива! Просто её вытащить нужно, спасти, обратить…

– Хватит, Солунь! – рявкнула Серафима. – Уймись! Говорено-переговорено всё, и всё, что можно, испробовано. А чем кончилось? Двоих магов кто загрёб прежде, чем мы даже «ой!» вскрикнуть успели?!

Лена Солунь отвернулась, плечи её беззвучно вздрогнули. Оля Рощина с немым укором взглянула на суровую старосту, пересела, обнимая плачущую подругу.

– Всё равно, – Машка наконец обрела силы говорить. – Вас всех спасать надо. И её, в смысле – и Сашу.

– Ещё одна идеалистка, – желчно усмехнулась Серафима. – И, кстати, сейчас у нас идеалистов-таки ещё прибавится.

– Это почему?!

– Да потому, Мария, что дружок твой сюда мчится сломя голову. Не чувствуешь его? Нет?

Машка обернулась.

– Нет! – завопил Игорь, тяжело дыша и вываливаясь из кустов. Тропу он потерял и сейчас бежал очертя голову, прямиком через трясину. У Маши пресеклось дыхание – сейчас ведь ухнет… и поминай как звали, не вытащишь, не поддержишь…

Серафима сделала экономно-ленивое движение, Маша ощутила толчок чужой магии, магии «чёрного ангела», уже… не совсем человеческой. Игорь что-то учуял тоже, вскинул на миг голову, уставившись на кружок девушек. Шумно дыша, побежал дальше, упрямо и напролом через болото.

– Оставьте её, слышите?! Меня берите, если нужно!

Ну конечно. Не мог лучший друг её вот так бросить. Примчался сломя голову обратно.

И Отец оставить девчонок не смог бы тоже!

– Меня! Меня возьмите!

«Серафимы» разом уставились на бегущего.

– А он милый, – проговорила Юлька.

Только сейчас Маша заметила в руке у Игоря «ТТ». Небось забрал у полубесчувственного Морозова.

Выстрел. Игорь не думал, он действовал.

Пуля ударила в скулу пухленькой Оле, высекла сноп искр и отскочила, как от танковой брони. Рана быстро затянулась, сверкнув язычком пламени.

Оля только вздохнула и развела руками.

– Не торопись, мальчик, – властно проговорила Сима. Машка подумала, что из неё вышел бы хороший преподаватель. Голос у неё был глубокий, звучный, хрипотца исчезла, как только облетели с плеч последние перья. – Убери оружие. Здесь тебе фашистов нету.

– А кто тех двоих магов тогда?.. Если фашистов нету?!

Глаза у Серафимы опасно сузились.

– Не мы. Ни одна из здесь присутствующих. Спрячь пистолет. Им ты нас не возьмёшь.

Игорь повиновался, хоть и с явной неохотой.

– Маш! Ты цела, Машка?!

– Хотела б я, чтобы за меня так кто-нибудь переживал, – Машке показалось, или в голосе синеглазой Юли прозвучала почти забытая ревность?

– Так вот, слушай, Мария, – Серафима менять тему решительно не желала. – Скажу тебе сейчас при всех, чего ещё никому не говорила. Даже им, – кивком указала она на остальных из седьмой группы. – Я ж тогда не остановилась, я след Виктора почуяла. И… через первый барьер пробилась, который остальных задержал. Догнала уже у последнего заслона. Я сильный маг, сильнее тебя, не в обиду будь сказано. Поэтому он меня старостой и назначил. Преграду сумела пробить, пока силы оставались, да и страх помог. Как представила, что останемся здесь навсегда, – так и прошла сквозь стену. Сама прошла, а других провести не смогла уже. Ну и… добралась до него. Он как раз замки запирал, да только меня тогда, наверное, весь ректорат, вместе взятый, остановить бы не смог.

Остальные «серафимы» все обратились в слух. Игорь недоумённо косился по сторонам.

– Зацепила я его, – с мёртвым выражением продолжала Сима. – В ногу попала, в грудь-то не решилась, не смогла… даже тогда. Сейчас-то уже б не дрогнула, а тогда… верила ещё, наверное, во что-то втайне, дура. Ну и лицо ему тогда попятнало. Думала, втащу за стену, заставлю снять… Дура, дура, дура и есть!

Девочки уставились на Симу так, словно видели впервые. Она опустила голову, закрыла глаза, надеясь остановить слёзы.

– Он стоит, бледный весь, за бедро держится, кровь хлещет, а сам мне: ты же понимаешь, Сима, у меня не хватит сил теперь. Я думал, всё по-другому будет. Но… вы сами уже не сумеете вернуться. Вы сейчас не люди, вы для остальных опасны. Просто продержитесь, я найду способ вас вытащить. Продержитесь, пока всё успокоится. Закончится война, уляжется шумиха… Давно она закончилась?

– Семь лет уже, – проговорил Игорь, стараясь оставаться между сидящей на кочке Машкой и «чёрными ангелами». Он то и дело поглядывал на подругу, словно хотел намекнуть ей, дать знак. Но Машка не смотрела в его сторону.

– Мы ждали. Потом перестали ждать. Попытались вытащить замки, но… сами знаете. Зачаровывал сам декан – нам близко не подойти.

– Даже с пятнашкой по Риману? – буркнул Игорь.

– Это у Нельки пятнадцать, – отозвалась Сима, – я могу девятнадцать. Но он – больше двадцати. Даже двадцать три, наверное. Вы замки видели, вас кошка водила. Там, где кровью помечено, здесь, под ногами. Ещё место я укажу. Смотрите сами, сами решайте – кто их ставил и зачем.

Она замолчала, на миг уронив лицо в ладони. Почти человеческое лицо в почти человеческие ладони.

Но Серафима оставалась Серафимой, всё той же старостой седьмой группы. И заговорила вновь, прежним ровным голосом, словно и не замечая гробового молчания остальных «ангелов». Это был не укор, вопрос. Два вопроса. Первый: и ты молчала? И, сквозь него, второй: и ты вернулась? Могла уйти и вернулась?

– Вот так мы здесь и оказались, – словно не замечая этого вопрошающего взгляда, продолжила Сима: – Сперва надеялись Сашку вытянуть, вернуть, но куда там! И верно, здесь маги посильнее нас нужны, а главное – расчёты правильные. Мы-то перед войной выпускались и тогда ещё слышали, что Решетников над теорией своей работает, может, сейчас и наработал чего?.. В общем, сидели мы тут и ждали. Потом… Сашу пришлось самим уже запирать. И то не до конца получилось, иначе те двое чародеев бы не погибли.

– Их, кстати, тоже Виктор Арнольдович посылал! – с пылом заявила Машка. – Втайне от начальства! Стал бы он это делать, если…

– Если что?! – оборвала её Серафима. – Они сюда не просто так явились, а «со злом бороться». Слышали мы их разговоры… Виктор и их обманул, наплёл с три короба, что на болотах «страшные твари остались»! Ага, страшные – мы то есть!

– А Сашу что же, на детский утренник посылать надо? – вдруг негромко сказал Игорь. – Она что – не зло? Она ведь и нас едва не…

Серафима осеклась. Другие девушки тоже глядели кто куда, лишь бы не в глаза молодому магу.

