Нуровская Мария

Дело Нины С.

Мария Нуровская

Дело Нины С.

Copyright ©by Maria Nurowska Published by arrangement with Wydawnictwo W.A.B., Warsaw, Poland

©Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru) Следуя Ярославу Ивашкевичу, автор сообщает, что «ни топография, ни хронология, ни фактография не имеют никакого отношения к действительности… Ни один персонаж, представленный здесь, или факт не соответствуют действительности, все чистый вымысел».

Пятого сентября две тысячи восьмого года, в утренние часы, группа комиссара Зацепки явилась по вызову на улицу Ружаную в Варшаве, где был обнаружен труп мужчины.

«Хорошо у меня начинается день», – подумал комиссар.
Входя со своими людьми в красивый трехэтажный особнячок, он заметил у двери латунную табличку с надписью:

...

Ежи Баран

Юридическая консультация

Rechtsanwälte

– Интересно, что эти юрисконсульты могут мне сказать, – наверное, судя по фамилии их шефа, не так уж много.

Но комиссар тут же спохватился, ведь у него самого возникли проблемы со своей фамилией, с тех пор как телевидение запустило детективный сериал, главным героем в котором был комиссар Зацепа.

На лестнице они разминулись с бригадой «скорой», врач бросил на ходу:

– Это по вашей части, мы обнаружили труп.

Дверь в квартиру на третьем этаже была открыта настежь, в проеме стояла сильно взволнованная молодая женщина, а прямо за ней – не менее возбужденный мужчина средних лет.

– Кто нашел труп? – спросил комиссар.

– Я, – ответила женщина, – вернее, мы… с этим мужчиной, нашим клиентом, потому что я его сразу же позвала, и он позвонил в «скорую» и в полицию…

Мужчина кивком подтвердил ее слова.

– Где тело? Проводите, пожалуйста.

В большой овальной комнате с венецианскими окнами на полу лежал на боку грузный мужчина. Лицо его было обращено кверху, глаза полуоткрыты. Халат на мужчине был распахнут, что позволяло увидеть огнестрельные раны на груди, на полу виднелась небольшая лужа крови.

Наклонившись к трупу, комиссар обнаружил следы ранения в живот.

– Ого-го, похоже, кто-то всадил в этого борова целую обойму. Должно быть, очень его не любил. – Затем он обратился к свидетелям: – Вы ничего здесь не трогали?

– Нет, упаси бог, – ответила быстро молодая женщина, а ее спутник опять кивнул.

Он, видимо, онемел.

– Вы знакомы с убитым?

– Да, это пан адвокат Ежи Баран, я работаю… работала у него… секретаршей. Пришла, как обычно, на работу около девяти…

– Хорошо, потом дадите показания. А этот мужчина откуда здесь взялся?

– Это клиент, у него была назначена встреча.

– Кто из вас пришел первым?

Они взглянули друг на друга.

– Почти вместе, – ответила женщина. – Я открывала дверь в канцелярию, а этот мужчина входил в здание.

– Хорошо, вы дадите показания в полицейском участке, – прервал ее комиссар и уже мягче добавил: – Когда успокоитесь немного.

Девушка не была похожа на убийцу, а ситуация, в которой она неожиданно оказалась, была для нее очень непростой.

Ее звали Катажина Вуйчик, и она первой дала показания по делу об убийстве юрисконсульта Ежи Барана.

(магнитофонная запись)

Меня зовут Катажина Вуйчик, мне двадцать семь лет, семейное положение: незамужняя, профессия: секретарша.

С паном юристом Ежи Бараном я познакомилась шесть лет назад… То есть сначала я познакомилась с пани Ниной, которая приходила к моей тете… Зофье Вуйчик…

Пани Нина Сворович – известная писательница, а моя тетя – реставратор, и пани Нина приносила ей в мастерскую картины на реставрацию… точнее, рамы, чтобы их подновить… Ну, и она обмолвилась, что ее муж, пан юрист Баран, ищет секретаршу… Потом из прессы я узнала, когда выходили интервью с пани Ниной, что они не были расписаны, хотя она говорила о пане юристе «мой муж», а он о пани Нине – «моя жена». «Соедините меня, пожалуйста, с моей женой», – говорил пан юрист. Они часто звонили друг другу, иногда по десять раз на день, и на стационарный, и на мобильник… Как будто бы не могли друг без друга выдержать эти несколько часов… Мне так казалось…

Но раньше меня ничуть не удивляло, что они вместе, потому что пани Нина так выглядела, как будто была моложе пана юриста… Может, из-за своих килограммов пан юрист имел такой солидный вид… Когда потом я прочитала в журнале, сколько лет пани Нине и сколько пану юристу, то просто поверить этому не могла… подумала, что это просто вранье… И сейчас вот тоже поверить не могу… Что произошло, кто так озлобился на пана юриста, что совершил такое чудовищное…

Какие у них были отношения? Они производили впечатление двух любящих людей… так хорошо разговаривали друг с другом… ну, как-то так весело… Было приятно на них смотреть, когда они вместе… Ну а потом… потом это уже было не так приятно, когда я пришла на Фрета, чтобы отдать пани Нине ключи от квартиры…

Ага, мне надо рассказывать все по порядку, хорошо. Так вот, когда пани Нина обмолвилась моей тете, что нужна секретарша в юридическую консультацию, то моя тетя ей: дескать, племянница, то есть я, как раз ищет работу. Мне было несладко. Родители подложили мне свинью, и я от них ушла. Полгода была секретаршей у пана адвоката Мровеца, но он умер от инфаркта. И я осталась на мели. В общем, пани Нина сказала, чтобы я позвонила пану юристу, и дала мне его телефон. Я позвонила. Тогда еще консультация находилась в Старом городе [1] , на улице Фрета, на третьем этаже. Я обрадовалась, потому что место было понтовое… Мне нравилось туда ходить, больше чем на Ружаную. Вроде бы тоже шик, блеск, но как-то совсем по-другому. Старый город – он и есть Старый город, а Мокотув [2] – деревня…

Нет, за эти годы я не заметила никакой перемены в их поведении, я постоянно их соединяла: или он звонил пани Нине, или она ему… И пан юрист часто смеялся в трубку, я слышала через дверь… он говорил «Привет, дорогая»… они могли ворковать часами.

#Так было до апреля две тысячи шестого года, и вдруг в мае – тишина. Я думала, что пани Нина уехала далеко, но даже когда она уезжала куда-то, то они часто друг другу звонили… А тут ничего, будто перерезали кабель… А в августе пан юрист огорошил нас известием, что консультация переезжает… В конце месяца состоялся переезд. Появилась бригада грузчиков в комбинезонах, я их впускала, они вынесли все: офисные столы, компьютеры… Потом пришел пан юрист и велел мне освободить книжные шкафы, это были старинные, резные шкафы… Я спросила, во что упаковывать книги, а пан юрист на это, что упаковывать не надо, надо сложить их на полу у стены. Мне показалось это немного странным, потому что кругом было полно пыли и мусора. А как я начала вынимать книги, то увидела, что это книги, написанные пани Ниной, и их переводы, больше всего немецких изданий, но были и французские, и испанские, и другие… Я подумала тогда, что здесь что-то не о’кей, книги ведь попортятся, а они так красиво изданы, в твердом переплете… и в мягком, даже по большей части в мягком… но, в конце концов, это было не мое дело… Рабочие вынесли шкафы, и я уж подумала, что на этом все, но тут пан юрист приказал снять розетки и выключатели, срезать датчики сигнализации. Электрик даже сказал, что если эти датчики срезать, то новому хозяину придется долбить стены, но пан юрист ответил, что это уже не его забота, а нового владельца… Ну, а уже потом, после переезда, пан юрист поручил мне съездить с ключа-

ми на улицу Фрета, чтобы отдать эти ключи пани Нине, которая тоже туда придет. Но отдать их я должна только после того, как мы спишем показания счетчиков электроэнергии, холодной воды и газа и пани Нина подпишет протоколы, и только тогда можно отдать ей ключи. Для меня это уже совсем была какая-то дикость… Пани Нина пришла с дочерью, с пани Габриэлой. И когда они увидели пустую квартиру с этими дырами в стенах… Я слышала, как дочь говорила пани Нине: «Он оставил после себя выжженную пустыню».

А потом я прочитала интервью пани Нины в одной из газет, и это реально стало для меня шоком, потому что я узнала, что квартира на Фрета была ее, и дом в Брвинове тоже. Они там вместе жили, пан юрист очень жаловался на езду, что пробки… Ну, и что она этот дом на него переписала, чтобы пан юрист мог взять ипотечный кредит на консультацию здесь, на Ружаной…

В Брвинове я была только раз – отвозила пану юристу какие-то бумаги… Дом был в самом деле очень красивый, настоящая усадьба с колоннами. И внутри хорошо обставлен… А на Ружаной пан юрист занимает целый этаж, в одной половине – квартира, в другой – консультация… Насколько мне известно, он купил это дешево, потому что была какая-то путаница в документах, что-то с кадастровыми книгами.

А предыдущие владелицы, две немки, хотели избавиться от хлопот… Пани Нина с паном юристом

разговаривали на Фрета, что это стоит купить, потому что здесь тесно, а если начнет работать консультация, то все равно придется подумать о помещении побольше. Пани Нина узнала от знакомой об этой возможности. Пан юрист все ворчал, что он нищий и что нет средств, а пани Нина на это: «Возьмешь кредит».

В этой квартире пана юриста я была только раз – когда он заболел, я покупала ему продукты… Она показалась мне немного мрачной, потому что пан юрист въехал туда, не сделав ремонта…

Так вот это интервью… Я не могла ночью спать, а все думала, как мне теперь быть… Пани Нина была такая приятная женщина, моя тетя знала ее столько лет… и любила очень… она получала от пани Нины книги с дарственными надписями… Утром я поехала к тете, чтобы посоветоваться.

«Может, это неправда, – сказала я. – Не верится, что пан юрист мог быть таким».

На что моя тетя:

«Когда речь заходит о деньгах, любой может быть таким».

« Sorry, но уж точно не я», – запротестовала я.

«Ты еще не знаешь себя».

Тетя велела мне, чтобы я сидела и помалкивала и занималась своей работой.

«Это личные дела работодателя», – сказала она.

Оно вроде бы так, тогда зачем пани Нина предала это огласке? Но пришла дочь пани Нины за картиной, которая лежала в мастерской уже почти полго-

да, и объяснила нам, что им кто-то посоветовал поднять шумиху вокруг этого. Возможно, тогда сожитель, то есть пан юрист, испугается и пойдет на мировую. Но из того, что я знаю, пан юрист не очень-то испугался… Ну, и пани Нина возбудила против него дело о возврате имущества, но это дело находится еще в суде первой инстанции… решения не было и, наверно, уже не будет, с кем теперь пани Нине судиться, с трупом?

Нет, мне ничего не известно, чтобы пан юрист с кем-то потом сошелся, он точно жил один, только дочери к нему приезжали… Наши стажеры сплетничали, якобы у него есть какая-то дамочка, но он ее скрывает… Могло это быть и правдой, потому что я часто соединяла его с одной женщиной, юристом из Гданьска. И слышала, как он с ней здоровается: «Нууу, привет». Это было уже не «Привет, дорогая», но произносилось тем же сладковатым голосом… ну, таким, с интимной интонацией…

Она несколько раз была в канцелярии, по мне, какая-то зажатая, не улыбнулась даже, бизнес-леди в мужском костюме… Он к ней обращался «пани юрист», но это было для вида, перед чужими, на сто процентов. Когда я относила чай в кабинет, они оба сидели за столиком, голова к голове, как голубки. При виде меня пан юрист тут же от нее отодвинулся…

А в этот день, в начале десятого, я пришла в консультацию. И сразу заметила, что дверь в квартиру пана юриста приоткрыта, но я туда не заглядывала.

#Чуть позже пришел первый назначенный клиент, а так как пан юрист не показывался, я позвонила на обычный телефон, а потом на сотовый. Пан юрист не отвечал, несмотря на то что я слышала, как мобильник в его квартире звонит. Ну и в итоге я вошла туда. И то, что я увидела… у меня даже сейчас замирает дыхание, извините… Ну, в общем, пан юрист лежал на полу… в халате… на боку… Я подумала, может, он упал в обморок, но увидела кровь… и у меня все поплыло перед глазами. Это тот мужчина, клиент, позвонил в «скорую» и в полицию, мы были только вдвоем на этаже, я и он…
Больше мне нечего сказать.
Комиссар Зацепка вызвал своих подчиненных на совещание. Его не особенно взволновало это дело, скорее всего, это было нападение с целью ограбления, хотя на первый взгляд ничего не пропало.

– Или недовольный клиент, – вставил один из парней.

– Только без этого! – одернул его комиссар. – Что нам уже известно по делу?

– Канцелярия обслуживала главным образом иностранных клиентов, в частности большой немецкий концерн. Обороты у этого Барана были довольно большие, но все в соответствии с документацией.

– Это мы еще посмотрим, – буркнул Зацепка.

– Одна версия – это деятельность канцелярии, – продолжал докладывать Бархатный, так его прозвали

коллеги, потому что голос у него был почти женский, абсолютно не вяжущийся с его внешностью. Но зато способности незаурядные, комиссар привык считаться с его мнением. – Есть также эта писательница… только зачем ей убивать кореша во время судебного процесса?

– Женщина, у которой задето самолюбие, готова на все, – ввернул кто-то.

– Надо будет ее допросить следующей, – вынес решение комиссар.

– Установлено, что выстрелы были произведены из пистолета Р-64, калибра девять миллиметров, в теле жертвы найдено шесть пуль.

– То есть вся обойма, – похвалил себя Зацепка. – У меня глаз наметан. Ну и понятно, поставка с Украины. Может, это заказное убийство?

– Скорее всего, нет, – помотал головой Бархатный. – Похоже, стрелял непрофессионал, с близкого расстояния.

– И никто не видел? Не слышал? – допытывался комиссар.

– Нет, этот дом принадлежит только двум владельцам, и те, со второго этажа, куда-то уехали.

– А с первого этажа?

– Первый этаж нежилой. Здание находится на некотором отдалении от остальных домов на этой улице. Оно довоенное и имеет толстые стены, соседи могли не слышать выстрелов. А теперь подъедем с другой стороны: пан юрисконсульт был женат и не развелся за эти шесть лет, которые провел в теплом гнездышке пани писатель-

ницы. Поддерживал постоянный контакт с женой, так же как с тремя своими дочерьми. Был вроде бы на удивление заботливым отцом.
– Поживем – увидим, – повторил комиссар свою любимую поговорку.
На следующий день Зацепка как раз выходил из парикмахерской, когда зазвонил мобильник.

– Ну, что там?

– Мы допросили эту писательницу, пан комиссар, и она созналась, – отрапортовал Бархатный.

– Как это созналась?

– Ну, заявила, что это она убила Ежи Барана, сказала, что ожидает ареста, и отказалась давать какие-либо разъяснения.

Коли так, то за разъяснениями обратились к ее дочери, Габриэле Сворович.

В комнату для допросов вошла не очень высокая шатенка, довольно скромно одетая.

– С чего мне начать? – спросила она комиссара Зацепку.
– Лучше всего с начала, – ответил он. – Раз Нина Сворович молчит, то вы должны рассказать нам все, что вам известно о жизни матери.
(магнитофонная запись)

Меня зовут Габриэла Сворович-Ольшевская, мне тридцать девять лет, семейное положение: вдова, профессия: педагог.

По словам Фрейда, мы никогда не бываем столь беззащитны перед лицом страдания, как тогда, когда любим… это подошло бы для нашей мамы Нины, так называла ее в детстве моя, старшая на четыре минуты, сестра. Назло маме, из-за того что она не разрешала обращаться к ней по имени. «Ах так, значит, будет мамой Ниной, и все тут», – решила сестра.
Так вот, мама Нина оказалась беззащитной перед лицом того, что случилось. В одночасье рухнули два столпа ее жизни: любовь к мужчине и дом, – собственно говоря, дом потеряли мы все, вся наша, состоящая из четырех человек, семья: мама, моя сестра Лиля, ее сын Пётрусь, ну и я…
Нам было не больше восьми, и, сидя на ступеньках веранды, мы заключали сделку. Дело в том, что мне очень не нравилось мое имя, я даже ненавидела его всей душой. Полное имя – Габриэла, дома меня звали Гапа, а в школе Гапа-растяпа. Лилька согласилась стать Гапой за фотографию Януша Гайоса, то есть Янека из «Четырех танкистов» [3] , с его автографом, но, к сожалению, обмен именами не состоялся, потому что маму трудно было бы обмануть. Она единственная нас различала, хотя мы были абсолютно одинаковые, обе косоглазые, темноволосые, носили челку. Характеры только у нас разные. Когда я начинала упре-

кать ее за то, что она дала мне такое странное имя, мама мне коротко отвечала, что имя у меня оригинальное и красивое.

Может быть, для какой-нибудь писательницы вроде нее, но не для моих школьных друзей и подруг, они просто издевались надо мной.

Как известно, моя мама – писательница, и, сколько я себя помню, все крутилось вокруг одного: будет ли у нее вдохновение? От ее вдохновения зависело наше повседневное существование. И это было очень утомительно для всех домашних, а следует добавить, что с нами жил еще дедушка Александр Сворович, отец нашей мамы, который, сколько я себя помню, был очень старенький. Собственно говоря, это мы жили у него, потому что этот дом дедушка построил до Второй мировой войны для своей семьи – жены, то есть для нашей бабушки, и своих будущих детей. Тетя Зофья, вернее Зоха, потому что так мы обычно ее называем, старше нашей мамы на целых двадцать лет. Мама была поздним ребенком. «Выдалась нам дочка», – шутил порой дедуля. Сестры даже похожи друг на друга, только то, что у нашей мамы красиво, безобразит тетю Зоху: слишком крупный нос, блеклый цвет глаз и толстые икры. У нашей мамы действительно потрясающие ноги. Лилька считала, что все это пропадает зря, потому что долгое время на горизонте не просматривался ни один мужчина.

Ну, а тетя Зоха всегда ужасно любила верховодить. У нее-то действительно дела шли хорошо, был

частный стоматологический кабинет на Аллеях Ерозолимских [4] , на углу улицы Познаньской, и еще у нее вроде как было реноме. Об этом своем реноме она постоянно говорила, поэтому мы с Лилькой проверили в словаре и узнали, что это «слава, известность, репутация, спрос». От французского renommée. Лилька учила этот язык, я предпочитала английский. Мама позволила нам самим выбрать один западный язык, кроме обязательного в школе. И Лиля выбрала французский, потому что, по ее мнению, он был изящ ным. Она собиралась заниматься романской филологией, но, как часто бывает в жизни, закончила совсем другой институт и более важным языком для нее стал английский, который она прежде презирала.
Возвращаясь к теме нашего дома… Дедушка построил его в Брвинове, в дачном поселке под Варшавой, по проекту известного архитектора Марцони. Кто бы к нам ни приходил, принимался вслух расхваливать поразительные пропорции нашей виллы и вообще саму виллу. Я этих восторгов не разделяла, потому что наш дом попросту рассыпался, что было видно невооруженным глазом. У мамы не было денег на ремонт, дедушка получал скромную пенсию профессора университета, и лишь изредка за небольшие гонорары он писал рецензии на кандидатские диссертации. Мы еще учились в школе. Поэтому бедной маме приходилось тянуть все на себе. Увы, она так
часто это повторяла, и у нас с сестрой все переворачивалось внутри, когда она начинала жаловаться на свою судьбу. Лилька однажды посоветовала ей выйти замуж за богатого человека, и тогда ее муж отремонтирует нам дом. Но мама ответила на это: «Не будь нахалкой».

«Я только лишь практична, – огрызнулась моя сестра, – и уж наверняка устроюсь в жизни получше, чем ты».

На что мама ответила: «Посмотрим».

Как показала жизнь, в этом была большая доля правды. Уже в раннем детстве Лилька умела позаботиться о себе, я обычно лезла в самую лужу, а она, наоборот, обходила ее стороной, чтобы не намочить туфельки.

Кроме деда Своровича, мужчины в нашей жизни отсутствовали. Кажется, у тети Зохи был какой-то муж, но он очень быстро исчез, поэтому мы его не запомнили. Ничего также не было известно о нашем отце. Однажды Лиля, которая была посмелее, спросила у мамы, почему у других детей есть папа, а у нас нет. И мама ответила, что мы еще слишком маленькие, чтобы это понять, и она скажет, когда нам исполнится шестнадцать лет. Нам показалось, что ждать столько лет слишком долго, поэтому мы сами пытались выйти на его след. Но и дедушка, и тетка словно воды в рот набрали, а поиски писем в мамином столе и просмотр альбомов с фотографиями ничего не дали. Мы нашли какие-то фотокарточки школьных друзей мамы, а по-

том институтских, но ни на одного из них мы не были похожи.

«Может, это какой-нибудь иностранец, – ломала себе голову Лилька, – и поэтому он исчез».

«Может, он китаец или японец, потому что у нас раскосые глаза. Ты сама говорила, что мы без грима подходим на роль мадам Баттерфляй», – продолжила я развивать эту мысль.

Лилька постучала пальцем по лбу: «Ты говоришь мало, Гапуша, но уж как скажешь, то хоть стой, хоть падай».

Ну и вот, этот неизвестный нам отец присутствовал, однако, в нашей жизни в виде некоей загадки. Нам не оставалось ничего иного, как только ждать, когда мама выполнит свое обещание в день нашего шестнадцатилетия. И это произошло. Были два праздничных торта со свечками и задувание этих свечек. Явилась тетя Зоха с подарками, Лилька получила новую теннисную ракетку, а я – альбом о породах собак. Я как-то раз обмолвилась, что, может, стану ветеринаром, и тетя это запомнила. Ну и конечно, по случаю своего прихода тетя должна была сказать что-то неприятное. Она заглянула на кухне в хлебницу, так я называю контейнер для хранения хлеба, и заявила, что у нас вечно зря пропадает еда, как будто мы миллионерши, потом вынула несколько засохших булок и положила в свою сумку – для голубей, как сказала она. Лилька божится, что в детстве тетка хотела удалить ей совсем хороший зуб, чтобы сэкономить на пломбе. Не знаю, как там на самом деле бы-

ло, но Лилька не согласилась на это, и тете волей-неволей пришлось ей этот зуб вылечить, и она, конечно, утверждала, что зуб долго не простоит. С тех пор прошло немало лет, но моя сестра вроде бы не ходит щербатая.

А теперь самое важное. Вечер, мы – на кухне: мама, Лиля и я. Моем посуду после ужина. Болтаем о том о сем, и Лилька под конец заводит разговор: «Помнишь, что ты нам обещала?»

Мама посмотрела на нее: «Что такое?»

«А то, что, когда нам исполнится шестнадцать лет, ты наконец расскажешь нам об отце».

Мама сразу же погрустнела: «Разве теперь это имеет для вас какое-то значение?»

«Мы ждали! – ответила Лилька. – Ведь правда, Гапуша?»

Я утвердительно кивнула.

«Я была еще совсем молодая…»

«Знаем, знаем, тебе было девятнадцать лет, когда ты нас родила», – прервала ее Лилька.

«Собственно говоря, и он был не старше».

«А почему он нас не хотел?» – снова встряла Лилька.

«Потому что он о вас не знал».

И тут мама рассказала нам историю своей первой любви к парню по имени Якуб. Они встречались еще в юности и незадолго до окончания лицея начали сожительствовать, как выразилась мама. Конечно, они предполагали, что останутся вместе навсегда и произнесут сакраментальное: «Я не покину тебя до самой

смерти». Но сразу же после выпускных экзаменов Якуб был вынужден покинуть Польшу.

«Вынужден или захотел?» – уточнила Лилька.

«Вынужден, был шестьдесят восьмой год, и некоторые люди стали в Польше нежелательными».

«Какие люди?»

Мама помолчала минуту.

«Евреи».

Мы переглянулись с Лилькой, и у обеих, наверное, в глазах был один и тот же страх.

«Евреи? – спросила тихо моя сестра. – Этот Якуб был евреем?»

«Был поляком еврейского происхождения».

«И почему эти люди должны были уехать?»

«Это был политический вопрос, тогдашние власти хотели сколотить себе на этом капитал».

«На том, что какой-то восемнадцатилетний парень покинет Польшу? Это и был тот капитал? Ну, это несерьезно…» – И Лиля пожала плечами.

«Очень даже серьезно и навредило нашей стране».

И снова мы все втроем замолчали.

«И почему ты не поехала с этим Якубом, если вы так любили друг друга?» – спросила Лилька: она всегда была смелее меня и говорила за нас двоих.

«Не могла, – ответила мама. – Я проводила его на Гданьский вокзал [5] , потому что с этого вокзала уезжали целые семьи, которым было объявлено, что они уже не поляки. Он обещал, что напишет. Но не написал».

«Он обязательно бы написал, если бы ты сказала ему о нас», – с упреком в голосе воскликнула Лилька.

«Я тогда еще не знала, что беременна», – услышали мы.

Когда мы уже лежали в кроватях, я не без удовлетворения сказала:

«Вот видишь, я была права, пусть он не китаец, зато еврей».
«Ведь он был этим евреем только так, для видимости, идиотка, – ответила Лилька. – Ты не слышала, что нашего папу выгнали из Польши!»
– Дело в том, пан комиссар, что я не могу короче. Вы сами сказали, что, когда речь идет о человеческой жизни, важна каждая, даже малейшая, деталь… «Только без крайностей», – подумал он.

(магнитофонная запись)

Этот разговор о нашем отце происходил так давно, словно в другой жизни.

Мы обе с Лилькой сейчас почти сорокалетние женщины, а я десять лет назад стала вдовой. Я не люблю так о себе думать, но в соответствии с законом именно так оно и есть. В соответствии с законом… Я возненавидела это определение, потому что в нашей жизни появился человек, который в соответствии с законом забрал у нас наш родной дом, и мы ничего с этим не могли поделать.

Я помню летний солнечный день, мы сидели с мамой на веранде, она прилепила листок подорожника
себе на нос и прикрыла глаза. Я наблюдала за ней украдкой. Она была такая красивая. Я знаю, что у нее бывали романы, но никогда ни одного из своих партнеров она не пригласила домой, не представила дочерям… Или же мне только так казалось, может, до Ежи Барана у нее никого не было, может, он появился в ее жизни, как запоздалый прохожий. В марте следующего года мама поехала в Германию собирать материалы для книги…
– Это был март двухтысячного года, пан комиссар.

– Простите, а на каких годах мы остановились? – спросил он.
– На восьмидесятых…
(магнитофонная запись)

Надо признаться, что в нашей семье встрясок хватало. Моя тетя по этому поводу выразилась так: «Все не в той очередности, как у нормальных людей…»

Весна тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Я ее очень ждала. Обожала цветущие каштаны, но они тогда еще не зацвели, потому что, несмотря на май, было исключительно холодно. В нашем доме тоже повеяло холодом, и даже более того – подернулось льдом. Мама плакала, Лилька плакала, дедушка нервничал, потому что не понимал, что такое случилось. А случилось то, «что яблоко от яблони падает недалеко», как говорила тетя Зоха.

«Ладно бы уж Гапа-растяпа, – всхлипывала мама, – но как же ты, ты, Лиля?!»

«А ты?» – ответила моя сестра на это.

«Я… была старше тебя!»

В общем, уже понятно, в чем дело. Лилька была беременна. От одноклассника. Вина лежала не только на ней, но отчасти и на мне. Все наши подруги уже прошли через «это», только мы нет. У меня вообще не было парня, ну, может, я была немного влюблена в Гайоса [6] , но ведь это совсем не то. А Лилька ходила за ручку с одним типом. Он мне не нравился, потому что был высокий как жердь и с прыщами на лице. Но Лилька утверждала, что это юношеские угри и это пройдет.

В тот день дедушка поехал в гости к тете Зохе, а мама находилась в Оборах, в Доме творчества, собственно, в бывшем дворце графов Потулицких. Коммунистические власти отобрали у них это имение с прудами и прекрасным парком и подарили Союзу писателей, а Союз экспроприированную собственность принял. Лилька мне объяснила, что название дворца – бельведер происходит от французского: belle odeur , что значит «прекрасный воздух» [7] .
Ну и хата была свободна, в связи с чем сестра приказала мне испариться. Она поставила на окне цветок в горшке и предупредила, что можно вернуться, когда горшок с окна исчезнет. Но горшок стоял и
стоял, поэтому, когда начало темнеть, я решила войти в дом. Лилька была одна и в ужасном настроении. Она не хотела мне ничего рассказывать, и, только когда мы уже лежали в постели и свет был погашен, я услышала:

«Это неприятно и даже глупо…»

И уже больше об этом мы не говорили, хотя раньше она мне обещала, что расскажет все с подробностями. «Как это неприятно и даже глупо, – думала я, – тогда почему столько об этом говорят? И в жизни, и в литературе…»

Спустя какое-то время я заметила, что моя сестра ходит подавленная и даже иногда плачет, думая, что ее никто не видит, а у нас ведь была общая спальня. Я пыталась вызвать ее на разговор разок-другой, и в конце концов она призналась, что у нее задерживаются месячные.

«На сколько?» – спросила я.

«На три недели».

Мы договорились, что я навещу тетю Зоху – якобы затем, чтобы проверить состояние своих зубов, – и постараюсь узнать у нее, что надо в таких случаях делать. Я терпеть не могла таких посещений, потому что после Лилькиной истории с удалением здорового зуба боялась, что тетке что-нибудь подобное может снова прийти в голову.

А я не была такой бойкой на язык, как Лилька, и вряд ли смогла бы себя защитить. К счастью, тетя нашла у меня только одну маленькую дырочку в третьем верхнем зубе, которую тут же залатала.

«Послушай, тетя, – начала я, – у одной нашей школьной подруги возникла такая проблема: на три недели задерживаются месячные, и она не знает почему».

«Или гормональные нарушения, или она беременна, – заключила тетя. Затем она внимательно посмотрела на меня и спросила строго: – А может, эта проблема у тебя или у Лильки?»

«Ну, что ты, – ответила я быстро, – мы еще не встречаемся с мальчиками… И что же ей делать, нашей подруге?»

«Пусть идет к гинекологу».

«Она стесняется».

«Тогда пусть сдаст анализ мочи, проверят на мышах, беременная она или нет».

Меня ужасно опечалила эта «проверка на мышах», но я передала Лильке все слово в слово, что сказала тетка.

«Может быть, у тебя эта задержка из-за нервов», – закончила я с надеждой в голосе.

«Может быть, – повторила, как эхо, Лилька, – но ты отнесешь мочу в лабораторию».

«Я? Почему я?»

«Потому… в случае чего, скажешь, что это не твоя и что тебя попросили у входа отнести. И тот, кто просил, исчез».

«Но ты ведь тоже можешь что-нибудь такое сказать», – защищалась я.

«А если меня заставят сдать пробный анализ и все откроется?»

Вот тут-то я испугалась, но отнесла мочу. Мы назвали фамилию тети Зохи по мужу, потому что ничто другое не приходило в голову, и сильно убавили ей лет. Результат повергнул в отчаяние нас обеих. Был положительный.

«Мы должны сказать маме», – заявила я.
«Ты сошла с ума!» – заорала на меня Лилька.

«Мама ведь нас не убьет».

Лильке понадобилось несколько дней для принятия решения. Мама снова была в Оборах, ей надо было срочно сдать какую-то работу, поэтому мы взяли такси. Старая помятая «Лада» обогнула газон и остановилась у флигеля, где мама обычно занимала комнату на втором этаже. Она увидела нас в окно, спустилась вниз и заплатила за такси.

«Что у вас за важные дела, чтобы ехать сюда на такси? – пожурила нас она. – Есть телефон, и дешевле стоит».

«Это не телефонный разговор», – сказала я. Мы с сестрой поменялись ролями: теперь я отвечала за двоих.

Маму это, должно быть, поразило, потому что она заволновалась:

«Что-нибудь в школе? Лилька опять что-нибудь выкинула?»

Я протянула ей результат анализа. Мама так побледнела, что я испугалась, как бы она не хлопнулась в обморок.

«Чей это анализ? Наверное, уж не тети Зоси?»

«Лилькин», – ответила я, а моя сестра повесила голову.

Мама молчала долго.

«Когда я хотела открыто поговорить с вами что и как, вы заявили, что не собираетесь начинать сексуальную жизнь до окончания школы».

«Так мы и не собирались. Мы хотели только попробовать, что это такое», – промямлила я.

Мама посмотрела на меня:

«Как, и ты тоже?»

«Нет, я – нет. Лилька должна была мне рассказать».

«Лиля должна была тебе рассказать! Только какой будет конец у этой истории! А я вам так доверяла!»

А потом, в Брвинове, за закрытой дверью, тетя Зоха так кричала, что было слышно на улице.

– Ты доверяла им, шестнадцатилетним девчонкам! Да ведь это еще глупые козы… Они неделями оставались одни, вот и получай!

– Я не на балы ходила, а тяжело работала, – оправдывалась мама.

– Надо было взять домработницу. Кто-то из взрослых должен быть дома.

– Был ведь папа.

– Наш папочка витает в облаках уже восемьдесят три года, разве ты не знаешь об этом? Все в своих руках держала мать, без нее он ходил бы в двух разных ботинках: в одном – черном, другом – коричневом. Но здесь надо быстро действовать, я найду врача. Ждать нечего. На счету каждый день.

Мама сказала что-то так тихо, что мы не услышали. А тетка продолжала метать громы и молнии:

– Конечно, я это имею в виду, это единственный выход. Ты понимаешь, что значит для такой девочки ходить с животом, а потом рожать?! Она ведь сама еще ребенок.

– Но это такой удар, это может ранить ее на всю жизнь, – защищалась мама.

– Другого выхода нет. – Тетка была неумолима.

Лилька смотрела на меня в испуге.

– Какого выхода? – спросила она.

– Не знаю, – шепотом ответила я, хотя, пожалуй, догадывалась, о чем говорят мама и тетя.

Лилька тоже, наверное, догадывалась, только не хотела в этом признаться.

И тут мы услышали дедушкин голос:
– Перестаньте орать, барабанные перепонки скоро лопнут. Лиля родит мне правнука.
Дочь Нины С. насупилась:

– Но ведь это связано с делом, это факты, которые как дорожные вехи отмечают жизненный путь нашей мамы…
И комиссару Зацепке не оставалось ничего иного, как только с ней согласиться.
(магнитофонная запись)

Мама лежала на диване, и ее невозможно было уговорить встать и начать нормально жить. Это состояние продолжалось уже много месяцев.

«Плохо, боюсь, что все хуже, – говорила я по телефону сестре, которая живет в Лондоне. – Ты должна приехать».

«Не могу сейчас, страшный завал на работе», – оправдывалась она.

«Ты нужна здесь!»

«Знаю, я что-нибудь придумаю. Дай мне маму».

«Она не захочет говорить».

«Попробуй».

«Мы уже пробовали», – ответила я сердито.

«Ну, может быть, мне наконец удастся, пойми, это не моя прихоть, здесь выкладываешься полностью, и никого не интересует, что чья-то мать переживает разочарование в любви».

«Разочарование в любви! Она просто уходит, я вижу, как со дня на день она тает».

«Ну так сделай что-нибудь, ты же там, рядом!» – нервничала Лилька.

«Что мне сделать?»

«Не знаю, купи пистолет и застрели того типа… либо я приеду и пущу пулю ему в лоб».

«Не шути, Лилька!»
«Я вовсе не шучу, после того, что он сделал с нашей мамой и нами всеми, он недостоин жить».
– Моя сестра? Она, несомненно, шутила, я знаю ее так же хорошо, как саму себя, и уверена, что она не сумеет обидеть даже муху… Я тогда кричала в телефонную трубку: «Какое мне дело до него, меня волнует моя мама, я опасаюсь за нее». – «Мама Нина из крепкого матери-

ала», – ответила моя сестра; впервые с тех пор, как мы выросли, она употребила это выражение. Но, кажется, я слишком забежала вперед…
– Похоже, да, – тяжело вздохнул комиссар.
(магнитофонная запись)

Много всего произошло в нашем доме с тех достопамятных семейных дебатов за закрытой дверью. Верх одержал дедушка, и было принято решение, что Лилька станет несовершеннолетней матерью. Это решение, как лавина, потянуло за собой другие. Лильку перевели в вечернюю школу, и я теперь сидела на одной парте с девочкой, которую я очень не любила, и, по-видимому, взаимно, потому что у меня постоянно что-то пропадало на переменках, а потом находилось, например, в мусорной корзине. Но это пустяки в сравнении с другими превратностями судьбы. Лильку исключили из харцеров [8] , а потому и я, в знак солидарности, оттуда ушла. Наша вожатая, правда, уговаривала меня этого не делать.

«Не ударяйся в амбиции, Габи, – убеждала она, – ты хорошая харцерка, а твоя сестра не может быть с нами. Ты видела когда-нибудь харцерку с животом?»
И все-таки я ушла. Мы с Лилькой вступили в зухи [9] , когда нам было по девять лет. Дедуля был не в
восторге от этого, говорил, что нынешнее «красное» харцерское движение с настоящим имеет мало общего. Но мы гордились своей харцерской формой и зачитывались книгой Александра Каминьского «Камни на окоп» [10] . Лилька обожала Зоську, потому что он был очень красивый, мне же остался Рыжий, небольшой, веснушчатый, но зато отличный парень. Так же, как и наши кумиры, мы хотели участвовать в опасных операциях, поэтому, как только ввели военное положение [11] , с несколькими подругами мы отправились ночью в Варшаву, взяв с собой ведерко красной краски, и намазали Феликсу Дзержинскому руки на памятнике на площади, носящей его имя. Действовал тогда комендантский час, но даже если бы его не было, нас бы все равно загребли, потому что двенадцатилетние девочки не должны, наверное, шататься где попало по ночам. Мы все, как одна, очутились в детской комнате милиции, и родители за нами туда приехали. За мной и за Лилькой явилась мама. Она получила строгий выговор от мили-

цейского психолога. Он предостерег, что еще одна такая выходка – и нас ждет исправительная колония. Они могли бы нас сразу туда упрятать, если бы не здравомыслие коменданта отделения, который заключил:

«У детей дерьмом забита голова, и сажать, пожалуй, надо родителей».

«Вероятно, этим все и кончится, – сказала мама на обратном пути, – я буду отдуваться в тюрьме за то, что у меня такие безголовые дочери».

«Люди уже сидят в тюрьмах, их интернируют, лишают свободы передвижения, – огрызнулась Лилька, – а ты продолжаешь писать для телевидения, хотя твои коллеги его бойкотируют».

«Пишу, потому что у меня нет выхода. Я зарабатываю для вас на хлеб с маслом».

«Я бы предпочла питаться сухарями, но не стыдиться тебя», – выпалила моя сестра.

«Пусть каждый стыдится себя», – ответила на это мама, и уже до самого дома мы ехали в молчании.

Потом Лильке было совестно, когда милиция обнаружила у нас в подвале тайную типографию и арестовала издателей. Дедушку пощадили, потому что он был очень старенький. Нас, как несовершеннолетних, тоже не тронули. Но маму вывели в наручниках, толкали ее, обходились грубо. Лиля вдруг вырвалась из рук присматривающей за нами сотрудницы милиции, подбежала к маме и, целуя ей руки, крикнула:

«Мамочка, прости меня!»

Мама велела ей успокоиться.

«Сообщи тете Зохе, – сказала она, – и позаботься о дедушке и Габи – она психологически слабее тебя».

Я очень огорчилась, что мама так обо мне думает. Но она, наверное, была права, потому что, когда маму и ее коллег загрузили в милицейский фургон и этот фургон уехал, у меня началась страшная истерика. Меня невозможно было привести в чувство. В конце концов Лилька ударила меня по лицу.

«Почему ты меня бьешь?» – спросила я удивленно.

«Потому что ты создаешь проблемы, – жестко ответила она, – а у нас их и без тебя по горло».

Шел тысяча девятьсот восемьдесят третий год, нам было тогда по четырнадцать лет, и нам предстояли экзамены в лицей. Как знать, возможно, то, что наша мама сидела в тюрьме, помогло нам попасть в один из лучших лицеев в Варшаве, несмотря на очень слабые результаты по математике – и мои, и Лилькины.

«Разве не лучше было бы сдавать здесь, на месте? – выразила недоумение тетя Зоха. – Вам изо дня в день придется ездить на электричке в Варшаву, а потом еще две пересадки, на трамвай и на автобус. Во сколько надо встать, чтобы успеть к восьми, в пять утра?»

«В шесть, тетя», – сладким голосом пропела Лилька.