– Бойцы сейчас должны из леса выходить. Я их на тропу поставил, проверил, да и кошка лешачихина снова там крутится, дорогу показывает. Фокин дельный малый, доведёт, – Игорь воспользовался паузой. – Дело сделано, Маш.

– Спасибо, – она нашла его пальцы, слегка сжала. – Ты молодец, Игорёха. Теперь вот только девчонок выручить…

– «Серафимов», – с непонятным выражением проговорил Игорь. – Вот, значит, в чём тут дело было, вот почему Скворцов так юлил да хитрил!

– Их тут заперло, – Маша специально не сказала «запер» или даже «заперли». Неопределённо-безлично «заперло». Может, от природной аномалии какой.

– Не заперло! – взвилась Оля Колобова. – А запер, запер, слышишь, нет?!

– Если Виктор Арнольдович это и сделал, то нас-то зачем сюда отправлял?! – не сдавалась Маша. Игорь вертел головой, стараясь восстановить по обрывкам пропущенный разговор. Как понял, поражённо уставился на Машку.

– Не знаю, – развела руками Серафима, – зачем он вас послал. Может, полагал, что вы нас добьёте по-тихому, чтобы всё шито-крыто, никто ничего не узнает. А может, ему повод требовался. Чтобы не вы нас, а мы вас бы добили, руки ему развязали.

– Если он такой негодяй, как ты его тут выставляешь, никаких поводов бы и не потребовалось.

– Он трус! Трус! – выкрикнула Колобова. – Всегда начальства боялся, всегда лебезил, всегда угождал! Чужое себе приписывал!

– Мы о таком не слышали. – В голосе Игоря тоже закипал гнев. – Наоборот. Когда Виктора Арнольдовича – для солидности – в соавторы статей звали, он всегда отказывался. Мол, я тут ни сном ни духом, а если какой совет и дал, так это ничего не значит, вы б и сами догадались.

– Дурак, – Колобова надвинулась на Игоря так, что его охватило жаром. – Виктор – он знает, когда надо позу благородную держать, а когда на коленках стоять и лбом об пол колотиться. Невелика доблесть, имя своё со статьи снять, у него их и так сотни небось!

– Хватит, Оля! – поднялась Серафима, решительно положила руку на плечо Колобовой. – Так мы с места не сдвинемся. Виноват Виктор, нет, и вообще какого тут мнения эти двое – не важно. А важно нам с болотины проклятущей выбраться. Слушайте меня, Мария, и ты, Игорь. Мы – седьмая группа. Мы – «чёрные ангелы». Лучшие, хоть и на год ускоренный выпуск. У вас, друзья мои, только один шанс уйти отсюда – если уберёте замки, если снимете барьер. Сама знаешь, девочка, хоть ты и сильная, но у нас восьмерых средний балл по мощности заклятья шестнадцать. А у вас с другом на двоих – не больше тринадцати. Подумайте.

– Угрожаешь? – набычился Игорь, не опуская взгляда. – Знаешь, тут и я скажу – правильно вас с такими-то мыслями тут закрыли. Вы для людей опасны!

– А ты бы что стал делать? – выкрикнула Юля, та самая, назвавшая Игоря «милым». – Сидеть и смерти ждать? С собой покончить? Так мы даже этого не можем! Наши заклятия нам самим повредить не в силах!

– Не угрожаю я, – Серафима отвернулась первой. – Отроду не врала и сейчас не стану. Правду тебе говорю, Игорь. Или мы отсюда все выйдем – или все тут останемся.

– А как мы эти замки-то снимем? – запальчиво начал Игорь. – Небось не бабушкина задвижка на буфете, где конфеты спрятаны!

– Она, – Серафима кивнула на Машу, – постарается. Если кто и сможет, так она. Чую в ней что-то… родное.

Машка молча встала, шагнула к Симе – «Стой! Ты куда?!», вскинулся было Игорь, – положила руку на плечо «ангелу». Враз окутало жаром от изменённой магией кожи, руку нестерпимо жгло, но Рыжая, сжав зубы, терпела и удерживала ладонь на плече своей предшественницы.

– Сима… милая… если мы и снимем барьер, что вы станете делать там, за стеной? Мстить Потёмкину? Ну хорошо, даже если вы его убьёте… или замучаете… что с того? А если он-таки не виноват? Если не мог ничего сделать – и сейчас не может? Война окончена, к прежней жизни возврата уже нет…

– Может, да, а может, и нет, – Юля Рябоконь смотрела твёрдо и решительно. – Пока мы живы, жива и надежда.

Маша не ответила. Да, «серафимы» были сильны, очень сильны. И трансформация, поневоле жуткая и причинявшая страдания, дала им тоже немало. Взять хоть те же три формы – призрачную, боевую и человеческую! Решетников в последней статье только-только подбирался к подобному для обычных магов и писал так сложно, что Машка при всём старании поняла немногое.

Но надежда… она и впрямь умирает последней.

– К делу, – кашлянула Серафима. – Ты берёшься или нет, Мария? Вытащите замки? Вы вдвоём должны справиться.

– Нам надо поговорить, – решительно вмешался Игорь. – Маша, на два слова?

– Тоже мне, секретчики-ракетчики, – усмехнулась староста седьмой. – Хотите, за вас всё скажу? Мол, с ума сошла, Маша, этаких страховидлов выпускать? А если они людей жрать начнут почём зря или там убивать? А, Игорь? Ты об этом ведь сказать хотел? Что мы – чудовища, и место нам в этой тюрьме с невидимыми стенами, на гнилом болоте? Но мы тут и так десятку отмотали уже. Даже больше, одиннадцать лет почти. Правосудие у нас в советской стране гуманное, такие сроки убийцам дают.

– А средь вас убийца и есть. Одна. Пока что, – не смутился Игорь. – Александра Швец, что с ней делать? Тоже на свободу? Как говорится, «с чистой совестью»? А кто за тех двоих ответит, а?

Но и Серафима оказалась не лыком шита.

– За тех двоих ответит Потёмкин Виктор Арнольдович. Его вина. Он их сюда послал, как ты говоришь. Неподготовленными, иначе не попались бы они Сашке так легко и мы б успели что-то сделать.

– Да? – Игорь саркастически поднял бровь. – А если вы последуете за этой вашей Сашкой? Одна за одной? Не одно чудовище, а девять, и не запертые в болоте, а на свободе? А? Можете дать гарантию, товарищ Зиновьева?!

«Ангелы» возмущённо зашумели.

– Тихо! – прикрикнула Сима. – Ты каким местом слушал, товарищ чародей? Десять лет мы уже тут, а, кроме Саши, все как были, так и остались! Остановились все процессы, понимаешь ты или нет? Даже Сашка несчастная дальше не превращается, хотя есть ещё куда. Нет, дорогие мои, отсюда мы выйдем или вместе, или не выйдет никто. Я сказала.

Игорь поглядел на Машку, и взгляд его, казалось, говорил: «Ты берёшь на себя Зиновьеву, я – остальных, и будь, что будет».

– Нет, – вслух ответила Маша. И, обращаясь уже к остальным «ангелам», сказала громко, чётко, словно на уроке:

– Чтобы вытащить замки, надо знать, как это сделать.

– Стойте! – Оля Рощина вдруг подняла крыло. – Слышите? Там, за лесом…

Миг спустя над кронами взлетели осветительные ракеты, едкий режущий свет пробивался даже сквозь сотканную «серафимами» завесу мрака.

– Так и знал, – выдохнул Игорь. – Не утерпел председатель, подмогу отправил.

Донёсся собачий лай, пока ещё относительно далёкий.

– Небось всю кармановскую милицию на ноги поднял, когда стало ясно, что мы не возвращаемся. Ну что, товарищи «чёрные ангелы», станете убивать? Вашей Саше отдадите?

Симино лицо исказилось ненавистью.

– Не тебе о том судить, – прошипела она яростно. – И никого убивать мы не станем. Распугаем просто.

– А потом? Что потом?

– Что потом… – вскочившая было Серафима вновь села, плечи поникли. – Иногда кажется, что пусть бы уж лучше нас свои же… того. Сколько ж ещё на болоте гнить-то можно? Если за тех двоих погибших ответить надо, так пусть уж меня лучше к высшей мере приговорят, нет моих сил больше… Мы ведь даже убить себя не можем. Да-да, товарищ маг, не можем – и это при девятнадцати-то по Риману!

– Сима… Симушка… – полушёпотом сказала Маша, вдруг оказавшись рядом и порывисто обнимая «чёрного ангела». Та дёрнулась было и замерла, с изумлением глядя на девушку. – Мы вернёмся, Сима. Мы вернёмся, и я выведу вас. Мне кажется, я знаю, как. А сейчас нам надо уходить, пока Скворцов и впрямь сюда целую дивизию с боевыми магами не вызвал.

– Ты их отпускаешь? Серафима! – выкрикнула Колобова, вскидывая кулак, словно готовая броситься на Машу с Игорем.

– Отпускаю, – Серафима не глядела на подругу. – Она не обманет. Она… как мы, Оль. Она вернётся.

– Вернёмся, – кивнула Маша. – Обязательно. Завтра, в крайнем случае, послезавтра, когда успокоятся в городе. И вынем замки.

* * *

– Рехнулась ты, Угарова, – проговорил Игорь, как только Скворцов и главврач, доктор Мирцев, вышли из палаты и шаги их затихли в конце коридора. – Ты что, не понимаешь? Зиновьева сама ведь всё сказала! Это уже не «серафимы», не «чёрные ангелы», не фронтовая легенда. Это полусумасшедшие гарпии. Ты как и на передовой не бывала, точно вчера родилась! Забыла, что с людьми война делает? И с одной из них уже сделала, кстати. Как с Александрой Швец поступить прикажешь, а?.. Ты эту нелюдь выпускать собралась!

– Я не знаю, Игоряш, честное слово.

Машка потрогала щедро залитую противоожоговой оливковой пеной щёку, придирчиво осмотрела повязку на руке.

– Я только одно могу сказать – даже фрицев из плена повыпускали уже, предателям и пособникам, что из наших, прощение вышло, а Сима с девочками что ж, пожизненно? Лет на сто ещё, пока резервов магии хватит? Да за что же им такое? Сам посуди!

– А бешеных собак вообще пристреливают, – буркнул Игорь. – Хотя псы бедные ну совсем ни в чём не виноваты.

– Какие собаки? О чём ты? – рассердилась Маша. – Они герои!

– Герои, верно, – правдивый до мозга костей, Игорь никогда не отрицал очевидного. – Но всё равно, не мог Арнольдыч так поступить, не мог, понимаешь! В толк не возьму, отчего ты в нём сомневаешься. Отца мы уже сколько лет знаем? Не такой он, чтобы «серафимов» бросать, мы ж оба слышали, как он про них говорил! Да как только Скворцов ему передаст, что «ангелы» нашлись, – тотчас сюда примчится и уж что-нибудь придумает, будь уверена.

– То есть как – передаст? – недоумённо уставилась на него Машка. – Ты ему что, рассказал?

– Ну, да, хотя и не совсем, в общем, – смутившись, Игорь взял в руки перебинтованную Машкину ладонь, – не рассказал, а доложил по форме. А он доложит выше. Арнольдыч его старый друг, Скворцов его известит. Шурум-бурума не устраивая. А уж Отец точно найдёт выход, я не сомневаюсь.

– Простой ты, Игоряша, как полтинник, – Машка вскочила, вдевая ноги в туфли. – Думаешь, станут они Отцу отзваниваться, наивный! Никуда Скворцов звонить не будет, а просто доложит куда следует. Ему своя рубашка ближе к телу. Ну и пришлют сюда команду, какую надо. Болото зачистят, и конец «серафимам». Ты этого добиваешься, что ли?

– Нет, – проворчал Игорь, краснея и опуская голову. – Не думай, мне их тоже жалко, и Симу, и девчонок…

– Тогда самим Арнольдычу звонить надо. Он ведь тебе свой прямой номер оставлял, верно?

Телефонистка на почте долго возилась, принимая их вызов. В Москву из Карманова звонили нечасто. Забившись вдвоём в укромный уголок, маги минуту или две спорили, кому говорить. Наконец, когда девушка окликнула их, гордо объявив: «Москва, первая кабина, товарищи!» (первая кабина была единственной), – Машка вырвала у Игоря трубку.

– Потёмкин у аппарата, – прорвался через треск и шёпот проводов голос Отца. – Слушаю вас!..

– Виктор Арнольдыч, это Угарова, Маша, – затараторила Рыжая, словно кто-то в любой момент мог оборвать связь. – Мы здесь, в Карманове… Да-да, обжились. Виктор Арнольдыч, только я не потому, тут такое дело, тут… «серафимы» нашлись. Они на болоте. Заперты, понимаете? Магическими замками. Не знаю. Им помощь нужна, срочно!

Отец на том конце провода замолчал.

– Значит, нашлись… – проговорил наконец. Сквозь помехи и шум интонацию было не разобрать. – Нашлись… А я-то, признаться… Ох, спасибо тебе, Маша, век помнить буду. Спасибо тебе, товарищ Угарова, от всего сердца спасибо. За вести. Ничего не говори больше сейчас, в лес не суйся. Ты и так всё сделала, что могла. Я приеду. Приеду и во всём разберусь. А главное – на болото ни ногой, понимаешь? Ни ты, ни Игорь… ты – особенно. Девочкам вы не поможете, а навредить – очень даже легко, тут нужна группа лучших магов, со всех факультетов… Осторожность и предусмотрительность – прежде всего! Доступно?!

– Так точно, Виктор Арнольдович, – невольно в тон Игорю отрапортовала Маша. – Только… один вопрос, последний! Виктор Арнольдыч… а кто их там запер-то?

На другом конце провода раздался тяжёлый вздох. В ухо Маше что-то остро и неприятно кольнуло, словно декан пустил в ход какое-то тонкое, для других нечувствительное заклятье, словно закрываясь от любопытствующих без меры.

– Врать тебе не стану, товарищ Угарова. Я это сделал, для их же безопасности. Чтобы хоть какие-то шансы у них остались, понимаешь? По военному времени таких, как они, выходящих из-под контроля, могли без суда и следствия, военно-полевой комиссией… приговорить и приговор привести в исполнение. Вот и закрыл их там, и других убедил, что, мол, погибли, надеялся спасти, вернуть… когда соответствующие обстоятельства выйдут. А теперь, раз вы на них вышли, значит, всё, край, пора мне самому приезжать. Что, злы они там на меня небось? В клочья разорвать грозятся?..