Это была ее идея – подать документы в лицей, в котором когда-то учился кумир Лильки, я же в ду-

ше была согласна с тетей. Моя сестра считала, что, если хочешь чего-то добиться в жизни, надо сразу высоко поднять планку. Однако ей не дано было вый ти в финал, и падение оказалось болезненным не только для нее, но и для всей семьи. Лилю, несмотря на ее дерзкий характер, очень любили в школе, и у нашей классной руководительницы слезы стояли в глазах, когда сестра уходила оттуда в вечернюю школу. Во время моих выпускных экзаменов она появилась возле школы со своим сынишкой Пётрусем в слинге-«кенгуру» на груди. Такие переноски были еще новинкой. Привезла ее из-за границы тетя Зоха, которая была просто без ума от Лилькиного сынишки. Он получал от нее все, что только можно было купить на чеки в «Певексе» [12] . Тетка при виде его вся сияла, чего нельзя было сказать о Пётрусе, который, завидев ее, тут же кривил губки, готовый расплакаться.

«Потому что ты очень громко говоришь, – объясняла мама жалующейся тетке, – маленькие дети этого не любят».

Надо признаться, тетя вела себя даже очень достойно, когда мама сидела в тюрьме. Она навещала нас очень часто, привозила продукты, поддерживала материально и, что самое главное, прикладывала все усилия, чтобы вытащить маму из кутузки. И ее рено-
ме, над которым мы с Лилькой так потешались, пришлось тут весьма кстати, потому что у тети лечили зубы высокопоставленные государственные чины, даже сам генерал Кищак [13] . Именно благодаря ему мама вернулась домой, не отсидев и полугода.
– Разумеется, мы старались как-то маме помочь, у меня с собой есть имейл, который моя сестра прислала из Лондона.

...

Любимая мамочка!

Я знаю, моя ты самая дорогая, как тебе тяжело и как ты винишь себя за то, что переписала на этого подлеца наш дом. Но мы тебе это прощаем, все трое: я, Габи и Пётрусь. Мы хотим одного – чтобы ты вернулась к нам и была такой, как прежде: красивой, умной, исполненной чувства юмора. Мама, ты умела жить с достоинством и научила нас этому, воспользуйся теперь этим умением, оно в тебе сохранилось, надо только его отыскать. Жизнь продолжается, независимо от того, через что нам всем довелось пройти. Необходимо лишь пережить самое плохое, а это уже произошло. Не оглядывайся назад! Впереди у нас всегда надежда!

Любящая тебя дочь

Лилиана.

– Конечно, я прочитала это письмо маме, пан комиссар, но с ее стороны не последовало никакой реакции. Я сказала об этом сестре, когда та позвонила вечером. Лилька считала, что это лекарства так отупляют маму, и предложила поменять их или на какое-то время отменить. Но мама уже много месяцев ничего не принимала. Она просто не хотела жить…

(магнитофонная запись)

Мой племянник Пётрусь появился на свет в январе тысяча девятьсот восемьдесят шестого года и, как недоношенный ребенок, несколько недель провел в инкубаторе. Лиля вернулась домой. И мне снова надо было привыкать к перемене во внешнем облике моей сестры. У нас обеих были проблемы с ее довольно быстро растущим животом. Лилька не воспринимала свое материнство как нечто приятное. Этот живот был чем-то чуждым для нее, приводил ее в ужас, а когда она впервые ощутила движения ребенка, то расплакалась.

«Почему он меня толкает?» – спросила она голосом маленькой обиженной девочки.

Мы обнялись тогда, крепко прижались друг к другу, и теперь малыш толкал нас обеих; я с радостью ощущала эти движения, для меня они были условным знаком, который подавал нам еще не родившийся ребенок, а для моей сестры это значило только одно – отказ от беззаботной жизни.

Мама с беспокойством наблюдала за поведением своей беременной дочери. Как-то раз я даже подслушала ее разговор с дедушкой.

«Не знаю, папа, может, Зося была права. Лиля так тяжело это переносит».

«Нет, не была права, – ответил он. – Именно принимая во внимание Лилькин характер…»

Это были слова человека, многое повидавшего в жизни. Дед был философом, ученым-этиком, и воспринимал мир немного иначе, чем обычные люди. Он был также агностиком, и вопрос появления на свет ребенка не рассматривал сквозь призму религии. Но мне в голову пришла такая мысль, что дедушка нас с Лилькой путает, как путал свои ботинки, я была тем коричневым, а Лиля – черным. И возможно, лучше ей было бы без ребенка. Он связывал ей руки. Она только и ждала, как бы удрать из дому. Пётрусем занимались по очереди то я, то его молодая бабушка, которой было всего тридцать шесть лет. Мой племянник с самого начала питался только искусственными смесями, и, должно быть, поэтому не установилась тесная связь между сыном и его мамой.

Однажды я застала дедулю спящим в кресле с открытой книгой и очками на носу. Я подошла к нему на цыпочках, чтобы снять c него очки, и тут только до меня дошло, что дедушка не дышит.

Похоронили его в семейном склепе в Брвинове, рядом с бабушкой, которую мы не знали: она скончалась задолго до нашего рождения. Похороны, по желанию деда, были светские, без священника. Пришли толпы людей, чтобы с ним попрощаться, по большей части его студенты. Но во время похорон произошел

ужасный инцидент. Какая-то набожная идиотка плюнула в сторону гроба и сказала:

«Таких вот надо хоронить под забором, а не на освященном месте!»
И тогда моя сестра Лилька набросилась на нее с кулаками.
После смерти дедушки, который не оставил завещания, дочери должны были произвести раздел имущества. Ну и начались проблемы, потому что предстояло разделить более чем двухсотметровую квартиру в довоенном каменном доме в центре Варшавы и виллу в Брвинове. Тетя предложила сохранить status quo : она останется в квартире, где у нее был свой кабинет, а мы получим виллу. Мама в общем-то была не против, но Лилька, которая училась в институте в Варшаве и была вымотана дорогой, доказывала, что стоимость квартиры намного выше стоимости полуразрушенного дома в провинции и что тетя должна компенсировать нам разницу, купив однокомнатную квартиру, но та не соглашалась на это. Дело дошло уже почти до суда, но Лилька в конце концов уступила. Тетя между тем решила – по своей доброй воле и без всякого принуждения – отремонтировать крышу брвиновского дома, что вылетало в весьма круглую сумму.

Возможно, семейному согласию немного способствовали национальные соглашения. Как раз закончились заседания «круглого стола», где было решено, что премьер будет наш (то есть народа), а прези-

дент – их (то есть коммунистов) [14] . Им должен был стать генерал Ярузельский, что крайне возмутило маму, но Лилька, обычно очень радикальная в своих суждениях, удивила нас всех замечанием:
«А что, ты бы хотела, чтобы пролилась кровь?»
– После того как она рассталась с Ежи Бараном? Вплоть до ареста мама жила в квартире в Старом городе, на улице Фрета… Вернее, не сразу, потому что прежде там находилась юридическая консультация, и Ежи Баран, съезжая, оставил полную разруху. Квартира нуждалась в капитальном ремонте… И пока он шел, мама была у меня, в Подкове… Возвращаясь с работы, я заставала ее в том же самом положении, она лежала скорчившись на кровати. Я садилась напротив нее в кресло, и мы обе молчали. По вечерам я разговаривала по телефону с сестрой. Звала ее приехать: «Ты должна мне помочь, я уже не справляюсь. Выбирай – или карьера, или мать!»

(магнитофонная запись)

Лиля закончила университет в Англии, потому что выиграла гранд на обучение в Оксфорде. Несмотря на свое пренебрежение к «гортанным» языкам, ка-
ким, по ее мнению, был английский, сестра отлично им овладела. Мама считала, что у моей сестры ярко выраженная спобность к языкам. Лилька изучала философию, а также маркетинг и управление – на мой взгляд, довольно странное сочетание интересов. Ну, что может быть общего у того же Платона с плохой или хорошей конъюнктурой на рынке труда и заработной платы? Моя сестра осталась в Лондоне на стажировку, была ассистенткой главного специалиста по связям с общественностью у самого мэра английской столицы. Потом она получила должность пресс-секретаря в Bank of England , что говорило о стремительной карьере в таком молодом возрасте. У нее были собственный офис и десятка полтора человек персонала…
– Сын сестры? В это время он жил с нами в Брвинове, со мной и с мамой.

(магнитофонная запись)

Что же касается мамы, то ее книги неожиданно штурмом взяли Германию. Началось с романа «Письма с рампы», который, по ее мнению, должен был стать долгом, возвращенным подруге. Она тоже была писательницей, намного старше мамы. Когда они познакомились, мама еще не знала, кем она хочет быть, но уже очень увлекалась литературой и ходила на встречи с писателями. В тот день был авторский вечер известной поэтессы. Мама и ее будущая подруга сидели рядом и начали шепотом обмениваться заме-

чаниями о поэзии. Она чем-то им пришлась не по вкусу, и они отправились есть мороженое. Эта дружба для моей мамы имела большое значение, ведь она, по сути, выросла без матери, а для той дамы была «дуновением молодости»: она не любила общаться с людьми своего возраста. К сожалению, подошел тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год [15] , и писательница эмигрировала в Германию, поскольку она, как и многие другие, была по происхождению еврейкой. Они переписывались. И только после смены строя та дама приехала в Польшу специально для того, чтобы встретиться с мамой. Она была уже очень больна. Они отправились на прогулку в Лазенки; мамина подруга шла, грузно опираясь на палку. Ей было трудно ходить.

«Видишь, дорогая Нина, я стала старой и немощной, хотя думала, что это никогда не случится», – грустно улыбнулась она.

«Аля, ты никогда не будешь старой, – ответила мама, – потому что у тебя молодое сердце».

Подруга помотала головой:

«Оно тоже уже состарилось…»

И подруга призналась маме, почему решилась на эту рискованную в ее возрасте и с ее болезнью поездку. Еще совсем юной девушкой она попала в Варшавское гетто. Ей удалось оттуда выбраться, но она унесла с собой тайну, о которой не знали даже самые близкие родственники, муж и сыновья.

«Я думала когда-нибудь написать об этом, но не хватило сил. Ты напишешь об этом вместо меня!»

Мама была поражена, но понимала, что никогда не сможет отказать подруге-поэтессе в такой просьбе. Тем более что она умерла спустя несколько недель. Через год после того разговора вышел мамин роман о судьбе девушки, которая становится проституткой в гетто, чтобы спасти от голодной смерти себя и семью.

Именно этому роману предстояло изменить нашу жизнь. В Польше он прошел в общем-то незамеченным – времена политических перемен не были благоприятны для литературы, – зато в Германии эта книга стала бестселлером. Первой ласточкой стало известие, что «Письма с рампы» будут печататься в отрывках во Frankfurter Allgemeine Zeitung , очень влиятельной немецкой газете.

Мама чуть ли не с каждым днем становилась все богаче, что было заметно невооруженным глазом: наша разваливающаяся брвиновская вилла преобразилась. Был проведен капитальный ремонт, практически в доме из старого остались только стены, и тетя Зоха с ехидцей заметила, что мы превратили нашу старушку в невесту. А для нас этот дом был

как родная гавань, мы знали: что бы ни произошло, мы всегда сможем туда вернуться. Впрочем, именно с этой целью дедушка Александр эту виллу и построил.

Я не такая гениальная, как моя сестра, и, наверное, нет у меня «таланта к жизни», по выражению моей тетки. Так однажды она сказала: либо есть талант к жизни, либо его нет. Так вот, у меня его нет. Я довольствовалась малым. Окончила факультет психологии в Высшей школе специальной педагогики и до сих пор занимаюсь детьми-аутистами [16] в Брвинове, в Центре социально-психологической помощи. Я люблю свою работу. А кроме того, именно здесь я влюбилась. И, о чудо, взаимно. Моим избранником стал коллега с работы, врач-педиатр, на десять лет старше меня. Его звали Мирек, и он был необыкновенный, хотя я заметила это довольно поздно, только спустя несколько лет. И может, даже не я его присмотрела, а Лилька, которая примчалась как вихрь – ненадолго, буквально на один день, – и навестила меня в моем Центре. Она как раз и наткнулась на него, а он проводил ее ко мне. Когда он оставил нас одних, Лиля мне сказала:

«Жаль, что мне надо возвращаться обратно, я бы его в момент окрутила».

«Кого?»

«Как это кого? – рассердилась моя сестра. – Этого потрясного парня, который только что вышел».

«Мирека?»

«Может, и Мирека, если его так зовут. Он убийственно красив. Ты не видишь этого?»

«Нет».

«Тогда, пожалуй, я куплю тебе очки. Роберт Редфорд рядом с ним меркнет».

«Оставь свои шуточки», – не сдавалась я.

«Я серьезна, как никогда… эх ты, дуреха. Если он свободен, в чем я весьма сомневаюсь, немедленно возьмись за него, а если кто-то есть, я подключусь к операции и отобью его для тебя».

Больше мы об этом не говорили, потому что всякий раз, когда приезжала Лилька, вставала проблема отвергнутого ею ребенка. Пётрусь по сути ее не знал, но между ними существовала сильная биологическая связь. Они оба ее чувствовали, не очень понимая, что с этим делать. Лилькин сынишка знал, что она его мама, меня он звал Габи, к нашей маме он тоже обращался по имени, поскольку она не хотела быть бабушкой, несмотря на то что я ее очень уговаривала:

«Этот ребенок не знает, кто его отец, и у него две приемные матери, ты и я. Было бы хорошо, если бы у него была хоть одна настоящая бабушка».
«Ему придется подождать, пока я состарюсь», – ответила мама.
У меня до тех пор не было никакого любовного опыта. Меня попросту это не интересовало, а может,

так и не прошел стресс, вызванный Лилькиным «под-залетом».

Ведь то, что причиняло боль ей, причиняло ее и мне. И наверное, потому что, хотя Лиля этого не показывала, она была очень ко мне привязана. Она быстро выбросила из головы первый болезненный любовный опыт и, ничуть не колеблясь, вступала в связи с мужчинами, которые продолжались, как правило, недолго.

«Я никому не позволю себя захомутать, – откровенничала она. – Секс – пожалуйста, но есть дела поважней».

«Ты не хочешь влюбиться?» – спросила я.

«Нет, сейчас у меня нет времени. Может, когда-нибудь потом…»

А я? Должно быть, я считала, что любовь не для меня. На следующий день после прихода Лильки я встретила Мирека в коридоре и впервые внимательно присмотрелась к нему. Однако далеко не сразу я оценила его как мужчину. Оказалось, что он уже давно заинтересовался мной, но, как человек деликатный по натуре, не показывал этого.

«Я чувствовал, что ты еще не готова…» – признался он.

И по-видимому, он был прав. Как-то раз мы стояли в коридоре и обсуждали особо тяжелый случай аутизма у четырехлетнего мальчика; я заметила, что у Мирека расстегнуты верхние пуговицы на рубашке. И внезапно желание прикоснуться к его коже стало настолько сильным, что даже привело меня в ужас.

#Я, умолкнув на полуслове, повернулась и убежала, чувствуя, как у меня колотится сердце.
«Что со мной происходит?» – думала я. Я не умела еще угадывать своих чувств, не понимала тоску, которая появилась как непрошеный гость. О чем мне было так тосковать? Разве что о том, чего я совсем не хотела познать. И произошло то, что уже, видимо, становилось неизбежным, Мирек просто обнял и поцеловал меня.
В тот день вечером позвонила Лилька.

«У нас… все хорошо… Пётрусь уже спит, я как раз закончила читать ему сказку. Знаешь, о соловье, который опоздал на ужин», – монотонно бубнила я в трубку.

«Зачем ты мне все это говоришь?»

«Потому что ты спросила, как у нас…»

«Сказочки Пётрусю ты читаешь каждый вечер, а что кроме этого?»

Я вдруг замолчала. Мне очень хотелось откровенно признаться во всем сестре, но я не знала, как это сделать. Мы до сих пор никогда не беседовали на такие темы. Она не рассказывала мне о своих любовных похождениях, а мне особенно не о чем было поведать ей.

«Гапуша, ты еще там?»

«Да».

«Что происходит?»

«Мы поцеловались с Миреком», – выдавила я наконец.

«Ну, давно пора», – Лилька облегченно вздохнула.

«Но я не знаю, что дальше…»

«То, чем занимаются миллионы людей на земном шаре, – секс!»

«Не шути, Лилька».

«Это вполне естественно, когда двое молодых, здоровых людей оказываются в постели».

«Но ты же знаешь, как у меня с этим…» – произнесла, заикаясь, я.

«Когда-то это должно случиться».

«Он удивится, что я… в своем возрасте… – путалась я в словах, – что я еще никогда…»

«Он разберется», – сказала моя сестра.

И она оказалась права. Все произошло само собой.

Когда мой любимый проводил меня до дома, мне казалось, что я впервые поднимаюсь на крыльцо, поросшее диким виноградом, впервые переступаю порог нашей виллы. Я самой себе казалась чужой – столько новых ощущений сразу! – боялась, что мне не хватит сил со всем справиться.

«Лилька, – сказала я по телефону сестре, – ты должна влюбиться, любовь – это настоящее чудо!»

Лиля рассмеялась:
«Значит, ты опередила меня, дорогая сестренка, но в этом деле я предпочитаю отставать».
– Я рассказываю об этом, пан комиссар, чтобы вы могли почувствовать атмосферу нашего дома, а также поняли, что представляло для нас самую большую ценность…

* * *

(магнитофонная запись)

Разумеется, в результате того, что имуществом мамы распоряжался пан Б., она оказалась на грани разорения, но на самом деле ни она, ни мы все никогда не придавали большого значения деньгам. Однажды, очень давно, наш семейный летописец, Александр Сворович, произнес за рождественским столом: «Огорчаться из-за материальных вещей недостойно человека!»

Мне кажется, дедушка имел в виду времена гитлеровской оккупации и восстания [17] , когда люди теряли все нажитое, ведь важнее всего было сохранить жизнь… Возможно, и сейчас следовало бы об этом помнить. Вероятно, Ежи Баран насмерть об этом забыл, и поэтому она за ним пришла…

Нет, ей-богу, я ничего не знаю о его служебных контактах и делах. Я была несколько раз в офисе на улице Фрета, но там царило благодушное спокойствие, сотрудники сидели за своими столами, и им нечем было заняться. Меня это особенно не удивило – этот человек появился здесь бог весть откуда, как он мог конкурировать с живущими здесь испокон веку кланами юристов?

Между тем мама вдруг превратилась в этакую бизнес-леди. Решила инвестировать деньги, поступавшие из Германии. Она купила в Старом городе квартиру с видом на древнейший варшавский костел и еще даль-

ше – на Вислу. Собиралась ее сдавать. Следующим приобретением стал дорогой автомобиль, лимузин марки «Вольво», и на этой машине мы отправились искать подрядчика, который построил бы нам дачу у моря. Участок уже был, я присмотрела его несколько лет назад. Мы отдыхали тогда с мамой и Пётрусем в Карве [18] . Они легли спать после обеда, а я отправилась на дальнюю прогулку вдоль берега моря. Шла-шла и в какой-то момент остановилась напротив выхода с пляжа. И совершенно случайно для себя открыла потрясающее место прямо за дюной, за полосой старых дубов и тянущимися до горизонта лугами. Мы приобрели довольно большой кусок земли. И там теперь должен был встать наш дом. Не обошлось и без трудностей, прежде чем мы смогли в нем поселиться, но этот момент в конце концов наступил.

Дом был зимний, в староголландском стиле, то есть с фахверковым фасадом, потому что только такой, по распоряжению Управления охраны памятников старины, там можно было поставить. Именно в этом месте несколько веков назад поселились голландцы, они осушали луга, рыли каналы. По сей день сохранились их старинные шлюзы.

Я обожаю туда ездить. По вечерам, когда над лугами поднимался туман, я наблюдала захватывающее зрелище – журавлиный танец. Это трудно описать тому, кто никогда ничего такого не видел. Длинноно-

гие и длинношеие птицы, размахивая огромными крыльями, в дымке выполняли затейливые телодвижения. Зрелище на грани сна и яви, со звуковыми эффектами. Крик журавлей, несущийся со стороны лугов, напоминал музыку техно, которая для меня только в таком исполнении была приемлема.

Пётрусь не был их фанатом. «Опять орут эти птицы», – морщился он.

Часто на пару дней к нам присоединялся Мирек. Мы с Пётрусем выходили встречать его к автобусу. Я не могла дождаться того момента, когда мы снова увидимся. Когда любимого не было рядом, мне начинало не хватать кислорода. Мне был необходим этот мужчина, просто чтобы жить. Мне все в нем нравилось: фигура, седеющие, несмотря на молодой возраст, виски, густые брови, под которыми скрывались чуть насмешливые глаза, задорный, слегка вздернутый нос и мягкие губы. У него был размашистый шаг, я едва за ним поспевала. Как сказала моя сестра, Мирек был убийственно красив, и действительно непонятно, почему он обратил внимание на такую обычную девушку, как я. Потому что меня обычно не замечали – я сливалась с фоном. Чего не скажешь о Лильке, хотя она поразительно похожа на меня: как обычно бывает у близнецов, у нас совершенно одинаковые лица, одинаковые фигуры. Если бы мы встали рядом обнаженные, никто, кроме мамы, нас бы не отличил. Да-да, но Лильке надо добавить тщательный макияж, который ежедневно занимал у нее более часа, модную «рваную» стрижку… ну и то, во что Лилька

одета. Обычно это идеально скроенный костюм и такие высокие шпильки, что я не смогла бы в них шагу ступить.

Тетка предостерегала ее даже:

«От таких каблуков тебе через несколько лет обеспечен халюс вальгус [19] и не обойтись без операции».

Моя сестра только смеялась:

«Через несколько лет? Я не строю таких долгосрочных планов, мне лишь бы дотянуть сегодня до вечера».

«Это уже немало», – пожимала плечами тетка.

Мирек должен был быть всегда рядом. Мы уже признались друг другу, что хотим быть вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии.

«Но я бы хотел, чтобы ты повторила это перед священнослужителем в обычном платье, – сказал мой любимый. – Потому что церковного развода у меня, к сожалению, нет, а процедура признания брака недействительным может длиться годы».

«С Господом Богом лучше всего у меня получается говорить на карвенском лугу, – призналась я. – И для этого ксёндз мне не нужен».

Свадьбу мы запланировали на осень. Мирек хотел, чтобы я потом переехала к нему. У него рядом с нашей брвиновской виллой, через шоссе, в Подкове Лесной был деревянный одноэтажный домик, в котором когда-то жили его родители и куда он вернулся после развода с женой. Он оставил ей в Варшаве квартиру, ушел с одним чемоданом.

О своей жене он не говорил. Я знала только, что они поженились студентами и их брак продолжался несколько лет. И что у них не было детей.

«Моя избушка не выдерживает сравнения с твоей резиденцией», – сказал он с грустью.

«Это не моя резиденция, а моей мамы, – ответила я. – У меня нет ничего».

«Как это? – обиделся он. – Ведь у тебя есть я!»

Я поговорила о своем переезде с мамой, и тут возникла серьезная проблема: с кем будет жить Пётрусь?

«Пожалуй, я возьму его с собой, потому что ты часто в отъезде», – сказала я.

Мама помотала головой: «Для него это будет стрессом: он привык, что его дом здесь».

«Но он привык также ко мне, – ответила я. – Ведь со мной он проводит больше всего времени. Я знаю, что это трудно. Может быть, просто спросим его, с кем из нас он захочет быть».

«И это говорит психолог, – разозлилась мама. – Как можно ставить маленького ребенка перед таким выбором?»

«Он уже не такой маленький – ему девять лет».

«Это, по-твоему, много?» – у мамы выступили красные пятна на лице.

«Нет, немного, но речь идет не о младенце. А кроме того, мне кажется, ты просто боишься остаться одна».

Она пожала плечами: «Замечательная мысль, только я думаю не о себе, а о своем внуке».

«Браво, ты наконец-то решилась стать бабушкой», – ответила я.

Я вдруг осознала, что мы начинаем друг у друга оспаривать ребенка.

«Как ты это себе представляешь? Если Пётрусь останется с тобой…» – я была непреклонна.

«Я найму домработницу».

«И он будет сидеть целые дни с чужой бабой?»

«А ты где будешь? Ты же уедешь не на другой конец света».

«Возможно, это неплохое решение, – подумала я. – Ведь я ежедневно смогу с ним видеться».

Наша свадьба состоялась в сентябре тысяча девятьсот девяносто пятого года. Свидетелями были Лилька и институтский друг Мирека, способный хирург-онколог, Янек Бочковский. Он сразу же понравился моей сестре. Мне даже было немного неловко, потому что Лилька откровенно флиртовала с Янеком. Он, правда, воспринимал это с юмором, однако на этот раз она могла бы оставить свои привычки. Надо сказать, что, в голубом воздушном платье и на высоченных каблуках, сестра выглядела весьма соблазнительно. Я, в бежевом костюмчике с отстрочкой, – гораздо скромнее. Наверняка большинство приглашенных гостей считали, что это моя эффектная сестра является счастливой новобрачной. Она, безусловно, больше подходила Миреку, который прекрасно смотрелся в костюме с галстуком. Надо сказать, что это была Лилькина заслуга – она выбирала этот костюм и все остальное: сорочку, галстук, ботинки.

«Элегантность мужчины – это прежде всего обувь, – сказала она. – У женщин, впрочем, тоже».

Она хотела уговорить меня купить шпильки, но я наотрез отказалась.

Церемония бракосочетания прошла без заминки. Мирек сказал «да», я сказала «да», потом мы надели друг другу обручальные кольца и могли уже принимать поздравления и цветы.

Свадьбу мы устроили на брвиновской вилле, красиво украшенной фонарями. Был теплый день, столы расставили в саду за домом, и следует сказать, на них было немало всяческих вкусностей, что было заслугой тетки Зохи. Это она следила за всем, распределяла обязанности между нанятыми на это торжество официантами, заставляла их разносить напитки и алкоголь гостям, которые разбрелись по всему саду. Я была ей действительно благодарна, потому что мои ближайшие родственники, то есть мама и Лилька, такой пустяк, как пустая рюмка или бокал собеседника, были бы не в состоянии заметить. Мама ввязалась в политическую дискуссию с профессором, знакомым с Миреком еще с институтских времен, признанным детским кардиологом, а Лилька, после того как приехала припозднившаяся немного жена нашего свидетеля, принялась кокетничать с собственным сынишкой. Казалось, будто они ведут между собой игру. Вначале обменивались улыбочками, потом стали объясняться жестами, приближаясь друг к другу. В конце концов Пётрусь оказался уже возле своей мамы, на миг они исчезли из моего поля зрения, а когда вновь появились, то сидели, обнявшись, на веранде. «Что заду-

мала Лилька? – терялась я в догадках. – Заморочит голову ребенку и уедет». Но на этот раз я ошиблась. У Лильки в отношении сына были самые серьезные намерения.

Поздним вечером, когда гости разошлись, произошел волнующий разговор. Пётрусь уже спал наверху, а мы сидели за кухонным столом: мама, Лилька, тетя Зоха, ну и я с Миреком.

«Лиля, а ты, собственно, когда уезжаешь?» – задала вроде бы невинный вопрос мама.

«Послезавтра, но скоро вернусь, потому что… потому что хочу забрать с собой Пётрека».

И тишина. Никто ничего не говорит.

«Как ты это себе представляешь?» – спросила наконец мама.

«Нормально, у меня в Лондоне большая квартира, нам хватит места».

«Да? И он будет там сидеть и дожидаться тебя, пока ты поздно вечером вернешься с работы?»

«Ему будет чем заняться, он должен подтянуть английский, чтобы пойти в школу, а в выходные я ведь свободна».

«Как трогательно! – Голос мамы стал выше на тон. – В выходные она свободна! Этого слишком мало, чтобы воспитывать ребенка».

Лилька пропустила мимо ушей это замечание и продолжила:

«Я все подготовила. С нами будут жить две студентки из Польши, которые по очереди будут заби-

рать Пётрека из школы и помогать ему с уроками. Я обычно возвращаюсь с работы около семи…»

«Ну нет, это какая-то идиотская идея, абсолютно нереальная», – возмутилась мама.

Лилька как-то так странно на нее посмотрела: «То, что мать хочет быть со своим ребенком, ты считаешь идиотизмом?»

Снова повисла тишина.

«Поздновато ты проснулась, спустя девять лет», – наконец отозвалась мама.

Эта полемика велась между ней и Лилькой, мы были немыми свидетелями, даже обычно несдержанная на язык тетя Зоха не вмешивалась в разговор.

«Так уж у меня сложилось в жизни», – возразила на это Лилька.

«А ты спросила хотя бы своего сына, хочет ли он ехать с тобой?»

«Спросила».

«И что он тебе ответил?»

«Что хочет быть со мной».

Мама предложила профинансировать нам с Миреком свадебное путешествие в Венецию, но мы поблагодарили и отказались.

«Неужели вам не хочется поплавать на гондоле и покормить голубей на площади Святого Марка?» – искушала нас она.

«У нас другие планы», – ответила я.

«Можно узнать – какие?»

«Мы хотели бы провести неделю в Карвенских Болотах [20] , потому что ровно столько у нас дней отпуска».

«Для свадебного путешествия, пожалуй, скромновато, ведь это всего лишь рыбацкий поселок, – ответила мама. – Но решать вам».

И эта неделя оказалась для нас очень счастливой, несмотря на то что непрерывно лил дождь, а за окном виднелись только низко повисшие над землей темные тучи, даже днем приходилось зажигать свет. Наконец погода разгулялась немного, и мы смогли пойти к морю. Дул сильный ветер, поэтому мы сели, укрывшись за дюной, и смотрели на бушующие волны. Мирек обнял меня, а я положила голову ему на плечо.

«Знаешь, есть такие мгновения, которые хотелось бы остановить, – сказала я. – Сейчас как раз одно из них».

«Будет сделано, дарю его тебе своей властью и по своему велению», – улыбнулся мой муж.

«Как знать, есть ли она у тебя?»

«Если сейчас выглянет солнце, можешь не сомневаться».
До сих пор было пасмурно, правда, где-то в горах показался кусочек голубого неба, но прямо под ним толстый вал густого тумана закрывал солнце. Неожиданно из-под него пробились солнечные лучи,
так осветив волны, что море подернулось позолотой.

«Видишь, как далеко простирается моя власть?» – шепнул мне на ухо Мирек.
Мы вернулись домой замерзшие, но в хорошем настроении. Мирек нарубил дров для камина, а я приготовила ужин. Нашлась и бутылка красного вина. И, наполнив им бокалы, мы подняли тост за нашу совместную счастливую жизнь.
Наша жизнь и могла бы быть такой. Могла бы… Но в начале декабря Мирек подхватил инфекцию, что нас никак не насторожило: когда работаешь с детьми, то ты постоянно подвержен контакту с вирусами. Только вот эта инфекция не поддавалась лечению. Мой муж слабел на глазах, анализ крови подтвердил самое худшее: лейкемия.

Я вышла из дому, чтобы не показывать своего отчаяния. Ходила по улицам Подковы и грозила Господу Богу, богохульствовала, осыпала Его самыми последными ругательствами, а в конце заявила, что Его вообще нет, что я в Него не верю. Я опухла от слез. Не желая в таком состоянии возвращаться домой, я забрела к воротам нашей брвиновской виллы. Мамы не было, мне открыла домработница, пани Сима, которая была родом откуда-то из-под Гайнувки и говорила с сильным восточным акцентом. Я любила ее, потому что, несмотря на то что она была простой деревенской женщиной, в ней было много деликатности. Она ни о чем не стала спрашивать, но через какое-то

время постучала в мою прежнюю комнату на втором этаже, где я спряталась от всего мира, с кружкой горячего куриного бульона.
«Я добавила желток, – сказала она, – для поддержания сил. Потому что моей голубушке потребуется теперь их много».
– Да, конечно, с того момента, как Ежи Баран нас обманул, я постоянно была на связи с сестрой. В августе две тысячи седьмого года она приехала из Лондона и остановилась у меня в Подкове Лесной. Сказала, что мы должны обдумать план действий. Что следует действовать в двух направлениях. Одно – это вытащить маму из этого состояния, а второе – вернуть обратно дом.

«Иначе говоря, у нас очень дерзновенные задачи, – сказала я с некоторой ноткой ехидства. – Только за несколько дней их не решить, пожалуй».
«Я приехала на целый месяц», – ответила она.
(магнитофонная запись)

После того как не стало Мирека, родные меня утешали, что все в жизни имеет свое начало и конец, боль от утраты близкого человека тоже. Но ни мама, ни Лилька не знали меня так хорошо, как я знала саму себя. Я понимала, что эта боль никогда не уйдет и будет сопровождать меня уже всегда. Я даже не хотела, чтобы осуществилось их пророчество. Мои страдания были единственным звеном, соединяющим меня

с жизнью, которая, благодаря этому, не становилась прошлым, а пульсировала во мне: каждое событие, каждый разговор с Миреком… Поэтому, несмотря на мамино предложение переехать к ней, я осталась в нашем деревянном домике – в его стенах прошли наши счастливые минуты. Это придавало мне сил. Моя жизнь уже не была бессмысленной, потому что я познала благодать любви. Так как-то сказала мама: любовь – это благодать, и не каждому она дана. Я жалела только об одном – что не успела родить ребенка. Мы с Миреком считали, что у нас впереди очень много времени, однако оно оказалось строго регламентированным.

После смерти Мирека я провела несколько месяцев в Лондоне, у Лильки и Пётрека. Он стал уже настоящим лондонцем. Помнил время отправления всех автобусов из их района в центр, а также поездов метро, не нужно было иметь под рукой расписание, достаточно было спросить Петра. Маленький гений. Хотя он уже не был таким маленьким, перерос на голову нас обеих и продолжал расти. По-видимому, пошел в своего отца. А что касается нашего отца, то произошла одна очень странная встреча. Не знаю, была ли это случайность или Лилька приложила к этому руку, чтобы отвлечь меня от произошедшей трагедии… Словом, он нашелся спустя много лет.

«Его зовут теперь Якуб Голдбаум», – сказала сестра.

«А как его звали прежде?»

«Познаньский… Понимаешь, ополяченные евреи часто брали фамилии, образованные от названий городов: Познаньский – от Познани, Варшавский – от Варшавы, Краковский – от Кракова. Но наш отец, к сожалению, располячился, теперь он ортодоксальный еврей. Постарайся к этому привыкнуть».

«И в чем выражается эта его ортодоксальность?» – спросила я удивленно.

«Главным образом в одежде: черный лапсердак, черная шляпа с полями и пейсы».

«А ты с ним говорила?»

«Перекинулись несколькими словами, мой банк перевел в фонд, где он работает, солидную сумму. Но по-польски он не хотел говорить».

«Так, может быть, это не наш отец?» – усомнилась я.

«Как это не наш? Он наш отец, только переметнувшийся. Живет совершенно в другом мире, чем мы».

«Так зачем нам этот мир разрушать?»

«Потому что, благодаря ему, мы живем в этом мире».

Это был аргумент. Лилька взяла несколько дней отгула, и мы полетели в Иерусалим. Но встреча с нашим отцом была, пожалуй, неудачной. Мы сидели в сквере под парусиновым зонтом, и через некоторое время к нам подошел мужчина, одетый так, как раньше описывала Лилька; у него была длинная черная борода, посеребренная нитями седины. Единственное, что мне показалось знакомым в его лице, это немного раскосые – японские – глаза. Они с Лилькой

говорили по-английски, и я почти ничего не понимала. Потом она сказала по-польски:

«Это моя сестра Габриэла, она прилетела из Варшавы».

Он лишь кивнул.

«Вам что-нибудь говорит такое имя, как Нина С.?» – спросила Лилька.

Ничего, никакой реакции. Вскоре наш вновь обретенный отец попрощался и ушел.

«Зачем ты меня сюда привезла?» – спросила я почти враждебно.

«Наша встреча могла бы быть более удачной, если бы не его чрезмерная религиозность», – ответила Лилька спокойно, но я видела, что она чувствует себя неловко.

А мне в голову пришла мысль, что если здесь наш отец, то где-то должна быть и наша бабушка. Но мы ее не нашли, зато осмотрели этот мистический город – город трех религий.

Узкие улочки и переулки Виа Долороза [21] , храм Гроба Господня, мечеть Скалы, золотой купол которой парит над всем городом. Перед этой мечетью на бортике фонтана сидел старый араб и мочил в воде ноги… Мы дошли до Стены Плача, вознесенной из огромных глыб светлых камней, остатков прежнего храма; из расселин торчали сложенные или скатанные трубочкой записки с просьбами.

Стоя в сторонке, мы наблюдали за молящимися евреями. В черных лапсердаках и черных шляпах, они выглядели как властители этой стены, имеющие на нее исключительные права, в то время как где-то сбоку группка женщин робко возносила свои молитвы.

Лилька, должно быть, восприняла происходившее так же, как я, потому что вдруг сказала:

«Сама видишь, что нам приходится защищаться».

Ее душа феминистки восстала против увиденного.

Но самое сильное впечатление на нас обеих произвело посещение Яд ва-Шем [22] и особенно Детского мемориала. Всем собравшимся было велено взяться за руки, но как-то так получилось, что мы с сестрой потерялись в толпе, поэтому я держала за руки незнакомых мне людей. Мы вошли в полную темноту, которую, однако, то и дело пронзали вспышки света. Мне казалось, что я иду по уступу скалы, висящему где-то во Вселенной, и что сверху мерцают звезды… и каждый следующий шаг может привести к падению вниз головой. Я судорожно сжимала чьи-то ладони. Во тьме я слышала монотонный голос, перечисляющий имена, фамилии, возраст, дату и место смерти еврейских детей, погибших во время холокоста. Внезапно у меня возникло ощущение, что через минуту я услышу свои имя и фамилию, дату рождения и смерти… Мне ужасно захотелось, чтобы Лилька была рядом, но мы встретились, толь-

ко выйдя из здания мемориала, и долго шли в молчании.

Какое-то время спустя сестра прочитала в одной из английских газет, что в Оксфорде должна состояться лекция выдающегося историка и публициста Якуба Познаньского. Приводилась его краткая биография: проживает в Иерусалиме, преподает в нескольких университетах, в частности в Оксфордском. Сестра, охваченная внезапным предчувствием, пошла на эту лекцию, а потом ей удалось коротко переговорить с лектором, очень пожилым мужчиной. Она попросила его встретиться по личному вопросу, и тот как-то сразу согласился. Слава богу, одет он был по-европейски и не носил черный лапсердак, как наш отец. Лилька рассказала мне по телефону, что когда увидела это, то вздохнула с облегчением. Они поговорили о лекции, и в конце концов профессор деликатно дал Лильке понять, что очень занят и хотел бы узнать, чего она от него хочет.

«Я ваша внучка», – выпалила сестра без какого-либо вступления.

Она ожидала любой реакции, только не той, что последовала за ее словами.

«Теперь я понимаю, почему вы мне так напоминаете мою мать!» – сказал профессор по-польски.

Он сразу поверил всему, что сестра ему рассказала. Задавал много вопросов, то и дело вытирая платком глаза, ну и пожелал познакомиться со своей второй внучкой, то есть со мной. Они с нашей бабушкой очень этого хотели, и встреча состоялась. Я прилетела

в Иерусалим из Варшавы, а Лиля – из Лондона. Она вроде бы собиралась взять на эту встречу Пётрека, но он категорически отказался.

«Что касается дедушек и бабушек, то Нина полностью исчерпывает лимит, – сказал он. – Не выношу, когда меня начинают обцеловывать, а этого наверняка не миновать». Поэтому обцелованы были мы. Бабушка оказалась седой, очень ухоженной дамой, она пришла на встречу в голубом платье и на поразительно высоких для своего возраста каблуках. Я улыбнулась в душе. Теперь понимаю, почему Лилька так их любит. Это семейное. Бабушка не могла нарадоваться на нас, глаза у нее радостно светились.

«Посмотри, Якуб, – говорила она мужу, – они обе – живой слепок с твоей матери… Жаль, что она не дождалась этой встречи».

Лишь на фотографии мы смогли увидеть нашу прабабушку. Ощущения были странные. Словно и в самом деле это была одна из нас, перенесенная в другую эпоху. «У нее мое лицо», – сказала Лилька. Все совпадало: темные волосы, челка, а под ней слегка раскосые глаза, – только одежда другая, слишком в стиле ретро. Прабабушку звали Ребекка, и я подумала, что охотно позаимствовала бы у нее это имя, потому что мне по-прежнему очень не нравилось свое.

Можно сказать, что мы общались с нашими дедушкой и бабушкой через головы наших родителей, потому что мама не хотела контактировать с ними, а

отец не желал поддерживать связь с нами, относясь к нам как к гоям [23] , то есть чужим.

«Он и к нам так относится, – с грустью призналась бабушка, – потому что я нееврейка, а Якуб для него не слишком религиозен».

После этих бабушкиных слов я сказала Лильке:

«Если она нееврейка, то по законам еврейской религии наш отец тоже нееврей, так зачем эти пейсы, черная шляпа с большими полями? Тебе не кажется это немного смешным?»

«Позволь ему жить так, как он хочет», – заключила моя сестра.

Вот и все, что она могла сказать на тему обретенной по прошествии многих лет семьи.