Новый укол, куда болезненнее первого. Машка не успела ответить.

– Как они там? Плохо? Трансформация всё идёт? – продолжил декан торопливым полушёпотом, так что Машке пришлось, чтобы разобрать слова, вдавить трубку в ухо.

– Остановилась трансформация. Стазис. И… мне кажется, вытащить их можно, – забормотала она неуверенно.

– Оставить, Мария, думать даже не смей! Не суйтесь с Игорем на болото. Приказ это! Всё поняли, товарищ Угарова? – совершенно иным, холодным и деловым тоном сказал декан. – Мои распоряжения – они вам с товарищем Матюшиным ясны?

– Да, – еле слышно ответила Машка, пока Игорь пытался прижаться к трубке у её уха и уловить хотя бы обрывок разговора.

– Ну, всё поняла? – Они вышли на улицу. Маша шла, едва передвигая ноги, в одно мгновение налившиеся невыносимой тяжестью, в висках стучали молоточками перепутанные обрывки мыслей.

– Не было у Арнольдыча другого выхода! Прав он был во всём!.. Э, Рыжая, ты чего?

– Помолчи, Игорёна.

– Ну, как скажешь. – Он пожал плечами.

– Иди, – Машка с неопределённым выражением махнула рукой, – отдыхай. Чует моё сердце…

– Что?

– Ничего. Отдыхай, товарищ Матюшин. Пока можно.

* * *

– Игорь, вставай! Игорь!

Он никак не мог понять, где находится. Потому что Машке в его общежитской комнате взяться было неоткуда, тем более ночью.

Но за плечо его трясла именно Рыжая, и никто другой:

– Одевайся, Игоряш, там военные. И преподаватели из института. И…

Откуда? Как? Почему? Так быстро? И Потёмкин тоже?

– Арнольдыч с ними? – Игорь сел на узкой койке.

– Нет, – зло отозвалась Машка.

– Может, что-то случилось? – засомневался Игорь. – Может, у него из-за нас теперь неприятности? Почему нас не позвали? И откуда ты всё знаешь?

Машка всхлипнула и отвернулась.

– Я полночи не спала, не могла просто. А потом вдруг как по голове стукнули – упала на подушку и вижу – лес, болото, Карманку, наш городок… и вокзал, а на вокзале – огни, огни, огни, оцеплено всё, разгружается целый эшелон…

– Какой эшелон, что ты плетёшь?! Поезду от Москвы до Карманова полных семь часов тащиться! А ещё собрать всех надо, бумаги подписать, эшелон сформировать, вагоны получить, паровоз, чтобы «окно» предоставили…

– Тихо ты, – Машка швырнула Игорю на колени комок одежды, отвернулась к стене. – Одевайся. И слушай дальше. Я вскочила, штаны натянула – и на станцию. А там…

– Что, и впрямь эшелон? – Игорь прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.

– Эшелон, – кивнула Рыжая. – И всё оцеплено, прямо как во сне.

– Экстрасенсорная прецепция, вариант…

– Сама знаю! Так вот, всюду часовые, охрана всюду, из теплушек солдаты высаживаются, из литерного вагона – маги. Меня не заметили. А я их узнала. И разговоры услыхала… Смотрю, профессор Преображенский, он у меня лабы вёл, я к нему, мол, где Виктор Арнольдович? А он мне – ну что вы, Мария Игнатьевна, товарищ Потёмкин очень занят, к тому же старая рана серьёзно обострилась, ему сперва в ЦК на заседание, а потом в больницу; нас же сюда скорее, ликвидировать, как он выразился, «прорыв негативных энергий». Ликвидировать прорыв, понимаешь?!

Игорь понимал.

– Не приехал Виктор Арнольдович. Не приехал Отец. – Маша вдруг всхлипнула. – Скорее, Гошенька, скорее, побежали!

– Куда?

* * *

Над Кармановым застыла глухая ночь – совсем как в тот раз, когда они только отправлялись на поиски. Отправлялись, даже не подозревая о «серафимах». А вокзал вспыхивал огнями, там перекликались паровозы, доносился нестройный гул.

– Быстро развернулись, – запыхалась Машка. – Бежим, Игорёха, они лес прочёсывать станут!

– И чего было Арнольдычу таиться? – всё равно пытался не верить Игорь. – Если всё равно кончилось так, как кончилось, истребительным полком с ротой боевых магов? Если он признаваться не хотел, скрывал, что «серафимы» живы, – то что ж сейчас-то так запросто всё выложил?

– Да мало ли! – отмахнулась Рыжая. – Соврал. Про Симу и девочек ничего не сказал, наплёл, как Скворцову, дескать, какая-то фашистская некромантия пробудилась, бомба неразорвавшаяся сдетонировала и из болота чёрт знает что полезло… А может, всё ещё проще. Серафимов он боится куда больше, чем начальства. Любого.

– Так увидят наши, тот же Преображенский, «чёрных ангелов», поймут, что их обманули…

– Думаю, ничего они не увидят. Оцепят лес и зачистят с безопасной дистанции. Прошло то время, с монстрами грудь на грудь сходиться, когда чуть не до кулаков доходило. Потёмкину все в институте верят, слово его – закон… Помнишь «карпатскую аномалию» в пятидесятом? Её бы исследовать, неспешно и осторожно, а точно так же, бамс, истребительный полк ОсНаза, и пожалуйте бриться. «Потерь убитыми и ранеными не имеем». А что там такое было, как образовалось, – так и не выяснили. Так и тут, боюсь, случится, если мы с тобой не поторопимся.

Ночь выдалась глухая и беззвёздная, луна скрылась под толстым облачным одеялом, лежит и нежится; нет ей дела до земных бед и страданий.

Уже знакомой тропой бежалось легко. Даже слишком. Игорь всё удивлялся:

– А как же они тебя отпустили? И не задержали, и не попросили о помощи? Не мобилизовали, на худой конец?

Машка не отвечала, только тянула за руку, боясь опоздать.

Уже за мостом, когда свернули в заболоченные леса, она вдруг сказала:

– Я тут считала вчера, считала… до посинения. Не получится замок вынуть. Знал Арнольдыч, что делал.

– Неудивительно, что знал. Только зачем мы тогда мчимся туда сломя голову?

– Увидишь, – отрезала Машка. Кажется, она уже пожалела, что проговорилась.

…Серафима ждала их одна, у самого первого замка. Отыскали его не сразу, по искажениям Машиных засечек – даже сама староста седьмой группы не смогла сразу точно определить, где что заложено.

– Давайте скорее, – бросила Зиновьева, когда они втроём стояли у вырезанного на мёртвой берёзе круга с точкой посередине.

– Ты не сомневаешься, что мы сумеем? – не выдержал Игорь.

– Ты – не сумеешь, – безжалостно отрезала Сима. – Мария – она да.

Игорь криво усмехнулся, стараясь не выдавать обиды.

– Серафима… а где остальные девушки? Где вся седьмая? И кто смотрит за Сашей?

«Чёрный ангел» пожала плечами, выдохнула облачко гари.

– Остальные готовятся. Нам солдат сдерживать и магов, когда полезут. Надо вам время дать.

– А если не полезут? Если с дистанции? – опять не смолчал Игорь.

– Злишься? На себя злись, двоечник, – равнодушно ответила Серафима. – Не смогут они «дистанционно», ног в болоте не замочив. Нет, чтобы с нами разобраться, им сюда лезть придётся. Не так-то просто с восемью «ангелами» справиться, особенно если мы в боевой форме.

Глаза у Маши сузились.

– Игорь не двоечник. Это раз. А во-вторых, не забывай, Серафима, что десять лет и впрямь не зря прошло. Маги у нас до многого додумались, чего тебе и не снилось, не в обиду будет сказано. А в третьих… в третьих, я тут подсчитала кое-что, кое-какие формулы вывела. Благо на дипломе как раз частным случаем теории Решетникова занималась. Вы-то его не знаете, он в начале сороковых только азы сформулировал, а мы вот его уже вовсю изучали. На вот, смотри, коль разберёшься, – и Маша протянула Зиновьевой несколько мелко исписанных шестиэтажными формулами листков.

– «Коль разберёшься»?! – не на шутку обиделась староста седьмой группы. – Дай сюда, девочка! – Щелчок пальцами, вокруг глаз Серафимы на миг вспыхнуло фиолетовое гало. – Не забывай, у меня девятнадцать по Риману!

– Здесь не Риман важен, здесь мозги требуются. – В язвительности Маша ничуть не уступала «ангелу». – Вот, смотри, преобразование, как раз для воздушной стихии. Пламя как фактор смещения… раскладываем в ряд, преобразовываем по Лейбницу, а потом…

– М-гм… – промычала Серафима, яростно скребя затылок. – Лейбниц, да, а потом? Что за функция?

– Решетниковская, третий тип. При вас этого ещё не было. Смотри, вот сюда, задано на всём пространстве магоопределения, но граничные условия не позволяют осуществить переход, матмодель как раз для вашего случая! Видишь?!

– Уг-гу… – Как Серафима ни храбрилась, но спрятать горькую растерянность до конца не удавалось. – Л-ловко, нечего сказать! Ну, а дальше-то что? Что дальше?

– Что дальше? На вывод глянь. Число это у нас уже числом Решетникова зовётся. Минимальная величина для единиц, осуществляющих переход. Смотри! Что видишь?!

Машка сейчас была поистине страшна. Словно вновь на фронте, поднимая в контратаку заколебавшуюся роту.

– Какое число видишь?!

Серафима потупилась, хрустнули судорожно сжатые пальцы.

– Девять…

– Девять вас должно быть. Девять. Не восемь и не десять, понятно?!

– Н-ну и что? Нас девять и есть…

– Ты считаешь, что Саша справится? Это ж не иголку с Кощеевой смертью сломать, это замок Потёмкина вытащить!

– Н-нуууу…

– Не «нууу», а сюда смотри! Вот что каждая из вас сделать должна! Вот это преобразование… и вот это… а трое ещё и вот это.

У Симы вдруг сделался вид записной отличницы, внезапно не выучившей урока.

– Н-не понимаю, – призналась она. – Нас по-другому учили.

Игорь только сейчас смог заглянуть девчонкам через плечо. По страницам, едва различимым даже и при ночном зрении, бежали вереницы формул, заканчивающиеся в самом низу страницы размашистой цифрой «9»; жирно обведённой и трижды подчёркнутой.

– Не потянет ваша Швец, – жёстко бросила Маша. – Тут, как уже сказала, не сила требуется, а ловкость и аккуратность. И знания. И холодная голова. Она это дать сможет?!

Серафима потупилась, руки её задрожали.

– Не сможет, – прошептала еле слышно.

– А нужен именно «серафим». Потому что внутреннюю настройку никак не сымитируешь. Магию не обманешь, Сима. Стой! Ты куда?

– Скажу девочкам… – Всхлип. – Скажу девчатам, чтобы не сопротивлялись. Пусть уж лучше свои прикончат, быстро выйдет и без мучений.

– Ты не дослушала, – Маша походила сейчас на «чёрного ангела» куда больше обожжённой, выдыхающей гарь Серафимы. – Выход есть.

Игорь и Серафима разом уставились на неё.

– Нет, – вдруг быстрым шёпотом зачастил Игорь. – Маш, с ума сошла, Рыжая, ты что ж удумала-то, совсем рехнулась, сбрендила, головой стукнулась, опамятовала?!

– Прости, Игорёк. Так надо. Надо так, вот и всё.

– Я тебе в этом не помощник! Так и знай!

Он схватил её за плечи, рывком прижал.

– Маш, Маша, милая, я не хотел… я не мог…

– Игорёха! Мог бы и пораньше, – Маша не торопилась высвобождаться из внезапных объятий. – Всё будет хорошо. Я всё подсчитала. Если правильно сделаем, то…

Игорь почти оттолкнул её, закрыл лицо руками.

– Ну, Игорёчек. Ну, милый. Ну, пожалуйста. Ты ведь сам себе не простишь, если они из-за нас погибнут.

– Вы о чём, товарищи? – недоумевала Серафима.

– Она хочет стать одной из вас, – глухо, не отводя ладоней, сказал Игорь. – Девятым «серафимом». Тогда кольцо замкнётся. Заклятие сработает. Вы сможете снять замки. Вот только Сашка…

– Ты ведь за ней приглядишь, пока мы не вернёмся, правда, Игорёна? Ну, пожалу-у-уйста…

Молчание. Сима ошарашенно глядела то на Машу, то на Игоря.

– Он же тебя любит, дура! – вдруг вырвалось у неё. – Жизнь за тебя отдаст!

– Я знаю, – теперь задрожал голос уже у Маши. – Только не сможет, «ангел» должен быть такой же, как Саша. Девушкой. Мужчина не сумеет.

Зиновьева схватилась за голову.

– Начинаем, – звеняще бросила Маша. – Сима, вели всем, чтобы сюда подтянулись. Боюсь, время у нас на исходе. Лес уже оцепили, верно?

– О матери подумай, Рыжая, – жуткий, свистящий, какой-то змеиный шёпот. Игорь в упор глядел на Машу, не отводя взора.

– Я подумала. Я обо всём подумала. И даже письмо ей написала, и вещи собрала. И ещё напишу, когда всё закончится. Мол, прости, мамочка, уехала на стройки пятилетки, не жди скоро и не сердись. Буду писать. Целую, твоя дочь Мария. Давай, давай, Серафима, не тяни!

* * *

Игорь не мог ни уйти, ни смотреть. Но смотреть приходилось, потому что иначе формула пойдёт вразнос и все Машкины мучения окажутся бесполезны.

Восемь «ангелов» стояли вокруг небольшого костерка, лишь едва-едва раздвигавшего тьму и почти не дававшего тепла. Восемь жутких чёрных горгулий, когти синеватой стали глубоко ушли в мох, жуткие головы повёрнуты к корчащейся возле костра нагой человеческой фигурке.

…когда Машка безо всякого стеснения стащила через голову последнюю рубаху, он понял – она уже не повернёт.

И она кричала. Кричала так, что кровь стыла в жилах, а по его щекам сами бежали слёзы, «недостойные мужчины, коммуниста и офицера».