Лилька с такой легкостью ко всему относилась. Иногда мне казалось, что она идет по жизни, танцуя. И я осуждала ее за поверхностность, за неспособность глубоко вникнуть в сущность вещей. Как с той же нашей прабабушкой. Мне не давала покоя мысль, что, будучи внешне так на кого-то похожа, я ничего не знаю об этом человеке. Я откровенно сказала об этом Лильке, а она мне в ответ: «У тебя нет бо льших проблем?» А я как раз задумала эту проблему разрешить и поэтому поехала в Лодзь, чтобы разыскать след прабабушки Ребекки. Я нашла дом, в котором она жила, потом ее могилу на маленьком еврейском кладбище в Курчаках.

Мне повезло, и я нашла женщину, которая ухаживала за Ребеккой под конец жизни. Прабабушка вернулась домой, чтобы умереть. Уехала она отсюда вместе со всеми в шестьдесят восьмом, однако через год заявила семье, что ей в Израиле не нравится и она возвращается в родное болото.

«Интересно, как мама это себе представляет? – спросил ее сын, наш дедушка. – Кто мамочку пустит туда?»

«Тот, кто меня оттуда выставил», – ответил она.

И она развернула бурную деятельность. Начала с того, что написала письмо Зофье Гомулке [24] . Благодаря вмешательству первой леди, посольство в Австрии выписало нашей прабабушке загранпаспорт, ведь у нас дипломатические отношения с Израилем были разорваны.

Ребекка, в ту пору уже девяностопятилетняя, вернулась в Польшу. Она нашла небольшую квартирку в Балутах [25] , и кажется, ни в одном светском салоне она не чувствовала себя такой счастливой, как в этих тесных четырех стенах. А ей доводилось бывать во многих таких салонах, потому что она появилась на свет во Франции в семье банкира. И как принято в банкирских семьях, для нее был найден состоятельный муж. Только вот был он уже старый и горбатый, а она хорошенькая, изящная, девятнадцатилетняя.

#Вдобавок она была влюблена в сына сапожника, Вацлава, который был чехом и, как говорил ее отец, «сверкал голой задницей». Казалось бы, все кончено, потому что юную невесту уже повели в синагогу, но на соседней улочке в пролетке ее ждал возлюбленный Вацлав. Молодые убежали в Польшу, где Вацлав открыл сапожную мастерскую. Молодые жили бедно, но Вацлав называл ее «моя дорогая Зоренька» или «женушка», и она отвечала ему улыбкой. У них было несколько детей, однако в войну выжил только один – наш дед. Какой она была, эта прабабушка Ребекка, мне и хотелось узнать.

Веселая, играла на пианино разные пьески… Носила белые жабо и кружевные манжеты, которые стирала сама. Местные мальчишки за пару злотых приносили ей из леса корень мыльнянки. Прабабушка размачивала его в воде и использовала вместо мыла. После стирки в таком мыльном растворе жабо выглядели белее самого белого снега.

И вот однажды она сказала своей опекунше:

«Завтра я умру, ты мне тогда положишь монеты на веки».
И умерла…
– Ну так вот, пан комиссар, моя сестра Лилька шла мне навстречу, а я никак не могла поверить, что это она.

(магнитофонная запись)

Мы так долго не виделись, а общение по телефону – это ведь не то же самое, как чье-то присутствие.

#Я привыкла, что сестра – это голос, а сейчас она была на расстоянии вытянутой руки. И я думала, что становлюсь все меньше похожа на ее отражение, как о нас говорили. У нее теперь были очень короткие волосы, осветленные на концах, это, кажется, называется «балеяж». На ней были футболка и облегающие джинсы до середины икры. На ногах, разумеется, туфли на высоких шпильках, как того требовала мода, – правда, она и так всегда, с самой ранней молодости, носила такую обувь, ее даже прозвали в институте Высокие Каблуки. Лишь одна я догадывалась, откуда взялась такая тяга к высоким каблукам, потому что знаю свою сестру так же хорошо, как самое себя. Это было связано с комплексом неполноценности из-за невысокого роста.

Обожая наряды, хорошую косметику, Лилька мечтала о карьере модели, но наши метр шестьдесят восемь перечеркивали эти мечты.

Мы обнялись, меня овеял запах ее духов.

«Это „Christian Dior“?» – спросила я.

«„Sisley“. Покажись, как ты выглядишь. Как всегда, жуткая прическа, надо будет за тебя взяться. Но в первую очередь мама! Едем к ней».

«Может, сначала в Подкову? Освежишься с дороги, отдохнешь», – предложила я.

«Я не так уж и устала… Поехали к маме, она важнее всего».

«Только имей в виду, она может тебя вообще не заметить. Такой ты ее не знаешь».

«Как-нибудь разберемся».

В Лилькином голосе было столько энергии и оптимизма, что это ободрило меня.
«Может, ее приезд и вправду что-то изменит», – подумала я.
Как я уже говорила, жизнь нашей мамы изменила поездка в Германию в марте двухтысячного года. Когда она оттуда возвращалась, я поехала встречать ее в аэропорт, и я видела, как она идет по направлению ко мне, и понимала: там что-то произошло. Мама была какая-то другая, у нее было другое выражение лица, другая улыбка, глаза блестели.

«Ты довольна?» – спросила я.

«Очень, очень довольна».

«А тебе так не хотелось ехать».

«Теперь даже трудно поверить!»

Ее ответ немного меня удивил, но я больше не задавала вопросов. В Брвинове мы уселись на веранде, пани Сима принесла чай.

«Знаешь, – сказала мама, – я встретила одного человека, и, похоже, это очень важная встреча… Это мужчина, с которым я, наверное, проведу остаток жизни».
Она запрограммировала себе в мозгу, что все будет именно так, и потом уже не смогла от этого отрешиться. Все вокруг видели, что этот союз обречен, но мама не слушала никаких предостережений, полагая, что наконец устроила свою жизнь, и никому не позволяла ее разрушить.
Итак, порог нашего брвиновского дома переступил Ежи Баран, иначе говоря, Мистер Биг, как окре-

стила его моя сестра, когда на экраны вышел американский телесериал «Секс в большом городе», и это прозвище ему как нельзя лучше подходило. Впрочем, Лильку тоже можно было бы назвать прототипом по крайней мере одной из героинь сериала, Миранды, из-за высоченных каблуков, независимости и презрительного отношения к мужчинам. Я, по ее мнению, была немного похожа на закомплексованную Шарлотту, а мама, по-видимому, на Кэрри, оттого что была без ума от чар Мистера Бига. Только куда той актрисе до красоты нашей мамы! Уже одни ноги не выдерживали никакого сравнения. Следовало бы на роль четвертой подруги взять тетю Зоху, но какое отношение имела сексуально распущенная Саманта к нашей аскетической родственнице? Тетя на старости лет стала кошатницей. Она кормила бездомных кошек, возила их на стерилизацию, а зимой превращалась в сыщика и проверяла, не закрыли ли в подвалах окрестных домов окошки. Вела войну из-за этого с управдомами, грозилась отдать их под суд – словом, окончательно спятила, как говорила моя сестра.

Не скажу, что я не волновалась, когда мама поехала в аэропорт встречать Мистера Бига. Я подсознательно чувствовала, что приезд этого человека кардинально изменит нашу жизнь и что эти перемены отнюдь не приведут к лучшему. Потом я наблюдала в окно, как они оба выходят из машины. Я помню свое первое впечатление, вернее, шок, потому что мама рассказывала о Ежи как о великолепном мужчине,

который моложе ее, наделен богатой фантазией и живым умом, а я увидела типа, у которого пиджак не застегивался на животе, да и выглядел он очень старо. На миг я подумала даже, что, возможно, это ошибка, мамин друг не прилетел, она просто кого-то подбросила по пути и незнакомец сейчас попрощается с ней и навсегда уйдет из нашей жизни. Но они оба вошли в дом, и мама сказала:

«Ежи, познакомься, это моя дочь».

«Очень пх-иятно, – кивнул он. – Нина х-ассказывала мне о вас и о пани Лилиане, я хотел с вами обеими познакомиться».

Меня поразил тон его голоса. В нем звучала дружелюбная нотка, как будто бы мы были хорошо знакомы.

«Я – Габриэла», – сказала я.

«А я – Юх-ек [26] . Я очень х-ад…» – Он не выговаривал «р», что было забавно.

Когда я вернулась к себе, в Подкову, позвонила Лилька.

«Ну что, приехал, ты видела его?» – нервничала она.

«Приехал», – ответила я неохотно.

«И как он выглядит?»

«Как чеховский дядя Ваня».

«То есть как?» – допытывалась сестра.

«Не знаю, что тебе сказать. Он как-то не подходит маме, толстый, не понимаю, что она в нем нашла».

Тишина в телефоне.

«Ну, должны же быть у него какие-то достоинства», – услышала я через минуту.

«Если и есть, то их не заметно. Разве что одно – у него интригующий голос и он не выговаривает „р“».

«Как это?»

«Ну… не знаю, как тебе это объяснить… – задумалась я. – Когда он что-то рассказывает, перестаешь замечать его малопривлекательные физические данные».

«То есть этакий миляга?»

«Что-то вроде».

«И мама на это купилась?»

«Вероятнее всего, – ответила я кисло, – но, может, это только первое впечатление, может, он выигрывает при более близком знакомстве».

«Первое впечатление всегда самое важное. А кроме того, он как приехал, так и уедет».

И вот тут Лилька ошиблась, потому что он не собирался уезжать.

Неделю спустя мама известила меня, что Ежи не вернется обратно в Мюнхен, где он работал в консульстве.

«Как это не вернется? Ведь у него заканчивается отпуск», – удивилась я.

«Знакомый врач сделает ему больничный», – ответила мама беспечно.

Я смотрела на нее с удивлением. Неужели это был тот же самый человек, которого я помнила с детства

и который не разрешал пропускать нам уроки, если в этом не было острой необходимости? Нельзя никого обманывать, говорила она.

А теперь они с Ежи решили обманывать вдвоем.

«Ну, что ты так смотришь? – раздраженно спросила она. – Ежи говорит, что это часто практикуется в МИДе, такие бюллетени для дипработников… ты слышала, наверное?»

«Не слышала», – ответила я сухо.

Этот дипломатический больничный продлился полгода, а потом Мистер Биг подал заявление об уходе.

«Ежи открывает юридическую консультацию, – сообщила мама, – на улице Фрета».

«Ты отдаешь ему свою квартиру?»

«Скажем так, сдаю, мы будем жить здесь, в Брвинове».

«Но ведь на улице Фрета квартира уже сдана, и ты имеешь с нее неплохие деньги».

Мама махнула рукой:

«Я не продлю договор найма».

Я сказала Лильке об этом по телефону.

«Это их дела, – заключила она, – мы не должны вмешиваться».

«Но…»

«Какие у тебя сомнения?»

«Тебя здесь нет, а у меня все это происходит на глазах. Мама как ночной мотылек, который летит на огонь. Я не узнаю ее, она никогда не была такой, пан Б. ее словно загипнотизировал».

«Наверное, все дело в сексе», – строила догадки моя сестра.

«Какой может быть секс с такой тушей?»

Лилька засмеялась:

«Скажите, пожалуйста, что за утверждения в устах моей сестры?!»

Я наблюдала за тем, что происходило через шоссе от меня, на брвиновской вилле, и это вызывало все большее беспокойство, поскольку появлялись все новые и новые факты, которые настраивали меня неприязненно по отношению к маминому любовнику. Первым толчком стал приезд его старшей дочери, она тогда еще не закончила школу. От нее я узнала про ее двух сестер, одна была ровесницей Пётреку, вторая – на два года младше. Прежде чем Мистер Биг сошелся с мамой, он уже раз уходил из дому и жил с другой женщиной, потом вернулся, перед самым отъездом в Германию. Он хотел поехать туда с семьей, чтобы девочки выучили язык. Они очень противились этому переезду. В родном городе, Белостоке, у них были подруги, своя жизнь. Но он настоял на этой поездке. Спустя восемь месяцев в Мюнхен приехала моя мама, начался ее роман с их отцом, и тому вновь предстояло исчезнуть с горизонта. Пребывание в Германии пришлось срочно прервать, и девочки вернулись с матерью в Польшу. Только через год Мистер Биг начал с ними встречаться, столько им понадобилось времени, чтобы простить отца. В течение всего этого года они не подходили к телефону, не отвечали на его письма. И сейчас старшая, Оля, с ко-

торой у Ежи лучше складывались отношения, приехала в Брвинов.

Мы сидели за ужином. Дочь Ежи Барана старалась быть милой, вначале вежливо отвечала на вопросы, которыми засыпала ее моя мама, тоже сильно взволнованная ее приездом.
«Оля – это от Александры [27] , да? Моего отца звали Александр, это имя часто повторялось в нашей семье… прадеда тоже так звали… я хотела, чтобы и мой внук его унаследовал, но дочь не согласилась… Ты еще с ней не знакома, она с сыном живет в Лондоне…»

«Я не Александра, а Ольга, – оборвала ее наконец девочка. – Так по-дурацки меня назвали, как русскую… А мой отец… ты его еще не знаешь… это жуткий мерзавец. Подожди лет пять!»

«Ну что ты несешь, Оля? – возмутился Ежи. – Скажи, в чем дело, и не вымещай на мне свою злость».

«Дело в том, что ты бестолочь!» – и девочка выскочила из-за стола и убежала.

Надо сказать, вид у него был далеко не умный.

«С ней так всегда, – объяснял он. – Она вспыльчива, хотя в сущности это хороший ребенок».

Мама тогда не поверила ее словам.

«Она говорит так, потому что ревнует», – решила она.

В этом была доля правды, потому что девочка вела себя как обиженная женщина. И о своих соображениях я даже сказала ее отцу.

«Ничего удивительного, – ответил он, – у моих дочерей по сути дела никогда не было матери, а у меня не было жены, поэтому она, будучи самой старшей, и старалась заменить в доме женщину».

«Может, тебе следует остаться в том доме?» – заметила я робко.

Он помотал головой:

«Жена подрывала мой авторитет в глазах детей. Внушала им, что я ничего не делаю, а только валяюсь на диване. Такой отец не может в полной мере выполнять свою отцовскую миссию».

Тогда впервые появился тревожный сигнал: диван. Пока что это был диван Мистера Бига, он растягивался на нем, когда возвращался из Варшавы; затем на том же самом диване, свернувшись калачиком, лежала наша мама.

Я обратила внимание на ее неестественное поведение, когда ее любовник появлялся дома. Мама крутилась вокруг этого сибарита, что-то ему приносила, что-то забирала: то почищенное яблоко, то пустую чашку от кофе, то пирожное. Мистер Биг, как маленький мальчик, обожал всякие сладости, у него всегда что-то должно было быть под рукой. Вначале я подумала даже, что, наверное, у него диабет. Но это было обычное обжорство. Отсюда, видно, и бралась его полнота. Вся еда должна была буквально лосниться от жира: на завтрак только жирная ветчина или

корейка. На обед желательно рулька или свиные ребрышки – блюда, прежде крайне редкие на нашем столе. И это ужасающее количество жратвы, исчезающее с его тарелки. Меня это немного поражало, но мама, казалось, не замечала этого.

«Чувствуется, что в доме присутствует мужчина, – говорила она. – Наш дом стал другим».

«Это точно», – язвительно подумала я. Вот уж не предполагала, что во мне столько ехидства, скрытого, конечно. Я только наблюдала за мамой и Ежи и выражала свою обеспокоенность Лильке, которая, однако, не придавала всему этому никакого значения. Как же сестра меня удивила, когда после поездки мамы и Ежи Барана в Лондон она сказала:

«Все не так трагично, как ты преподносишь, я немного понимаю маму. В этой туше, по твоему определению, довольно много эротики».

Лильке попросту Мистер Биг нравился, в этом все дело. У нее редко выпадала оказия с ним видеться, но когда они встречались, то у них находилось множество общих тем.

У нее – как у современной бизнес-леди, и у него – как у раскручивающего свое дело юрисконсульта. Его юридическая консультация пока не приносила доходов, но в будущем все должно было измениться.

«Ежи говорит, что он – моя стопроцентная гарантия», – отвечала мама на мои упреки в том, что она инвестирует в человека, который еще не развелся.

А не развелся он, потому что все время возникали какие-то помехи. Сначала его жена поставила условие, что не даст ему развода, если он не перепишет на нее часть их дома. Он, конечно, не согласился на это. Потом он заявлял, что надо подождать, пока старшая дочь окончит школу, а еще лучше, чтобы Эва, то есть средняя, тоже ее окончила, поскольку тогда останется только одна малолетка Кася. Но когда средняя дочь подросла, оказалось, что вскоре должно быть принято постановление о значительных льготах при разводе, поэтому надо подождать подавать заявление в суд – зачем переплачивать? И так прошло шесть лет, то есть ровно столько, сколько продолжался гражданский брак нашей мамы с Мистером Бигом.

– Ну да, сестра появилась в августе две тысячи седьмого года. И как она того пожелала, мы сначала поехали к маме…

(магнитофонная запись)

Мама, увидев ее, заметно оживилась, встала с дивана, предложила выпить чаю или кофе.

«Я приготовлю чай» – и я принялась хлопотать на кухне, а поскольку кухня соединяется с комнатой, я слышала, о чем они говорили. Лилька рассказывала о Пётре, о том, что он учится на режиссерском факультете и в будущем хочет снимать фильмы.

«Это трудная профессия, – заметила мама. – Несет много разочарований».

«Он знает об этом, но таково было его решение».

«Вообще творческие профессии разрушают… и отнимают здоровье…»

Бедная мама, желая как-то оправдаться перед нами за свои жизненные неудачи, сваливала все на вредную профессию, которую она себе выбрала.

Лилька присела на корточки возле нее:

«Мамуля, ты чудесный человек, тонкий, светлый. Ты написала столько книг, у тебя есть преданные читатели, они ждут твой новый роман».

«О ком мне писать? – спросила мама с горечью. – О женщине, которая ничему не научилась на собственных ошибках?»

Лилька на это: «Уже Сократ утверждал, что ошибка – это привилегия философов, только дураки никогда не ошибаются».
«Я не ошиблась, – ответила мама. – Я позволила себя обмануть».
Первое совместное лето мама провела с Мистером Бигом в Карвенских Болотах. Не желая мешать им, я безвылазно сидела в Подкове и наконец нашла себе занятие. Я принялась приводить в порядок свой садик: прополола цветники с настурцией, желтой и оранжевой, с чашечками, словно из тонюсенькой размягшей кожицы. Это были любимые цветы Мирека, он называл их подковинским модерном.

В доме матери, на море, я появилась только раз, в последние выходные августа.

В следующем году Мистер Биг поехал с дочерьми в Египет. В Карвенских Болотах он провел буквально

несколько дней, прихватив туда с собой самую младшую дочь, Касю. Мы даже все вместе выбрались на экскурсию на Мазуры [28] . Очередное лето должно было стать прощальным.

Мама позвонила мне.

«Знаешь, – сказала она, – у Ежи какие-то дела в его городе, я буду несколько дней одна. Может, приедешь?»

«Хорошо, приеду», – тотчас согласилась я.

«Я подхвачу тебя во Владыславово, зачем тебе трястись на автобусе?» – предложила мама, явно обрадовавшись.

Она ждала меня на платформе, загорелая, в белом полотняном платье с открытыми плечами и в плетенках на босу ногу. Просто поразительно, время, казалось, для нее остановилось: у нее было молодое лицо, сияющая кожа. Она ходила быстрым, пружинистым шагом и смеялась так, как может смеяться очень молодая женщина.

За ужином мама сказала:

«Мы пытаемся с Ежи спланировать нашу будущую жизнь. Он должен подладиться под меня, я под него… Видишь ли, Ежи не любит холодного моря, он никогда сюда не ездил, даже студентом. Каникулы всегда проводил за границей… далеко, в тропиках… Он любит это – коралловые рифы, подводное плавание…»

И тут я выслушала трогательную историю о том, как Мистер Биг, студент первого курса юридического факультета, попал в Австралию. Он должен был каким-то образом раздобыть средства на поездку в эту далекую страну, поэтому устроился разделывать свиные головы, что было омерзительным занятием. Эти головы погружали в чаны с кипятком, потому что иначе мясо не отошло бы от костей. Вытаскивать их оттуда надо было при помощи деревянных щипцов и разделывать голыми руками, на которых через несколько часов образовывались волдыри. Желающих поработать там было немного, поэтому платили неплохо.

Мама рассказывала об этом так, как будто бы это был настоящий подвиг.

«Насколько я понимаю, твой Ежи заработал на поездку в Австралию», – подытожила я ее рассказ.

«Почему ты говоришь „твой“ Ежи?» – вспылила она.

«Ну, потому что он уж точно не мой».

«Странный у нас получается разговор, иногда мне кажется, что ты его недолюбливаешь», – обиделась мама.

«Я его просто не знаю», – ответила я.

Но понемногу я уже начинала его узнавать. Серьезно задуматься над всем происходящим заставил один вроде бы малозначимый факт, который можно было расценить как слабость или своего рода чудаковатость Мистера Бига, если бы он не обманывал мою маму. Мама развернула антиникотиновую кампа-

нию, опасаясь за здоровье любимого, который, к сожалению, много курил. Поддержали ее в этом его дочери, и в конце концов им удалось добиться от него обещания, что он бросит курить. Ну и бросил, мама ходила вокруг него на цыпочках, подсовывала ему мятные леденцы, которые вроде бы смягчали последствия никотинового голода.

Прошло полгода. Мы поехали втроем в Карвенские Болота. Ранним утром я вышла погулять и наткнулась на Мистера Бига. Он, спрятавшись за сараем, курил. Мы оба не знали, что сказать, поэтому промолчали. Но, по-видимому, это не давало ему покоя, потому что чуть позже мама сообщила мне, что Ежи, к сожалению, вернулся к своей вредной привычке.

«Ты только посмотри, он выдержал столько времени, и все напрасно!» – сказала она огорченно.

А теперь она заявляла, что Ежи совершенно не выносит Балтийского моря и не любит сюда приезжать.

«А может, в рамках взаимных уступок, он все-таки его полюбит?» – спросила я, охваченная плохим предчувствием.

«Почему он должен мне уступать?» – удивилась мама.

«А почему ты ему?» – ответила я вопросом на вопрос.

«Потому что я с удовольствием изменю свой оседлый образ жизни и посмотрю все эти красоты, эти теплые моря и рифы…»

В голосе мамы звучали неискренние нотки, я уже поняла, почему она так образно обо всем этом рассказывает, а вскоре мои опасения подтвердились.

«Лилька и Пётрусь живут за границей, – услышала я, – и не бывают здесь… похоже, я тоже перестану сюда приезжать, поэтому я собираюсь продать дом в Карвенских Болотах…»

Ее слова повисли в воздухе.

«Ты забыла обо мне», – произнесла я наконец.

«Ну, ты ведь не будешь сидеть здесь одна, в таком большом доме. А если захочешь приехать на море, то сейчас столько разных пансионатов, и уж точно выйдет дешевле…» Мама говорила как-то торопливо, видимо ожидая нападок с моей стороны.

Но я не собиралась на нее нападать.

«Это твой дом, и делай с ним что хочешь, – сказала я, – только, может, повременишь немного его продавать?»

«Чего мне ждать?» – спросила она, явно недовольная.

«Хотя бы того, как сложится у вас жизнь с Ежи».

«Она у нас уже сложилась, – отрезала мама. – Я не говорила тебе, но я тосковала по любви. Перед самой поездкой в Германию я обратилась к Господу Богу. И, как видишь, Он меня услышал».

«Ну, если ты обратилась в веру, начни ходить в костел».

«Может, и буду», – сказала она с обидой. Ей казалось, что я не вопринимаю всерьез того, что она говорит.

И наверно, была права, потому что если Мистер Биг должен был стать подарком от Господа Бога, то мог бы иметь и более совершенные формы.

Я провела в Карвенских Болотах еще несколько дней, собственно говоря, я прощалась с ними. Ходила на долгие одинокие прогулки вдоль моря. Грустила и потому, что провела здесь медовую неделю с Миреком. Нигде я не чувствовала себя такой свободной и счастливой. Это действительно было особенное место. Нет на Балтийском море другого такого красивого, широкого пляжа, таких поросших тростником дюн, таких лугов и утреннего тумана над ними…

Вернувшись домой, я позвонила Лильке.

«Ты знаешь, что мама хочет продать Карвенские Болота?» – спросила я напрямик.

«Не знаю…»

Для сестры это было неожиданностью.

«Я считаю, что она совершает ошибку и будет об этом жалеть».

«Но это ее дом, и она может делать с ним все, что захочет».

«А тебе не будет жаль?»

«Я не такая сентиментальная, как ты», – ответила моя сестра.
Очень быстро нашелся покупатель на эту недвижимость.
Приехав из Лондона, Лилька остановилась у меня в Подкове. Уже в первый вечер, сидя на кухне за сто-

лом, мы обсуждали стратегический план действий. Говорила главным образом она.

«Меня мучает совесть, что я отстранилась от маминых дел, но я не предполагала, что все настолько плохо», – оправдывалась сестра.

«Я пыталась до тебя это донести».

«Издалека все видится в ином ракурсе. Я подумала: ну, расстались они, другие тоже расстаются, сейчас уже почти не бывает долгих союзов. Сделай-ка чай – и за работу!»

Я поставила кипятиться чайник, достала чашки.

«Будешь черный или фруктовый?» – спросила я.

«А есть зеленый?»

«Есть».
«Тогда, пожалуйста, зеленый – он проясняет мысли…»
– Да, пан комиссар, я буду рассказывать, какой чай мы пили с сестрой в тот вечер. Хотя, наверное, вам это и не нравится, но никогда не знаешь, что на самом деле может оказаться важным… «Зеленый чай, – подумал Зацепка презрительно, – да это не чай, а так, трава».

(магнитофонная запись)

Мы решили, что Лиля проверит документы, иначе говоря то, как Мистер Биг в течение шести лет вел дела мамы. Ведь он получил от нее большие полномочия.

«Я доверяю Ежи больше, чем себе», – повторяла она при каждом удобном случае.

Ну и известно, как это закончилось. И даже хуже, потому что о некоторых вещах мы с Лилькой не имели понятия.

Моя сестра заставила маму взять выписки с банковских счетов за эти шесть лет. Это были целые книги, над которыми Лилька сидела дни и ночи напролет.

Настроение у нее было боевое.

«Погоди, негодяй, – говорила она, – ты думал, что твоя противница – слабая женщина, которая не сумеет защититься. Но у этой женщины очень смышленая дочка!»

«Две дочки», – поправила я.
«В этих делах только одна!»
Мы жили с мамой через дорогу, однако виделись только тогда, когда Мистера Бига не было дома. Конечно, они меня к себе постоянно приглашали, но я не любила туда ходить. Мне не нравилось наблюдать маму в роли влюбленной женщины, нет, скажу по-другому, мне не нравилось наблюдать ее влюбленной в Мистера Бига. Я просто боялась за нее! Боялась, что это ее состояние безрассудства не может продолжаться вечно, что произойдет что-то такое, что заставит ее спуститься на землю, – и это будет для нее очень болезненно.

«В этом человеке есть что-то скользкое, – говорила я сестре. – Я не доверяю ему, а кроме того, я не люблю людей, которые не смотрят в глаза».

«В каждом мужчине можно что-то найти, если сильно захочешь, – отвечала Лилька. – Оставь их в покое, они взрослые».

Сестра вроде бы была права, но в душе я считала, что мама перестала вести себя как взрослый человек. Она слепо верила каждому слову своего любовника.

«Он сказал, что никогда не оставит меня. Даже когда я буду старой и больной», – повторяла она убежденно.

«А почему ты должна быть больной?» – старалась я остудить ее пыл.

«Ну… потому что старые люди болеют».
Ей было просто необходимо рассказывать всем о своем счастливом союзе. Когда я слушала ее, у меня все чаще складывалось впечатление, что это рассказ о пресловутом треугольнике, потому что постоянно незримо присутствовала жена Ежи, то есть воплощение всяческого зла и несчастий, какие обрушивались на нынешнего маминого партнера.
– Разговор с Ежи Бараном? Да, я помню точную дату, мне трудно будет ее забыть. Это было третьего сентября две тысячи седьмого года… Могу ли сократить свои показания? Нет, не могу, пан комиссар, потому что тогда некоторые факты будут непонятны… «Они и так непонятны», – подумал комиссар угрюмо.

(магнитофонная запись)

Моя сестра производила впечатление человека, уверенного в себе, а как было на самом деле? Когда-то мы были так близки, что понимали друг друга без слов. Но теперь я в общем-то ничего о ней не зна-

ла: как она проводит свободное время, с кем встречается, на какие фильмы ходит? Несколько раз я пыталась вызвать ее на откровения, но она отделывалась шуточками.

И неожиданно передо мной открылась часть ее жизни. Лилька была тогда в Варшаве, а я как раз вернулась с работы и, переодевшись в домашнее платье, принялась за уборку. Вдруг я услышала, что звонят в калитку, выглянула в окно и увидела красивого, высокого мужчину. Он приехал на такси. Я как была в рабочей одежде, так и вышла из дома. Думала, что это какой-нибудь торговый агент, которые в последнее время повадились ко мне часто заглядывать, но, подойдя ближе, я поняла, что ошиблась. У мужчины было такое выражение лица, как будто бы мы с ним хорошо знакомы; я же была уверена, что вижу его впервые.

«У вас ко мне какое-то дело?» – спросила я наконец.

«Я не говору польский», – пробормотал он.

И мужчина продолжал пристально рассматривать меня, а потом достал из портмоне фотографию.

«She is my sister Lilka!» – сказала я.

У него на лице появилось облегчение.

«Are you twins?»

«Yes, we are twins» [29] , – повторила я и сразу же ей позвонила.

«Здесь твой знакомый», – сказала я и протянула мобильник мужчине. Лилька что-то ему растолковывала, он только поддакивал и наконец отдал мне телефон.

«Это коллега с работы, – объяснила моя сестра, – предложи ему кофе, и пусть отправляется. Он остановился в гостинице».

«Но… зачем он приехал?..»

«Приехал… видно, так захотел… Это не твоя проблема».

«Пожалуй, моя, – ответила я сухо. – Мы с трудом понимаем друг друга, да и вообще ситуация дурацкая».

«Дай мне Джона, – сказала сестра на это, – я скажу, чтобы он вернулся на такси в Варшаву. Он не ребенок, сам справится».

«Ты должна встретиться с ним».

«Встречусь, но вечером – сейчас я занята. Я договорилась с генконсулом, бывшей начальницей пана Б. Может, узнаю что-нибудь интересное», – ответила она.

«Перенеси эту встречу и приезжай сюда», – настаивала я.

«Не могу, и не создавай проблем там, где их нет», – вышла сестра из себя.

Закончилось тем, что под окном ожидало вызванное мною такси, а мы с господином Джоном пили кофе, обмениваясь любезными улыбками. На несколько его вопросов я сумела ответить. Объяснила ему, что мы с Лилькой выросли в другом доме, кото-

рого уже не существует. Именно так я и сказала: this house does not exist any more . А ведь это была неправда. С этим домом ничего не случилось, он стоял на расстоянии менее километра от дома, где я пила кофе с Лилькиным знакомым.

Лилька не вернулась вечером, появилась только к концу следующего дня. Она начала с изложения своей беседы с консулом.

«Много интересного я узнала о пане Е. Б.».

«А ты мне ничего не расскажешь о своем знакомом с работы?» – прервала я ее.

Лилька слегка скривилась:

«Нечего особо рассказывать. Он приехал и завтра уедет».

«Значит, он не уехал, а ты здесь? Где ты ночевала? В гостинице, с ним? – спросила я запальчиво. – Это мужчина на одну ночь, по-твоему?»

«Не лезь в мою жизнь в ботинках», – ответила она.

«Ну конечно, со мной всегда так, мне никогда ничего не рассказывают, – прорвало меня. – Я холила, лелеяла маму целый год, а она относилась ко мне как к сиделке».

«Мама в плохом состоянии, сама знаешь».

«Знаю, только почему-то с тобой она говорит о том, что у нее наболело. Я была на кухне и слышала, как она тебе изливала душу. Когда ты ее уговаривала, чтобы она не винила себя за Мистера Бига, мама сказала, что это единственный мужчина, с которым она планировала провести старость».

«Прежде всего, не называй так этого человека, – ответила Лилька, – это была его кличка в другой жизни. Настоящий Мистер Биг не был брачным аферистом».

«Да? – засмеялась я. – Значит, эта туша уже не полна эротизма?»

«Прекрати!»

Когда мы лежали в кроватях, в темноте, Лилька неожиданно начала:

«С Джоном все очень сложно… он меня очень любит. А я его, может, немного, но я не умею с ним быть…»

«Мне он показался очень приятным. И красивым».

«Я, наверное, не гожусь в постоянные партнерши. Всегда убегаю».

«Он даже не знал, что у тебя есть сестра-близняшка. Был очень удивлен. Возможно, тебе следует начать рассказывать о себе?»
«Я не умею», – отрезала она.
Потом были эти выходные. Лиля позвонила мне на работу и сообщила, что привезет маму на субботу и воскресенье в Подкову.

«А мама знает об этом?» – спросила я, почти уверенная в том, что эта идея родилась в ее голове минуту назад.

«Знает».

«И хочет сюда приехать?»

«Я же тебе сказала. Я привезу ее».

Для меня это было так неожиданно, что я даже не попыталась ее отговорить. Идея привезти маму именно сюда была не очень удачная. Лилька, конечно, этого не понимала, она шла вперед как танк, не обращая внимания на то, что происходит вокруг нее. Так было и с Пётрусем, которого она сначала бросила, а затем вновь обрела. Достаточно было одной ее улыбки. Мне кажется, нечто подобное было и с Джоном. Должно быть, она сильно его зацепила, раз он приехал за ней в чужую страну. И наверное, он готов был ей многое простить. А теперь она проделывала свои фокусы с мамой, не думая о последствиях. Ведь для мамы будет очень мучительно сознавать, что она находится в нескольких шагах от своего дома, в который уже не может войти.

Дом стоял покинутый, ставни были закрыты, неподрезанный вовремя виноград выпустил дикие побеги, похожие издали на хищные щупальца. Меня этот вид очень удручал, а ведь я, в отличие от мамы, не провела в нем всю жизнь. Но разве Лилька могла это понять? У моей сестры была толстая кожа, что облегчало ей жизнь. Только я не позволю обидеть нашу маму.

Все это я высказала по телефону.

«Ты закончила?» – спросила сестра коротко.

«Закончила», – ответила я холодно.

«Единственное, что я тебе скажу: самое главное – выманить ее из дому».

«Но не сюда! Это как сыпать соль на рану».

«Куда угодно! Понимаешь?» – крикнула Лилька.

«Так почему не в пансионат на побережье?»

«Потому что там слишком много людей!»

И сестра с мамой приехали.

В субботний вечер они сидели на веранде. Я после ужина мыла на кухне посуду, окно было открыто настежь.

«Габи говорила мне, что тебя искал какой-то англичанин», – услышала я мамин голос.

«Ну да, – ответила, помедлив, моя сестра. – Забеспокоился, что я не отвечаю на звонки».

«Это коллега по работе?» – расспрашивала мама.

«Один из директоров банка, мой офис подчиняется как раз ему».

«Но надо полагать, он появился здесь не по этой причине».

«Ну нет… стоит ли об этом говорить, мама?»

«Я хотела бы немного узнать о твоей жизни».

«А я хотела бы того же от тебя».

«Обо мне ты все знаешь, я вела себя безрассудно».

«Потому что, мама, ты романтичная. А я из тех… рассудительных».

«Как Джейн Остин [30] . Она осталась старой девой. Надеюсь, тебе это не грозит. Тебе будет грустно без мужчины. Сейчас ты еще можешь это не осознавать».

«А тебе грустно?»

«В моей жизни уже нет места таким вопросам», – услышала я, и у меня сжалось сердце.

В тот день с утра я ощущала какое-то напряжение, и это мгновенно передалось моим подопечным. Дети-аутисты бывают иногда как сейсмографы, которые реагируют на малейшие колебания в природе. Они вроде бы замкнуты в собственном мире, но в него проникает гораздо больше, чем нам кажется. Шестилетний Адась не сводил с меня глаз, и я видела в них страх. Я старалась улыбаться ему, но это было очень трудно.

Вернувшись с работы, я застала Лильку в шезлонге в саду. Она грелась на солнце. Я не обнаружила и следа волнения в ее поведении. У меня же, наоборот, постоянно потели руки, я их то и дело мыла над раковиной. Лилька делала вид, что не замечает этого. Мы второпях съели тортеллини с сыром и пошли на вокзал. В Варшаву ехали на электричке, потому что мой «синквуценто» снова был в автосервисе.

Главный вокзал в Подкове Лесной словно перенесен из двадцатых годов прошлого века. «Ивашкевичевский вокзал» [31] , – говорила мама, поклонница писателя. И я присоединялась к ней. Лильке ближе по духу были зрительные образы. В последнее время она оказывала предпочтение братьям Вачовски [32] и их прославленной «Матрице».

Мы сидели в вагоне у окна. Я смотрела на свою сестру. Мы улыбались друг другу, и время вдруг как будто бы остановилось.

Две девочки-подростка едут в школу. Лилька красит ресницы тушью, которую она стащила у мамы, а я читаю «Сердце тьмы», потому что как раз открыла для себя Конрада [33] . Мы еще не знаем, какая ожидает нас жизнь, что в этой жизни случится плохого или хорошего. Но мы решаем никогда не расставаться, невзирая ни на что. Судьба рассудила иначе. Лилька уехала учиться за границу и там пустила корни. Забрала своего сына, что стало для меня тяжелым испытанием, будто я потеряла собственного ребенка. Но я не могла запретить ей, ведь это она была матерью Пётруся.

Мы постоянно общались друг с другом по телефону, но тем не менее я знала о сестре не так много. Что она думает, что чувствует, считает ли свою жизнь удачной? Она все время была в движении, решала тысячи вопросов, должна была держать в повиновении подчиненных. Это, безусловно, ее целиком поглощало. Где тут место для личной жизни? Лилька – закоренелая холостячка, как и ее кумиры из «Секса в большом городе», но ведь грустно жить без любви. У меня, по крайней мере, есть воспоминания; она не испытала большого чувства, что неизбежно ведет к душевной нищете.

«Душевная нищета! – Лилька пожала плечами. – Тоже мне придумала. Я предпочитаю душевную ни-

щету жизни в нищете, как случилось с нашей мамой. Она до сих пор не может прийти в себя после большой любви».

«Не каждый мужчина – Ежи Баран».

«Каждый, – ответила Лилька. – Мужики – это мудактили , вот и все».

« Мудактили ? Что это значит?» – спросила я.

«Иной вид, чем мы, и еще не факт, принадлежит ли этот вид к Homo sapiens . Они реагируют только на раздражители».

«Смотри, а то не найдешь никого для жизни», – предостерегала я сестру.

«Я никого такого и не ищу, – ответила она. – Мужчина для жизни – это модель прошлого века, а двадцать первый принадлежит нам, женщинам. Мы смело идем вперед, запасясь вибраторами…»

Заметив мое выражение лица, Лилька засмеялась: «Хочешь, я дам тебе почитать поучительную книжицу с характерным названием „Страшные последствия поломки вибратора“?»

«Спасибо, я предпочитаю Конрада».

«Ты опять читаешь Конрада? – удивилась моя сестра. – Может, переключишься хотя бы на Рота [34] , замечательный писатель и не старье».

«Конрад тоже, в нашей библиотеке его книги зачитаны до дыр».

«И кто же его так читает, твои подопечные?»

Лилька сидела напротив меня и смотрела в окно. Наверное, готовилась произнести речь перед Ежи Бараном, и мне предстояло стать немым свидетелем.

«Ты не смей раскрывать рта, что бы там ни случилось», – наставляла меня сестра.

«А что может случиться? Надо думать, вы не подеретесь».

«Не помешало бы его хорошенько поколотить, – ответила она, – но здесь надо действовать дипломатично, надо его перехитрить».

«Это может быть очень трудно – быть хитрее других, это его профессия», – усомнилась я.

«Моя тоже».

Лилька замолчала и стала смотреть в окно. Но эта ее болтливость свидетельствовала о том, что она тоже нервничала перед встречей с паном Б.

Мы опаздывали, поэтому почти бежали по улице варшавского Мокотова. Вокруг красивые старые виллы. На одной из них табличка: «Ежи Баран. Юридическая консультация».

«Следовало бы написать: „Контора Обманщика Всех Времен“», – заметила Лилька.

«Тогда ни одна собака сюда бы не пришла», – ответила я.

«Наоборот, выстраивались бы очереди, эх ты, святая простота!»

Мы поднялись на третий этаж.

Пан юрисконсульт сидел, развалившись, за столом, который когда-то принадлежал нашему дедушке.

«Что я могу для вас сделать?» – спросил он, когда мы заняли места напротив него.

«Освободить нашу виллу!» – выпалила Лилька.