Заклятие трансформации. «Воздух», предельно опасное. Один хороший пожар, и… конечно, Машке не требуется пускать под откос фашистские эшелоны или громить их штабы, но, но, но…

Но как же режет сердце! Действительно, ножом режет, и никуда от этой боли не деться. Оставаться ей с тобой, Игорь Матюшин, русский, на фронте вступивший в ВКП(б), образование высшее специальное, на всю оставшуюся жизнь.

Потому что ты не веришь, что Рыжая вернётся.

* * *

Первое, что она ощутила, придя в себя, – крылья. Огромные, могучие, способные легко оторвать от земли кажущееся невесомым тело. Во рту вкус крови, но к этому Машка привыкла. Труднее было справиться с головокружением, мысли путались, а при прорыве потребуется полная ясность сознания и сосредоточенность.

– О-ох…

– Маша! Машечка! – К ней разом бросились обе Оли, Нелли, Юля, Лена и Сима. Остальные наверняка бросились бы тоже, но им ещё до начала трансформации выпало удерживать ауру после наложения последнего заклятия и сдвинуться с места они не имели права.

– Маша, ты, ты… – Оля Рощина захлёбывалась слезами. Другие оказались покрепче, только едва не задушили в объятиях.

– Так, спокойно, спокойно, девочки! – Первой пришла в себя староста. – Все слушаем Машу! Как товарища Сталина бы слушали!

Тишина. Вмиг наступившая, мёртвая, давящая тишина. Только слышится, как в своём болоте трудно ворочается придавленная неподъёмными невидимыми камнями Сашка.

Да, «чёрный ангел», боевая машина смерти, придуманная товарищем Потёмкиным, двукратным лауреатом Сталинской премии – второй и первой степеней.

Зрение, слух, чутьё. Взлети она сейчас – и как на ладони откроются перед ней и Карманов, и речка, и мост с железной дорогой – и разворачивающееся вокруг болот оцепление.

– В-времени не теряем, – она расправила крылья, гордо вскинула голову. – Работаем, девочки, работаем!

…Первый замок поддался относительно легко. Но на это он и ставился – первый.

Со вторым пришлось повозиться, пока вынимали из топи. Сима действительно оказалась сильна настолько, что сумела в одиночку вытянуть замок к поверхности. Машка переломила деревянный щит с клеймом через колено, пока Игорь держал магический контур замкнутым на себя.

– Скорее, – торопила Машка, поминутно оглядываясь. Озирались и остальные «серафимы».

– Что такое, что?

– Оцепление закончено, все посты развёрнуты, – отозвалась Юля Рябоконь. – Сейчас начнут. А нам ещё третий замок открывать…

– Отвлечь их надо, – задумалась Серафима. – Лена, Нелли, Оля-первая! Вылет! Знаете, что делать. И помните – сразу обратно!

– Э, э, ты чего? – всполошился Игорь. – Там же наши друзья, коллеги, вы тут совсем белены объелись все, что ли?!

– Не волнуйся, – усмехнулась Серафима. От неё так и несло жаром, словно от мартеновской печи.

– Как это – «не волнуйся»?! Мало нам Сашки?!

– Я послала, – Серафима по-прежнему усмехалась, но под усмешкой пряталась гримаса с трудом переносимой боли, – послала не самых умелых, а самых спокойных и рассудительных. Тех из нас, кто… кто дальше всего от Сашки. Убивать они никого не станут – если, конечно, там Потёмкина не окажется. Просто отвлекут военных, не дадут сразу нас накрыть всех вместе. Пока их отгонят, пока разберутся, что к чему, пока решат, что делать… А мы – снимем стену. А уж там «ангелов» не найдёт никто. Поможете – и обещаю, никаких жертв. Ни сейчас, ни после.

Игорь был существенно лучшего мнения о коллегах, но решил не спорить.

…Очень скоро, куда быстрее, чем можно было подумать, из-за леса послышались глухие взрывы, ночное небо озарилось вспышками. Игорь различил на слух воздействия по Карпову и Маршалу. Военные не жалели магических сил.

– У них там даже зенитки есть, – мрачно ухмыльнулась Оля Колобова, Оля-вторая, очевидно.

– Уважают, видимо… – сквозь зубы процедила Нина Громова.

– Неважно, пусть бы только отвлекли.

Сима развернула крылья, одно движение – и она уже над деревьями.

– Ага, возвращаются, вижу их…

– Всё, давайте, последний замок, последний! – Староста уже почти кричала.

Рощина, Рябоконь и Солунь камнями падали с тёмного неба, валились в мох, рыча от боли – какая-то неведомая ранее, верно – секретная штука их задела, счастье ещё, что по касательной.

– Скорее, девчонки!

– Идём! – прорычала Сима. Она попыталась сдержать крик, таща на себя замок, словно обломок собственной кости из раны, и не смогла. Упала на одно колено.

Игорь, не задумываясь, протянул ей руку. Стиснув зубы, вытерпел огненное рукопожатие.

– Последнее осталось, – Маша задыхалась. – Крестики! Игорь, тебе снимать придётся… и на себя…

– Я знаю. Я знаю, Рыжая.

Он не мог сейчас смотреть ни на кого, кроме Машки.

Даже горгульей, она была красивее всех. Красивее даже блондинки Танечки с их курса.

Только общими усилиями всей девятки сумели расцепить незримые блоки на цепочках с крестиками. Игорь расстегнул ворот, надев на шею раскалённый, покрытый корочками обгорелой плоти крест-маячок. Зарычал, стараясь не взвыть от боли.

– Первый пошёл, – проговорила Сима, неотрывно глядя на него.

– Пока на живом – будет работать как раньше. Никто не заметит, что сигнал на полминуты пропал, – Машка ласково погладила друга по щеке, словно пытаясь передать ему немного собственной силы.

Третий замок едва держался. Сима отступила к кругу «ангелов», Машка и Игорь остались вдвоём над вытянутым из болотного укрывища замком.

Обычная глиняная плошка, а в ней горит свеча.

Она так и горела все эти годы, в глубинах топи, под водой…

Маша протянула плошку Игорю.

– Ломай, Игоряш.

– Уверена?

– Ломай, я уже всё. Знаешь… в Померании страшней было, – она слабо улыбнулась.

– А если они всё-таки захотят отомстить? – Игорь неотрывно смотрел на плошку со свечой. – И ты их не удержишь?

– Теперь это Отцова забота, – Машка сняла с шеи на глазах раскалявшийся крестик и опустила в центр замка. Сорвала всю горсть маячков с шеи Игоря. Жест. Слово. Символ.

Плошка словно взорвалась изнутри, обсыпав их едкой пылью, совершенно не похожей на ту, что бывает, если разбить обычную глиняную посудину.

– Свободны! – выкрикнула Маша, поворачиваясь к восьмёрке «ангелов». – Все за мной! Все!

Девять кошмарных созданий, вынырнувших, казалось, из самой преисподней, взвились в ночное небо.

– Прощай! Прощай, Рыжая! – не выдержал Игорь.

– Не ерунди, – голос горгульи прозвучал неожиданно нежно. – Я вернусь. Обещаю тебе. Честное пионерское.

* * *

Военные покинули Карманов через неделю. После краткого боя, прочесав лес и болото и всё-таки наткнувшись на мшаника, который едва не заел пару солдатиков.

Сашу Швец они так и не нашли.

Поезд уходил поздно вечером. Вокзал – старый, жёлто-лимонный, с белыми колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон – тонул в зарослях отцветшего жасмина. Высоко, прямо над белыми буквами «КАРМАНОВЪ» и «ВОКЪЗАЛЪ» за небольшой башенкой замерли чёрные крылатые тени. Едва поезд тронулся, они одна за другой спланировали на крышу и, вцепившись длинными когтями в край, распластались на ней, сделавшись совершенно невидимыми. Поезд отозвался тоскливым протяжным гудком и начал набирать скорость.

* * *

«Дорогая мамочка,

я знаю, ты на меня всё ещё сердишься. Конечно, я виновата, что сбежала вот так вот, не попрощавшись, а теперь уже сколько времени «и носа на кажу», как бабушка бы сказала. И даже адреса обратного не указываю. Что поделать, такая у меня теперь работа, мотает из края в край нашей Родины. Работа трудная, зато интересная. Помогаю людям – ведь для этого магия и нужна, правильно? – а то сидеть в Карманове, юбку просиживать, никакой пользы не принося, – это не для меня, мамочка. Но ты за меня не волнуйся, я жива и здорова, вот, посылаю тебе карточку. Это мы с подружками – Сима, Оля, Юля, Лена, Поленька, Нелли, ещё одна Оля и Нина. Работаем все вместе. Я им помогаю. Они очень пострадали от магии, ты даже не представляешь, как. Но теперь всё будет хорошо.

Знаешь, мамочка, раньше я много чего боялась. А теперь не боюсь. Вот нисколечки. Как смогу, приеду в гости. Обними сестрёнок и братика. Деньги вам выслала телеграфом, должны были получить уже.

Твоя любящая дочь Мария,

станция Тында, Байкало‑Амурская магистраль,

23 июня 1953 года».

Семь лет спустя. Лето 1960 года

– Товарищ Матюшин! Игорь Дмитриевич!

– Да, Леночка, в чём дело?

– Тут к вам на приём… – пролепетала молоденькая секретарша, вчерашняя школьница. Игорь воззрился на девчонку с сожалением. Эх, молодость, молодость… мечтает стать актрисой, поехала в Москву поступать, да не прошла по конкурсу.

– На приём? – удивился Игорь. Приёмные часы председателя Кармановского горисполкома товарища Матюшина давно истекли, но, помня всё хорошее, что оставалось от ушедшего на покой Ивана Степановича Скворцова, махнул девушке: – Зови, коль пришли.

Леночка убежала, проворно цокая каблучками. Модница. Красивой жизни хочется, эх, эх, не была ты, милая моя, на фронте, не знаешь, почём фунт лиха…

Игорь вздохнул, оглядывая привычный кабинет. После Скворцова он ничего не стал менять, ветеран красной конницы каким-то образом, уже перед самой пенсией, сумел пробить в неведомых высоких сферах его, Игоря, назначение.

Так вот он и трудится, «самый молодой из наших председателей», как его постоянно именовал секретарь обкома, когда приезжала из Москвы очередная комиссия.

Иван Степанович Скворцов частенько заходит в гости. Он единственный, кому Игорь честно рассказал, что случилось в ту ночь.

– Грех на мне, – только и выдавил из себя тогдашний председатель, едва дослушав Игореву историю. – Грех на мне великий, до конца дней моих не отмолю…

– Иван Степанович! Вы же коммунист, советский человек, а тут – «отмолю»!

– Молодо-зелено, – отмахнулся Скворцов. – Поживёшь с моё, поймёшь… а пока… ох, Игорь, Игорь! Ну, чем смогу, помогу. И матери Машиной, и тебе.

И помог.

Шесть вечера на часах, Леночке домой пора. И что ж это за посетители такие, в конце официального рабочего дня?

Рука нащупала в кармане пиджака последнее письмо от Рыжей, пришедшее с месяц назад. Отправлено из Оймякона. Ничего себе забрались «серафимы»…

– Ну, здравствуй, – сказал от двери донельзя знакомый, хоть и прерывающийся сейчас от волнения голос. – Я вернулась.

…Они с Машкой долго стояли, обнявшись. Нет, не целовались, просто замерли, крепко прижавшись друг к другу и не замечая исполненного жгучей ревности взгляда оцепеневшей на пороге Леночки.

У косяка же, скрестив руки и перекинув на грудь роскошную пшеничную косу, стояла ещё одна женщина, хоть и молодая, но явно постарше Рыжей. Она улыбалась, чуть снисходительно, словно старшая в семье, радующаяся счастью любимой младшей сестрёнки.

– Иди, иди, Леночка.

– Да-а… я п-пойду… Игорь Дмитриевич…

– То-то сплетен завтра будет… – уткнувшись носом в шею Игоря, пробубнила Машка.

– Не будет, – откликнулась Серафима. Лёгкой походкой двинулась за девушкой. – Она всё забудет. Уж в чём-чём, а тут мы поднаторели.

– Господи, Машка… хоть бы телеграмму прислала…

– Сюрприз с Симой сделать хотели. Прости, а? Простишь?

– Тебя-то? Конечно… – Он вдыхал её запах, жадно, не в силах оторваться. – А где остальные? Как… как оно всё было? Ты ж никаких деталей не писала, понятное дело, и почтовые штемпели наверняка меняла…

– Меняла, – кивнула Машка. – А «серафимы»… мы их устроили всех. Кого куда.

– Погоди, а как же… – начал было Игорь.

– Как же мы снова люди? – Серафима вернулась, несколько бесцеремонно встала рядом. – Очень просто. Решила задачу Мария Игнатьевна, нашла общее, а не частное решение. Ше… семь лет искала. А последний год, как мы… э-э-э… обратно вернулись, помогала нам по стране устроиться. По самым разным местам.

– Оля Рощина в Севастополе, замуж за морского офицера вышла, Нина Громова – в Ленинграде, Нелли в Тбилиси поехала, у неё, оказывается, там и впрямь родня, Колобова в Ярославле и тоже замужем, Поленька на Урале, Юлька Рябоконь в Ставрополе. Ленка Солунь в Сталинграде. У всех всё хорошо. А ты, я смотрю…

– Я тебя ждал.

– Я… знаю, – смутилась Машка и вдруг покраснела: – А мы вот… с Симой… сюда вернулись. Домой. Я уже у мамы побывала… ох… она и смеётся, и плачет, и шваброй меня отлупить хотела – всё сразу.

– Спасибо тебе, что за Сашкой приглядывал, – перебила раскрасневшуюся Машу Серафима. – Никто больше не погиб, ничего не случилось…

Игорь кивнул.

– Не благодари, Серафима. Карманов – мой город, я за него отвечаю. Что же ты теперь делать станешь? Подашься ещё куда? Или тут останешься?

– Тут, но ненадолго. Признаться, не возвратилась бы сюда, если бы не Сашка. Насмотрелась я на ваши болота проклятущие на много лет вперёд. И не скучала. Только слух прошёл, Игорь Дмитрич, что мелиораторов в ваши места хотят присылать. Болота кармановские в верхах кому-то покоя не дают, – глухо ответила Серафима, опуская взгляд.