Улыбка не сходила с его лица.

«Я хотел бы обратить ваше внимание, что это моя вилла».

«Вы выманили ее обманом у влюбленной в вас женщины! Я не стану говорить, как это называется, дабы пощадить слух присутствующих».

«Это ваше личное мнение. Я придерживаюсь иного».

«А можно его узнать?» – ледяным тоном спросила моя сестра.

«Разумеется. Все было сделано в соответствии с законом, обе стороны заявили, что не имеют друг к другу никаких претензий».

«И вы, и я хорошо знаем, как это было! – не отступалась Лилька. – Если бы вы были порядочным человеком, то не согласились бы на такую дарственную, потому что другая сторона была слабее и до такой степени эмоционально зависима от вас, что отдала бы вам все, что у нее есть, если бы мы с сестрой не запротестовали. К сожалению, мы сделали это слишком поздно».

«Это также ваше личное мнение».

«Дорогой пан юрисконсульт, – сказала Лилька на этот раз сладким тоном, – оставим эту словесную перепалку. Вы готовы возместить потери, какие понесла из-за вас наша мама? Если нет, то мы встретимся в суде».

«В таком случае я жду вызова в суд», – был его ответ.

На лестнице Лилька сказала:
«Этот тип, Ежи Баран, – злой джинн, которого мама выпустила из бутылки».
– Не знаю, зачем мама это сделала… В последнее время, казалось, она стала спокойнее, улыбалась даже. Как будто бы возвращалась к нам из далекого путешествия… Не знаю, зачем она стреляла в Ежи Барана… в самом деле не знаю…

Расследование продолжалось, но, по мнению комиссара Зацепки, оно явно не продвигалось вперед. Раз в несколько дней собиралась следственная группа, иногда в этих совещаниях участвовал прокурор.

До сих пор были допрошены три свидетеля: секретарша жертвы, одна из дочерей Нины С. и женщина-юрист из Гданьска.

– Твердый орешек эта дамочка, шеф, – сказал Бархатный о юристе. – Если даже она всадила в своего кореша шесть пуль, свои права она знает, и ее уж точно не застигнешь врасплох. Она все твердила, что это чисто профессиональное знакомство, но, как только мы чуток на нее поднажали, она созналась, что они с Бараном два раза ездили на Шри-Ланку и раз на Бали, и уже больше не утверждала, что это были деловые поездки.

– Интересно, кто платил за эти вояжи? – вставил кто-то из присутствующих.

– Наверняка не она, это вам не пани писательница, которая с ходу вручила своему любовнику ключ от сейфа, – заключил Бархатный.

– Она как, хотя бы есть на что посмотреть? Ты ее допрашивал, – спросил его один из коллег.

– Не знаю, «болтуны» [35] не в моем вкусе, – ответил он надменно.

На минуту повисла тишина, настроение в группе было явно не на высоте.

– Так что пока у нас «глухарь», – подытожил кто-то.

– Не такой уж и «глухарь», – включился в разговор Бархатный. – Есть парочка версий. Уже известно об одном крупном деле, которое вызывает немалые сомнения.

Ежи Баран был уполномочен группой людей вести дело о компенсации за здания и землю, бесправно отнятые коммунистической властью, в частности речь шла о земельных участках в центре Белостока. Несколько лет назад Ежи Баран взял большой задаток в счет этого разбирательства, построил себе на это солидный дом в Белостоке, но ему ничего не удалось добиться. Некоторые клиенты начали выражать в связи с этим недовольство, а один потребовал даже вернуть деньги, вроде бы угрожая, что напустит на юрисконсульта чеченцев, которые разберутся что к чему.

– Вы думаете, это было приведение в исполнение приговора? – подбросил кто-то вопрос.

Бархатный ответил:
– Следует, конечно, подождать результатов вскрытия, но я уже в самом начале говорил, шеф, что стрелял любитель, какой-то мазила, который впервые в жизни держал в руках оружие. Разброс выстрелов говорит о том, что у него, похоже, дрожали руки. Ни один чеченец так не осрамился бы, они – спецы первый класс!

«А по-моему, стреляла женщина», – подумал комиссар, но не высказал своей мысли вслух, потому что у него было слишком мало улик.

Когда он остался один, то решил послушать еще раз запись пространной исповеди жизни дочери Нины С. и сделать для себя соответствующие заметки. Таков был его обычай – он записывал то, что его интересовало в показаниях свидетелей.

«Купи пистолет и убей этого типа» – это слова Лилианы Сворович сестре после того, как их мать рассталась с погибшим.

Тысяча девятьсот восемьдесят третий год, после ареста матери Лилиана бьет сестру по лицу, чтобы остановить приступ истерики. Она как бы принимает эстафетную палочку, ей тогда пятнадцать лет.

Она бросает сына и уезжает учиться в Англию, потом забирает его к себе, не считаясь с чувствами других.

Смышленая дочь против негодяя.

Записи, которые сделал комиссар, ему самому показались странными, так как относились к лицу, не дающему показания, а упоминающемуся в них. Неужели он полагал, что это Лилиана Сворович могла совершить преступление? Маловероятно. Но ее мать явно кого-то покрывала, а ради кого она готова пожертвовать собой, как не ради собственного ребенка? Могло быть и так, что Нина Сворович была заказчиком убийства и только потом опомнилась и раскаялась.

Что-то, однако, у него не клеилось – подозреваемая слишком быстро призналась. Комиссар действительно зашел в тупик. Показания дочери ничего нового не внесли в расследование, это было самое обычное повествование о трех одиноких женщинах. Была ли одна из них убийцей? Очень сомнительно. Нина С. боролась в суде за возвращение ей дома, который имел для нее неимоверную ценность. Он был ее родовым гнездом – зачем ей совершать преступление? Из любви? Но похоже, любовь у нее уже прошла после всего того, что она узнала о Ежи Баране.

Комиссар думал обо всем этом, заваривая чай в своей маленькой квартирке в одной из натолинских многоэтажек [36] . Он по-прежнему был одинок, хотя дело шло к пятидесяти и, по-видимому, давали о себе знать первые симптомы кризиса среднего возраста. Он перестал уже надеяться, что в один прекрасный день на пороге его комиссариата появится какой-нибудь Рас-

кольников, а он, подобно Порфирию Петровичу, развернет свой талант и взберется на вершины криминалистической психологии. Этот Порфирий стал его наваждением. Хорошо знакомая кругленькая фигура возникала у комиссара перед глазами каждый раз, когда ему приходилось сталкиваться с каким-либо особенным унижением – например, его вызывали на место пьяного дебоша, где один мерзавец пырнул другого ножом.

Комиссар сел наконец за стол и взял в руки толстую тетрадь, которую в качестве вещественного доказательства изъяли из квартиры Нины С.
Сама она отмалчивается, так пускай заговорят ее записи – или же, как было угодно их автору, «Дневник»…

Дневник Нины

4 июля 1967 года

Я хочу стать писательницей! Знаю это точно! Я приняла это жизненно важное решение, когда ела свое любимое малиновое мороженое.

Мы сидели в летнем кафе под парусиновым зонтом, я и моя новая подруга – Алиция Конопницкая. Настоящая фамилия у нее другая, это литературный псевдоним. Псевдоним-шутка [37] . Мы познакомились сегодня

днем случайно, а может, и не случайно, может, это судьба послала мне этого замечательного человека.

В Доме литературы на Краковском Предместье [38] проходил вечер известной поэтессы, которую сравнивали с Павликовской-Ясножевской. На встречу с ней всегда собирались толпы преимущественно молодых людей. Я наизусть знала ее стихи и, как только представлялась возможность, бегала ее послушать. Все места в зале были заняты, многие стояли у стены и в дверях. Рядом со мной сидела немолодая уже и довольно полная женщина, она все время грызла печенье, шелестя целлофановым пакетом. Люди зашикали, и она подмигнула мне. Вид у нее был как у проказника, и я прыснула со смеху. Она наклонилась ко мне и шепнула:

– Трудно воспринимать поэзию в давке, может, нам смыться отсюда? – И пригласила меня поесть мороженое.

– Я хотела бы быть, как она, – призналась я, – хоть на миг почувствовать, что тебя так обожают…

– Лучше всего быть самим собой, – ответила моя новая знакомая, – а с обожанием по-разному бывает.
Она работала в «Шпильках», в сатирическом журнале, поэтому можно сказать, что зарабатывала себе на жизнь острословием. А книги писала довольно мрачные, чаще всего о войне, потому что и времена, в которые она взрослела, были мрачные. Ее отец, адвокат, защищал до войны
коммунистов, на него напали студенты-эндеки [39] и до бесчувствия избили, он уже никогда не встал на ноги. Мать Алиции, привыкшая к жизни в роскоши, не могла понять, что та жизнь безвозвратно ушла, она постоянно плакала, а вскоре началась война, и всем полякам было нелегко, а семье Алиции тем более, ведь ее родители были евреи.

– Я научилась справляться со всем сама, – сказала моя подруга, – и ни на кого не рассчитывать. Это мой первый жизненный принцип.

– А второй? – спросила я.

Она рассмеялась:

– Второй – это уметь радоваться жизни, что в твои семнадцать лет совсем не трудно, но когда тебе столько, сколько мне, уже сложнее.

– А мне кажется, что вам тоже семнадцать лет, – ответила я.

Она пристально посмотрела на меня:

– В таком случае давай перейдем на «ты». Зови меня просто Аля.

– А я – Нина.

– Нина – очень красивое имя. И сама ты красивая, мало того, ты, моя Нинуля, как весна, и у тебя в волосах березовые веточки с почками.

Она сказала это так естественно, что я потрогала свои волосы, и мы обе засмеялись.

Хочу быть такой, как она! Хочу стать писательницей, и еще я решила вести дневник, пусть это будет проба пера. Мне надо представиться, потому что, кажется, так положено делать. Я хочу писать для одного читателя, как Аля. Она утверждает, что пишет для одного читателя, а если книга будет хорошая, то и читателей прибудет.

– А если нет? – спрашиваю я.

– Тогда он уйдет, вот и все…

Надеюсь, мой читатель не уйдет… или, по крайней мере, не сразу.

Познакомьтесь: меня зовут Нина Сворович, я живу со своим папой Александром Своровичем в Брвинове и в следующем году заканчиваю школу. Буду поступать в Варшавский университет на факультет польской и славянской филологии. Мы очень дружны с отцом, хотя между нами часто случаются ссоры, потому что и он, и я ужасные разгильдяи и у нас постоянно что-то теряется. Папа убеждает меня, что это я засунула куда-то его «Пир» Платона, а я – что он ошибке взял мою тетрадь по географии. Он – профессор на факультете философии, и его, по-видимому, там очень любят, потому что на его лекциях всегда толпы. Студенты приходят даже к нам домой. Некоторые очень симпатичные, но у меня уже есть парень, мы с ним дружим еще с начальных классов и хотим всегда быть вместе. Конечно, сначала мы должны закончить школу и поступить в институт. Якуб хочет поступать на физический, потому что у него склонность к точным наукам. Он очень красивый. Мне в нем все нравится: и вечно падающие на глаза густые
волосы, и движение, которым он их отбрасывает. Совсем как Ален Делон. Пока я должна прервать свои излияния, потому что пришла моя сестра Зося и меня зовут вниз.
2 августа 1967 г.

Сегодня мы ходили с Алей на длинную прогулку вдоль Вислы.

Я сказала ей, что очень хотела бы воспринимать жизнь так, как она: легко, на многое глядя сквозь пальцы. Она ответила, что жизнь не стоит того, чтобы к ней относиться серьезно. Меня это немного удивило, ведь наша жизнь – это мы сами. Аля помотала головой:

– Нет, жизнь – это факты, то есть только то, что происходит с нами. И запомни, что не факты нас губят, а то значение, какое мы им придаем. Если бы я этого не знала, меня бы уже давно не было.

Я чувствовала, что она хочет донести до меня что-то очень важное, но что – до меня не доходило. Потом дома я еще поразмышляла над этим и в конце концов решила поговорить с папой.

– Знаешь, моя подруга утверждает, что не факты нас губят, а то значение, которое мы им приписываем. Как ты это понимаешь?

– Во-первых, эта мысль еще до твоей подруги кому-то уже пришла в голову, она всего лишь процитировала ее, – ответил он. – А во-вторых, я понимаю это так, как сказано. Например, ты запачкала новое платье и будешь

либо переживать по этому поводу, либо подумаешь: отдам платье в химчистку, и пятно исчезнет.

– А если не исчезнет? – спросила я.

– Если не исчезнет, у тебя снова будут два выхода: либо сочтешь это мелочью, не стоящей внимания, либо это будет тебя мучить и надолго испортит настроение.

Как-то мой папа меня не очень убедил, я подумала, что он говорит со мной, как с ребенком. У моей подруги были какие-то проблемы, и она не смогла чего-то очень важного до меня донести. Я это чувствовала, потому что в отношении близких мне людей у меня необыкновенная интуиция. Однажды подошла ко мне на улице незнакомая женщина и заговорила:

– Ты родилась под знаком Рыбы, да? – Я кивнула. – Если бы ты поработала над собой, у тебя открылся бы дар ясновидения.
Я бы не хотела обладать таким даром. Это должно быть ужасно – знать, что с нами произойдет в будущем. Если бы, например, я знала, что умру через два года, то мне бы ничего не хотелось делать. А так мне приходится зубрить математику, хотя я ее ненавижу. Но per aspera ad astra [40] , как утверждает мой папа.
24 декабря 1967 года

Сегодня сочельник. Как и каждый год, мы всей семьей, то есть папа, Зося и я, пошли на кладбище к маме. Зажгли лампады и погрузились в размышления, мы с Зо-

сей перекрестились в конце, а папа нет, потому что он агностик. Он часто повторяет свое любимое: Primus in orbe deos fecit timot! Что значит: «Богов первым на земле создал страх!»

Когда я была совсем маленькая, то разговаривала с мамой, задавала ей вопросы – и как же была разочарована, что она мне с неба не отвечает. Даже иногда и плакала. Мама умерла, когда мне было шесть лет, и я ее в общем-то плохо помню, больше знаю по фотографиям. В моей голове бродят разные воспоминания: мама сидит перед зеркалом и расчесывает волосы, потом оборачивается и улыбается мне. Эта сцена повторяется чаще других, она немая, не слышно маминого голоса, хотя она что-то говорит. Я бы очень хотела знать, что мама говорит. Но она быстро исчезает. Как-то раз я спросила папу, любила ли она меня. Он ответил, что больше всего на свете.

– А там, на небе, она тоже меня любит? – не отступалась я.

Папа долго молчал и ответил:

– Неба нет.

Я смотрела на него в ужасе.

– Как это нет, ведь я вижу, что оно есть, что на нем тучки.

– Тучи – это атмосферное явление, наша Земля – часть космоса.

– Где же в таком случае мама сейчас? – допытывалась я.

– Мамы нет нигде, – ответил он.

Я убежала с плачем и забилась в угол за шкаф, моя сестра Зося вытащила меня оттуда.

– Ты чего распустила нюни? – спросила она.

– Потому что папа говорит, что нет неба… и нашей мамы тоже нет.

– Для тех, кто не верит, нет, а для тех, кто верит, есть.

Это меня немного успокоило.

– А если я верю, то наша мама есть там, на небе?

– Ясное дело, – ответила моя сестра.

Что я думаю об этом сейчас? Верю ли я в небо и в присутствие там мамы? Не знаю… Но я считаю себя католичкой, меня крестили, главным образом благодаря маме, которая была верующей. А значит, может, она действительно находится на каком-нибудь небе. Она как будто бы была очень хорошим человеком, помогала другим. Во время войны в нашем доме располагался госпиталь для раненых солдат, а после Варшавского восстания в нем нашли пристанище много семей, которые бежали из горящего города. Была такая теснота, что не пройдешь между спящими на полу людьми. За домом, в саду, стоял котел, и из него раздавали суп. Мама распорядилась, чтобы никому, кто придет голодный, ни в коем случае не отказывали в тарелке похлебки. Так мне рассказывала обо этом пани Анеля, домработница, которая была у родителей еще до войны, а потом, после смерти мамы, занималась мной, потому что Зося была тогда уже взрослой. Она училась в медицинском институте.

– Пани профессорша была воплощенным ангелом, а то и святой, – повторяла Анеля при каждом удобном

случае, вознося очи горе. Должно быть, она тоже верила в небо.

Рождество в нашем доме всегда такое грустное, хотя в углу комнаты стоит красиво наряженная елка, а на столе – все самое вкусное. Это благодаря Зосе, которая всегда знала, где можно заказать заливного карпа и настоящие домашние пироги. Но в доме не пахнет праздниками, как у других. Ничто на кухне не варится и не печется, а лишь подогревается готовая еда из кулинарии. И за столом нас слишком мало, а кроме того, папа не хочет преломлять облатку [41] .

– Ну зачем ты становишься в позу? – Зося выражает свое недовольство папе.

– Это не поза, таковы мои принципы, – отвечает он.

– У тебя маленькая дочь, которая может не понять твоих принципов!

– Поймет, когда подрастет!

– Что у нее был бесчувственный отец?
– Что ее отец не лицемерил.
Приписка: Рождество 1989 года

Но права была, наверное, Зося, потому что маленькие девочки ждут каких-то ритуальных действий: это им дает ощущение безопасности. А в моем детстве и в период взросления не было к тому же самого важного человека: матери.

«В доме не пахнет праздниками, как у других». Именно этот запах комиссар не выносил. В его родном доме пахло праздниками даже чересчур. Он был родом из небольшого городка на Мазурах, где все праздники отмечались с особым благоговением. Мать часами выстаивала в очередях, потом толкла мак, пекла пироги, жарила рыбу. Славились ее колбасы собственного приготовления. И все это только ради того, чтобы съехалась вся семья: четыре старшие сестры комиссара с мужьями и детьми – и села за стол. С небольшими перерывами это продолжалось три дня. В их доме праздники – это прежде всего жратва, которую мать приносила из кухни. Комиссар видел, что мать сильно устала, и старался ей помочь, но она протестовала. Она никогда ничего не хотела для себя, да и других приучила к мысли, что живет исключительно для того, чтобы всем прислуживать и угождать. Он любил мать, и его это очень злило, особенно раздражало отношение к ней старших сестер.
– Дай вам волю, вы бы ее вконец заездили, – сказал он однажды сестрам сгоряча.
2 января 1968 года

Папа разрешил мне устроить новогоднюю вечеринку у нас дома. Были несколько моих школьных друзей и подруг, ну и Якуб, конечно. Когда часы пробили двенадцать, мы с ним пообещали друг другу, что будем вместе всегда, что бы там, не дай бог, ни случилось. Якуб сказал даже, что если вдруг земной шар расколется пополам и я останусь на одной, а он на другой половине, то он

сконструирует космический корабль, чтобы меня отыскать.

– А ты знаешь, сколько на такой корабль надо денег? Где ты их возьмешь? – спросила я рассудительно.

– Я ограблю банк, – категорично заявил Якуб.

К счастью, никакие катаклизмы нам не грозят, кроме того что нас обоих ждут выпускные экзамены, а потом вступительные в институт. Как приятно будет сказать: «Я студентка!»

Сегодня я виделась с Алей, мы с небольшим опозданием поздравили друг друга с Новым годом. Она, конечно, пожелала мне получить аттестат зрелости, а потом и студенческий билет, о котором я так мечтаю, а я ей – чтобы она всегда оставалась такой, какая есть, и чтобы не менялась. А она повторила эту странную фразу, что не факты нас губят, а то значение, какое мы им придаем. На этот раз я попросила ее объяснить подробнее, что она имеет в виду.

– Я хочу только, чтобы ты об этом помнила, – ответила она.

Она была какая-то грустная, я подумала: может, она больна? И мне вспомнилось, что сказала та незнакомая женщина на улице – что я могла бы стать ясновидящей и передавать людям энергию, которая исцеляет. Совершенно безотчетно я наклонилась к Але через столик в кафе и положила руку ей на грудь. Мы замерли так на минуту, потом она мне сказала:

– Нинка, ты – чудесница, ты сняла с меня весь жизненный груз.

Наверное, она шутила, но голос у нее был очень серьезный. Вообще-то наша дружба не совсем обычная, потому что девочки чаще водятся со своими ровесницами, а меня и Алю разделяет пропасть. Но это не значит, что я ищу в ней мать. Не знаю, сумела бы я быть настолько откровенной с матерью, а Але я могу рассказать обо всем, даже о том, что была близка с Якубом и что вначале мне это совсем не понравилось; она ответила, что редко какой женщине это вначале нравится, но начало всегда очень важно. Оно определяет, как будешь относиться к этим делам позже.

– Мое начало было плохим, и поэтому у меня долго были с этим проблемы, – призналась она мне.

Потом мы пошли погулять. Был легкий мороз, и снег искрился на солнце. Мы шли и держались за руки.

– Когда ты наконец покажешь мне свой рассказ? – спросила Аля.

– Я его еще не написала, – ответила я.

– Ну и чего же ты ждешь? Даю тебе время до следующего воскресенья.

Я сижу сейчас над пустым листом бумаги, и мне ничего не приходит в голову. Но ведь я обещала Але – и скорее умру, чем ее разочарую.

12 января 1968 года

У меня вчера был очень неприятный разговор с Зоськой. Она влетела в мою комнату без стука, а я этого не люблю.

– Что это за старая тетка, с которой ты за ручку гуляешь по Варшаве? – спросила она.

– Никакая она не старая, это ты допотопная, – огрызнулась я.

Ну и тут моя сестра прочитала длинную нотацию: что она чувствует себя ответственной за меня, что она заменяет мне мать и хочет знать, что я делаю и с кем встречаюсь. А я на это – что она слишком поздно проснулась, потому что через несколько месяцев я буду совершеннолетней и плевать я хотела, что она думает. С кем я встречаюсь – это мое дело.

– Очень ошибаешься. Может, эта баба из секты или какая-нибудь извращенка.

– Эта баба – известная писательница! – процедила я сквозь зубы.

– Да? А как ее фамилия?

– Конопницкая.

У Зоськи побагровело лицо.

– Ты хочешь мне сказать, что Конопницкая сошла со своего пьедестала в Саксонском саду [42] ?

– Это Алиция Конопницкая, невежа, а не Мария! – рявкнула я, и Зоська немного сбавила тон.

– Алиция, – повторила она неуверенно.

– Да, Алиция. И ты, конечно, ничего ее не читала?

– А что она пишет?

– Как что? Романы, фельетоны, слова песен для Славы Пшибыльской… тебе этого хватит? Я тоже буду писать, а ты латай людям дыры в зубах и не вмешивайся в жизнь творческих людей.

– Но ты еще не творческий человек.

– Откуда ты знаешь? Может, мне уже что-то удалось создать?

Я говорила правду. В один прекрасный день я одолжила у папы пишущую машинку – вернее, папа ничего не знал о том, что одолжила, – и одним пальцем выстукала на ней целых восемь страниц. Откуда этот рассказик взялся в моей голове, не знаю. Был там, и все.
А теперь, мой читатель, протри глаза.

Inglés [43]

Он чувствовал, как его сердце бьется об устланную сосновыми иглами землю.

Эрнест Хемингуэй.

«По ком звонит колокол»

Самое главное – не быть обязанным. Вот так идти себе по проселочной дороге. С левой стороны – лес, с правой – луг Гженготов. Ох, и красив же их луг, всегда на нем тьма-тьмущая лютиков, особенно во рву, потому что там позже всего высыхает.

Теперь-то в общем она могла бы уже обрезать волосы так коротко, как надо. Никто удивляться не станет.

Все должно было измениться еще пять лет назад, когда это к ней пришло. Но она знала, что такой день наступит, что надо лишь подождать. И не ошиблась.

Сбросить босоножки, идти по раскаленному песку. Песок мягко пересыпается под ногами. Тогда и приходит к ней то самое это . Запах вереска, солнце на лице, солнце прямо в глаза, так что приходится крепко сжать веки. И все становится красным, оранжевым, золотисто-пурпурным от солнца. И лицо Inglés, лицо Inglés…

Гженгота бросил грабли на землю и обвел взглядом луг.

– Куда там, не сгрести нам всего, – сказал он сыну.

– Коль поднатужимся, то сгребем.

– Вы поглядите-ка, люди, Владек-то как разохотился до работы, чудеса да и только!

– Дождю быть, сказывали в деревне.

– Пошли, пошли, книжку надось читать, – подгонял отец.

Владек закинул грабли на плечо и зашагал впереди. Они подошли к первым дворам, когда он заговорил с отцом:

– Тятя, ты с этим чтением вконец сдурел, впрямь как та Марта.

– Ишь какой умник! Ты отца должон слушать, плохо от этого не будет, – ответил тот.

– Э-э-э там… Люди как очумелые работают на сене, чтобы поспеть до дождей, а мы книгу читаем. Где тут логика?

– Кабы пошло по-моему, то и сена не жаль потерять.

Владек на это ничего не ответил, сплюнул только в крапиву возле канавы и свернул к хате.

Он бы удрал в деревню, но отец тотчас книгу из кофра достал, которую прятал туда на ночь, и велел дальше читать.

– Не тараторь только, чтоб я все как нужно понял, – потребовал отец.

– На чем это я остановился? – спросил Владек.

– Дык ведь я заложил страницу, – сказал отец, устраиваясь поудобнее на сундуке в кухне.

Она в одежде легла на кровать. По потолку ползали жирные мухи, поблескивая перепоясанными желтоватыми брюшками. Одна из них оторвалась вдруг от балки и, сделав небольшой круг в воздухе, села на самую середину липучки.

– Вот тебе, чертовка! – обрадовалась Марта.

Муха жужжала невыносимо. А потом попыталась любой ценой вырваться из ловушки. Лапки вязли в липкой мази. Она ползала взад и вперед, взад и вперед, от одного к другому краю клейкой ленты.

– Ну ты и настырная, – покачала головой Марта.

Она встала с кровати и, осторожно взяв муху за крылышки, помогла ей освободиться.

– Лети, я дарю тебе жизнь!

Она подошла к окну. Люди возвращались с сенокосов. Бабы о чем-то судачили, но, заметив Марту в окне, вдруг умолкли.

Чуть погодя одна из них сказала:

– И чего она с этими деньжищами делать-то будет?!

Марта сняла с вешалки плащ и вышла на дорогу.

Смеркалось. С лугов тянуло вечерней прохладой, смешанной с запахом скошенной травы.

Через час отец закрыл глаза, и голова у него стала падать на грудь, а когда Владек замолчал, он тут же встрепенулся:

– Ты чё остановился? Я слушаю.
Владек вздохнул и принялся читать дальше.
Марта дошла до мостика, за которым простирался луг Гженготов. Только их участок не был еще весь скошен. В некоторых местах трава доходила ей до пояса. Толстые стебли цеплялись за плащ и обвивались вокруг ног. Она легла на землю, закинув голову. И ощутила запах придавленного вереска. Солнце начало светить прямо в глаза, поэтому ей пришлось крепко зажмуриться. И все стало красным, оранжевым, золотисто-пурпурным от солнца. А над ней лицо Inglés… и тяжесть тела и его руки… Она встала, стуча зубами, в помятом, намокшем от росы плаще. Почему? Почему она по-прежнему одна?

Они читали до полудня, потом Владек растянулся на лавке и сказал:

– Шабаш!

– Сегодни надось закончить, – запыхтел отец.

– Дык мы уж закончили.

– Как это закончили? – раскипятился отец. – А нука, прочти последнее предложение.

– «Он чувствовал, как его сердце бьется об устланную сосновыми иглами землю».

– И пишет «конец»? – спросил он, не веря сыну.

– Не пишет, но есть черточка. Оно и так понятно, что конец.

– А это отчего ж?

– Отчего? Оттого! Придет офицер, он в него стрельнет, а его потом до смерти солдаты забьют.

– Дык этого ж не написали.

– В книжках, тятенька, всего не пишут, надось порой пораскинуть умом.

– Но ей-то этот Инглес нужон, поди, не для того, чтоб он ее пришиб, – сказал он, явно озадаченный.

– Тятя, чё вы брешете?

– А ты чё, не знаешь, что Марта ждет Инглеса, а ты в сам раз в этого Инглеса годишься.

Владек онемел.

– Мне-то это на кой? – пробормотал он наконец. – Все знают, что она малость придурковатая.

– А наследство получила!

– Коль, тятенька, на чужие башли заритесь, то и идите к ней сами, ведь вы холостой.

– Не холостой я, дурень, а вдовец.

Владек уже ничего не ответил, только снял шапку с крючка – и за дверь.

«Чего с дураком говорить», – подумал Гженгота-старший, а потом достал из шифоньера зеркальце и

принялся разглядывать себя. Не помешало бы усы подчернить…

Он поискал краску. И тотчас стал выглядеть моложе. Сбросил рубаху и выпятил грудь.

– Эх, поседел-то как, – покачал он головой.

Подумал, а может, и на груди волосы тоже подкрасить, но махнул только рукой. Примерил пиджак, тесноват как-то сделался, поэтому натянул черный свитер сына. И вышел из дома.

Начался дождь, сено как пить дать сгниет, но если бы с Мартой дело пошло – выгода была бы большая. Хлева для свиней сразу бы каменные поставили, да и стадо можно было бы увеличить даже вдвое. И овин старый, крыша того и гляди просядет.

И так он дошел до правления гмины [44] , где по-прежнему жила Марта, хотя материалы на постройку дома уже привезли.

Он боролся с самим собой у двери и все не мог собраться с духом, чтобы войти. Когда же подумал, сколько сена пропадет, злость его взяла, и он постучал в дверь.

Через какое-то время услышал шаги на лестнице, а потом Марта спросила:

– Кто?

– Инглес, – ответил он.

Секунду за дверью было совсем тихо, наконец заскрежетал засов.

Гженгота вошел в сени.

Они смотрели друг на друга. Марта стояла в полосе света, падающего из полуоткрытой двери наверху. Волосы у нее были коротко подстрижены под гребенку. Она была удивлена, что это был именно Гженгота. Но когда пригляделась к нему получше, то заметила, что у него крепкие и широкие плечи и для своего возраста он строен и упруг телом. Нравился он ей в этом черном свитере. Да, он мог быть Inglés.

– Идем наверх, – сказала она шепотом.

Первое, что он сделал, это повернул выключатель. Затем, в темноте, одним движением сбросил свитер и подошел к девушке.

Дотронулся до ее спины. Она показалась ему какой-то худой. Рука наткнулась на торчащую лопатку, и что-то такое сжало ему горло.

А она повернулась к нему. Ее лицо было скрыто в сумраке, только волосы отливали блеском. Он протянул руку и коснулся ее лица. Сам не знал, как прошептал:

– Заюшка.

– Заинька, – поправила Марта, но он, наверно, ее не слышал.

Потому что оба, по-видимому, перестали быть собой, только Марта знала об этом и раньше, а он узнал лишь сейчас, когда она так стояла в темноте и волосы у нее блестели.

Она закрыла глаза и наклонилась, а потом встала на колени перед Гженготой и прижалась головой к его ногам. Он ощущал через брюки ее горячее дыхание. Ее пальцы нетерпеливо блуждали по нему. Она спешила. Ей

в ноздри ударил запах раздавленного вереска, и солнце начало бить прямо по векам.

– Иди сюда Inglés, ну, иди же, иди, – шептала она отрешенно.

И он почувствовал, как ломающиеся веточки вереска ранят ему тело, врезаются в кожу, причиняют боль. Бездна открылась перед ним, и он несся в нее очертя голову.

Краем глаза он заметил, что и с Мартой происходит то же самое. Голова у нее была откинута назад, и она касалась ею смятого вереска. Он увидел пульсирующую жилку у нее на шее и хотел прикоснуться к этому месту губами, но не успел. Его так же, как и Марту, ослепило солнце, он начал весь как-то корчиться и содрогаться в конвульсиях, а она крепко его держала.

Потом он боялся открыть глаза. Он был уверен теперь, что это вовсе не вересковые заросли на горной поляне в Испании, а пол на чердачке в правлении гмины. Он не знал, что думает обо всем этом Марта. Он стыдился ее и своей наготы. Когда она пошевелилась, он втянул голову в плечи, словно прячась от удара.

Но она что-то тихо говорила. И он понял, что она просит его гладить ее по голове.

Ее коротко подстриженные волосы казались такими мягкими, и он чувствовал, что прикажи она ему сейчас – он сделал бы для нее все: умер бы, продал бы землю, стал бы работать на чужих.

Но она ничего такого не хотела. Сказала только, что холодно и лучше всего залезть под одеяло.

Они лежали в потемках. Марта положила голову ему на грудь.

Ему надо было бы расспросить ее подробно об этом наследстве, но это казалось таким неважным. У нее могло бы ничего не быть, как прежде, когда она работала библиотекаршей в правлении.

Чтобы, однако, не оплошать в глазах Владека, он сказал:

– Хлев новый надо бы поставить.
– Поставим, – шепнула она.
Я показала свое «домашнее задание» Алиции, а она отнесла его прямо главному редактору журнала «Творчество» [45] :

– Ярослав, ты должен это прочитать.

И он прочитал. Я страшно волновалась перед встречей с писателем, просила даже Алю пойти со мной.

– Тебе не нужна нянька, – ответила она, – сама сходишь.

Делать было нечего. Я предстала перед человеком с необыкновенно умными глазами. Он улыбнулся, а меня так и подмывало сказать ему, что мы живем по соседству, ведь, если квакнет лягушка в Стависко, ее слышно в Брвинове, однако не сказала из опасения, чтобы он не счел это за чрезмерную фамильярность.

Он предложил мне сесть:

– Знаешь, дитя мое, что ты создала? – Я молчала в смущении. – Нечто весьма оригинальное. Ты описала любовь созидательную и вместе с тем поразительно нежную. Вот увидишь, они поставят этот свинарник…

Я подумала, что писатель подшучивает надо мной, а он продолжил:

– Давно мне ничего так не нравилось, как твой рассказ. И я чувствую здесь не почерк Хемингуэя, а скорее влияние латиноамериканской литературы. Это малая форма, таких текстов мы не печатаем в нашем журнале, но для тебя мы сделаем исключение. И прошу тебя, пиши, пиши!
Я вышла, ошеломленная тем, что услышала, а когда немного пришла в себя, меня охватила дикая радость.
30 января

Сразу же после школы я встретилась с Алей, она рассказала мне редакционные сплетни, у них там есть секретарша, ненамного старше меня, основное ее достоинство – длинные ноги, и главным образом по этой причине она получила работу. Их главный редактор очень низкого роста и поэтому обожает высоких девушек. Своей протеже он прощает любые оплошности; однажды, чтобы не огорчать девушку, он выпил подсоленный кофе. Гораздо хуже, что такой же кофе достался его гостю, и тот разболтал это по всему городу.

Мы покатываемся со смеху с Алей, и вдруг в дверях кафе я вижу свою сестру. Она оглядывается по сторонам, как будто бы ищет свободный столик, а потом идет прямо к нам.

– Какая встреча, – говорит она, – может, представишь меня своей знакомой?

Я смотрю на нее испепеляющим взглядом, а она елейным голосом обращается к Але:

– Я – сестра Нины.

Аля говорит в ответ, что ей очень приятно.

– Может, присоединитесь к нам?

Сестра присаживается за столик:

– С удовольствием.

И она с ходу приступает к дознанию. Но мою подругу так просто не проведешь, и Зося узнала немного.

– Я слышала, что вы работаете в «Шпильках»?

– Да.

– Смешной журнальчик, я иногда заглядываю в него, когда пациенты оставляют в приемной… Особенно забавная рубрика «Юмор в коротких брючках»…

– Штанишках, – поправляет Аля с вежливой улыбкой.

– Да-да, штанишках, – подхватывает моя сестра. – Ведь маленькие мальчики носят штанишки, а не брюки… Нина мне как-то призналась, что собирается дебютировать в прессе…
– Нина очень талантлива, – улыбается Аля и добавляет: – Я должна вас покинуть – у меня встреча.

Я встаю – у меня тоже встреча.

Зоська занервничала:

– И у меня была назначена встреча здесь, но этот человек не пришел… – И осталась она, как Буратино, с носом.

4 марта

Ура! Ура! Пан Ярослав Ивашкевич сдержал слово, и в последнем номере «Творчества» напечатали рассказ Нины Сворович «Inglés»!!! В связи с этим одноклассники поочередно меня крепко обняли, а пани Завадская, наша учительница по литературе, поздравила на уроке будущую писательницу.

Куба, мой парень, ходит важный как павлин. Даже его мама, которая меня недолюбливает, высказалась по этому случаю:

– Поздравляю тебя, Нина, надеюсь, ты родом не из деревни?

На что отец Кубы сказал:

– Кристя, Реймонт [46] не был родом из деревни, а Нобелевскую премию получил за роман «Мужики».

– Нина тоже получит, – подытожил Куба, – только она должна немного состариться, потому что молодых не награждают.
А дома? Я положила папе «Творчество» на письменный стол, но он, по-видимому, не заметил моего рассказа.
17 июля 1968 года

Я давно не заглядывала в свой «дневничок», и на то были причины. Вчера уехал навсегда мой любимый Куба. Не понимаю, почему это произошло. Сразу после своего дня рождения я проснулась в ином мире, и этот мир показался мне опасным и незнакомым. Экран телевизора кишел людьми, которых до сих пор не было видно: они работали на заводах, в шахтах, на металлургических комбинатах. У этих людей были злые, непримиримые лица, и они держали транспаранты со странными надписями: «Писатели – за перо!», «Студенты – в аудитории!», «Сионисты – в Израиль!». Я спросила у папы, кто такие эти сионисты, но он только махнул рукой и запретил включать телевизор. В нашем доме стало очень тихо, потому что нельзя было включать также радио.

– Ты думаешь, что таким образом от этого убежишь? – спросила Зося папу. – Что если повернешь регулятор, то кошмар за окнами исчезнет? Он, к сожалению, никуда не денется.

– Разумеется, – ответил папа, – но что же я могу сделать, если народ протестует? Народ всегда был орудием в руках тиранов.

– Такой образ мыслей привел Гитлера к власти!

Папа ничего на это не ответил и заперся в своем кабинете.

А Куба в течение двух недель не появлялся в школе и вообще не подавал вестей, к телефону в его доме никто не подходил. В конце концов я отважилась и оказалась у

двери его квартиры в доме на улице Шопена. Дверь открыла мама Кубы.

– Сын… плохо себя чувствует, – сказала она нелюбезным тоном, как бы давая понять, что я здесь нежеланный гость.

Я собралась было уйти, но Куба выглянул из своей комнаты и пригласил меня. Как только он закрыл дверь, мы бросились в объятия друг к другу. И обнимались плача.

– Куда ты пропал? – спросила я с упреком. – Забыл даже о моем дне рождения!

– Я не забыл, а просто не хотел подвергать тебя опасности!

– А я хочу, чтобы ты подвергал меня опасности! – воскликнула я. – И наши друзья тоже! Мы ждем тебя!

И на следующий день Куба пришел в школу. Когда он показался в дверях нашего класса, мы все встали и зааплодировали. Но тут вошла наша классная и спросила строго:

– Что это за шум?

А мы хором:

– Куба вернулся!

На что пани Завадская сказала:

– Ну если мы в полном составе, то можно приступать к уроку.

Но это было только начало, в университете вспыхнула «итальянская» забастовка, в которой принимал участие кузен моего парня. Мы пошли с Кубой его навестить; когда входили во двор университета, туда ворва-

лись какие-то мужчины и стали бить всех, кто подворачивался им под руку. Это превратилось в настоящее побоище, потому что студенты тоже не стояли как овечки. Я тянула Кубу к воротам, мы были уже совсем близко, но какой-то тип с физиономией боксера – у него, наверное, когда-то был сломан нос – схватил моего парня за плечо и принялся дубасить его палкой. Я вцепилась в рукав этого урода и пыталась оттащить его от Кубы, но он замахнулся и отшвырнул меня назад. Я упала на спину, к счастью, на мне была толстая куртка, и моментально несколько студентов пришли нам на выручку. Мы бросились за ворота. У Кубы из носа и из рассеченной губы текла кровь. С Краковского Предместья (с того места, где находится университет) ближе всего было к моей сестре, и мы побежали к ней. Зося, испугавшись, что у Кубы сломан нос, позвонила тут же своему приятелю-хирургу. И в качестве утешения сказала, что нам еще повезло, потому что Куба мог потерять глаз.

– Дети, не лезьте вы в это, оставьте борьбу взрослым, – услышали мы.

– Но ведь это взрослые побили Кубу, – возмутилась я.

Выпускные экзамены проходили в тени этих событий, никто не радовался после сдачи, никто не прыгал от счастья. У меня от отчаяния разрывалось сердце, я уже знала, что вся Кубина семья покидает Польшу, и он тоже. Его отец потерял работу, их переселили из квартиры с видом на Швейцарскую долину в обшарпанную мно-

гоэтажку в Воле [47] , в двухкомнатную квартиру с темной кухней, а их было пятеро. К тому же там постоянно ломался лифт, и бабушка Кубы, с романтическим именем Ребекка, оказалась запертой в четырех стенах, потому что у нее были больные ноги.