– Был такой разговор, и не раз, – кивнул Игорь, всё ещё не в силах разжать руки и выпустить Машку из объятий. – Только я убедил, что не стоит. Мол, зачистку ещё магическую провести надо. Плановую. А зачистки сейчас Арнольдыч наш подписывает. Он знает, что кармановское болото осушать – себе дороже.

– Может, он и знает, и обойдётся всё. Но Сашку всё равно надо оттуда вытащить. Достаточно она мучилась. Мне… плохо ещё на подъезде к Карманову стало, Игорь.

– Не знаю, надо ли, – отвернулся Матюшин. – Я ведь тоже к ней ходил часто, Серафима. Знаю, что там. Ненависти клубок, ненависти страшной. «Они ушли, а меня бросили». А последние года два и вовсе человеческого ничего не осталось. Зверь она теперь, страшный, озлобленный. Как хотите, девчонки, а вернуть её никак не удастся. И раньше шансов мало было, а теперь вовсе нет.

Зиновьева дёрнулась, как от пощёчины.

– Значит, – хрипло проговорила она, – пора. Долги платить надо. Мне – платить, а вам – жить.

– Ну уж нет, Сим, столько лет бок о бок. Не для того я перьями обрастала, чтоб сейчас тебя оставить с этим один на один. Давно это уже не твоё дело, а наше. И моё, и Игоря.

– Да уж, товарищ Зиновьева, – спокойно проговорил Игорь, уже не прежний неоперившийся маг – председатель. – За Сашей пойдём вместе. Я последние восемь лет с нею был. Она уж меня знает. Ломать не станет. Я один с ней говорил, один держал в ней душу, пока можно было. Я петли наброшу, а вы… закончите всё.

Машка ласково посмотрела на него, едва заметно погладила по плечу, словно не веря, что вот он, здесь, рядом. Игорь накрыл ладонью её руку.

Сима странным, потемневшим взглядом посмотрела на эту спокойную широкую ладонь. На счастливые глаза подруги.

– Нет, – ответила тихо, но твёрдо. Так, чтобы не оставалось сомнений: она всё решила. – Тебе, Игорь, идти нельзя. На тебе сейчас весь Карманов. От тебя люди зависят. А Машке нельзя тем более. – Мария хотела возразить, но Сима остановила её движением руки. – Помолчи, Рыжая. Он тебя восемь лет ждал. Неужто у тебя совсем совести нет?

Машка прижалась к плечу Игоря, переплела его пальцы со своими, безмолвно отвечая на упрёк Серафимы.

– Вот и решили, – отрезала та. – Не ходите. Я справлюсь. Только достань мне, председатель, кое-что из старых скворцовских запасов.

* * *

Сима не вернулась. Ни к вечеру следующего дня, ни через сутки. Машка выходила из себя, несколько раз порывалась идти на болото. Но Игорь не пустил. А потом как-то враз оба почувствовали, что всё. Кончилось. Чисто теперь в топях. Проверили по Курчатову, по старой памяти. И правда, чисто. Ни Сашки, ни Симы.

– Думаешь, обе?.. – не договорил Игорь, садясь вечером к столу. Машка придвинула к нему тарелку, невзначай дотронулась до руки. Он поймал её руку, прижал к губам.

– Нет, просто решила, что тебе можно меня доверить, – улыбнулась Машка, – мы ведь после того, что было, друг друга чувствуем лучше, чем близнецы. Сима жива, всё с ней в порядке. Просто ушла. А вот Сашки… нет больше. Но ей так лучше. Теперь можно просто жить, Игоряша… Как думаешь, получится?

* * *

Сима положила лопату на траву, опустилась на колени и ткнулась лбом в холмик свежей земли.

– Прости меня, Саша, – прошептала она, вытирая непрестанно текущие слёзы. – Прости. И его прости.

Она не могла оставить Сашку на болоте. Слишком долго они все там пробыли. Слишком несправедливо было оставить её там и после смерти. Она вытянула – трудно ли, с теперь уже двадцатью по Риману – тело к поверхности топи; не жалея платья, по которому стекала с мёртвой подруги бурая болотная жижа, перенесла Сашку на холм за лесом. Туда, где было видно поле, мост и петляющую вдалеке ленту железнодорожных путей.

Потом был вокзал. Медленно полз через ночь московский поезд.

Дверь Сима открыла прежним словом-пропуском. До последнего не верила, что Виктор так и не поменял магический замок. Знать, надеялся на свою магическую выучку и силу, а может – не думал, что отважится кто-то с недобрым намерением заглянуть в самое сердце магической науки, где заговорено всё и запечатано и против человека, и против мага. Но для неё здесь достойной преграды нынче не осталось. А уж танковое железо бывшего «Чёрного ангела» не остановит и подавно. Подалась массивная створка двери.

Вздрогнул, когда она вошла. Вскочил, чиркнув по полу тяжёлым ботинком на искалеченной ноге. Но не решился сделать шаг навстречу.

– Здравствуй, Сима.

– И тебе не хворать, товарищ командир.

Сима окинула взглядом знакомый кабинет. Не так много изменилось и здесь. Те же тяжёлые зелёные портьеры, те же книжные полки, на которых за прошедшие годы заметно прибавилось научных трудов. Стена, сплошь увешанная гербовыми знаками благодарности Советского государства декану Потёмкину. Сима молча миновала этот иконостас тщеславия, взяла в руки томик Решетникова. Улыбнувшись, поставила на место. Коснулась взглядом пожелтевшей фотографии. Протянула руку, но остановилась. На глазах блеснули слёзы.

Виктор Арнольдыч следил за ней пристальным, напряжённым взглядом, словно пытаясь отыскать в этой стройной высокой молодой женщине следы своей давней магической ошибки.

Сима подошла, перекинула косу через плечо. Прикоснулась ладонью к бледной как мел щеке Учителя. Словно решая: погладить или ударить.

Он постарел за эти годы, запали чёрные глаза, совсем поредели и побелели волосы. И в глазах стояла такая боль, такая горечь и такой страх, что Сима отвернулась. Так недолго снова пожалеть, снова поверить.

– Я убрала за тобой, Виктор Арнольдыч, чист ты теперь перед всеми. Не осталось следа твоего «частного решения». И у меня одна просьба к тебе: не ищи девчонок. За всё, что было дурного, они с лихвой заплатили. Связей у тебя довольно, декан Потёмкин, вот и сделай так, чтобы дали им спокойно жить.

Виктор Арнольдыч кивнул, пристально глядя на Серафиму. Словно в любой момент ждал удара.

Она приблизилась и, не удержавшись, порывисто обняла старика. Но тотчас, разозлившись на себя, отвернулась, бросила на стол искорёженный чёрный Сашкин крестик и вышла, не прикрыв двери.

[1] Плацкарта – дополнительная к проездному билету карточка или квитанция на нумерованное место в вагоне в поездах дальнего следования. Не путать с плацкартным вагоном.

[2] Бучило – омут, глубокая яма с водой.

[3] Сепия – оттенок светло-коричневого цвета, присущий старым чёрно-белым фотографиям.

Content

Перумов Ник Отцова забота