Мы, держась за руки, бродили с Кубой вдоль Вислы и размышляли вслух, как бы так сделать, чтобы Кубе не надо было уезжать. Останься, умоляла я, если твои родители твердо решили, пусть едут одни, а ты будешь жить в Брвинове, поступишь в политехнический институт, я – в университет, и будем учиться. Представляешь, как было бы здорово вместе ездить в Варшаву на электричке! Куба улыбался и ничего не отвечал. Нельзя же постоянно цепляться за родителей, говорила я. А кроме того, мы могли бы ездить друг к другу в гости. Он потряс головой:
– Ни они не смогли бы при ехать к нам, ни мы к ним. Моя семья получит паспорта только в одну сторону.
От чтения дневника Нины С. комиссара оторвал звук домофона.

– Да? – Он очень удивился, поскольку время было довольно позднее.

– Это я, шеф, – услышал он голос Бархатного.

– Случилось что-нибудь? – спросил комиссар, открывая дверь.

– Нет, ничего не случилось… я подумал, зайду посмотрю, что у шефа. Может, пивка немного?

Зацепка улыбнулся:

– Знаешь ведь, что у меня ты можешь рассчитывать только на чай.

Бархатный запустил руку в карман куртки и достал банку пива:

– Я на самообеспечении.

Они сели за стол.

– Какого ты года рождения? – задал вопрос комиссар.

– Восемьдесят третьего, шеф.

– Дитя военного положения. А я, уж если на то пошло, мартовский.

– Мартовский? – удивился гость.

– Ну, марта шестьдесят восьмого… наверно, ты слышал об этом?

– Слышать-то слышал, мы вошли в Чехословакию. Отец мне рассказывал, что когда сообщили об этом по радио, то он реально расплакался, как ребенок…

– Этот шестьдесят восьмой многим людям испортил жизнь.

Бархатный бросил пристальный взгляд на комиссара:

– Шеф, что это вас занесло в историю?

– А… да вот читаю дневник Нины С. и как раз дошел до марта и того, что было после. Отца ее дочерей выгнали из Польши.

– За что?

– Ну… за еврейское происхождение.

– Иначе говоря, сионисты – в Израиль? – улыбнулся с пониманием Бархатный, потом смял банку от пива и бросил в мусорное ведро.

– А что ты думаешь об этой писательнице? – спросил комиссар. – Почему она, по-твоему, созналась?

Бархатный задумался.

– У женщин своя логика, шеф, должно быть, ей зачем-то это было нужно. Может, пани Нине захотелось посидеть в камере, чтобы потом написать книгу?

– А может, прикрывает одну из дочерей?

– Опять же, скорее всего, нет. Чтобы встать напротив человека и выстрелить, надо быть очень твердым. А они слабохарактерные, шеф. И мать, и дочь.

– Но ведь есть еще вторая, – заметил комиссар.

– Вроде как есть, только что нового она нам скажет? – усомнился подчиненный. – Чутье мне подсказывает, что надо искать в другом месте. Этот убитый – порядочный пройдоха, ради бабла он продал бы мать родную, многие могли иметь на него зуб.

– Ты же исключил расправу!
– Пожалуй, да, но я бы искал причину в профессиональных контактах убитого. Ворон ворону глаз не выклюет, а пулю под ребрышко может всадить. Так мне сдается.
15 августа 1968 года

Я – студентка! Как только я нашла в списке свою фамилию, сразу же позвонила Але.

– Нам надо встретиться, – сказала она.

– Хочешь угостить меня малиновым мороженым? – спросила я в шутку, но она ответила серьезно, что нам надо поговорить.

Наш разговор означал очередную разлуку. Аля – еврейка, и после того, с чем столкнулись близкие ей люди, она не может оставаться здесь. Лично ее репрессии не коснулись, но у сыновей были проблемы, и они решили уехать.

– Почему меня покидают все, кого я люблю? – воскликнула я в слезах, а потом вскочила и убежала.

Я слышала, как Аля крикнула мне вдогонку:

– Я напишу тебе.

Но Куба тоже обещал, что напишет, как только доберется до места, но у меня нет от него ни одной весточки. Видимо, так же будет и с Алей.
Я осталась одна в этом мире, и этот мир плохой, плохой, плохой!..
24 декабря 1968 года

Рождество. Еще более грустное, чем всегда, потому что Зося уехала со своим женихом в горы кататься на лыжах, а у папы грипп, и он лежит в постели. Я пошла на кладбище одна, чтобы зажечь лампады на маминой могилке. Ее уже так давно с нами нет, что память о ней поблекла, как старая фотография. И я уже не говорю с ней, не рассказываю о себе. Я уже ни с кем о себе не говорю с тех пор, как здесь нет Али. Она не написала. Может, они оба с Кубой похоронили память обо мне так же, как и

об этой стране? Я должна им это простить. Кубе мне следует простить намного больше, но разве все дело в прощении? Это обрушилось на меня как лавина, повалило на обе лопатки, едва не разбило мою жизнь на мелкие осколки, которые уже никогда не удалось бы собрать.

– Как это так, что ты ничего не знала? – спрашивала в недоумении моя сестра. – Четыре месяца нет менструации, и не догадываться, что ты беременна? Надо быть Ниной Сворович!

– Вот именно, у меня была менструация! – защищалась я.

– Ну и что из этого? Два сопляка поиграли во взрослых, и чем это кончилось? Полюбуйтесь, картинка прилагается! – Зоська метала громы и молнии. – Как ты намерена сообщить об этом отцу?

– Не знаю, – ответила я, – и жалею, что сказала тебе. Ты умеешь только орать.

Я повернулась и убежала. Она открыла дверь на лестницу и что-то мне прокричала вдогонку, но я не остановилась.

Не помню, как я оказалась на вокзале и как села в поезд. Он поехал, а я даже не знала куда. К счастью, у меня при себе были деньги и я могла выкупить билет у проводника. Должно быть, у меня был такой вид, что он сжалился надо мной и не наложил штраф. Сказал, что это ночной поезд во Владиславово. В купе, кроме меня, никого не было, поэтому я вытянулась на сиденье и сразу заснула. Разбудили меня лучи утреннего солнца,

которое светило прямо в лицо. Я приподнялась, не очень понимая, как я здесь очутилась, а когда осознала, то меня обуял страх. Вдруг отец и Зося заявили в милицию о моем исчезновении и меня сейчас арестуют? «С какой стати? – мелькнула у меня мысль. – Я совершеннолетняя и могу делать что хочу. Но папа ведь может беспокоиться».

Прямо с поезда я пошла на почту и заказала переговоры.

– Ты где? – спросила Зося испуганным голосом. – Я собиралсь уже искать тебя в Висле.

– На море.

Минуту в трубке была тишина.

– Как тебя туда занесло?

– Села на поезд.

– Возвращайся, Нина. Мы подумаем, что делать.

Я повесила трубку и медленным шагом покинула здание почты. Плетясь нога за ногу, я забрела на пляж.

Был сильный ветер, и волны походили на огромные, поднимающиеся вверх глыбы, которые с грохотом падали вниз. Я села на песок, подобрав ноги к подбородку, и вдруг все мои проблемы показались чем-то таким незначительным по сравнению с этой стихией…

Я не трогалась с места, не ощущала ни голода, ни жажды; была только эта большая, вздымающаяся вода. После того как опустились сумерки, стало холодно, ведь уже начиналась осень. Я дрожала, зубы у меня стучали, но я выдержала до восхода солнца. В синей дымке тумана показался золотистый шар, как прожектор на сцене,

все осветив. На этой сцене была я, песчаные дюны и море, спокойное теперь, как гигантское озеро. Это спокойствие, эта необыкновенная гармония овладели и мной.
Я встала с песка, отряхнула одежду и направилась на вокзал.
В Брвинове меня ждали отец и Зося. Я была благодарна сестре, что она все взяла на себя и сообщила папе, как обстоят дела. Передо мной замаячило материнство – в этом мы все были единодушны. Слишком поздно для принятия каких-либо других решений. Зося считала, что в таком состоянии мне не следует начинать учебу в университете, отец, наоборот, уверял, что я должна ходить на лекции, это пойдет мне только на пользу, а экзамены я могу перенести на осень.

– Папа, – сказала моя сестра, – это не Академия художеств, где отнесутся со снисхождением к Мадонне с младенцем, а университет в консервативной стране.

И все-таки в октябре я приступила к учебе и решила ходить на лекции до тех пор, пока буду в состоянии. Казалось, моя жизнь вошла в устойчивую колею и так уже все и дальше покатится своим чередом, но вскоре, во время обследования, доктор известил меня:

– Я отчетливо слышу второе сердечко.

– Наверное, Создатель безжалостен к нам, – резюмировала Зося.

Она, казалось, была настолько подавлена, что ее настроение передалось и мне, и я даже немного всплакну-

ла. Но вечером ко мне в комнату пришел отец, сел на край кровати, чего он до сих пор никогда не делал.

– Знаешь, что говорила моя мама, то есть твоя бабушка? Что, когда рождаются дети, надо радоваться, – сказал он.
Но я не радуюсь, а только боюсь. Боюсь боли. Боюсь, что не сумею полюбить своих детей. Они еще не родились, а их уже лишили половины любви. У них не будет отца.
Конец лета 1969 года

Гапе и Лильке вчера исполнилось по полгода. Папа пошутил, что по этому случаю следовало бы зажечь им одну свечку на двоих. Но сперва нам всем было не до смеху. Мне сделали кесарево сечение, и шов долго не заживал, а в доме появились два младенца, и все надо было делать вдвойне. К тому же у меня было мало молока, поэтому мы прикармливали девочек из бутылочки. Это было очень трудоемкое занятие, приходилось разводить порошковое молоко и следить за тем, чтобы в нем не было комочков, что приводило папу в полное отчаяние. Преимущественно он всем занимался: кормил своих маленьких внучек, пеленал, вставал к ним ночью. И только во время купания присутствовала Зося. В течение первого месяца она приезжала ежедневно. Потом я уже встала на ноги и помогала папе. Но я была еще слабая, быстро уставала. Правда, я ни на миг за это не ощутила обиду на крошек, которые так осложнили жизнь нашей семье. Папа тоже, он только жаловался, что путает своих внучек.

А теперь мы все так организовали, что не может быть речи о каком-либо беспорядке или раздражении. Девочки растут на глазах.

В данный момент я сижу в саду, обложенная книгами, потому что хочу попробовать все-таки осенью сдать экзамены. Мои доченьки спят рядом в двухместной коляске, которую прислал нам из Канады бывший папин студент.

– Такие малявки, – прокомментировал дедушка, – а у них уже есть лимузин, которому мог бы позавидовать даже король Марокко!

– Почему именно король Марокко? – удивилась я.
– Чтобы было оригинально, – ответил он на это.
Рождество 1970 года Мой рождественский рассказ продолжается… Несмотря на трагическую ситуацию в стране – убиты рабочие в Гданьске [48] , – мы стараемся, чтобы дома царило праздничное настроение. Из-за девочек. Дом ожил, потому что у моих дочек энергия бьет через край, особенно у Лильки, с нее нельзя спускать глаз. С утра до вечера слышен топот ножек. Что ж, не стану скрывать, порой это чересчур утомительно, и я с облегчением отсюда удираю. Не знаю, хорошая ли я мать, но что уж точно, я – усталая мать. Хватаюсь за любую подработку, чтобы пополнить домашний бюджет, беру корректуру и корплю по

ночам за гроши. А утром – на занятия. Пани Стася, новая няня, которая живет неподалеку, часто забирает девочек к себе, «чтобы пан профессор побыл немного в тишине».

Содержание нашей старой виллы превышает финансовые возможности, и мои, и отца, а Зося нам не помогает – из принципа. Как-то в разговоре она пыталась нас убедить продать дом, пока он еще стоит, и купить на эти деньги приличную квартиру. Мы оба возмутились. Это наше гнездо! Без него мы были бы как бездомные птицы. Моя сестра вскинула высоко брови:

– Ваше гнездо все в дырах, и надо сорвать куш в лотерее, чтобы их залатать. Может, она и права, я иногда чувствую себя как капитан на тонущем корабле, но уж точно сойду с него последней.

У этого нашего корабля красная крыша с люкарнами, навес крыльца, поддерживаемый колоннами, и окна, похожие на широко открытые глаза. Иногда эти глаза прикрыты деревянными ставнями, покрашенными в светло-зеленый цвет. Сзади, со стороны сада, есть еще просторная веранда с разноцветными стеклышками, и главным образом на ней сосредоточена жизнь домочадцев. Здесь любит посиживать папа, здесь я что-то обычно пишу, здесь обожают играть мои малышки.

А внутри… После войны первый этаж был перестроен, разделяет его холл, с одной стороны – небольшая гостиная, где мы обычно пьем с папой по вечерам чай, а с другой – столовая, отделенная от кухни буфетной стойкой. На первом этаже находится еще кабинет отца,

который с тех пор, как родились мои дочери, служит ему также спальней. Деревянная лестница с кованой декоративной балюстрадой в стиле сецессион и ясеневыми перилами, имитирующими черное дерево, ведет наверх. Там расположены три комнаты: зеленая, которую занимаю я, желтая – спальня моих дочерей, и бывшая комната Зоси, ныне гардеробная. Ванных комнат две: большая, с ванной, внизу, и поменьше, с душем, на втором этаже.

Моя однокурсница как-то призналась, что подрабатывает манекенщицей. Я решила тоже попробовать, несмотря на то что не очень высокая. Так я же всегда могу встать на цыпочки! Вот я и встала перед лицом гуру польской моды, тяжеловесным бабцом, в тюрбане на голове и с проницательными глазами. От нее ничего не удалось скрыть.

– Тебе не хватает двух сантиметров, – сказала она, – но я возьму тебя на пробу, потому что вижу, что ты рвешься. Я люблю решительных людей.

Она попала пальцем в небо. Я, наверное, самый нерешительный человек на Земле. Просто я веду игру с собственной судьбой – выиграю ли, пока неизвестно.

Зоси и ее несимпатичного мужа на Рождество не будет: они уехали в горы кататься на лыжах. Только папа, девочки и я соберемся в сочельник за рождественским ужином. Благодаря пани Стасе что-то появится на нашем праздничном столе, даже «выстоянный» ею карп. Эта энергичная женщина провела много часов на Мировском рынке, заняв очередь в пять утра. Карпов вы-
бросили около полудня. Какому-то пожилому мужчине стало плохо, приехала «скорая», но застали уже покойника. Кто-то прикрыл его газетами…
Май 1971 года Не знаю, удастся ли мне совместить учебу на дневном с массой работы, за которую я берусь: поездки на показы мод, корректура для издательства, от которой я боюсь отказываться, потому что, если что-то не выйдет с карьерой манекенщицы, я останусь у разбитого корыта. Впрочем, говорить «карьера» здесь, наверное, неуместно, это обычная халтура. Некоторые мои напарницы, избранные – главное их достоинство: длинные ноги, – ездят на показы в другие социалистические страны и в общем-то неплохо зарабатывают, а мы с остальными девушками, как низший сорт, трясемся в арендованных автобусах по бездорожью и дефилируем в загончике в сельском клубе или в пожарном депо. Денег – кот наплакал, а усталость – дикая. Жаль, что я не люблю ковыряться в чужих зубах, как сестра, тогда бы я и моя семья ни в чем не нуждались. А так… что ж, «голь да перетыка», как сказывает пани Стася.

Октябрь 1971 года

Осень в этом году ненастная и слякотная. Во время одной из поездок наш автобус увяз в грязи. К сожалению, произошло это уже после показа мод, и на зрителей, которые, сходясь гурьбой в заводской клуб, несли с собой крепкие напитки, рассчитывать, пожалуй, уже не

приходилось. Они сделались очень общительными. Директор пытался призвать к порядку тракториста, и тот в конце концов сел за руль, но результат был таков, что вместе со своим транспортным средством он приземлился в канаве. Пришлось ждать до утра.

Я впервые не вернулась из такой поездки на ночь, но, к счастью, в госсельхозной конторе работал телефон, и я смогла предупредить отца.

– Как там девочки? – спросила я.

– Девочки знают, что мама у них – попрыгунья, – был ответ.

Впервые отец высказал свое отношение к тому образу жизни, какой я в последнее время вела. Мне показалось это несправедливым. По необходимости я стала вожаком стаи, потому что он устранился, заперся в своем кабинете. Я была бы тоже не прочь. Разве не замечательно читать, что хочется и когда хочется.

Я лежала в темноте на железной казарменной кровати, прикрывшись колючим, пропахшим скотным двором одеялом, рядом шептались две мои приятельницы. Они делились впечатлениями о своих многочисленных свиданиях, но там не было ни слова о любви, они говорили главным образом о телесных ощущениях.

У меня мелькнула мысль, что на эту тему я немногое могла бы рассказать. Я не назначала ни с кем свиданий, у меня не было на то ни времени, ни желания. Впрочем, я не сумела бы относиться к этому так же легко, как они, в конце концов, мой первый сексуальный опыт известно
чем закончился. Вероятно, по этой причине мужчины вызывают у меня иные чувства, чем у моих напарниц. Счастливее ли они меня?
Приписка: 1998 год Такое ощущение, словно я пропустила важный период в жизни молодой девушки, период флиртов, познания своего тела через прикосновение.

4 июня 1974 года Итак, свершилось, я защитила магистерскую диссертацию: «Юмор в мемуарах Пасека». Нельзя сказать, чтоб я была большой поклонницей древнепольской литературы, но на этот семинар записалось так мало студентов, что наша пани профессор закрывала глаза на мое частое отсутствие. Я числилась у нее для галочки. Теперь я – пани магистр. И что из этого следует? Ничего. Хотя пани профессор соблазняет меня должностью ассистента, но это не для меня. Я по натуре не научный работник, хочу сама творить. И постепенно настраиваюсь на это. Сейчас, когда покончено с зубрежкой к экзаменам, возможно, я выкрою на это время. Я уже все реже езжу на показы мод, но не хочу от них отказываться, потому что эти деньги никогда не будут лишними.

Июль 1975 года

Я обещала дочерям, что, как только сдам последние экзамены, мы куда-нибудь поедем вместе. И мы отправились на Мазуры. Школьный друг папы (смешно как-

то – двое стариков когда-то ходили в школу и сидели за одной партой) там директор конного завода, и девочки могли бы поучиться верховой езде. Лилька обезумела от счастья, а Габи, более осторожная, видимо, немного побаивалась. Подтвердили это первые уроки, наша Гапа боялась сесть даже на пони, а когда мы начали ее уговаривать, она расплакалась.

– Давайте не будем ее трогать, – сказал пан Кароль. – Ничего нельзя делать через силу.

Между тем Лилька, казалось, родилась в седле. Она была бы уже не прочь ездить самостоятельно, чтобы ее не водили на корде. Пан Кароль ее сдерживал:

– Всему свое время.

Нам было очень хорошо, можно сказать, нас троих согревала теплота этого необыкновенного человека. Я знаю от отца о всех превратностях его судьбы. Более десяти лет он провел в советских лагерях, а когда вернулся – после пятьдесят шестого года [49] , – не нашел уже никого из своих родных: половину перебили немцы, половину – русские. Папа сказал, что судьба пана Кароля – квинтэссенция нашей национальной судьбы и следовало бы поставить ему памятник. А рассудительная Лилька на это возразила:

– Дедуль, живым памятники не ставят.

Но стоило ей познакомиться с паном Каролем, как она сразу его очень полюбила, не отходила от него ни на шаг с утра до вечера, а уж самым большим счастьем для нее была совместная прогулка верхом.

Когда мы лежали в постели, я услышала в темноте:

– Жаль, что пан Кароль не наш дедушка, тогда бы я ничего не боялась.

– А чего ты боишься, дорогая? – спросила я.
– Не знаю, но с паном Каролем я бы не боялась.
5 января 1978 года

Осенью прошлого года мне позвонила моя подруга и сказала, что готовится какой-то особый показ мод. Наша директриса проводит «облаву» на девушек, потому что бо льшая часть ее «конюшни» еще не вернулась из турне по ГДР. И вроде должна заплатить нам по высшему классу.

– А где будет этот показ, в Бердичове? – спросила я.

– Ты что, в «шпиле»! – ответила подруга. Так мы называли сталинскую высотку в центре Варшавы – Дворец культуры и науки.

Первым, кого я встретила в гардеробной, был пан Марек, актер. Он работал конферансье на разных мероприятиях, в частности на демонстрациях мод. Колесил по польской глубинке и не испытывал при этом никакой досады. «Я предпочитаю трястись с вами в автобусах, чем летать на самолете с теми идиотками, единственный козырь которых ноги», – любил повторять он. Боль-

шинство из нас, «автобусных», учились в институтах, а разброс был огромный – от Академии художеств до Медицинской академии. Все хотели подзаработать: я – потому что у меня были дети, другие – преимущественно на тряпки и на косметику.

Мы любили пана Марека, он смешил нас уже одним своим видом мелкопоместного шляхтича. Сегодня он был похож на насупленного сома.

– Что-то не в порядке с этим показом? – спросила я.

Он молча кивнул на стойку с шикарным дамским бельем: там были комбинации, бюстгальтеры, кружевные трусики, шелковые чулки с изящными подвязками.

– Иди посмотри, – сказал он, – когда ты еще увидишь такое чудо, made in Paris ?

– А где модели, которые мы будем показывать?

– Это они и есть.

Я думала, что он шутит, но он не шутил. Этот подготовленный в спешке показ должен был придать блеска партийному съезду. В ярко освещенном зале для нас соорудили подиум. Через щель в занавесе я видела одних мужчин, развалившихся в мягких креслах, они показались мне какими-то помятыми и, наверное, подвыпившими.

– И что я должен этой деревенщине объяснять? – говорил рассерженный пан Марек. – Буду перед ними распространяться о направлениях в парижской моде? Их интересует совсем другое…

Начали приходить девушки, и все без исключения были шокированы.

Я подошла к нашей директрисе.

– Я не собираюсь обнажаться перед этой публикой, – сказала я резко.

Она вздернула выщипанные бровки:

– Никто тебя не заставляет выходить голой. Ты должна продемонстрировать изделие, вот и все.

– Для кого? Для этих слюнявых мужиков?

– До сих пор воняющая навозом публика тебя не смущала.

– По мне лучше такая, – ответила я.

Она громко рассмеялась, а потом не терпящим возражений тоном сказала:

– Ты знаешь, сколько девушек мечтает занять твое место? Не нравится – до свидания!

Я развернулась без слов. От волнения я перепутала коридоры и не могла попасть к лифту. В какой-то момент из туалета вышел мужчина. Высокий, худой, красиво одетый. Он сильно отличался внешним видом от собравшихся в зале зрителей. Мужчина дружелюбно улыбнулся мне, поэтому я тоже ему улыбнулась.

– Я, кажется, заблудилась, – сказала я неуверенно.

Мы были одни в лабиринте коридоров.

– Найдем дорогу, – ответил он. У него был низкий, приятный тембр голоса.

Я пошла с ним без каких-либо дурных предчувствий, мы спустились на полэтажа вниз. Там мужчина открыл дверь, ведущую в помещение без окон, где стояли огром-

ные пылесосы, щетки, лежали груды спецодежды. На миг я подумала, что он ошибся, как я раньше, но выражение его лица вдруг изменилось. Это уже был не тот любезный мужчина, которого я встретила наверху. Он затолкал меня внутрь. Я пыталась защищаться и страшно ругала себя за то, что я такая слабая и так быстро уступаю силе. Он несколько раз ударил меня по лицу, а потом было вторжение, которое едва не разорвало мне внутренности. Я хотела кричать, но не могла. Во мне все существовало отдельно: руки, бедра, живот, – и во всем страшная боль. Этот мужчина наконец встал, застегнул брюки и ушел.

Я чудом нашла обратную дорогу к гардеробной.

При виде меня у директрисы окаменело лицо.

– Что случилось? – спросила она и сразу же добавила быстро: – Ты ушла отсюда как частное лицо, ты расторгла контракт, моя фирма ни за что не отвечает.

– Я хочу домой, – прошептала я.

Она посмотрела на меня внимательно, а потом велела одной из девушек проводить меня до такси.

Окна брвиновской виллы зияли темнотой, отец и девочки уже спали. Не зажигая света, я добралась до ванной комнаты. Сняла одежду, пытаясь как-нибудь вымыться над ванной, и тут открылась дверь, и на пороге появилась моя девятилетняя дочь. Она была босиком, в длинной ночной рубашке.

Мы смотрели друг на друга.
– Мамочка, тебя кто-то обидел?..
Август 1980 года

Я не заметила даже, как мои малышки превратились в девочек-подростков. Только теперь стало видно, как сильно они отличаются друг от друга. У Лильки масса безумных идей, за ней нужен глаз да глаз, чтобы она ненароком не сожгла наш дом. А Гапа просто растяпа: если поставить ее в угол, она так и будет считать там ворон. У нее такое доброе сердце, она наклонится к каждой букашке на дороге, которую Лилька по невнимательности могла бы раздавить. Иногда я раздумываю, которая из них унаследовала больше моих черт, а которая – отцовских, но, по правде сказать, все в них только свое, они не похожи ни на кого из нас.

А их отец… Они часто спрашивают меня про него, и я не знаю, что им сказать. Действительно ли это тот парень, с вечно падающими на глаза волосами? Мы были такие молодые, и ни он, ни я не годились в родители.

А теперь я – мать-одиночка и в целом неплохо со всем справляюсь. Конечно, мне очень помогают отец и сестра, но я стараюсь, чтобы мой голос был решающим, когда речь заходит о детях. Вначале распределение ролей было не столь очевидным. Папа явно хотел не просто быть дедушкой, а заменить девочкам обоих родителей, из меня сделать их старшую сестру. Мне это даже начало нравиться, но Зося считала, что это нехорошо прежде всего для моих дочерей.

– Они должны знать, кто есть кто, особенно в ситуации, когда уже с раннего детства у них нет отца, – доказывала она. – Наш папочка прелесть, но он ничего не

смыслит в воспитании маленьких девочек, он слишком рано вводит их в мир взрослых, относится к ним как к равным и тем самым лишает их детства.
И наверное, в этом была большая доля правды, потому что я заметила, что мои доченьки говорят иным языком, чем большинство детей. Особенно Лилька любила умничать, в ее устах такие выражения, как «уволь меня» или «неужто это не так?», звучали в лучшем случае странно, и я начинала беспокоиться, что, когда она пойдет в школу, дети будут над ней смеяться. Чтобы вырвать девочек из-под опеки дедушки, я отправила их в детский сад. И это, наверное, помогло. Спустя очень короткое время мои дочери стали такими, какими они и должны быть, – подружились с ровесниками, прыгали через скакалку и играли в классики. Зося привезла им из-за границы куклу Барби и кучу нарядов для нее. Лилька и Гапа могли играть с ней часами. И о чудо! – при этом они не ссорились, сидели на полу среди тряпок и обсуждали друг с другом, какую блузку с какой юбкой надеть. Я подумала, что передо мной две маленькие женщины, постигающие секреты моды.

Я не знала, как это новшество воспримет папа, но он довольно-таки безболезненно вернулся к своей прежней роли, много времени просиживал к кабинете, часто в раздумьях, перестал обращать внимание на всякие мелочи – надевает ли он ботинки из одной пары? Зося шутила даже, что он, наподобие римской волчицы, выкормил человеческих щенят и ушел обратно в свою чащу.

Подошло время школы, подготовки к урокам и всего прочего. Но папа уже не вмешивается, я проверяю тетради девочек.

И по-прежнему правлю чужие тексты, которые получаю в издательстве. Однажды секретарша подала мне конверт.

– Письмо? – спросила я удивленно.

– Вам. Из Германии, – ответила она.

Аля написала по прошествии многих лет. Меня это так растрогало, что я вклеила письмо в свой дневник.

...

Дорогая Нина!

Прости за долгое молчание, все это время я пыталась убежать от самой себя и от всего, что было мне близко. Это единственный способ выжить, этакая всеобъемлющая амнезия, я запретила себе ворошить воспоминания и жила одним днем.

Жизнь ко мне немилосердна, она не избавила меня даже от того, что я – еврейка, прошедшая через Освенцим, – оказалась в Германии. И для полного абсурда я живу на втором этаже дома, принадлежащего католическому приходу, а подо мной, внизу, проходят молебны и раздаются песнопения, адресованные не моему Богу…

Должна признаться, что я нашла здесь много друзей, людей, которые помогали мне и помогают, но я помню все, и это мне очень мешает.

Несмотря на отказ от воспоминаний, я часто возвращалась мыслью к нашим совместным прогул-

кам по Краковскому Предместью, Ерозолимским аллеям, и это было для меня как освежающий ветерок в пустыни. Многие люди и многие вещи оказались выметены из моей жизни, но ты, Нина, по-прежнему остаешься для меня девочкой с березовыми веточками в волосах, и эту девочку я хотела бы пригласить к себе.

Я живу в Кёльне, очень красивом городе, расположенном, как и Варшава, на реке, но этот город меня совершенно не трогает, так же как и эта река.

Я уже давно пыталась разыскать твой адрес, потому что не знаю, где ты сейчас живешь, и обнаружила твою фамилию на присланной мне из Польши публикации. Признаюсь, я бы предпочла увидеть ее на твоей книге. Об этом мы тоже поговорим.

Если ты еще помнишь свою старую подружку, то я пришлю тебе деньги на билет и с радостью буду дожидаться тебя в своей комнатушке на втором этаже приходского дома.

Твоя Аля.

Я решила поехать к ней. Девочки были уже настолько большие, что спокойно могли остаться с дедушкой, тем более что в резерве всегда имелась пани Стася.

Аля встречала меня на вокзале, я увидела ее издалека. У нее прибавилось седых волос, и улыбка была другая, немного отсутствующая. У меня появилось даже чувство, что моя подруга не может определить

мое место в своей новой жизни, что я и есть то прошлое, о котором она хотела забыть. Таково было первое впечатление. Уже вечером, когда стих шум голосов внизу, мы начали общаться друг с другом, как раньше. Я показала ей фотографии дочерей, она расспрашивала о них.

– Ты не с их отцом? – поинтересовалась она осторожно. – Я ничего о нем не слышу.

– Нет.

– У вас не сложилось?

– У нас не было шансов что-то сложить, – ответила я. – Он уехал еще до тебя в Израиль, а сейчас может быть где угодно: в Америке, в Австралии…

– Он не общался с вами с тех пор?

Я потрясла головой.

– А ты не пыталась его найти?

– Я не знала как.

– Я могла бы тебе помочь. Отсюда это намного проще.

– Нет, – ответила я решительно. – Пусть все будет так, как есть.

Аля не настаивала, а я подумала, что у меня есть от нее первая тайна. Я не сказала ей, что отец моих дочерей ничего не знает об их существовании. Она бы, думаю, этого не поняла. Наверняка бы считала, что моим долгом было его известить. В рамках приличия. Он был бы вправе тогда решить, как поступить со своим отцовством. Пусть это будет не на моей совести, а на совести тех, кто таким бесчеловечным образом нас разделил.

Я провела с Алей целую неделю, она старалась как могла сделать приятным мое первое пребывание за границей. Я была ошеломлена тем, что видела вокруг. Главным образом краски, буйство красок. Польша с этого расстояния казалась серой, как будто накрытой пыльным мешком.

Но моя подруга воспринимала это совсем по-другому. Когда мы прощались на вокзале, у нее в глазах стояли слезы.

– Ты увозишь с собой все, что мне близко, – сказала она.

Каждое появление Али в моей жизни меняло мою судьбу. Мы долго говорили о том, почему я не пишу, откуда берется во мне страх перед пустым листом.

– Это как боязнь высоты, – заметила она. – Надо закрыть глаза и прыгнуть.

– Но ведь можно набить себе шишек, – ответила я.

– Можно, – услышала я, – и даже нужно, только тогда твое писательство приобретет вес.

Вернувшись из Германии, я написала второй в своей жизни рассказ, а затем еще более десяти и отнесла в издательство. Год спустя вышел мой первый сборник «Иди за своей тенью». Рецензенты были ко мне необычайно благожелательны, собственно говоря, каждый из них по-своему поощрял меня к дальнейшему творчеству. Я так близко приняла это к сердцу, что теперь зарабатываю на жизнь пером, специализируюсь на сценариях для телевидения. Мне платят сдельно, за каждый написанный сценарий, хотя большинство текстов оседает на полках,

не пройдя цензуры. В подобном положении находятся и мои коллеги. Иногда какой-нибудь фильм снимают по моему сценарию, но его так порежут, что я с трудом узнаю свой текст. Ну что ж, как говорится, «автор за перо, а мыши в пляс» – это намек на известное учреждение на улице Мышиной [50] в Варшаве.

Наши финансы, как обычно, в плачевном состоянии. Папа перестал писать рецензии, и у нас исчез небольшой, но постоянный источник доходов. Довольно часто наш бюджет спасает Зося, которая единственная в нашей семье преуспевает. Ну, и что из того, резюмирует наш отец, если свою личную жизнь она не сумела устроить: муж от нее ушел.

– А у меня вообще не было мужа, – отвечаю я.

– Зато у тебя есть дети!

У меня есть дети, и меня часто мучают угрызения совести, что я уделяю им так мало времени. Я постоянно что-то не успеваю, меня поджимают сроки. В последнее время мне поручили вести рубрику фельетонов в женском журнале, и каждую неделю я отношу туда текст. Первый был о Марине Влади, моей любимой актрисе, и ее партнере, русском актере и барде Владимире Высоцком. Безусловно, очень талантливом, но, к сожалению, страдающем алкогольной зависимостью. Я была зла на него за то, как он относился к этой изумительной, утонченной женщине.

«Этим двоим лучше было бы не встречаться, потому что итог их встречи был печальным, и прежде всего для нее. Марина ничего не изменила в жизни своего мужчины, потому что не смогла, а он ее жизнь превратил в ад. Разве она могла это знать, когда он, глядя на нее своим гипнотическим взглядом, прошептал: „Наконец-то я встретил вас…“».

Я не в состоянии представить себе чувство к мужчине, которое было бы сильное, зрелое. Знаю, что такое материнство и что значит любить собственных детей. Но не знаю, как это, когда любишь мужчину. Они мне нравятся, но на расстоянии, ни одному не позволяю подойти близко. Я не хотела бы, чтобы эти мои страхи передались дочерям – не имея перед глазами примера отца, пусть они сами создадут себе образец мужчины.

Но я решила указать им на такого героя. Для меня, для большинства моих земляков им является рабочий с гданьской судоверфи, Лех Валенса [51] . Там продолжается забастовка, и от того, кто одержит победу: этот невысокий усатый мужчина или правительственная сторона, за которой стоят советские танки, – зависит будущее всех нас.
Я уговорила Зосю поехать на машине в Гданьск, она через своих пациентов может сделать пропуск. Милиция
поставила на дорогах кордоны, и немногие могли прорваться.

– Ты не боишься за детей? – спросил меня папа. – Там уже десять лет назад стреляли в людей.

– Я хочу, чтобы девочки собственными глазами увидели, как создается история, – ответила я.

И мы поехали. Впечатление незабываемое. Около ворот судоверфи постоянно сновали люди, они приносили цветы и втыкали их в ограду. Уходили одни – приходили другие.

– Сегодня здесь вся Польша, – сказал пожилой мужчина.

Я заметила на лацкане его пиджака маленький якорек [52] .

Мы с девочками провели там несколько дней, спали на сложенных на земле куртках. Зося приносила нам еду. А Лильке пожал руку сам Валенса. Когда он подошел к воротам, она вскарабкалась на ограду и между прутьями протянула ему руку. На ней были белая блузка и красная юбка – это наши национальные цвета, – что было чистой случайностью, но Валенса сказал:

– Вот наше будущее!

И тогда произошло нечто необычное. Подбежали несколько молодых людей и подняли мою дочь высоко над толпой. Все начали аплодировать.

Даже Зося, которую не так легко чем-то взволновать, казалось, была растрогана.

– Ну, теперь ты несколько дней не должна мыть эту руку, – сказала она Лильке.

На обратном пути мы говорили о забастовке на судоверфи.

– Я бы предпочла, чтобы было поменьше религии, всяких там крестов, образов Богоматери, – заявила моя сестра.

– Это национальный подъем, ты не станешь отрицать?

– Ну да, – согласилась она, – но здесь все завязано на политику.

– Католическая церковь испокон веков принимала в ней участие, – ответила я, – одно от другого не отделить.

– Наверное, нет, но меня это коробит.
Девочки начали напевать услышанную в Гданьске песню:
Сегодня нет времени для тебя,

Уже давно ты не виделась с матерью,

Подожди еще немного, подрасти,

И мы расскажем о тех событиях… [53]

– Нам не надо будет рассказывать, потому что мы видели все собственными глазами, – гордо сказала Лилька.

Комиссар Зацепка прочитал это место несколько раз. Возможно ли такое, чтобы это была та самая девочка, которую тогда, у ворот судоверфи, он вместе с друзьями поднимал высоко вверх? В своей бело-красной одежде она стала для собравшихся там людей символом новой Польши. Неужели это и в самом деле она?

24 декабря 1982 года

Казалось, что эти праздники мы проведем не вместе, однако получилось иначе. Два дня назад я вышла из тюремных ворот с узелком под мышкой и не могла поверить, что свободна. Я радовалась, как ребенок, что светит солнце, а с неба сыплются снежинки.

Зося ждала меня у машины. Мы обнялись.

– Самое худшее позади, – сказала она.

Девочки сразу бросились мне на шею. Они долго не хотели меня отпускать, трогали мои волосы, лицо, одежду, словно хотели проверить, действительно ли это я.

– Я – грязная, – мне приходилось сопротивляться, – и мечтаю залезть в горячую ванну.

– Я приготовлю ее тебе, – воскликнула Лилька и мигом помчалась в ванную комнату.

Гапа стояла беспомощно, а потом выразила готовность повесить мои вещи в шкаф.

– Их не в шкаф надо, дорогая, – сказала я, – а в стиральную машину, отнеси их вниз, в прачечную.

Дочь, обрадовавшись, схватила мой узелок, теперь я могла поговорить с отцом.

– Ну что, моя конспираторша, – сказал он, – добро пожаловать домой.

Мы улыбнулись друг другу.

– Знаешь, я не из тех, кто лезет на рожон, но полагала, что книгопечатание – прибыльное дело, поэтому достойно риска.

Отец кивнул в знак согласия:

– Но ты могла бы поставить в известность старика отца, что у него в подвале работает подпольная типография.
– Не могла, – ответила я.
А сегодня мы сели все вместе за рождественский стол, и, хотя времена не самые лучшие, было удивительно мило, по-семейному. Папа преломил с нами облатку, что являлось отступлением от его правил. По-видимому, тем, чем он не сумел поступиться ради своих детей, он пожертвовал ради внучек.

Поздним вечером, когда я уже лежала в кровати, в спальню прошмыгнула Лилька. Она забралась ко мне под одеяло.

– Мы с Гапой-растяпой очень скучали, – сказала она. – Но и гордились, что наша мама – герой.

– Герои – это те, кто создал издательство, не я.

– Ну, ты же сидела в тюрьме!

– Я – только маленькая шестеренка на пути к свободе.

– А эта свобода когда-нибудь наступит? – спросила моя дочь с надеждой в голосе.

– Надо в это верить, – ответила я, подумав про себя, что ни я, ни она наверняка ее не дождемся.
Я работаю над новой книгой, на этот раз над романом. Обычно самое трудное – начать. Первое предложение бывает решающим. И, как всегда, мне помог мой старый дом. Каким-то образом он стал одним из героев этой книги, я добавила ему только немного таинственности. Главная героиня сильно отличается от меня. К счастью, у меня нет тех страхов, которые одолевают ее. Бедняжка переживает в этих стенах немало волнующих минут:
«Я ходила по комнатам, из которых уже вынесли мебель, с чувством, что такое же помещение, такое же пустое, я уже когда-то видела. И даже более того, я находилась в нем, и со мной произошло нечто необычное. Странно, ведь я знала здесь каждый угол, здесь родилась и выросла, здесь пережила разные моменты – хорошие, плохие, порой трагические».

Приписка: 2001 год Это были страхи не только моей героини. Если бы я покопалась в глубинах своей души, то нашла бы много схожего с ней, и самое главное – чувство утраты.

«Чувство утраты» – так написала Нина С. в две тысячи первом году. Она была уже тогда с Ежи Бараном, и ничто этой утраты не предвещало. Наоборот, в это время она ощущала себя счастливой, у нее было много планов на будущее. Откуда тогда такие мысли?

Комиссар решил ее об этом спросить. Она, казалось, была удивлена, но ответила:

– Вся моя жизнь состояла из расставаний. Сначала мать, потом отец моих детей, лучшая подруга… И я научилась ни к чему и ни к кому не привязываться.

– Но дочь в своих показаниях говорила, что с юрисконсультом Бараном вы решились связать свою жизнь, при этом надолго.
– Навсегда даже, – улыбнулась женщина. – Он что-то такое во мне расшевелил… В первую ночь он сказал: «У меня для тебя целые ведра нежности». Ведра! В моей жизни нежности совсем не было…
10 октября 1983 года

Все стало ясно, мне незачем обивать пороги издательств, а тем более телевизионных студий. Никто не подпишет со мной договора, потому что меня официально не существует, передо мной закрываются все двери. Мне открыли на это глаза в редакции журнала, для которого я писала фельетоны: «Пока, к сожалению, нет, вы понимаете сами… Мы бы рады, но сейчас это невозможно. Как только что-то изменится, мы свяжемся с вами…»

– А чего же ты еще ожидала? – удивилась Зося. – Что после отсидки тебя будут встречать с распростертыми объятиями?

– На что же мы будем жить, я и мои дочери?

– Этот вопрос ты должна была задать себе раньше.

– Ты мастерица давать хорошие советы, – ответила я со злостью, – но такие советы, задним числом, сама знаешь, чего стоят.

– Я только хочу, чтобы ты понимала – некоторые решения влекут за собой определенные последствия.

Моя сестра не принадлежала к тем, кто умеет утешить в горе. Однако надо отдать ей должное, она никогда не отказывала в материальной помощи. И теперь выразила готовность. К счастью, оказалось, что в этом не было необходимости, потому что ко мне стали обращаться люди с вполне конкретными предложениями. Я предупреждала сразу, что не принадлежу к разряду подпольщиц, которые разносят нелегальную литературу, но мое новое занятие оказалось как нельзя более легальным: я редактировала тексты для издательств, но не под своей фамилией. Получая папку с рукописью, я с грустью думала, что возвращаюсь к исходной точке: к корректуре чужих текстов. Свои романы я чаще всего писала на веранде нашего дома, и мне не мешал при этом никакой шум. Теперь меня все раздражало: хлопанье дверями, ссоры дочерей, даже стук отцовской палки. Поэтому я спасалась бегством в Оборы, ведь я была членом писательской ассоциации. Прежде я состояла в Союзе польских писателей, но после введения военного положения [54] организация разделилась на две части. Сторонники прежнего режима остались в старом Союзе; те, кто не мирился с тем, что происходит в стране, создали новую ассоциацию. Оба объединения имели свои представительства в доме, принадлежавшем Союзу польских писателей, на Краковском Предместье, правда на разных этажах. «В одном доме жили Павел и Гавел; Павел вверху жил, а Гавел внизу» [55] , – шутил один из наших коллег.

За работы по договору платили мизерные деньги, но все-таки это было лучше, чем ничего. Кроме того, я получала продовольственные посылки, которые поступали из-за рубежа. Их распределяли в костелах, я не ходила туда за ними и смущалась, когда курьеры приносили мне их домой. Но дочери радовались, находя в них апельсины, шоколад и даже жевательную резинку. Я не принимала одежду, полагая, что другим она больше нужна. К этой помощи присоединилась также Аля. Она узнала о моем аресте и теперешней ситуации. Каждый месяц она переводила небольшую сумму на мой банковский счет, и я, получая боны, могла делать покупки в «Pewex» [56] . Девочки обожали ездить туда со мной: они видели мир, который был им недоступен. И каждый раз ухитрялись у меня что-нибудь выклянчить. Конечно, по мелочам – они понимали, что дорогие вещи, которые они видели на витрине, нам не по карману. Однажды Лилька попросила тушь для ресниц.

– Ты красишь глаза? – спросила я, обомлев.

– Все мои подруги это делают, – ответила она. – Тушью Mascara.

– А сколько тебе лет? – задала вопрос я.

– Четырнадцать.

– А мне тридцать три, и я пользуюсь нашей косметикой фирмы «Uroda» [57] .

Лилька потерла нос – верный признак того, что она нервничает.

– Я бы хотела что-нибудь получше.

– У тебя еще будет для этого время, – ответила я.

До меня вдруг дошло, что мои дочери взрослеют, и с этим ничего не поделаешь.

Несколько дней назад отец предложил мне прогуляться. Он шел, тяжело опираясь на палку.

– Ты талантливая писательница, – начал он, – но перестала писать.

– Сейчас никто не издаст мою книгу, – ответила я.

– Ты можешь публиковаться в самиздате.

– Мне бы, конечно, не отказали, но жаль усилий подпольных издателей. У моего читателя не будет доступа к таким книгам.

– А кто твой читатель?

– Женщины. Они уже сыты по горло политикой за окном, хотят узнать что-то о самих себе.

Я заметила, что отец утомился. Мы сели на скамейку. Ветер растрепал его седые волосы, и он показался мне похожим на Бетховена, бюст которого, сколько я себя помню, стоял на его письменном столе.

– Я боюсь, что тебе будет надолго закрыт путь в официальные издательства, – продолжил он.

– Я знаю об этом.

– И что ты решила?

– Они непоследовательны, пройдет какое-то время, и я вернусь в редакцию… возможно даже, мне снова предложат писать фельетоны. Если я не могу засевать поля, начну возделывать маленький садик.

– То есть начнешь с нуля, – улыбнулся он. – Но принесет ли тебе это счастье?

– Не все должны быть счастливыми.

– Ты не чувствуешь себя счастливой? – быстро спросил он.

– У меня замечательные дочери, дом, в который я люблю возвращаться. Этого у меня никто никогда не отнимет. А ты? Ты счастлив?

– У меня замечательные дочери, – повторил он за мной. – Такие же чудесные внучки и дом, который всегда был моим убежищем.

– А твои студенты? Сколько их прошло через Брвинов!

Отец долго молчал.
– Я старался привить им принцип: Premium vivere deinde philosophari [58] , но насколько это вошло в их души, не знаю.
Приписка: 2001 год Это был наш последний, очень откровенный разговор.

Май 1984 года

Оборы. К пребыванию здесь я отношусь как к ссылке, потому что вместо того, чтобы заниматься тем, чем люблю, я редактирую чужие тексты.

Как раз зацвели каштаны, поэтому я часто гуляю по парку. В это время года здесь довольно пустынно, всего нескольких человек я встречаю на обеде. Но в своей комнате за стеной я слышу стук пишущей машинки, в связи с чем на меня накатывает меланхолия.

С некоторых пор здесь находится странная женщина, у нее такое лицо, словно она хочет его от всех спрятать. От нее исходит четкий импульс: не смотри. И вдруг неожиданно для себя я понимаю, что это та самая поэтесса, которую я когда-то так обожала.

– Я пью, – слышу я, – ты не знаешь об этом? Я погубила себя.

Мне вспоминаются Алины слова: «С обожанием бывает по-разному». Казалось, что судьба одарила эту поэтессу всем: красотой, славой, большой любовью. Известный литературный критик стал ее мужем. Намного старше ее, он старался руководить не только ее карьерой, но и жизнью. Они вместе уехали в Америку, у них родился сын. Я интересовалась судьбой своего кумира, вылавливала любую информацию о ней. Кто-то сказал: «Малгосе не по плечу ее слава, а муж ей в этом не помогает». Я не понимала тогда, о чем шла речь. Потом я сама превратилась в писательницу и перестала следить за ее судьбой. Счастье ей изменило: она умолкла как поэтесса, муж ушел от нее к другой, тоже поэтессе, только намного ее моложе. У него появился ребенок, дочь. Он обожал свою семью.

– Збышек носит Адриану на руках, – услышала я.

Я их потом видела – вскоре после отъезда из Обор первой жены неверный муж появился с той, второй. Она была молодая и красивая, это правда, зато он старый и настолько внешне неинтересный, что я не могла понять, из-за кого так убивается брошенная женщина, из-за кого пьет и гробит себе жизнь. Я сказала откровенно об этом знакомой переводчице.

– Ну что ж, – ответила она, – он только выглядит так невзрачно, но какой интеллект!
Наверное, я мало знаю о чувствах.
Октябрь 1986 года

Зося обратила мое внимание на то, что с Лилькой творится что-то неладное. Я пыталась не придавать этому значения.

– Она должна свыкнуться с мыслью, что стала матерью, – сказала я.

– Да? – отозвалась моя сестра. – А ты? Сколько тебе нужно времени?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты хоть когда-нибудь обняла своих дочерей или посадила их на колени?

– Меня этому не научили.

– Это делается инстинктивно!

– А ты откуда можешь об этом знать?

Повисла тишина. Во всех наших ссорах нет ни кульминации, ни развязки, обычно их заменяют недомолвки.

– И что же с Лилькой? – спрашиваю я уже спокойнее.

– Считаю, что это начало анорексии. Она худющая, я не вижу, чтобы она что-нибудь ела.

Я попыталась поговорить с дочерью.

– Не бойся, мама, – ответила она с легкой иронией. – Этим страдают молоденькие девушки, которые чувствуют себя обойденными заботой родителей. Они хотят обратить на себя внимание.

– А ты?
– Я? – переспросила она удивленно. – Нет, я не чувствую себя одинокой, у меня ведь есть мое отражение в зеркале – Габи.
5 октября 1989 года

Долго, долго же я не заглядывала сюда.

Боюсь, что мой преданный читатель давно впал в сон, но мне придется, наверное, его разбудить. Судя по всему, очень скоро я подсуну ему кое-что почитать. Пишу роман, на этот раз я смогу его издать, потому что живу уже в свободной Польше. И как обычно, здесь не обошлось без вмешательства моей подруги. Летом, сразу же после обретения независимости [59] – непередаваемые ощущения! – Аля приехала в Варшаву. Она была уже тяжело больна – много лет страдала какой-то редкой болезнью крови, спасали ее только все более частые переливания крови.

«Наверное, мне пора с этим кончать, – призналась она в письме, – потому что я буквально поселилась в больнице…» – «Ты не имеешь права, – написала я ей. – Ты мне нужна!»

Но я чувствовала, что этот ее приезд – прощание. Мы отправились с ней на прогулку в Ботанический сад. Сели на скамейку.

– Как жаль, что сирень уже отцвела, – сказала она. – Я так любила сюда приходить.

У нее в глазах стояли слезы. Я приложила руку к ее груди, словно могла изменить то, что ей уже под восемьдесят, что она больна и все еще не расквиталась с собственной жизнью. Мы сидели так некоторое время, я ощущала под рукой неровное биение ее сердца.

– Уже лучше? – спросила я.

– Лучше, моя ты чудесница, – улыбнулась Аля.

Вдруг она начала рассказывать о том, что пережила в гетто, это было похоже на исповедь. Я узнавала ужасающие вещи о войне и людях, которые погубили ее молодость.

– Я хотела об этом написать книгу, – закончила она, – знаю, что не напишу. Ты это сделаешь за меня.

Но это был ее, а не мой жизненный опыт. Как найти подходящие слова? Я не чувствовала себя в силах сделать это. Но она сказала: ты должна! Поэтому я села за письменный стол.

Я не езжу уже в Оборы, пишу, как когда-то, на веранде нашего дома. Отец наверняка был бы рад, но его нет с нами. Его место занял внук, Пётрусь, снова единственный мужчина в нашем доме.
Осень красивая в этом году, теплая. Дикий виноград, оплетающий веранду, окрасился в пурпурный и желтый цвета, веточки заглядывают ко мне через открытое окно. Впервые за очень долгое время у меня появилось ощущение, что дела приняли хороший оборот: и для меня, и для моей родины. Единственная мысль, которая не дает мне покоя, это опасение, что я не справлюсь с обещанной Але книгой. Но какое же это наслаждение писать ее!
7 августа 1990 года Я на море, в Дембках, с моим внуком; погода стоит отличная, почти весь день светит солнце, небо безоблачное, поэтому мы много времени проводим на пляже. Пётрусь занимается возведением крепостей из песка, я сижу в шезлонге со стопкой бумаги на коленях и пишу последние страницы романа, которому дам название «Письма с рампы». В течение этого года я много работала, испытывая попеременно то эйфорию, то сомнения. Бывали моменты, когда я хотела все сжечь, мне казалось, что я никогда не доберусь до конца, что книга меня разрушает, отнимает силы. Но каждый очередной кризис благополучно проходил, и я возвращалась к работе. Мне помог случай. В одном из варшавских букинистических магазинов я наткнулась на книгу, изданную государственным издательством и озаглавленную «Португальские письма». Чтение их настолько распалило мое воображение, что я бросилась писать. «Португальские письма» впервые были напечатаны в тысяча шестьсот шестьдесят девятом году в Париже. Они были адресованы некоему аристократу, а писала их обезумевшая от любви монахиня, Мариана Алькофорадо. Ее перу принадлежат «Португальские письма», а моему – еврейские; отличало, однако, их то, что первые писала монашка, а вторые – юная проститутка, но и та, и другая – любимому мужчине.

«Я почти не спала в ту ночь, гетто вновь заплясало у меня перед глазами… Ты давно уже спал, а оно кружилось все быстрей и быстрей – в какой-то чудовищной кадрили смерти. Я видела себя ту, расчлененную на части, сверкали мои распростертые бедра, мои растянутые в улыбке губы, а в них словно кровоточащий язык… И они, эти мужчины… каждый из них так хотел меня, так дрожали их руки, чтобы только прикоснуться ко мне, убедиться, что моя молодость – не обман. Упруга ли грудь, достаточно ли выпуклы соски и в состоянии ли молодость моего лона дать им то вожделенное наслаждение и забытье? Они хотели также, чтобы к ним прикасались мои руки… Мои пальцы блуждали по их истощенным телам, по их обвисшей коже либо залежам жира… обхватывали их яички, ласкали их члены, приобретающие твердость либо безнадежно увядшие… Как я всему этому научилась, чтобы успеть с точностью до минуты? На четырнадцатой минуте я ложилась навзничь и разводила бедра, часы в моем мозгу начинали отсчитывать секунды…»

– Нина! – слышу я свое имя и внезапно, вместо улиц гетто, трупов, прикрытых газетами, на тротуарах, я вижу песок и море.

На меня смотрят чистые глаза ребенка. «Не доверяй людям…» – хотела бы я сказать, но лишь прижимаю внука к себе.

– Я хочу есть, – говорит он, высвобождаясь из моих объятий.

– Тогда идем обедать.
Я поднимаюсь с шезлонга, кладу в корзинку рядом с кремом для загара и щеткой для волос пачку разрозненных листов бумаги, на которых пытаюсь воссоздать минувшее время – время смерти.
Комиссар подумал, что должен прочитать эту книгу. У него было предчувствие, что в «Письмах с рампы» Нина С. описала также свою боль и страх…

12 августа 1990 года

Сюда к нам приехала Габи, а поскольку я поставила последнюю точку в рукописи романа, то могу позволить себе немного побездельничать. Больше всего мне хотелось бы сидеть в шезлонге и смотреть на волны, которые в своем, только одним им ведомом ритме бьют по песку. Море для меня обладает таинственной силой, оно притягивает меня, очищает, исцеляет.

Габи – по своей природе странник, она проходит обычно целые километры от Ястребиной Горы до Дембок. В последний раз она свернула за дюной в лес и за тем лесом обнаружила тянущиеся до горизонта луга.

– Мы должны пойти туда все вместе, – сказала она. – Там красиво.

– У меня слишком маленькие ножки, им трудно так далеко ходить, – защищается Пётрусь. Он так же, как и я, предпочитает оседлый образ жизни.

– У вас обоих тяжелые попы, – злится Габи, а потом ведет переговоры с внуком: – А если я возьму тебя на закорки?

– Тогда я, может, и пойду на эту прогулку, – сдается Пётрусь.

Моя дочь была права, это место и вправду исключительное. Оказывается, вся эта территория находится под охраной государства как историко-культурный заповедник. За лугами виднеются какие-то дома, это рыбацкий поселок Карвенские Болота. Несколько развалюх, а рядом совсем новые дома с фахверковыми фасадами, некоторые покрыты соломенной крышей. Дома стилизованы под старину, как будто бы их строили голландцы – этот поселок некогда принадлежал им. И луга тоже.

– Все выкупают приезжие, – говорит женщина в небольшом кафе, куда мы зашли. Здесь отлично жарят рыбу.

Я заказываю камбалу и пиво, Габи тоже, Пётрусь – картошку фри и кока-колу.

– А не хотят ли гости посмотреть красивый участок, который продается? – интересуется кашубка [60] за буфетной стойкой.

– Хотеть, может быть, и хотят, да деньжат маловато, – отвечаю я.

– Так они недорого просят, продают по нужде, – соблазняет она нас.

Ну и обстряпали дело. Мы внесли задаток за участок площадью больше гектара, лежащий на самом краю лугов.

– Самое большее, что мы сможем, это поставить палатку, – говорю я, – потому что на дом нет денег.
– Если есть участок, то и деньги найдутся, – отвечает моя дочь.
3 марта 1992 года

Вчера был день рождения девочек, Зося по традиции привезла торт и двадцать три свечки, потому что ровно столько исполняется моим дочерям. Свечки задула Габи. Лилька заканчивает университет в Англии и как раз сообщила, что не вернется. Ей предложили очень хорошую работу.

– Пусть Лилька не воображает, что ее там примут за свою. Она всегда будет человеком второго сорта, – резюмировала Зося.

Я возразила:

– Пусть делает что хочет – она взрослая.

– Ну, не знаю, взрослая ли какая-нибудь из твоих дочерей. У одной – шило в попке, а вторая – покровительница убогих, кошек, собак и бог весть кого еще…

– Пока что я принесла домой только одного кота, – запротестовала Габи.

– Дело не в коте, а в том, что ты стоишь на месте. Застряла в своем провинциальном центре. Что же это за будущее для молодой, способной женщины?!
– Может, я еще выбьюсь в люди, тетя, – пыталась защищаться виновница торжества.

– Сомневаюсь. – Зося явно встала с левой ноги.

О чем я ей и сказала. Сестра, должно быть, имела в виду меня.

«Письма с рампы» были переведены на немецкий язык и имели успех. В течение недели разошлось сто тысяч экземпляров, а за месяц это число возросло вдвое. Когда пришел банковский перевод, я подумала, что это ошибка. Невероятно, чтобы указанная сумма была настоящей. Однако это было так. За один день я превратилась в состоятельную особу. Зося осуждала меня за то, что я неправильно распоряжаюсь капиталом. Вместо того чтобы положить в банк под хороший процент, я строю дом на море и купила машину – на ее взгляд, слишком дорогую, слишком большую.

– Ты разоришься на бензине, – предостерегала она.

– Но я не так много езжу.

– Тогда зачем тебе автомобиль?

– Чтобы ездить в Карвенские Болота.

– В Карвенские Болота я могу вас всегда отвезти, – ответила сестра резонно.

А мне вспомнилась басня о стрекозе и муравье. По мнению Зоси, я была той стрекозой, которая не думала о том, что когда-то придет зима. Может, и придет, но сейчас лето!

Сентябрь 1992 года

Дом стоит. На окраине луга. Достаточно выглянуть за окно, чтобы увидеть гордо вышагивающих в высокой траве аистов. Строительство, по правде говоря, прошло не так гладко, как мы надеялись. Я вынашивала в мечтах крышу, крытую соломой, как это было во времена осевших здесь голландцев, но подрядчик настойчиво убеждал остановиться на черепице. Он утверждал, что с соломенной крышей в будущем не оберешься хлопот. В конце концов я поддалась на его уговоры и согласилась на черепицу цветов осени, то есть коричнево-терракотовую.

Внутри, на первом этаже, находится гостиная с камином, соединенная с кухней, дальше маленький коридорчик, направо мой кабинет, прямо ванная комната, налево маленькая котельная и выход на крыльцо. С южной стороны пристроена терраса, на которую ведет балконная дверь из гостиной. Чтобы попасть к главному входу, надо обойти дом, поэтому все входят через террасу.

Наверх ведет деревянная лестница с красивой балюстрадой. Я долго искала мастера, который мог бы украсить ее кашубскими мотивами. Началось все с того, что меня привела в восторг придорожная часовенка со скорбящим Иисусом. Страдание, застывшее на его деревянном, покрытом краской лице, впечатляло. И под пробитыми гвоздями стопами Христа надпись: Jedn drëdżému brzemiona niesta [61] . Я спросила, кто автор скульптуры, и узнала, что он и ныне здравствует, живет примерно в двадцати километрах отсюда. Я поехала туда и увидела весьма преклонных лет художника. Он отнесся ко мне с недоверием, но, когда узнал, что я не туристка и у меня есть дом в этих местах, стал разговаривать со мной совсем по-другому и не обиделся на такой несложный заказ. «Все для людей», – сказал он. Балюстраду вырезал прекрасную.

На втором этаже – небольшой холл, две спальни и ванная. Вид на море закрывает ряд старых дубов, но, когда открываешь окно, слышен его шум.
Я уже знаю, я полюблю сюда приезжать. Таким образом, наша почтенная брвиновская вилла получила серьезного конкурента. Однако я больше чем уверена, что сумею разобраться со своими чувствами.
5 октября 1999 года

Мы часто ходим с Пётрусем к руинам замка, расположенного от нашего дома всего в нескольких километрах. Когда-то в этих стенах жизнь била ключом, проходили шумные собрания шляхты и устраивались балы, а теперь царит тишина… Удастся ли мне оживить это место? Силой воображения воскресить его, заселить людьми? Бродит у меня в голове одна идея, скорее даже наметки идеи, но до ее осуществления еще далеко. Может, когда я останусь здесь одна, что-нибудь из моих задумок и получится.

На пару дней приехала Габи и, уезжая, забрала с собой Пётруся. Отговариваться уже нечем, я должна решиться: либо я начинаю работу над книгой, либо отказываюсь от замысла.

Посоветуюсь с ближайшим соседом и, можно сказать, уже другом, паном Карликом, пенсионером, в прошлом штейгером, то есть горным мастером, из Силезии. Мы знакомы с тех времен, когда у меня еще не было дома и я приезжала сюда на отдых. Он появлялся обычно, когда местность пустела. Выходя на вечернюю прогулку, я часто замечала вдали его сгорбленную фигуру.

Он живет в доме, построенном собственными руками: по его словам, у него не было другого выхода. Врачи сказали, что, если он не проветрит легкие от угольной пыли, ему конец. Поэтому он постаскивал, как сорока в свое гнездо, какие-то плиты, куски гофрированной жести, купил немного древесины и смастерил из этого свою резиденцию. Так он называет свое жилище. Мы часто беседуем вдвоем в его конуре за сколоченным из досок столом, потому что пана Карлика никак не удается зазвать «в мои салоны». Здесь, правда, нет электричества, зато есть коза, железная печка с трубой, которая служит для обогрева и готовки, а если открыть дверцу, то она выполняет роль также маленького камина.

Есть еще кровать, застланная покрывалом с кашубскими узорами, а на стене висит полка с книжками.

Я ловлю себя на том, что рассказываю этому человеку такие вещи, о которых до этого никому открыто не говорила. Я очень недоверчива по природе, но его лицо, с крупицами угольной пыли, въевшейся в морщинки вокруг глаз, располагает к откровенности.

Мы сидим за столом, едим только что пожаренных хозяином окуней и запиваем их «штейгеровкой», как пан Карлик называет наливку собственного производства.

– Ты как будто многого в жизни добилась, Нина, – говорит он. – И семья у тебя вроде как есть… дочери, внучок, а мужчины вот рядом не видно. А женщина ведь ты красивая.

– Нет его и не будет.

– Это почему?
– Потому что… в моей жизни царит полный кавардак, и для мужчины в ней нет места…

* * *

«А в моей жизни есть место для женщины?» – подумал комиссар.

До сих пор у него не складывались с ними отношения, и вина, несомненно, лежала на нем. Нина С. говорила дочерям о благодати любви, он, видимо, этой благодати не удостоился. Он ни по кому не тосковал. Единственным человеком, к кому он испытывал какие-то чувства, была его мать. Но она-то больше всего и переживала по этому поводу. «Ендрусь, когда я познакомлюсь со своей невесткой?» – спрашивала она в каждый его приезд в родной дом. Может, как раз поэтому он бывал там так редко.

То, что дочь Нины С. рассказывала о своей сестре Лилиане, показалось ему удивительно знакомым. Он тоже никому не умел открыть свою душу, и ни одна из партнерш ничего не знала о его жизни. Ну а его парт нерши… Проблема была не в том, как комиссар с ними знакомился, а в том, как потом разрывал эти отношения. Случалось, что при расставании он слышал парочку крепких слов в свой адрес, из которых самым мягким было слово «трус». Но как он мог сказать женщине, что он ей ничего не обещал и ему нужен был только секс?

«Интересно, как эта Лилиана выглядит?» – мелькнула у комиссара мысль. Он ждал этой встречи.

Конец октября 1999 года

Мне удалось разыскать женщину, которая работала в замке до того, как его покинули владельцы. Пани Геновефа уже почти слепая и с трудом передвигается по квартире.

– Я вас почти не вижу, – говорит она. – Какая вы? Старая или молодая?

Я на минуту задумалась.

– У меня уже есть внук, – отвечаю я дипломатично.

– Внук, – бормочет она, и лицо у нее по-прежнему недоверчивое. – Чего вы от меня хотите?

– Я хотела бы написать книгу о жителях замка…

– Жители замка уже почти все в могиле, зачем их тревожить?

– У них наверняка была интересная жизнь.

– Как знать? – пожимает она плечами. – Это были немцы, а теперь здесь повсюду поляки, зачем полякам читать о немцах?

– О людях, пани Геновефа, – убеждаю я ее.

– О людях, – повторяет она гневно. – Для некоторых здесь немцы – не люди.

– Пожалуйста, не говорите так.

– Обо мне тоже думают, что я немка, потому что прислуживала им, а я за свое польское происхождение не раз получала на орехи.

– Так, может, вы мне об этом расскажете?

– Может, и расскажу, – услышала я, к своему удивлению.

Я была готова к большему сопротивлению.

Пани Геновефа еще совсем юной девушкой, опасаясь насильственного угона на работы в Германию, предпринимала отчаянные попытки трудоустроиться в Польше. В одной из газет она наткнулась на объявление, что требуется «девушка для работы по дому, католичка». По-видимому, нельзя было написать прямо, кто конкретно был нужен. Таким образом она попала в замок. Ее приняла пожилая дама, одетая в черное, и сказала, что сын женится и будущая невестка ищет себе горничную, непременно польку.

– Моя молоденькая госпожа, – рассказывала пани Геновефа, – была того же возраста, что и я. Ох и красавица же, только совсем не следила за собой. Каждый день ездила в поле верхом в чем попало, в каких-то штанах и высоких сапожищах. У нее были длинные волосы, всегда растрепанные, мы не могли их вечером расчесать, потому что они спутывались на ветру. Она злилась на эти «проклятые космы». А волосы у нее были как пшеница, переливались на солнце так, что глаза приходилось щурить…

В этот момент я поняла, что родилась героиня моего нового романа: молоденькая невестка владелицы замка в Кроковой [62] , девушка с копной волос, которые переливались на солнце…
Я возвращалась домой берегом моря, и радость распирала мне грудь. Во мне крепла уверенность, что начинается новое увлекательное приключение, новая книга…
7 февраля 2000

От пани Геновефы я узнала, что ее работодательница из кроковского замка жива и находится в одном из домов для престарелых в Мюнхене. Я очень настаивала на том, чтобы она разыскала ее адрес. Сначала она мне отказала, но я уже успела немного ее изучить – и знала, что она, если сможет, поможет. Именно так и произошло.
Меня очень взволновала возможность встретиться с обладательницей роскошных волос, и вскоре такой случай представился, потому что именно из Мюнхена мне пришло приглашение на авторский вечер.
Последней датой в дневнике Нины С. было седьмое февраля двухтысячного года. Неизвестно, последу ющая его часть затерялась или автор перестала писать. Жаль, потому что с этого момента началась драма Нины С. Она постепенно утрачивала контроль над своей жизнью, что привело к пагубным последствиям для нее самой и всей ее семьи. Действительно ли она любила Ежи Барана? Очень похоже, что любовь к нему понемногу превращалась в манию. В то время когда они были вместе, Нина не могла сосредоточиться ни на ком другом, почти каждая ее мысль была направлена на него. Важен был только он.

У комиссара сложилось впечатление, что и сейчас писательница не рассталась со своим партнером до конца. Она говорила о нем как о ком-то живом. А ведь Нина не была сумасшедшей, относительно этого у него не было сомнений, она ни на секунду не утрачивала связи с реальностью, а значит, если это она стреляла в адвоката Б., то хорошо осознавала, что делает.

Только неужели на самом деле можно до такой степени отдаться чувству, что отречение от себя, от своих стремлений окажется чем-то таким простым? Все в жизни меняется одним росчерком пера. Подпись на документе – и исчезли приморская недвижимость, деньги со счета, наконец, родной дом. Заменой всему был этот человек. Был и, скорее всего, еще есть.

Думала бы она так об этом мужчине, если бы могла представить его лежащим на полу, как тогда?
Смерть самым безжалостным образом вносила свои коррективы в представление о Ежи Баране как о человеке интересном при жизни, обладающем незаурядным умом и, по мнению Нины С., нравившемся женщинам. Комиссару не выдалось случая переброситься с ним ни единым словцом, он не мог оценить всех этих качеств, а запомнил только тело, безжизненно распростертое на полу.
То, что я очутилась в этом месте, на нескольких квадратных метрах цемента, с нарами вместо кровати, повинна я, и только я. С невероятным упорством я шла к этому, не реагируя на все предостережения, которые получала извне. Но, видимо, нельзя жить неперекор своей судьбе, я уверена, что это Провидение купило мне билет на самолет в Мюнхен именно на второе марта двухтысячного года. Я думаю, теперь у меня будет много времени, чтобы окинуть взглядом всю свою жизнь, жаль только, что делать выводы уже слишком поздно.

Мюнхен… После авторского вечера небольшой фуршет, ко мне подходят люди, я разговариваю с ними, смеюсь. Уже немного под хмельком, потому что дорога, выступление перед публикой, напряжение… Вино очень мне нравится.

Я рассказываю:

– Какое-то время тому назад в Варшаве проходил конкурс имени Шопена, но на заключительный концерт я не смогла достать билета. Тем не менее я пошла в филармонию. Стою в холле возле колонны и жду в толпе, хотя не очень понимаю чего: через минуту начнется первое конкурсное выступление. И тут ко мне подходит молодая девушка и протягивает билет. Обрадовавшись, я достаю кошелек. «Уберите, пожалуйста, деньги, – слышу я. – Мой муж не смог пойти, билеты мы получили бесплатно…» Этот вечер был действительно необычный. Когда начал свое выступление молоденький пианист, все, включая жюри, затаили дыхание, а я терялась в догадках: в холле было столько людей, а она подошла ко мне. Почему?

– Очень просто, вы встретили ангела, – доносится до меня чей-то голос.

Я поворачиваю голову и вижу теплые, ореховые глаза. Кто-то представляет мне подошедшего мужчину:

– Пан консул Ежи Баран.

Он низко кланяется:

– Это я буду завтра сопровождать вас в поисках героини вашей книги.
Потом, в отеле, я спохватилась, что не помню, как этот консул выглядит. Только его глаза, глаза без лица, парящие в воздухе…
Эти глаза… Их в моей жизни уже нет и не будет. Неужели я и вправду желала его смерти? Нет, я хотела только вновь обрести себя. Но меня не удалось залатать, мне попался неумелый хирург. Вместо того чтобы безболезненно отделить меня от мужчины, он лишь покалечил меня. Этот хирург – время. Все твердили: время, тебе нужно время. Но я считала, что у меня уже нет времени. Через год, два или три я буду старухой, а я хотела еще хоть бы раз вздохнуть полной грудью и радоваться тому, что завтра наступит новый день. Но этот наступающий день наводил на меня ужас. Я знала, что может быть только хуже. Боль бесследно не проходит, боль разрушает. Я видела себя в болезни, а какой буду я выздоравливающей? Один поэт написал: «Есть такая граница страдания, за которой улыбки мягкой черед настает». Однако я не улыбалась…

Мюнхен… Мы входим в здание, обвитое диким виноградом, сбросившим листья; оголившиеся стебли, словно старческие руки, судорожно цепляются за каменную стену. Пансион расположен в красивом месте, на окраине парка.

– Это Englischen Garten [63] , – объясняет мой спутник.

Мы спрашиваем у администратора о фрау Элизе фон Сааров.

– Да, разумеется, она здесь, только что вернулась с прогулки, – улыбается симпатичная девушка. – Как мне о вас доложить?

Фрау Элиза занимает небольшие апартаменты на первом этаже, с застекленной верандой, с которой открывается вид на парк. Уведомленная о нашем приходе, она радушно приветствует нас, приглашает сесть на диванчик около низкого столика, на нем стоят чашки и кофейник с кофе, на большом красивом блюде – фруктовый штрудель.

Я украдкой подсматриваю за ней и думаю, что ее внешность соответствует моей героине: статная, с благородными чертами лица, держится немного надменно. А волосы, теперь седые, уложены валиком вокруг головы.

Консул выступает в роли переводчика, потому что мои знания немецкого языка не позволяют вести беседу. Кроме того, фрау Элиза говорит довольно невнятно, я почти ее не понимаю.

По лицу консула я вижу, что он в замешательстве.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Графиня хочет меня усыновить. Она думает, что я пришел с адвокатшей.

– Что такое? – прыскаю я со смеху. – Она, наверное, шутит!

– Говори тише, она немного понимает по-польски, – делает он мне замечание, и таким образом мы переходим на «ты».

Оказывается, что произошло недоразумение: наша собеседница считала, что мы пришли к ней, чтобы выкупить ее титул. У нее уже есть несколько приемных сыновей, которые ей каждый месяц выплачивают определенные суммы.

Меня это развеселило и одновременно привело в восторг. Это идеальный материал для моей будущей книги. Но в этом вопросе фрау Элиза проявляет сдержанность, делая оговорку, что должна подумать.

– Я не люблю возвращаться туда, потому что уже много лет живу здесь, – говорит она и добавляет: – Если бы мне сказали в молодости, что такой будет моя старость, я бы не поверила. Мне казалось, что моя жизнь пройдет в том месте, где я появилась на свет, среди знакомых лиц, вблизи семейных могил.

Мы выходим из пансиона и выбираем дорогу через парк. Когда мы проходим мимо китайской чайной, мой спутник предлагает туда зайти.

Мы садимся за столик в углу, среди красочных украшений и цветных фонариков.

– Как проходит твоя жизнь на чужбине? – спрашиваю я.

– Приезд сюда был ошибкой, я, выдающийся юрист, размениваюсь здесь по пустякам.

– Ты не отличаешься скромностью!

Он смеется:

– Если бы ты занималась главным образом отправкой урн с прахом умерших в Польшу, тебе бы тоже захотелось чем-то себе польстить.

– Ты здесь один?

– Нет, – отвечает он не сразу, – со мной мои дочери.

– А жена?

– И она тоже.

Нам приносят чай в тонких фарфоровых чашках с китайскими дракончиками и карамельные пирожные.

У меня ощущение, что судьба ко мне благоволит. Это место, этот человек рядом. Это неслучайно, что он и я оказались здесь.

– Давно вы женаты? – спрашиваю я с неясным чувством, что не должна это делать.

– Восемнадцать лет, – отвечает он.

– Значит, вы уже достигли совершеннолетия.

– Вот именно, пора начать настоящую взрослую жизнь, – слышу я в ответ.

Это звучит довольно странно, я размышляю, что он хочет этим сказать.

– Ты смотрела фильм Штура «Любовные истории»?

– Еще нет, но я знаю, о чем он.

– О разном жизненном выборе людей, за который потом приходится расплачиваться. Меня это заставило задуматься, я не хотел бы в конце концов спуститься на лифте вниз.

– Любой бы предпочел подняться наверх, – отвечаю я со смехом, – но, наверное, далеко немногим это удается.
– А может, вместе бы нам удалось? – Пан консул взволнован.

* * *

Собственно говоря, в том месте, в каком я оказалась, можно было бы не заниматься подведением каких-либо итогов, прошлое и будущее – это уже пустые слова. Существует только настоящее время, которое будет суживаться до тех пор, пока не сократится до нескольких метров, выделенных мне казенным учреждением. Наверное, я только сейчас поняла, что значат выражения: обстановка или антураж чьей-то жизни. Антураж моей жизни свелся к камере с нарами по обеим сторонам, с зарешеченным окном, прикрытым козырьком, и с голой электрической лампочкой под потолком. Мне не следует забывать и о глазке в двери. Кто-то отметил свое присутствие выцарапанной на стене надписью: «Я здесь бывал и мечтал». Интересно, о чем были эти мечты? О женщине? О банке пива? А может быть, о свободе?

Стена… Я тоже дождалась своей стены. Жизнь Малгожаты [64] и моя жизнь – как они похожи и непохожи одновременно, мы обе в проигрыше из-за любви. Сначала от нее ушел муж, потом сын, который не мог смириться с ее алкоголизмом. Она осталась одна в четырех стенах.

Люблю тебя, стена,

за то терпение,

с которым слушаешь мой плач…

Она умерла от сердечного приступа, внезапно. Ее нашли в маленькой квартирке только спустя две недели.

И наверное, она, предвидев это, заканчивает свое стихотворение словами:

Благославляю тебя, стена,

поскольку знаю,

что ты единственная

будешь моей верной

подругой до смерти.

Как же хорошо я знала и другие ее стихи, но сейчас не смогла бы воспроизвести ни одного из них. Я не могу также вспомнить и себя такой, какой я была тогда. Жизнь что-то мне сулила, подсовывая векселя, которые я подписывала, не поведя бровью.

Человек, который представляется комиссаром Зацепкой, не отступается. Он разыскал меня в этом ужасном месте, где от меня уже ничего не зависит, я не могу ни распоряжаться собой и делать то, что хотела бы, ни выйти отсюда, если бы у меня появилось желание.

– Я не буду давать показания, – говорю я решительно.

Если бы мне надо было описать комиссара, я бы сказала, что он человек приятной наружности. Возраст – около пятидесяти лет, но, наученная опытом, я знаю, что внешность бывает обманчива, он равно может быть как моложе, так и старше. Довольно высокий, худощавый, с темными волосами, слегка седеющими на висках. На лице примечательны прежде всего глаза, особенно поражает их насыщенный синий цвет, какой бывает у маленьких детей.

Он смотрит на меня, сощурив глаза:

– Но так ли это разумно?

– Говорить о благоразумии в моей ситуации неуместно, – отвечаю я.

– Я бы этого не сказал, всегда есть несколько выходов, и следует выбрать самый лучший.

– Любой будет плохим.

– Для кого?

– Конечно же для меня, – удивляет меня его вопрос.

– Вы в этом уверены? Потому что я не очень.

– Не понимаю.

– Вы отлично понимаете, – не соглашается комиссар с улыбкой. – Я готов дать голову на отсечение, что это не вы стреляли в Ежи Барана.

– Значит, вы уже без головы, – говорю я, но ощущаю беспокойство.

– Я задам вам только один вопрос: где оружие?

Входит Лилька, нагруженная покупками, убирает продукты в холодильник. Я со своего дивана наблюдаю за дочерью. Она молода, полна обаяния, всегда на высоких каблуках. Наверное, она чувствует мой взгляд, потому что поворачивает голову.

– Эй там, на плоту! – восклицает она. – Сегодня плывем по ветру или против ветра?

– Против ветра, как всегда, – отвечаю я.

– Не такой должен быть ответ!

Она присаживается рядом со мной.

– Ты, конечно, не помнишь, но когда-то была такая актриса Джин Сиберг, – говорю я. – Ты мне напоминаешь ее, только у нее, кажется, волосы были короче и очень светлые.

– А где она играла? – спрашивает дочь с интересом.

– Ну… в частности, в фильме моей молодости «На последнем дыхании».

Лилька смотрит на меня осуждающе:

– Ты по-прежнему молодая, посмотри на себя в зеркало. У тебя еще много всего впереди, мама.

Действительно ли существовало слово «будущее»? Ведь я до такой степени вошла в роль медсестры, что не представляла себя без своей униформы с белым чепчиком, не могла снять ее, несмотря на то что пациент давно выздоровел и ушел. Уже в Мюнхене появилась эта третья – плохая – жена, которая едва ли не со дня свадьбы уничтожала своего мужа, унижала, делала все, чтобы высмеять его в глазах детей.

– Почему? – спросила я.

– Такой характер, – ответил он. – Эдита Бартосевич пела о доме со стенами изо льда, я часто ставил диск с этой песней Ике, когда мы ехали куда-нибудь вместе на машине. Жену эта песня бесила.
Поэтому я хотела быть другой, чем эта Ика. Я восхищалась всем, что он сделал и чего не сделал. Не беда, говорила я, не вышло сегодня, получится завтра. Юридическая консультация пока приносит убытки, это нормально. Здесь тебя никто не знает, нужно какое-то время. И так было со всем. Мои профессиональные и личные дела отошли на второй план, а затем и я сама, только я не заметила это вовремя.
Мы выходим из китайского домика, начинает порошить снег, он оседает на моих волосах. Ежи стряхивает его заботливым жестом. Неожиданный спазм в горле, мне это незнакомо. Я не познала этого ребенком, очень рано потеряв мать. Мужчины всегда существовали где-то далеко от меня, и ни один из них не стряхивал снега с моих волос.

– И как же мы продолжим так прекрасно начатый день? – спрашивает он.

– Ты, наверное, должен вернуться на работу, а я отправлюсь в Пинакотеку – говорят, сто ит.

– Несомненно. Но есть еще вечер.

– А твоя семья?

– Жена с двумя младшими дочерьми уехала в Польшу, остались только старшая, Оля, и собака, шотландская овчарка по кличке Лодырь.

– Она и в самом деле лодырь? – спрашиваю я, чтобы оттянуть разговор на тему сегодняшнего вечера, потому что не знаю еще, хочу ли я снова встретиться с этим мужчиной. Меня охватывает страх. Как будто предчувствие, что, если я с ним встречусь, произойдет что-то неотвратимое, что-то, что навсегда изменит мою жизнь.

– Он лентяй, это правда, – отвечает Ежи с улыбкой, – но мы назвали его так в честь Лесси [65] . Ну как? Мы идем ужинать? Я знаю одно очень милое местечко.
– Хорошо, – соглашаюсь я покорно, и так уже будет всегда: в расчет будет приниматься только то, что хочет Ежи.
Лилька смотрит на меня умоляющим взглядом, она чего-то от меня ждет, но я уже разучилась угадывать чьи-либо желания, даже собственных детей. С ней мне, впрочем, всегда было легче общаться, чем с Габи. Конечно, Габи – моя дочь, и я ее очень люблю, но меня раздражает ее излишняя доброта ко всем. Если б она могла, то прижала бы к груди весь мир. Но этот ее мир какой-то искусственный, словно из целлулоида. Как-то раз во время ссоры я сказала, что ей следовало бы стать мормонкой.

Лилькин мир мне ближе, правда, когда она уехала, мы отдалились друг от друга, теперь знакомимся заново. Меня интересует она. И то, что она думает. А что она может думать обо мне? Я сделалась скучной и предсказуемой. Я была брошенной, обманутой женщиной, от таких бегут.

– Мамочка, пойдем погуляем, сегодня так хорошо.

– Ну, ладно, – отвечаю я, испугавшись, что мне придется покинуть диван.

Чем стала эта «оккупация» углового дивана из темно-зеленой кожи? Бегством? Остановкой в пути? Безусловно, ни один из прежних вариантов моей жизни не мог быть повторен. «Что-то кончилось», – сказал Ежи. Для него – некий этап, в котором присутствовала я. А для меня?.. Удар был настолько сильным, что мой мозг отключился. Остались навыки: еда, питье, чистка зубов. Диван стал прибежищем, он давал ощущение безопасности, вне его был чужой, непонятный мир.
Лильке удалось вытащить меня из дому, мы поехали под Варшаву, ко второй моей дочери, Габи. Был теплый вечер, я сидела на веранде, внезапно повеяло сильным, сладковатым ароматом настурций, и это было как пробуждение к жизни.
Мы идем по аллее парка позади библиотеки Красинских, держимся за руки.

– Смотри, уже листья желтеют, – говорю я удивленно. – Я прозевала весну и лето.
– Будут следующие. – Лилька сжимает мою ладонь.
Ежи пригласил меня в маленький ресторанчик под Мюнхеном. В приглушенном свете его лицо было едва различимо, мое тоже было в тени. Меня это очень устраивало, потому что я боялась, что он прочтет на нем мои чувства. Впервые моя независимость была нарушена, и во мне все замирало от страха, потому что я не знала, кто входит на мою территорию. Как-то я слышала выражение: «Легкость в общении». Вникнув поглубже, я пришла к выводу, что у меня этой легкости нет. Где бы и с кем бы я ни была, в конечном итоге оказывалось, что я остаюсь без пары. Появление Ежи в моей жизни означало перемену и было чем-то столь неизбежным, что любые слова были напрасны.

Мы очутились в гостиничном номере. Я не боялась перед ним раздеться, но его физический облик меня поразил. Освобожденное от одежды тело Ежи превратилось в бесформенную глыбу.

Он ходил голым по номеру.

«Как можно так выглядеть?» – думала я с ужасом.

Он доставал из холодильника какие-то бутылки, задавал вопросы:

– Что ты будешь пить? Виски? Джин с тоником?

– Виски. – Именно это было мне сейчас необходимо.

– Со льдом или без?

– Со льдом. – Я нервно сглотнула.

В эту ночь все было подвергнуто переоценке, в том числе канон мужской красоты. Я познала это тело, полюбила его, вопреки прежним опасениям, оно вызывало во мне вожделение. Первый раз в жизни я провела целую ночь с мужчиной, и не мешало мне даже то, что он издавал во сне чудовищные звуки.

– Я храпел? – спросил он утром с некоторым беспокойством.

– Не знаю, я спала крепко, – сказала я, и это была первая ложь во имя любви.

Мы сидим с Лилькой на скамейке в парке, перед нами большая клумба, засаженная осенними цветами, а дальше – благородные очертания библиотеки Красинских.

Лилька кладет голову мне на плечо:

– Сделаем небольшую передышку, мамочка?

Нет нужды отвечать – мы понимает друг друга без слов.
– Почему, ну почему ты так страдаешь из-за этого человека? Он не стоит того, – говорит моя дочь. – Знаешь, я смотрела в Лондоне в Доме польской эмиграции очень интересный документальный фильм об известных случаях побега из Польши сразу же после войны. Две пары молодых людей решили попытать счастья. Они целые месяцы составляли план побега, моз говым центром всей операции был N., врач, безумно влюбленный в свою жену, красивую, впрочем, и обаятельную. В фильме показывали их фотографии, какими они были в молодости, их роли исполняли актеры. И вот молодые придумали, что ночью они проберутся из Свиноустья в ГДР. Но, к сожалению, надо было вплавь преодолеть несколько километров по морю. И хотя они были сильные, натренированные, девушки занимались баскетболом, уже через час все оказались на грани физического истощения. Отступать было некуда, потому что в Польше им уготован был арест. И тогда N. сломался. Он оставил жену позади, несмотря на то что она умоляла помочь ей. За ней вернулся второй мужчина. Если бы не он, ее неминуемо ждала бы смерть от переохлаждения.
– Твой Ежи тебя бы тоже оставил, мама, я в этом ничуть не сомневаюсь, – говорит Лилька. – Я вообще не понимаю, как можно любить кого-то, не узнав его до конца.

– Никогда никого не узнаешь до конца, – отвечаю я. – Даже самого себя.

– А я бы могла полюбить только такого мужчину, который был бы готов рискнуть своей жизнью ради меня, и я ради него, естественно, тоже.

– Это наивно – то, что ты говоришь, – улыбаюсь я.

– Нет, мама, это честно.

– И поэтому ты ни с кем не сошлась? Твой Джон не выдержал испытания?

– Это не мой Джон, – протестует она, – мы только иногда с ним спим.

– Но Габи говорила, что он в тебя влюблен, это видно с первого взгляда.

Лилька не отвечает, а мне вспоминается разговор с Ежи в Карвенских Болотах в апреле двухтысячного года.

Мы сидели в телевизионном салончике на диване «паровозиком», то есть я, зажатая у него между коленей, опиралась спиной ему на живот. Не помню названия фильма, который мы смотрели, но речь шла о том, что бандиты собирались убить жену героя, а ее муж покорно на это согласился. Я слышу голос Ежи:

– У него не было выбора.

– Он мог бы за нее бороться, – отвечаю я, пораженная.

– Убили бы их обоих.

Для меня это было неприемлемо, по-видимому, я думала тогда так же, как моя дочь. Но у мужчины, которого я любила, было на этот счет другое мнение, и если я, невзирая ни на что, хотела с ним быть, то должна была с этим смириться. Теперь я понимаю, что нет ничего хуже компромисса в чувствах, потому что это предвещает их крах. Все имеет свою цену, но существует грань, за которую нельзя переходить.
Ежи уж точно оставил бы меня в этом ледяном море, потому что, взвесив все «за» и «против», он бы решил, что раз только одному из нас дано выжить, то пусть лучше это будет он.

Впрочем, я начала подозревать, что он, по всей видимости, трус.

Мюнхенское утро. Я просыпаюсь. Спала я, может, час или два. В комнате уже светло, рядом вижу массивное тело, повернутое ко мне спиной. На миг меня охватывает удивление, кто это и что я здесь делаю, но я тотчас осознаю: это мужчина, которого я люблю. В которого я влюбилась, в общем-то еще не видя его. Был только его голос: «Все очень просто, вы встретили ангела». Не только меня этот голос пленил. Когда я вернулась в Варшаву, какая-то неясная мысль толкнула меня заглянуть в «Дневники» Зофьи Налковской [66] , в которых она описывала свою безумную любовь к некоему Владиславу Барану. И подтвердилось, что тот был дедушкой Ежи. Я так часто перечитывала этот фрагмент, что книга послушно открывалась в обозначенном месте:

«Я говорю „красивый“. Но это надо обосновать. Слишком короткая шея на очень широких плечах, бедра узкие, огромный рост, сто килограммов чистого веса. Многое от медведя и быка. Движения неуклюжи и вместе с тем полны свободы и обаяния, превосходные манеры (столько лет на дипломатической службе!), внимательная, предупредительная манера поведения, сродни доброте, располагающая к себе, покровительственная и шутливая, в отношении женщин немного фамильярная… Волосы черные, хорошие, гладко причесанные, блестящие, кожа лица как будто сероватая, глаза черные, нос с горбинкой, небольшой… несомненно, прекрасная и вмиг покоряющая голова быка, немного коротковатая шея… Улыбка невероятно обворожительная (страсть, чувственность, шутливая доброжелательность), произношение странное, затрудненное (грассированное „р“), приятный голос (вечно замирает сердце, когда слышишь его по телефону)… от одной той улыбки, казалось, весь мир сходил с ума…»

«От одной той улыбки, казалось, весь мир сходил с ума…» Я стала слепой и глухой ко всему, что не касалось этого мужчины, существовал только он один. Вернувшись в Польшу, я безумно по нему тосковала, готова была идти пешком в Мюнхен. Мы договорились, что в апреле Ежи приедет.

Налковская… довоенный дипломат Владислав Баран… и эти характеристики, которые засели где-то у меня в подсознании. Описание необыкновенной мужской красоты в ее «Дневниках». По правде говоря, не все совпадало. Ежи имел крестьянско-дворянское происхождение. Отец из хорошего дома, судья по профессии; мать – интеллигентка в первом поколении, хороша лицом, но чересчур широкобедрая. Сын унаследовал от нее эти бедра. Но остальное полностью совпадало: красивая голова быка, невероятно обворожительная улыбка и голос… Кроме того, блестящий ум и отличный юмор, который я обожаю. К сожалению, порой давали о себе знать материнские гены. Как-то раз Ежи передал мне разговор со своей младшей сестрой.

– Тебе не мешает, что Нина старая? – спросила она.

Он ответил на это:

– Тебе бы хотелось, наверное, иметь такое тело, как у нее!

Ему и в голову не пришло, что подобные вещи не пересказывают, что мне может быть неприятно. Он не хотел меня обидеть, это точно. Но иногда он бывал толстокожим. У нас не существовало в общем-то проблемы возраста, правда, когда я узнала, сколько ему на самом деле лет, то была шокирована. В момент нашего знакомства ему перевалило за сорок, но я никогда не чувствовала себя старше, возможно, его представительный вид сглаживал разницу между нами.
Нет сомнения, что Налковская смутила мой разум, хотя, если бы я вникла поглубже, до меня бы дошло, что ее любовь к Владиславу Барану была несчастной любовью.
Это все было потом. А сейчас я прижалась к спине Ежи и хотела, чтобы так было всегда. Трудно объяснить, но от этого большого мужчины пахло, как от грудного ребенка. Нежно прижимаясь к нему, я испытывала то же волнение, какое охватывало меня, когда я, утыкаясь лицом в волосы маленького Пётруся, вдыхала его запах.

Ежи повернулся и обнял меня:

– Как ты спала?

– Хорошо, а ты?

– Как похотливый самец.

Уверенности в себе ему было не занимать. У него не было никаких комплексов, связанных с внешностью; когда мы были одни, он обожал ходить нагишом по дому. В таком же виде он обычно садился завтракать. Борец сумо сидит у меня за столом, думала я, и меня это приводило в хорошее настроение. В одном из интервью известная кинозвезда призналась, что никогда не видела своего мужа, не менее известного оператора, в халате. Он спускался на завтрак полностью одетым, в пиджаке и при галстуке, проявляя тем самым уважение к жене. По-видимому, у любви могут быть разные лица.

Как-то одна знакомая жаловалась Ежи, что она не получает удовольствия от секса, потому что ее муж слишком легкий для нее.

– Я посоветовал ей класть ему на спину тротуарную плиту! – рассказывал он со смехом.
Мы обходились без такой плиты, и это было для меня гарантией, но, наверное, не той, какую предполагал Ежи. Я физически боялась мужчин – даже тогда, когда была ими любима. Его широкие, женские бедра, его полнота давали мне уверенность в том, что это тело не причинит мне зла. Что он не вторгнется в меня грубо, с силой, не сделает мне больно. Что меня не раздавит.
Воскресное утро. После завтрака мы едем в окрестности Мюнхена в какую-то крепость на холме. У нас нет сил и желания взбираться по винтовой лестнице, поэтому мы садимся у подножия холма, на скамье, под раскидистым деревом, еще без листьев. Сквозь тучи пробивается мягкое мартовское солнце. Я прикрываю глаза, ощущая на лице приятное тепло. Ежи наклоняется и прикасается губами к моему виску. Мы замираем так надолго, я воспринимаю это как невообразимое счастье. И вдруг чувствую сильный спазм в сердце. Предостережение, что за такие мгновения надо платить…

* * *

Комиссар иначе сегодня выглядит, у него усталое лицо, складки возле губ стали глубже, сейчас я бы дала этому мужчине больше пятидесяти.

– Прошу вас простить меня, но по долгу службы мне пришлось прочитать ваш дневник, – говорит он.

– Это ничего вам не даст, – отвечаю я. Я даже не потрясена тем, что он нарушает мое уединение, я знаю, почему это происходит. – Я перестала его вести, когда встретила Ежи Барана, по-видимому полагая, что нашла партнера на всю жизнь.

Комиссар щурит глаза, он всегда это делает, когда хочет устроить мне западню.

– Вы уверены, что чтение ваших записей мне не поможет?

– Я уже ни в чем не уверена, пан комиссар.

– Я хотел бы кое о чем вас спросить, можно?

– Я отказываюсь давать показания.

– Но мы же просто беседуем, правда? Отнеситесь, пожалуйста, к этому как к продолжению разговора.

– Который вы записываете на диктофон? – Мы начинаем словесную перепалку.

– Я не записываю, вы же отказываетесь давать показания.

– Но вы здесь не как частное лицо.

– Я здесь, потому что хочу помочь… вам и другим.

– Каким это другим?

– Мы оба с вами знаем каким, но пока оставим это. Я хотел бы вас спросить: которая из ваших дочерей появилась тогда в дверях ванной комнаты?

* * *

Мы поднимаемся с Лилей по винтовой лестнице в мою квартиру на Фрета.

– Жаль, что это не второй этаж, – вздыхаю я.

– Тогда у тебя не было бы такого вида на костел францисканцев и дворец Сапегов, совсем как в Риме, – отвечает моя дочь.

«Я никогда не была в Риме, – думаю я, – хорошо знаю только Германию, там у меня было много авторских вечеров в больших и маленьких городах». Вместо того чтобы тратить деньги на путешествия, я сажала деревья на своей вилле в Карвенских Болотах. Территория была большая, равнинная, прежде там паслись коровы госсельхоза. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы выписать из Канады специальный вид берез, которые вроде бы растут в два раза быстрее, чем польские. «Это хорошо, – думала я, – успею полюбоваться ими, прежде чем состарюсь».

Судьба распорядилась иначе. Земля и дом проданы, и моими березами любуется кто-то другой.

Мы возвращаемся в Мюнхен. Дорога извилистая, с обеих сторон красивые горные пейзажи. Я вижу вдали вершины, подернутые голубоватой дымкой. В какой-то момент прямо перед нами вырастает препятствие – замшелый уступ скалы.

– Осторожно! – предупреждаю я Ежи.

– Не волнуйся, – отвечает он, – я хорошо знаю эту дорогу.

«С кем-то здесь ездил…» – думаю я.

Довольно долго мы едем в молчании, накатывает усталость: я почти не спала в эту ночь.

– Не хочу уже больше с ней быть, – неожиданно начинает Ежи, – я дал ей последний шанс, она не воспользовалась.

– А она об этом знает? – спрашиваю я.

– Не знает, но узнает.

– Тебе нет необходимости это делать, я и так буду тебя любить.

Он смотрит на меня с улыбкой:

– Значит, ты любишь меня? С каких пор?

– С ангела, – отвечаю я.

Мы спешим – у меня назначена беседа с немецкой актрисой Джулин Колер, на которую сильное впечатление произвели «Письма с рампы», и она непременно хочет их экранизировать. К сожалению, этот фильм так и не будет снят, но несколькими годами позже Джулин сыграет в другой картине, «Нигде в Африке», которая получит «Оскара».

– Давай пригласим ее ко мне, – говорит Ежи. – Зачем вам устраивать встречи в кафе?

– Если тебя это не затруднит.

Через Министерство иностранных дел Ежи снял для себя и своей семьи дом в хорошем районе, хвастался даже, что получил немаленькие деньги на меблировку. Но от интерьера я не в восторге, особенно от кожаного дивана канареечного цвета. Должно быть, он почувствовал мое отношение:

– Я сам все выбирал, тебе не нравится? Это дизайнерская мебель.

«„Дизайнерская“… что за слово?» – морщусь я в душе.

– Я предпочитаю антикварную, – бормочу я.

Ежи спрашивает, что я буду пить. Мне бы хотелось чаю. Ежи исчезает в кухне, а я подхожу к балконной двери, за которой находится небольшой садик; к сожалению, стекла такие грязные, что за ними мало что можно увидеть. Я слышу разговор на повышенных тонах – по-видимому, Ежи ругается с дочерью, вполне взрослой, чтобы понять, что, когда отец не возвращается на ночь, это должно что-то значить.

Ежи был именно таким, не считался ни с чем и ни с кем, когда затрагивались его чувства. Если он любил кого-то, то готов был для него сделать многое; когда чувства остывали, уходил немедленно. Ему не важны были последствия таких решений, его не волновало, что кто-то страдает. Сейчас он любил меня, поэтому должна была страдать его семья, а когда постепенно пошли на убыль чувства ко мне, благосклонность была возвращена близким, а страдать начала я.

Я беру с полки фотоальбом: впервые вижу Ику на фотографии; я удивлена, потому что представляла ее себе дородной женщиной, а она рядом с Ежи выглядит как дочь, вначале я даже приняла ее за старшенькую, Олю, с которой отец ругается сейчас на кухне. Методом дедукции я пришла к выводу, что женщина на снимке – мать трех девочек, которые на следующих фотографиях становятся все взрослее, хотя пейзаж не меняется: море, пальмы. Видно, что семья проводила в этом месте отпуск ежегодно.

Ежи рассказывал мне о происшествии, которое случилось с ними на Сицилии. Ика взобралась на бронзовую скульптуру коня, вставшего на дыбы. Уселась в седло, а он подал ей самого младшего ребенка, в ту пору трехлетнего. Вдруг его жена потеряла равновесие и упала на землю, не выпуская, однако, из объятий дочку. С ребенком все обошлось, а мать разбила голову и, мало того, потеряла сознание.

– Представляешь себе, – говорил Ежи, – я несу ее на руках, дети цепляются за брюки, плачут…

Тогда он один-единственный раз подумал, что все-таки что-то питает к своей жене. А обычно упорно твердил, что никогда не любил ее, что она очень его добивалась, а потом появился ребенок, и не было другого выхода, ему пришлось жениться. Но, наверное, он не был до конца искренен, что-то его с ней связывало – быть может, чувство отвергнутого, которое часто путают с любовью.

Ика сразу же после свадьбы из перспективного юриста превратилась в неряшливую жену, она целый день ходила в халате; возвращаясь домой, Ежи заставал чудовищный беспорядок, в мойке грязная посуда и слоняющиеся по квартире сопливые дети.

К нему самому Ика относилась как к предмету меблировки, который в таком антураже становился ненужным, даже мешал. Когда он, усталый после рабочего дня, ложился на диван, его дочерям это преподносилось так: отец ничего не делает, только валяется на диване.

Старшая дочь Ежи выходит из кухни, останавливается лишь на секунду, окидывает меня взглядом, затем без слов взбегает по лестнице и исчезает наверху. Она почти точная копия своей матери, маленькая, с треугольным кукольным личиком. Трудно поверить, что в следующем году она заканчивает школу.

Спустя минуту появляется ее отец:

– К сожалению, чая нет, есть кофе, будешь?

– Нет, спасибо, дай, пожалуйста, минеральной воды.

– Воды тоже нет, – сообщает он немного смущенно, – есть кофе.

– Нет, спасибо.

Он обнимает меня, садясь рядом на канареечный диван:

– Вы познакомились с Олей?

– В некотором смысле, – отвечаю я и добавляю: – Может, мне не следует сюда приходить?

– Почему?

– Она, вероятно, догадывается, что между нами что-то есть.

– Но это не повод, чтобы капризничать, – строго замечает он.

Раздается звонок. Это Джулин. Мы радушно приветствуем друг друга. Познакомились мы раньше, она подошла к нашему стенду на Франкфуртской книжной ярмарке, когда я раздавала автографы. Джулин расцеловывает меня.

Ежи предлагает ей кофе. Она просит чаю. Если нетрудно, добавляет она.

– Нет проблем, – отвечает он неуверенно, – только… чай, наверное, кончился.

– Тогда можно минеральной воды, – легко соглашается актриса.

Ежи отвечает молчанием. Мы начинаем разговор о фильме, о возможностях его съемки.

– С твоим лицом ты идеально подходишь на эту роль, – говорю я. Сверху доносится шум, как будто кто-то опрокидывает мебель, затем гул шагов на лестнице.

Вниз сбегает дочь Ежи, пересекает салон, словно нас там вообще нет, и выходит из дома, громко хлопнув дверью.

Джулин в полном недоумении.

– Ох уж эта нынешняя молодежь, – старается спасти положение Ежи.

Мне его жаль, но жаль также и себя, потому что я осознаю, что полюбила мужчину, обремененного прошлым, и это может означать трудное начало нашей совместной жизни.

Когда он везет меня в аэропорт, мы разговариваем.

– Во всем виновата Ика, – говорит он, – она подорвала мой авторитет в глазах детей, и ты видишь, каков результат, они ни во что меня не ставят. У них сформирован образ отца-растяпы, который не умеет ни забить гвоздь, ни починить кран, а первый жених их матери умел – был, кажется, сантехником. Ика хотела бы, чтобы я и семью содержал, и одновременно все делал по дому, включая мытье посуды.
«И окон», – добавляю я про себя.
Как это было давно. Я уже не помню себя ту, такую безумно счастливую. Я сидела в самолете, который уносил меня в Польшу, и готова была перецеловать всех вокруг и рассказать им, что со мной случилось. Я получила подарок от Бога. Этим подарком был мужчина, и этому мужчине я хотела бросить к ногам весь мир. Я хотела поделиться с ним всем, что имела, сию же минуту, немедленно. И это был первородный грех нашего союза, потому что я нарушала установленный порядок вещей. Это мужчина обычно бросал к ногам женщины весь мир, это мужчина одаривал и делился всем, что у него было, со своей избранницей. Так было испокон веку, с того времени, когда пещерный человек притащил первую добычу.

Что он задумал, этот комиссар? Я полагала, что уже никто и ничто не сможет причинить мне зла, столько ведь всего уже произошло, но он явно дает мне понять, что подозревает моих дочерей. Может, захочет обвинить их в соучастии в преступлении? Конечно, сперва ему пришлось бы это доказать, но они могут начать путаться в показаниях, ведь Габи растерялась в суде, когда слушалось дело о моей собственности, а уж что говорить сейчас, когда речь идет о смерти человека. А Лилька… я не могу о ней думать без боли в сердце. Ее мне больше всего недостает, я бы хотела ей возместить всю ту нежность, которую она недополучила в детстве.

В начале апреля Ежи прилетел в Варшаву, и мы сразу же, на следующее утро, поехали на моей машине в Карвенские Болота. Эти десять дней, наверное, были самыми прекрасными в моей жизни. Мы ходили на долгие прогулки вдоль берега моря, ели рыбу и пили вино в маленьком ресторанчике в Кроковой, возле восстанавливаемого замка. Я даже огорчалась, что пишу о его развалинах, ведь, прежде чем я закончу книгу, он будет уже стоять во всем своем великолепии.

У меня появилась новая героиня, я назвала ее Марианной. Я наткнулась в Интернете на историю немецкой монахини, которая руководила полевым роддомом в Заире и, к сожалению, умерла, заразившись от одной из пациенток СПИДом. Меня заинтересовал ее конфликт с папой Римским Иоанном Павлом Вторым относительно применения противозачаточных средств.

Несколько часов в день я работала. Ежи в это время просматривал польскую прессу, он соскучился по ней, поэтому мы выкупали половину газетного киоска, а по вечерам я зачитывала ему то, что мне удалось написать.

– Тема необычная, и ты прекрасно все описываешь, – говорил он. – Откуда ты, черт побери, знаешь, что происходит в душе у двух старых немок?

Как-то раз ему на сотовый позвонила жена, речь шла о налоге, не заплаченном с тех времен, когда они совместно управляли в Белостоке фирмой, кажется торговавшей запчастями для автомобилей. Я слушала, как он с ней разговаривает – голосом, полным доброжелательности, – и думала, что он ничего ей не сказал обо мне, потому что тогда разговор проходил бы иначе.

– Какая у вас погода? – спросил он наконец. – Здесь хорошо. Я возвращаюсь через три дня, держись!
Я не знала еще, что это его «держись!» предопределяло все. В период нашей любви он здоровался со мной и прощался словами «привет, дорогая»; когда уже стало ясно, что конец наших отношений близок, но мы еще жили вместе, он занимал квартиру на улице Фрета, и мне некуда было переехать, он тоже говорил мне «держись!», и я воспринимала это как удар под дых. Теперь «дорогими» были уже только его дочери, он обращался к ним точно таким же тоном, как когда-то ко мне. И перестал ходить голым по дому. Как только я появлялась в кухне, где Ежи хозяйничал по утрам, он надевал халат. Вероятно, он полагал, что, обретя статус постороннего лица, я не имею права видеть его голым.
Я везла Ежи в аэропорт, чувствуя, что не смогу без него жить. Он непременно должен быть рядом, я должна ощущать тепло его тела, слышать его голос, чтобы хоть как-то существовать. Но наш короткий отдых от мира завершался, и надо было снова начать уважать его законы. Консул Баран ехал в Мюнхен, а писательница Сворович – в Брвинов. Правда, только на минутку, потому что я собиралась вернуться на море, чтобы закончить там книгу.

– Ты будешь занята, увидишь, время быстро пролетит, – утешал он меня, – а в июне мы ведь едем на Шри-Ланку… Я оформлю тур через агентство в Германии: там намного дешевле.

Он позвонил мне из Мюнхена.

– Привет, дорогая, – услышала я, – не знаю даже, как тебе сказать, но сейчас мне эта поездка немного не по карману: у нас с Икой отрицательный баланс на счете.
– Все в порядке, – ответила я быстро, – скажи только, сколько мне выслать тебе денег.
Спустя почти год я навестила свою сестру, раньше не хватало духу. Я бы наверняка тут же услышала: «А что я говорила?» Да, она говорила, и не раз. Взывала к моему рассудку, пугала, что я из-за своего легкомыслия окажусь на улице.

Я наблюдала за ней, как она хлопочет на кухне в своей варшавской квартире, шаркая ногами, как старуха. Но так оно и было, ведь ей скоро восемьдесят.

– Что с домом? – спросила она. – Вы его уже вернули?

– Еще нет, – ответила я.

– Но есть шансы?

– Надеюсь, да.

Моя сестра посмотрела на меня внимательно:

– А что будет, если вы все-таки не отсудите дом?

– Тогда и буду об этом думать. Эта мебель из Брвинова, которая у тебя…

– Ах, мебель может здесь остаться, – прервала она. – Все по наследству переходит вам, поэтому так или иначе она к вам вернется. Но… – она сделала паузу, – свое имущество я завещала пополам Габриэле и Пётрусю, потому что вы с Лилькой не умеете обращаться с деньгами и вмиг все промотаете.

Я пожала плечами:

– Мне дела нет до твоего имущества, можешь завещать его своим кошкам.

У Зоси краска прилила к лицу.

– В завещании оговаривается, что часть завещанных денег должна пойти на содержание моих животных и распоряжаться этими средствами я доверяю Габи.

– Оставим эти разговоры, – сказала я устало, – ты же не умираешь еще.
– Но в моем возрасте всего можно ожидать.
Как же меня утомило наше экзотическое путешествие – двенадцать часов в самолете, да еще в не очень комфортных условиях. В аэробусе расстояние между креслами было слишком маленькое, поэтому я сидела, упершись коленками в подбородок. Мне было тесно, а что уж говорить о Ежи, кроме того, места у нас были в разных рядах. Потом еще дорога на стареньком расхлябанном джипе через кошмарно жаркое, многолюдное Коломбо. И наконец, отель. В номере кондиционер! Мы оба мгновенно бросились под душ. Я вышла затем на минуту на балкон, а когда вернулась, застала Ежи в кресле с бокалом виски. Тогда меня это еще не насторожило, но под конец нашего двухнедельного пребывания – уже да. Он, правда, не напивался, но постоянно был подшофе, и меня это начинало тревожить. То же самое в Карвенских Болотах. Я шла спать, а он хозяйничал внизу, ложился около двух ночи – такая у него была привычка, ему хватало пяти часов сна. Я находила потом опорожненные винные бутылки из моего погребка. После его отъезда погребок был пуст.

Я не путешественник по натуре, меня трудно вытащить из дому, но уж если ехать, то в Италию или во Францию. Ежи все уже видел, и у него не было желания смотреть второй раз. Его миром был Дальний Восток. Он безошибочно там ориентировался, чувствовал себя почти как дома. Он ездил туда много раз студентом, часто из-за отсутствия финансов ночевал под открытым небом, на пляже. Во время этих давних поездок его сопровождала Ика; он рассказывал, что однажды их путешествие едва не закончилось трагически. Они ночевали под пальмой, и возле самой ее головы упал зрелый кокос.
Я сделала кое-какие наброски о нашей поездке на Шри-Ланку, надеясь использовать их потом в одной из своих книг. Ежи отметил, что у меня оригинальный взгляд на мир, что он никогда с подобным описанием не встречался.
«Со всех сторон на меня обрушились яркие краски, от которых рябило в глазах. Таких насыщенных цветов я не знала, отсюда Европа казалась погруженной во мрак. Здесь небо было по-настоящему голубым, море – по-настоящему синим, а песок на пляже – желтым. Словно на детском рисунке. Именно так я и чувствовала себя – как ребенок, который познает мир, или как слепец, которому чудодейственным способом возвращено зрение. Я оказалась не только далеко от своего места жительства, но так же далеко от самой себя. Даже мои сны изменились, снились мне теперь пальмы, укрытые в зеленых листьях кокосовые орехи, величаво шагающие слоны.

Но у меня было ощущение, что я вдруг утратила свою личность. Я перестала получать какие-либо сигналы изнутри, а только вбирала в себя то, что видели мои глаза: всю непохожесть этого мира. Пребывание на острове было как анестезия, а я всегда этого боялась, боялась потерять контроль над реальностью. Поэтому я не люблю алкоголя, а наркоз наводит на меня ужас. Я должна всегда держать руку на пульсе, на Шри-Ланке этот пульс исчезал. Кто-то может сказать, что в таком вычеркивании себя из жизни как раз и состоит отдых, внутреннее обновление, но я воспринимала все иначе. Все эти места, которые мы посетили: национальный парк Шри-Ланки с множеством причудливых, незнакомых мне деревьев и кустарников, зона орхидей, в которой каждый цветок имел свой собственный, неповторимый облик, и, наконец, слоновий приют для брошенных и осиротевших слонят… Впечатления доминировали надо мной, не я была в их центре, это они приобретали смысл и значимость, они поглощали меня, уничтожали как мыслящее существо. А я привыкла соприкасаться с европейским искусством, с великой живописью, которая меня вдохновляла, обогащала внутренне… Мое „я“ на Шри-Ланке исчезало, а возвращение оттуда должно было стать рождением сызнова, возвращением к самой себе».

Нечто подобное я испытывала и к Ежи, как будто бы его образ тоже начал расплываться. Я была в ужасе, потому что мы собирались начать совместную жизнь.
«Что я ему скажу, – думала я, – если он спросит?..» Но он, к счастью, не спрашивал, тоже утомленный экскурсиями и жарой; по вечерам он выбирал виски, а не меня, и это было весьма мне на руку. Не знаю, почему я так тогда обостренно все чувствовала, может, мое подсознание что-то мне подсказывало, а может, активизировалось мое внутреннее зрение, которое просвечивало моего партнера насквозь… К сожалению, недолго. Уже в самолете, на обратном пути в Европу, когда я обернулась – Ежи сидел через несколько рядов позади меня – и увидела его голову, возвышавшуюся над креслами, то поняла, что люблю его.
Мы смотрим друг на друга. Ни один из нас ничего не говорит.

– Значит, я не дождусь ответа? – спрашивает комиссар меня.

– Нет, пан комиссар, вы приходите ко мне не ради праздных разговоров, – вырывается у меня, – вы рассчитываете, что уличите меня в непоследовательности либо я сболтну что-то лишнее и это обернется не только против меня, но и против моей семьи. Вы мне не друг, а сотрудник сыскной полиции.

– Спасибо, что пощадили и не назвали легавым, – улыбается он и, конечно, слегка щурится.

– Легавые собаки – вполне приличные существа, наверняка приличнее людей, – замечаю я.

– И не виляют во время следствия, – добавляет он.

– Это относится ко мне?

– Может быть… отчасти. – Комиссар неожиданно меняет тон: – Пани Нина, положение серьезное: если это вы стреляли в Ежи Барана, то прошу вас дать показания и сказать, где находится орудие преступления. Я не верю, что это было преднамеренное убийство, я уже успел вас узнать, читая ваши записи… Кое-что мне рассказали ваши дочери.

– Они дают показания? – спросила я, по-видимому не сумев скрыть ужаса.

– А вы договаривались о другом?

На миг наши глаза встретились, и в моей голове мелькнула мысль – он уже все знает, и то, что скажу я или скажут они, уже ничего не сможет изменить.
– У нас не было возможности договориться о чем бы то ни было, – говорю я, отводя в сторону взгляд. – Тогда… ведь был вечер… я живу в Старом городе, а они – в Подкове Лесной… я рано утром явилась в комиссариат…
Я закончила книгу о двух старых немках. Благодаря Ежи я смогла использовать оригинальное письмо, рассылаемое из Ватикана по случаю Великого Юбилея [67] церковным сановникам. Он выцыганил его для меня у знакомого священника в польском приходе в Мюнхене. В моей книге его получает умирающая и вступившая в конфликт с Ватиканом и самим папой Римским монахиня.

Ежи был первым читателем этого романа, я послала ему сигнальный экземпляр. Через несколько дней он позвонил:

– Я тобой горжусь… ты написала выдающуюся книгу.

Я решила посвятить роман ему. Ежи был очень тронут. С последующих изданий я распорядилась убрать посвящение. Я не сделала бы этого, если бы не его высказывание в журнале, поместившем репортаж о судебном процессе, который я возбудила против него. Я беседовала с журналистом, не скрывая ни своего подлинного имени, ни фамилии, а он выступал как Ежи Б., сославшись на то, что не хотел бы, чтобы его фамилия мелькала в прессе, потому что он боится потерять клиентов. Он высказался, в частности, по поводу моей писательской деятельности: «Я невысоко оцениваю то, что она пишет. У нее есть определенный талант рассказчика, но все это какое-то поверхностное…»

Вот что остается от больших чувств, от больших надежд. Люди, которые когда-то любили друг друга, спали в одной постели, сидели за одним столом, внезапно становятся врагами и не щадят друг друга.

Разве я была врагом Ежи Б.? То, что он забрал у меня дом, что годами крал у меня деньги – увы, именно так это следует назвать, – было не самым плохим в наших отношениях. Но он пользовался тем, что я слабее его.

Моя дочь Лилька спросила меня, что бы я сделала, если бы Ежи захотел вернуться ко мне. Приняла бы его обратно? Нет. Потому что того человека, которого я любила, уже нет.

– Тогда почему ты все еще страдаешь?
Когда я любила, все имело другой цвет, другой запах. Сейчас я не могу найти себя в этом черно-белом мире. Словно две половинки моего мозга не совмещались друг с другом. Одна копила обвинения, указывала на ошибки, его и мои, обрекая нас на вечную разлуку, а вторая продолжала жить прошлым, тем прекрасным, что было между нами.
Он так сказал:

– Не все было плохо, были и прекрасные моменты.

Он так быстро смирился с нашим расставанием и стал организовывать свою жизнь без меня. А для меня жизнь без него потеряла смысл. Мы еще жили под одной крышей, а он уже не замечал меня. Он всегда был эмоционально не развит, поэтому с такой легкостью отказывался от чувств. Сам мне рассказывал о женщине, с которой провел два года. Тогда в первый раз Ежи ушел от жены.

– Ты любил ее? – спросила я.

– Да, любил, – ответил он.

Она была судьей, а он юрисконсультом, их соединяла запретная любовь. Несмотря на это, они начали жить вместе.

– Мне все завидовали, – хвастался он.

Она была выше его, но это ему не мешало.

– У меня нет комплексов, – говорил он, и я это могу подтвердить.

Пани судья, несмотря на свой высокий рост, ходила на каблуках и не любила носить трусики. Но это тоже ему не мешало, даже приводило в восторг.

Он оставил ее в один день, заявив, что возвращается к детям.

Она жаловалась потом:

– Я открыла рот, хотела что-то сказать, а его и след простыл…

– Почему ты ушел, – спросила я, – если любил ее?

Ежи сделал неопределенный жест рукой:

– Потому что она слишком многого хотела!

А на вопрос нашей общей знакомой, почему распался наш союз, он ответил:
– Завышенные требования!
Со своего дивана я услышала разговор дочерей.

– Я тоже любила без взаимности, – сказала Габи с горечью. – Собственную мать.
Мне стало горько. Я старалась поровну делить свою любовь к дочерям, возможно, это не всегда удавалось. Мне трудно найти с Габи общий язык, потому что у нас разный жизненный опыт. После смерти мужа она заперлась в своем доме, полностью посвятив себя другим людям. Несомненно, это очень благородно, но что будет с ее жизнью? Даже тогда, когда был жив муж, она не уделяла себе внимания. Важен был только он, Мирек. И я даже обижалась на него за то, что он с такой легкостью принимает ее жертву, пользуется этим без удержу. Чуть ли не с каждым месяцем в их союзе его было все больше, а моей дочери все меньше; если бы не вмешалась судьба, Габи могла бы окончательно потерять себя. Теперь, по крайней мере, она сама принимает решения, какие-никакие, но свои собственные. И по-видимому, чувствует себя счастливой в этом мире.

Я не могу сказать, что мы типичная семья, хотя бы уже по одной причине, что большинство ее составляют женщины, лишь Пётрусь немного меняет статистику. Но подобным образом обстояло дело и в семье Ежи. Он сам вырос в неполной семье: отец ушел к другой женщине, когда Ежи был еще маленьким мальчиком. Его и младшую сестру вырастила мать, женщина с сильным характером, можно даже сказать – деспотичная. Она имела большое влияние на сына, и хотя он старался от этого защищаться, у него, наверное, не очень-то получалось. Вопреки ее воле Ежи решил поступать на юридический факультет, тогда как она хотела сделать из него врача, и он рассматривал это как свою самую большую победу над ней. До конца ее жизни он очень считался с ее мнением.

Я помню такой их разговор, когда Ежи позвонил ей уже из Брвинова и сообщил, что не вернется не только в Мюнхен, но и к Ике.

– Подумай, что ты хочешь во второй раз устроить своим детям, – сказала его мать строго. – Ты уже один раз их бросил ради какой-то женщины, сейчас собираешься это повторить? Что же ты за отец?

– Их мать сделала из меня неудачника, типа, у которого руки не из того места растут, ни на что в общем-то непригодного. Мои дочери перестали меня уважать, я этого не могу допустить. Я не уходил ни к какой женщине, я уходил от жены, это большая разница, – оправдывался Ежи, как ученик. Впрочем, его мать до пенсии была учительницей, преподавала польский язык в лицее.

– Но уж если ты вернулся домой, то там и оставайся! – метала она громы и молнии в телефонную трубку.

– Нет у меня дома, – ответил Ежи голосом маленького мальчика.

Эта так называемая подрывная деятельность Ики только отчасти была правдой. Ежи манипулировал своим окружением, включая самых близких ему людей. Может, у него был такой характер, а может, в силу профессии, которая учит изворотливости. Он был умный, проницательный и необычайно честолюбивый человек. Уже в ранней молодости он поставил себе цель нажить состояние – это он считал главным признаком состоявшегося мужчины. Мечтой его жизни был «хаммер», внедорожник, состоявший на вооружении в американской армии, но существовал также цивильный вариант, доступный на рынке. Покупали его «крутые перцы», конечно располагающие соответствующей суммой.

Однако быстро разбогатеть у него как-то не получалось, шли годы, а статус Ежи Барана оставался неизменным: раскручивающий свое дело юрист. Не помогала ему в этом и Ика, которую устраивало положение жены и матери, и она не хотела быть никем иным. Вероятно, она считала, что, произведя на свет троих детей, она обеспечила себе занятие на всю жизнь. Но, по его мнению, она и в этом не преуспела – не выполняла своих обязанностей ни днем, ни ночью. Он утверждал, что за эти восемнадцать лет он мог бы сосчитать на пальцах, сколько раз они занимались сексом. До свадьбы Ика старалась приманить его всяческими способами, носила декольте и мини-юбки – и, несмотря на низкий рост, выглядела в этом вполне сексуально. Хотя она была не в его вкусе, потому что ему нравились высокие женщины. Ну а потом были свадьба, ребенок. И мужчина переставал быть нужным. Исполнив роль самца-производителя, он должен был проявить тактичность и отодвинуться на второй план. Вот Ежи и отодвинулся, уехал в Германию на курсы повышения квалификации для юристов. В те времена его стипендии хватало на содержание всей семьи, кроме того, существовала еще загибающаяся фирма, торговавшая запчастями для автомобилей. Ика управляла ею теперь вместе с молодым человеком, который в ту пору, когда Ежи был главой фирмы, исполнял обязанности его заместителя. Подрастали уже двое их детей: Оля и Эва, двумя годами младше.

Ежи упорно твердил, что никогда не любил свою жену, но Ика неотлучно присутствовала в наших разговорах, и он так о ней говорил, словно все это плохое произошло вчера, а не несколько лет назад.

– Я ехал из Гамбурга две тысячи километров, чтобы она мне улыбнулась, – говорил он с обидой. – А она?

Как только он появлялся, Ика вытаскивала пылесос и принималась убирать квартиру – конечно, в халате. Голова, не мытая уже две недели.

– А кроме того, наша младшая дочь, Кася, это не мой ребенок, – признался Ежи, что меня потрясло. – Я люблю ее, но я не ее отец.

Он уже давно подозревал, что у Ики роман с его заместителем, который был моложе их обоих на десять лет. И вдруг она ни с того ни с сего приезжает в Гамбург. На этот раз без детей – оставила их у своей матери. И ведет себя так, словно они еще жених и невеста. Жмется к нему, улыбается. Они вместе идут в оперу, потом возвращаются на ночь в снятую Ежи однокомнатную квартирку.

– Мы не занимались любовью с момента рождения Эвы, – рассказывает он, – а тут она меня попросту изнасиловала.

И этого единственного раза хватило, чтобы она забеременела.

– Я ей ничего не сказал, когда она мне сообщила, – закончил он, – но у меня на этот счет другое мнение.

«Ну и женщина», – думала я с возмущением и очень ему сочувствовала, теперь я лучше поняла, почему он решился уйти из дома как в первый, так и во второй раз. Ведь трудно смириться с фактом, что тебя таким образом используют.

Историю эту Ежи рассказал мне, когда мы были в Карвенских Болотах в апреле двухтысячного года, а его младшую дочь, Касю, впервые я увидела полутора годами позже на море, куда он привез ее на каникулы. С двумя старшими дочерьми я познакомилась раньше, он легко мог бы от них отказаться. Оля была вылитая мать, а Эва, в ту пору шестнадцатилетняя, высокая, чернобровая, прекрасно сложенная девушка, была не похожа ни на одного из родителей. Тогда как самая младшая – живой слепок с отца, то есть с Ежи Барана. Угадывались его лоб, нос, губы и грузная фигура. Ни один суд не поверил бы, что это не его ребенок, не нужен был бы даже анализ ДНК.

Улучив момент, я сказала ему об этом, но он только улыбнулся. У него на этот счет было другое мнение. В чем же здесь дело, думала я, с кем он ведет игру? Теперь знаю, что со всеми, независимо от того, кто они – чужие или родные, безразличны ему или им любимы. Столь непостоянный в своих чувствах к женщинам, он никогда не переставал любить дочерей. Тем не менее и они пали жертвами его манипуляций.

Запомнился один из скандалов между ним и его старшенькой, Олей. Со слезами на глазах, она выпалила, что когда он ушел из дому к пани судье, то больше занимался ее детьми, особенно сыном, чем собственными. Оля пригласила его на выступление своего театрального кружка. Она безумно волновалась, так как исполняла в пьесе главную роль, и для нее было очень важно, чтобы присутствовал отец. Но он в это время поехал с сыном той женщины на математическую олимпиаду.

Это тоже было для него типично. Он интересовался жизнью моих дочерей, пока мы были вместе, старался подружиться с моим внуком, когда тот сюда приезжал. Не очень, правда, у него это получалось, потому что подружиться с Пётрусем действительно трудно. Первое слово, которое Пётрек сказал ему, было «нет». После того как мы расстались, и я, и моя семья перестали для Ежи существовать, причем в течение одного дня.

Подобным образом, по-видимому, обстояло дело и с детьми пани судьи, звали ее вроде бы Анна. Мне кажется, что ей тяжело дался это разрыв. Она любила Ежи, коль скоро ради него решила уйти от мужа. Она пережила с ним прекрасные мгновения, бесспорно. Первый совместный Новый год они провели в Вене, на балу, где присутствовали коронованные особы. Они танцевали до рассвета, пока пани судья не сломала каблук. Предполагала ли она тогда, что этот мужчина станет причиной ее страданий, что бросит ее, буквально не сказав ни слова? Жизнь уготовила ей и более тяжелые испытания, потому что через несколько лет после их разлуки она попала в аварию. В плохую погоду не справилась с управлением и въехала в фуру. С ней был сын, который почти не пострадал, ее же парализовало ниже пояса, и теперь она передвигается на коляске. Ежи навещал ее пару раз и всегда возвращался расстроенный. Случилось ему однажды помогать медсестре переносить свою бывшую пассию, которая была совершенно беспомощна, с коляски на тахту. Желая как-то разрядить напряжение, он со свойственным ему чувством юмора сказал:

– Аня, вот уж не думал, что когда-либо еще уложу тебя в постель!

Она улыбнулась.

Она вроде бы была очень хороша собой. Сестра Ежи утверждала даже, что значительно привлекательнее меня, ну и, конечно, намного моложе, на что он ответил:
– С Ниной гораздо интереснее!
Ревновала ли я его? Как это ни странно, но после того, как мы расстались, я никогда не думала о том, один он или нашел себе женщину. Даже если и так, я бы не страдала из-за этого. Дело даже не в том, что я сумела бы делить его с кем-то еще, хотя за все эти годы я научилась не давать воли своему воображению относительно прошлого Ежи. Все дело в том, что оно не было прошлым, потому что Ика постоянно присутствовала в нашей жизни – у нее всегда возникали какие-то сложности: школа, затем институт, покупка детям одежды, обуви, а впоследствии и машин. И еще потому, что я активно выступала в роли единственной слушательницы и утешительницы. Дня не проходило без жалоб Ежи, обсуждений коварного характера его жены и ее подлых поступков.

– Болтает повсюду, что я ее бил! – возмущался Ежи. – А я ее только раз укусил за попку. Она меня так разозлила, что я опрокинул ее на диван и укусил.
Больше всего его мучило то, что Ика пыталась его высмеивать. Он помнит тот воскресный день, когда они всей семьей вместе с Лодырем, который тогда еще был щенком, поехали в заповедник в Беловежу. Ежи шел впереди, ведя собаку на поводке, и вдруг он услышал, что дочери над чем-то смеются. Он обернулся и увидел, как Ика копирует его неуклюжую походку, переваливаясь с ноги на ногу и ставя ступни носками внутрь.
Если бы я захотела описать историю своей любви, какую бы выбрала форму? И кого бы сделала рассказчиком? Может, Господа Бога? Ведь от Него я получила этот дар. Тогда почему все закончилось убийством? Почему развязка не могла быть иной?

Вот двое людей, которые полюбили друг друга, жили счастливо до глубокой старости. Шли вместе по жизни, держась за руки. К сожалению, один из них мертв, а другой…
Так о чем была бы эта книга, которую я никогда не напишу? О человеческой алчности? Об отсутствии веры? Об измене?
Уже несколько дней комиссар не заглядывает ко мне, и надо признаться, что мне начинает его не хватать. Его визиты – единственная связь с внешним миром. Я здесь избавлена от компании, вероятно, потому, что подозреваюсь в совершении тяжкого преступления. Жалею, что я отказалась от его предложения приносить мне прессу.

– Это чтобы я прочитала: «Известная писательница Нина С. убивает сожителя…»? И дальше пикантные подробности из нашей жизни, типа: «Она была значительно старше его…»

– Вы же не сможете все время смотреть в стену, – сказал комиссар, похоже по-настоящему обеспокоенный.

– Такой же бесцветной и однообразной будет теперь моя жизнь.

– Кто это сказал?

– Я. Я, пан комиссар. Я – как человек, утративший всякую надежду.

Наши глаза встретились.

– Вы справитесь, – услышала я. – Дочь считает, что вы из прочного материала.

– Какая дочь?
– Та, из Лондона.
В брвиновской вилле стало на одного жильца больше, а я была вне себя от счастья. Мне все доставляло радость: совместные завтраки и ожидание возвращения Ежи с работы. Когда раздавался характерный звук открываемых пультом ворот, я была счастлива. «Он уже здесь, – думала я, – через минуту его увижу». Можно было бы даже говорить о полной гармонии, если бы не случай, из-за которого мы едва не расстались, притом менее чем через полгода, после того как Ежи переехал ко мне.

В пятницу вечером он вернулся из Варшавы с довольно загадочной миной.

– У нас выходные впереди, – начал он, – у меня есть кое-что для тебя, вернее, для нас.

Он взял меня под руку, повел в спальню и попросил не смотреть минуту, пока он будет распаковывать подарок.

– Все, – услышала я, – можешь открывать глаза.

Я увидела ровно разложенные на кровати две пары ажурных чулок, белые и черные, а возле них вызывающе красные подвязки.

– Что это? – спросила я, чувствуя, как кровь отхлынула от головы.

– Чулки, – ответил он, весьма довольный собой. – Надень какие-нибудь из них, когда мы будем заниматься любовью.

Я отвернулась без слов и заперлась в ванной комнате. Меня всю трясло. Всплыла очень давняя сцена, которую мне с таким трудом удалось вымарать из памяти. Тот худой, сутуловатый мужчина, его жилистые руки и то, как он обнажался. Я почти ощущала на лице его дыхание.

Не знаю, сколько я провела времени, забившись в угол ванной комнаты. Ежи подергал ручку, но дверь была заперта изнутри.

– Нина, что случилось? – спросил он. – Тебе стало плохо?

– Я хочу, чтобы ты уехал отсюда, – ответила я.

Мне казалось, что я не смогу быть с этим мужчиной, что я не хочу его больше видеть. И что он такой же, как тот.

Я услышала, что Ежи уезжает на машине, и спустя какое-то время вышла из ванной. Столь хорошо знакомая с детства обстановка дома вдруг стала мне чужой. Я поняла, что без Ежи уже не смогу здесь жить. Позвонила ему на сотовый.

Он ответил мгновенно.

– Ты где? – спросила я.

– На Фрета, в канцелярии, – ответил он очень грустно.

– Вернись домой.

Через несколько дней Ежи спросил, почему я так странно себя вела.

– Из-за этих чулок?

Я утвердительно кивнула.
– Хотел как лучше, – сказал он, сокрушенно качая головой, – боялся, что секс со мной тебе приестся.
Ежи перебрался на виллу где-то в конце июля, а в нояб ре мы решили провести несколько дней в Карвенских Болотах. Погода была не самая лучшая: низко над землей висели серые тучи, моросил дождь, – но тем не менее мы поехали. Он повез меня на «семейном» автомобиле, как он называл свой «додж». Эту машину он купил незадолго до нашей встречи, когда был в Канаде, потому что это было выгодно. А теперь он считал, что машину надо продать – для нас двоих она явно была слишком большой.

Наше пребывание там складывалось очень удачно, мы даже устроили вылазку в Гданьск, на новый фильм Михалкова «Сибирский цирюльник». Уселись в предпоследнем ряду, как и положено паре влюбленных. Ежи сгреб меня в охапку, так что у меня только голова торчала из-под его руки. Это было для меня очередным открытием. До сих пор подобные сцены я наблюдала лишь в кино: кто-то прижимает кого-то или целует, не обращая внимания на присутствие других. Фильм тянулся невыносимо долго, но меня это не особенно беспокоило, важно, что рядом был мой мужчина. Один раз мы прыснули со смеху, когда на экране появился Даниэль Ольбрыхский в очень потешном гриме.

Мы возвращались в прекрасном расположении духа. Ежи включил радио, пела Эдита Бартосевич.

– Твоя любимая певица, – сказала я. – Только бы она не запела о доме с ледяными стенами.

– Того дома уже нет, – ответил он серьезно, – теперь есть настоящий дом, и в нем тепло.

За Вейхерово мы свернули на извилистую лесную дорогу. Я заметила позади свет фар какой-то машины и сказала об этом Ежи.

– Тебе показалось, – заявил он. – Кто в это время и в такую погоду поедет на прогулку?

Карвенские Болота являли собой остров темноты, горел только один фонарь, и то в начале деревни. Ну и еще мерцал огонек над входной дверью в мой дом. Я открыла ворота, Ежи въехал во двор.

– Подожди минутку, я выключу сигнализацию и открою тебе гараж, – сказала я.

– Я устал, – ответил он, – оставлю машину возле дома…

Я пошла спать, а он по своему обыкновению сидел внизу вроде бы до четырех утра. Потом он поднялся наверх.

Утром я встала первой, крутилась на кухне, готовя завтрак, и в какой-то момент подошла к балконной двери. Меня поразило то, что стоянка перед домом пуста, но я решила, что, видимо, Ежи поставил машину в гараж. Он не подтвердил это, когда спустился вниз.

– Тогда где же твоя машина? – спросила я, обомлев.

– Наверное, ее кто-то украл, – услышала я его неуверенный голос.

– Здесь? В это время года, когда здесь никто не живет… только несколько кашубов… Но никто из них не сделал бы ничего такого, – говорила я лихорадочно.

Ежи подошел и обнял меня:

– Не волнуйся, дорогая, наверное, чему быть, того не миновать, эта машина должна была уйти от нас, вот она и ушла…

– Но это же большая потеря!

– Она была застрахована, мне возместят ущерб, и я точно не буду в убытке, – успокаивал он.

Я позвонила Габи, она приехала за нами на моем «вольво», к счастью, техпаспорт я оставила дома.

На обратном пути Ежи сказал нечто поразительное:
– Хорошо, что уже нет этого «доджа»… мне он привиделся в мыслях после аварии, со смятым капотом… – И добавил: – Может, потому что я тогда не мог себе позволить более дорогую модель.
Каким на самом деле был Ежи? Моя сестра сказала: «Из-за кого ты плачешь? Это был низкий человек…» Однако я успела его немного узнать. Он бывал и таким, безусловно, его болезненное отношение к деньгам, жажда накопления приводили к тому, что он мог быть жестоким. Его скупость проявлялась по мелочам, что выводило меня из себя, но чаще смешило.

Я помню сцену на Шри-Ланке. Мы посещали фабрику чая, хозяин велел показать нам также плантации, где его выращивают. Между ровными рядами кустов двигались женщины с полотняными заплечными мешками и срывали уже созревшие листочки. Одна из них подошла и взяла меня под руку, а вторая взяла за руку Ежи. Они водили нас по этому полю, показывали, как созревает чай и какие листочки надо срывать. Работницы фабрики в конце экскурсии вежливо нам поклонились. Своей сопровождающей я дала местную банкноту, она поблагодарила меня с улыбкой, а Ежи высыпал на ладонь своей несколько мелких монет, она посмотрела на них, а потом с презрением бросила на землю.
– Кто не уважает деньги, всегда будет бедным, – сказал он, уязвленный.
В какой момент он решил, что уже не хочет со мной быть? Я не сумею точно установить эту дату. Мы начали ссориться из-за пустяков, но где-то подспудно назревал серьезный конфликт – из-за образа жизни. Я не могла смириться с тем, что у него оставалось все меньше времени для меня. Вначале он лишил меня вечерних прогулок, которых я ждала целый день. Обычно мы шли в обнимку через шоссе в Подкову Лесную и там делали круг среди красивых старинных вилл. Иногда мы останавливались полюбоваться их красотой.

– Все-таки что стильно, то красиво, этому ты меня научила, – сказал он.

А я вспомнила поездку в Белосток, в дом Ежи, который теперь был только наполовину его, потому что они с Икой произвели раздел имущества. Я хотела, чтобы он отказался от своей половины, нам она была ни к чему, но он ужасно возмутился, я впервые увидела злость в его глазах.

– Это куплено за мои деньги! – сказал он.

Дом был большой, обитый сайдингом, внутри только частично отделанный, потому что в какой-то момент закончились средства. Но на первом этаже сплошь мрамор: полы, камин… позолоченные украшения, и, к сожалению, все в очень дурном вкусе. Полы были покрыты ковролином. После отъезда хозяев в Германию дом сдавался внаем.
Личные вещи были снесены в подвал. Мы спустились туда, потому что Ежи что-то искал. Он перекладывал кучи одежды в огромном шкафу, а я блуждала взглядом по атрибутам его прежней жизни, которые теперь были спрятаны в картонные коробки. Среди всех этих вещей я увидела высокий стульчик для кормления ребенка, и это навело меня на мысль о том, что я не смогу соперничать с его прежней жизнью, что она будет проникать в наши отношения через каждую возможную щель, – и как знать, не разнесет ли ее в клочья в конце концов? Символом моего поражения должен был стать именно этот детский стульчик, который наверняка принадлежал одной из дочерей Ежи.
Мне казалось, что после разлуки с Ежи я как будто бы перестала дышать. По всей видимости, любовь даже в такой ситуации умеет обходиться без аппарата искусственного дыхания и поддерживает ставшую бессмысленной жизнь.

Я не могла прийти в себя от изумления, с какой легкостью этот мужчина отказался от меня. Коды, которые знали только мы, теперь годились лишь для мусорной корзины. Ему они стали не нужны, а если бы я захотела ими еще воспользоваться, выглядело бы это жалко. Наша совместная жизнь рушилась, и ничто уже не могло это остановить. Мое решение переписать на него дом в Брвинове, вопреки моим надеждам, лишь ускорило развязку. Я поняла это, когда мы вышли от нотариуса. В его глазах я прочитала приговор себе.

Это было двадцать пятого апреля две тысячи шестого года, а спустя несколько дней Ежи оставил меня одну на длинные майские выходные. Отправился в Белосток к своим дочерям – и не повернул назад, узнав, что я попала в аварию. Он появился через неделю: дескать, его задержали служебные дела, – но не упустил случая похвастаться тем, что свозил дочерей на экскурсию в Вильнюс. В Вильнюс он на протяжении нескольких лет собирался поехать со мной, и как-то постоянно ему не хватало времени.

Становилось все хуже. Ежи уже открыто давал мне понять, что все закончилось, и без стеснения строил планы на будущее. Разумеется, без меня.

Сидя в халате за кухонным столом и потягивая виски, он размышлял вслух:

– Может, сойдусь с какой-нибудь вдовой, пусть даже с ребенком, лучше всего шести-семи лет. И самостоятельный вполне, и настолько маленький, что с ним можно наладить отношения…

– Да?! – воскликнула я с дивана перед телевизором. – Тогда отдай дом!

– Ты сама записала его на меня.

– На короткое время!

– Нет, – засмеялся он. – Ты записала этот дом на меня, потому что кто старше, тот должен платить!

Я вскочила и принялась лупить его свернутой в трубку газетой. Я колошматила вслепую, куда попало. Он схватил меня за руки – был сильнее. Наверное, мы оба не поняли, как случилось, что мы вдруг очутились в постели. Было что-то отчаянное в поиске физической близости как с моей, так и с его стороны. Опьяненный алкоголем и вожделением, он повторял:

– Это не только секс, это не только секс…

Видимо, в тот момент мы оба сильно желали, чтобы это был не только секс. Но я хотела спасти любовь, а он на миг испугался каких-либо перемен.

На следующий день я переехала к дочери.

Увидела я его только спустя два года в зале суда. Он в общем-то не изменился, только седых волос прибавилось.
Когда ты изолирован от мира, как я сейчас, то становится богаче внутренняя жизнь. Меня одолевают флешбэки [68] , словно кто-то нажимает кнопку в моем мозгу, и тотчас всплывает картинка, с невероятной точностью передающая атмосферу какой-то минуты из прошлого. Это жестокая игра. Но чья? Подсознания? Получается, что я сама себе палач, потому что это все происходит в моей голове. Человек, к которому относятся мои эмоции, живет уже другой жизнью, в другом доме, встречается с другими людьми, и, вероятнее всего, он уже с другой женщиной. Должна ли я винить его за это? Ведь я тоже могла бы жить по-другому, зависело это только от меня. Разумеется, если могла бы!
Через несколько дней после первого заседания суда Ежи неожиданно позвонил.

– Я хотел бы с тобой встретиться, – сказал он. – Но без адвокатов и других лиц.

Этими другими лицами были, конечно, мои дочери.

– По какому вопросу? – спросила я.

– По нашему.

– Наших вопросов уже нет, – отрезала я.

– Тогда по твоему. Или, если тебе больше нравится, по моему… – После короткого молчания он добавил: – Хождение по судам – это не то, чем ты должна заниматься.

– Ты забрал у меня дом, – взорвалась я, – мы с тобой так не договаривались.

– Мы договаривались, что дом будет записан на меня, а ты будешь со мной жить. Я не заставлял тебя переезжать.

Я подумала, либо один из нас сошел с ума, либо все, что до сих пор произошло, гнусная шутка. Не было ни моего переезда, ни нашей встречи в суде.

Ежи, должно быть, прочитал мои мысли, потому что сказал:

– Собственно говоря, я не понимаю, почему мы расстались.

– Ты был любовью моей жизни.

– А ты моей.

Потом я долго не могла найти себе места. Зачем он это сказал? Разве можно кого-то любить и одновременно обманывать? А если можно?

Я пересказала этот разговор Лильке. Моя дочь иронически улыбнулась:

– Мамочка, он по-прежнему пытается манипулировать тобой. Чувствует твою слабость. Не встречайся с ним. Ты будешь только страдать.
Ежи мне больше не звонил. Я увидела его только на очередном слушании в суде. Но там мы были очень далеко друг от друга.
Вчера здесь был комиссар Зацепка, и должна признаться, я обрадовалась, увидев его. Вот до чего дошло. Впрочем, это может для меня плохо кончиться, потому что если я перестану контролировать себя, то запросто могу угодить в его сети. Нет сомнения, что он расставляет их. Но это, наверное, вполне закономерно, что я начинаю льнуть к тому, кто является моим единственным связующим звеном с внешним миром.

Он вошел, сел напротив меня, на соседних пустых нарах. Улыбнулся.

– Мы можем поговорить? – спросил он и, заметив выражение моего лица, добавил быстро: – Никаких записей, получастный разговор.

– Что значит получастный? – ответила я резко. – Я не знаю такого определения, можно вести либо частную беседу, либо официальный разговор, наполовину невозможно.

– Возможно, возможно, пани Нина, коли нет другого выхода, – сказал комиссар, не желая ссориться. – Если вы не хотите давать показания, что, по-моему, отвечает вашим интересам, тогда хотя бы подскажите мне, как нам вести следствие, в каком направлении.

– Откуда я знаю?

– Вы наверняка знаете больше меня, только держите это в себе. Это большая ошибка! – Он нервно потер лоб. – Вам известны деловые контакты потерпевшего с представителями мелких иностранных фирм? Те, что с концерном, мы уже проверили.

Слово «потерпевший» поразило меня. Оно никак не вязалось с Ежи, даже мертвый, для меня он имел имя.

– Пан комиссар, он не подпускал меня близко к своим делам. Я ничего не знала, кроме того что у его сотрудников нет клиентов и постоянно требуются мои денежные вливания. Когда он предоставил суду свои декларации о доходах и выяснилось, сколько он на самом деле зарабатывал, это был шок для меня и для моих дочерей.

– Верю вам, – услышала я, – мне знаком такой тип людей. Все поступают одинаково – обманывают компаньонов, реже женщин.

– Это ужасно так думать о себе, – сказала я неожиданно, – я до сих пор не могу представить себя в роли жертвы. То есть я его жертва, а он – моя, – поправила я себя.

– Именно так я и понял, – ответил комиссар, сощурив глаза, но я уже немного его изучила – и знала, что он понял все совсем иначе: оружие выстрелило не из моей руки.

Я решила не углубляться в это и даже отважилась спросить его про своих дочерей:

– Я знаю, что вы не очень-то можете предоставлять мне такую информацию, но я хотела бы только узнать, здоровы ли они.

– Да, у них все хорошо, – ответил он.

– Значит, они не арестованы?

– По какой причине, пани Нина? – Комиссар сделал удивленное лицо. – Они сотрудничают с нами.

Я открыла рот, чтобы еще о чем-нибудь спросить, но он поднял руку:
– Нет, ничего больше я вам не сообщу.
Обычно, думая о своих дочерях, я называю их «девочки», а они уже давно женщины. И я бы не сказала, что у них удачно сложилась жизнь. Потому ли, что она и у меня не сложилась?

Та ночь, когда Лилька появилась в дверях ванной комнаты… Ей было девять лет, в этом возрасте в девочке пробуждается ее женственность. И мы смотрели друг на друга, как две женщины. Она хотела подойти, но я ее остановила. Она с ужасом смотрела на тонкую струйку крови, текущую по моему бедру.

Потом мы уже никогда к этому не возвращались, только не так давно, когда она стала часто приезжать сюда из Лондона, я спросила:

– Ты знала?
Она молча кивнула. Чем это знание было для нее? Изменило ли ей жизнь так, как изменило мою?
Вначале я строила планы об одной большой семье, о том, что его дочери будут приезжать в Карвенские Болота на летние каникулы: море, прекрасный песчаный пляж, рядом конный завод. Его средняя, Эва, училась верховой езде, и вроде бы это было ее страстью. Но очень скоро мне пришлось проститься с иллюзиями, потому что в первый год нас с Ежи бойкотировали, потом появилась Оля, но она вела себя так, что даже невероятно терпеливая Габи с сомнением качала головой:

– Это настоящий бесенок!

Между двумя старшими дочерьми шло ожесточенное соперничество, то есть Оля, как могла, досаждала Эве. Их отец комментировал это так: «Оля хотела бы быть единственной, поэтому младшие сестры для нее конкурентки на чувства родителей». «А может, этих чувств слишком мало», – подумала я, но не сказала об этом вслух, поскольку никто не давал мне права вмешиваться в дела чужой семьи. Из Белостока поступали в Брвинов тревожные сигналы. Ика не справлялась с дочерьми. Две старшие вели непрерывную войну, младшую, к счастью, они не трогали.

Постоянно раздавались телефонные звонки.

– Оля пнула Эву в живот!

– Оля прищемила Эве палец дверью!

– Они обе упали с лестницы. И одной, и второй пришлось накладывать швы.

Ежи совершенно явно оказывал предпочтение самой старшей и объяснял это тем, что ее единственную из своих детей он кормил, пеленал, когда она была еще совсем маленькой, с локоток.

Детство двух других он, по сути, прозевал, потому что сначала, получив стипендию, пять лет учился в Германии, потом на два года исчез из дому, а теперь его снова с ними не было. По всей видимости, наиболее обделенной была средняя, потому что любимицей Ежи была Оля, а мать в свою очередь выделяла самую младшую, Касю. Я очень полюбила Эву, ей единственной из всех троих была свойственна врожденная деликатность, она держалась в тени. Я заметила эту разницу в Карвенских Болотах. Оля оставляла разворошенную постель, кровать Эвы всегда была заправлена и прикрыта покрывалом. Меня очень растрогало, когда после ее отъезда я обнаружила аккуратно сложенное полотенце.

Старшая сестра нападала на Эву только за то, что та вообще есть. А может, завидовала ее бесспорной красоте? Вполне вероятно. Мне удалось уговорить ее не заворачиваться в сауне в полотенце, дать коже подышать. И я увидела уже не девочку, а женщину.

Ежи, который считал себя хорошим психологом, утверждал, что увлеченность Эвы верховой ездой вполне обоснованна. «Вы меня не любите, поэтому я люблю лошадей!» Уже подростком она вытянула из него всю душу, упрашивая, чтобы он купил ей лошадь, и как-то раз, зачитавшись газетой, он ей даже пообещал. Правда, потом не знал, как из этого выпутаться.
Уже с самого начала отношения между ним и старшей дочерью показались мне странными. Они вели друг с другом игру с эротическим подтекстом, чего они сами до конца, наверное, не сознавали. По мнению психологов, это вполне нормальная вещь между отцом и дочерью. Они могли часами лежать голова к голове, держась за руки. Между мной и его дочерью возникло своего рода соперничество, кто из нас первой займет место рядом с ним на диване. И их разговоры… «У меня очень сильно выпячивается попка», – говорит Оля. «Некоторым это нравится», – отвечает Ежи.

Однажды мы ехали с Ежи в Карвенские болота, когда она позвонила.

– Пап, у меня для тебя есть news , – сообщает она, – я выхожу замуж. На Пасху.

– А мама об этом знает? – В голосе Ежи, кроме удивления, заметна растерянность.

– Знает, она уже дала согласие. – И вдруг Оля прыскает со смеху: – Сегодня первое апреля!

У Ежи было глупое выражение лица. Не знаю, смог бы он определить свое отношение к Оле. Его любовь к ней имела множество оттенков, несомненно, отношения между ними были как у отца и дочери, но взаимная ревность, необходимость исключительности в любви больше напоминала отношения между женщиной и мужчиной.

Ежи утверждал, что как это ни парадоксально, но его отсутствие может положительно отразиться на отношениях с дочерьми. У их матери теперь не было возможности настраивать девочек против него и, как он без устали повторял, «разрушать отцовский авторитет».

Какая-то доля правды, по-видимому, в этом была: когда он привез самую младшую в Карвенские болота, я убедилась, насколько она распущенна. Была тогда с нами на море Габи, и однажды мы все вместе поехали на экскурсию на Мазуры. День был жаркий, с утра светило солнце, мы взяли напрокат лодку. Мы сидели втроем на скамеечке, а Ежи греб. Вдруг лодка зацепилась за какую-то корягу, и он, пытаясь нас высвободить, сломал весло.

И тут девочка вскочила на ноги и закричала:

– Ты ничего не умеешь! И вообще ты лентяй!

Ежи посмотрел на меня многозначительно:

– Сама видишь!

Я думаю, что семью раздражала его неуклюжесть в повседневной жизни. Как-то раз в Карвенских Болотах он пошел нарубить дров для камина и всадил топор себе в ногу, но не захотел ехать в травмпункт, поэтому я перевязывала ему рану, с трудом пряча улыбку. Именно в этой его неуклюжести было для меня некоторое обаяние, хотя, согласна, порой она могла раздражать.

Дочери Ежи не хотели приезжать на море, к отцу, предпочитали путешествия в жаркие страны. Их к этому приучили родители. Ежи, желая поддерживать связь с детьми, ездил с ними, а я сидела в Карвенских Болотах. В конце концов он уговорил меня продать там дом.

Это не спасло наш союз. Мои отношения с его дочерьми тоже не потеплели, ну, может, мне удалось немного подружиться с Эвой, но в ее головке прочно засела мысль, что отец ушел из-за меня от ее матери. А смышленая Оля, когда поняла, что любой бунт ни к чему не приведет, стала чрезвычайно приветлива. Обрадованный отец сообщил мне: «Оля сказала: „Я знаю, Нина меня не любит, но я уже привыкла, что вы вместе“». После такого заявления я стала с большей сердечностью о ней думать.

Потом она начала учиться в институте в Германии, мы редко виделись, а наш союз с Ежи дал первые трещины. Она мгновенно это почувствовала, во время ссоры он передал мне ее слова: «Я пыталась полюбить Нину, но у меня не вышло». Я подумала, что это школа ее отца, и вспомнился мне один разговор в Брвинове, когда дом еще принадлежал мне. Вышла из строя находившаяся в подвале и давно отслужившая свое газовая плита. Пришедший по вызову мастер отговаривал нас ее ремонтировать:

– Купите новую, только выиграете на этом.

– Надо будет подумать, – сказал Ежи. – Я позвоню Ике. Она консультирует фирму, поставляющую такое оборудование, может, удастся получить скидку.

– И ты скажешь, что это плита для нас? – спросила я.

– Скажу, что это плита для меня, – заявил он и тут же добавил: – Ты даже не думай, что она захотела бы что-либо сделать для тебя.

Я подумала тогда, что это не я от нее уходила и возвращалась, это не я притащила ее с детьми в Германию, чтобы потом выставить обратно, в конце концов, это не я считала ее причиной всяческих своих неудач.

Я знала Ику только по фотографии, а ведь она относилась к тем людям, кто надолго вошел в мои мысли. Она была спутницей Ежи в молодости, они обменялись обручальными кольцами в присутствии священника, она родила ему троих детей. Какой она была на самом деле, я не узнаю никогда. Мое знакомство с ней основывалось только на рассказах Ежи и его хорошей знакомой, кажется одноклассницы, которая в первое лето навестила нас в Карвенских Болотах. Она сказала тогда: «Я в общем-то ничуть не удивилась, что Юрек [69] не смог долго выдержать с Икой. Она жуткая неряха. Такой грязи и беспорядка, как у них, я не видела нигде, хотя, как педиатру, мне приходилось бывать в разных домах, часто очень бедных… Ика при мне подмывала ребенку попку прямо в посудной мойке, над тарелками. Мне стало плохо, когда я это увидела…» Возможно, из-за отсутствия чистоплотности жена Ежи, отключая в Карвенских Болотах холодильник, оставила в нем открытую банку с мясными консервами и большой кусок ливерной колбасы. Когда через месяц я открыла холодильник, то почувствовала ужасный запах. У меня мелькнула мысль, что Ика могла сделать это намеренно, потому что, принимая вместе с младшей дочерью приглашение погостить на приморской даче, она не могла простить мне, что я украла у нее мужа. Но действительно ли я его у нее украла? Был ли он когда-нибудь ее?

Моя сестра Зося, которая всегда должна расставить все точки над «i», разразилась в связи с этим длинной тирадой:

– Не рассчитывай, что у него наконец проснется совесть и он захочет исправить то зло, которое вам причинил. Ему не в чем себя упрекнуть. Он считает, что все, что у вас забрал, он справедливо заслужил. Не только дом, деньги, но и все силы, которые ты положила на него, ведь ты его любила, почти обожала. Он наверняка думает, что и так мало получил, мог бы ведь у тебя забрать еще и квартиру, то есть последнее, что у тебя есть, из материальных вещей. Возможно, этим бы и кончилось, если бы не твои дочери.

– Ну уж вряд ли, – ответила я тихо.

– Увы, именно так. – Зося была неумолима. – Знаешь, есть такое определение «священное чудовище»? Это твой Ежи. Священное чудовище знает только одно местоимение: я, для меня, обо мне . Никто, кроме него самого, его не интересует. Даже если он думает, что кого-то любит, то по-настоящему он любит только себя. Не жалей о том, что было. Ты ни секунду не была им любима, ты была ему только нужна.

Ежи завладевал людьми, предметами – всем, что оказывалось под рукой. Он должен был все иметь. И имел. Все больше и больше. Неважно, какой ценой. Цена не играла роли, ведь платили другие.

Через несколько месяцев после того, как мы расстались, он позвонил:

– Я не знаю, следовало ли мне… но умирает моя мама…

Мы только раз с ней встречались на нейтральной территории, в Казимеже.

– Вы помогли Ежику, – сказала она, – я вам очень благодарна.

Законную невестку она не выносила. Ее телефонные разговоры с сыном состояли в перечислении того, в чем та провинилась. Ежи получал еженедельные отчеты о том, что Ика сделала, а чего не сделала, и все это было в высшей степени предосудительно. Оказавшись невольным свидетелем этих бесед, я удивлялась, как им это не надоедает. Ежи потом пересказывал мне, что мать думает о его жене. Было в этом столько ненависти, что я начинала вставать на сторону Ики, хотя она наверняка не желала бы этого.

Теперь мать Ежи умирала.

– Будь с ней до конца, – посоветовала я ему, – чтобы позже ни о чем не жалеть.

Неделю спустя мы с Габи в супермаркете выбирали краску и клей для квартиры на улице Фрета. Я плелась за ней с таким видом, будто мне безразличен как цвет стен, так и паркет в комнатах. Дуб или ясень – что за разница?

И тут зазвонил мобильник.
– Мама умерла у меня на руках, – услышала я, и на меня опустилась черная туча.
Выйдя от сестры, я бродила по улицам, словно боялась вернуться домой. Мне вспомнилась сцена на Шри-Ланке, которая надолго засела в моем сознании. Мы посещали с Ежи слоновий приют, в котором, в частности, находились слонята, брошенные своими матерями. У входа в приют стоял старик с протянутой рукой – он ждал подаяния от туристов. По-видимому, у него была какая-то кожная болезнь, потому что тело его походило на дерево, с которого кусками сходит кора. Так именно линяет платан. Ежи начал фотографировать беднягу со всех сторон, точно он и вправду не был человеком. Больной со смущенной улыбкой поворачивался и так и сяк, чтобы помочь Ежи выбрать лучший ракурс. Я вдруг вырвала у него фотоаппарат, а старику всунула в руку пару свернутых трубочкой банкнот.

– Ты чего такая нервная? – сказал Ежи обиженным тоном. – Мы же на отдыхе и никуда не спешим!

Он ничего не понял или только сделал вид, что не понимает, потому что ему так было удобно.

Может, я тоже была для него кем-то вроде этого шри-ланкийского нищего, только мой изъян не был заметен невооруженным глазом. Ежи, как сообразительный наблюдатель, сразу же его обнаружил и включил меня в свою коллекцию чудаков. Он так легко крутил моей жизнью то в одну, то в другую сторону, чему способствовали моя безответственность и чрезмерная щедрость, которая вызывала нарекания ближайшего окружения.

Может, Зося была права? Может, он никогда меня не любил, даже в первый год, когда казалось, что мы ни минуты не в силах выдержать друг без друга?

Мы возвращались из Карвенских Болот на двух машинах, одну вел он, с ним ехали его дочери, а вторую, в которой сидела Габи, – я.

Погода была мерзкая, темно, начался дождь. Он часто звонил мне на сотовый:

– Где вы, мышки? Будьте осторожны – скользко.

А потом был привал в пути на одной из бензозаправок. Мы с Ежи бросились друг к другу в объятия, как будто бы не виделись по крайней мере полгода.

Габи смеялась:

– Ну, просто Ромео и Джульетта!

Он тогда притворялся или только думал, что любит меня? А может, он все-таки по-настоящему любил меня?

Он уже точно не любил меня, когда я позвонила ему после переезда к дочери. Ежи продолжал жить в Брвинове, вернее, приезжал туда только на ночь.

– Позволь мне вернуться домой и к тебе, – попросила я.

– Ты разве не знаешь, – ответил он на это, – что дважды не входят в одну и ту же реку? И в дом, из которого ушли…

– В этом доме не хватало любви, так мне казалось, но мне плохо, я очень скучаю по тебе… Наверное, я не смогу без тебя жить.

Я говорила это, отдавая себе отчет в том, насколько я перед ним выворачиваю душу, унижаюсь даже, но у меня не было сил бороться с собой, со своей слабостью.

И тогда Ежи сказал нечто такое:

–  Porta semper aperta est! [70]

Но по тону его голоса я поняла, что он меня не приглашает.
Потом я узнала, что так обычно говорят самоубийцам, и подумала, что ничего более жестокого нельзя сказать другому человеку.
Два месяца назад – как это недавно и одновременно как давно – приехал из Лондона Пётрусь. Когда он появился в дверях, я едва узнала его, так он вырос и возмужал. Не знаю, растут ли еще в его возрасте. Может, я просто забыла, как он выглядит. В моей памяти сохранился образ маленького мальчика, потому что тогда мы изо дня в день были вместе.

Здороваясь, он почти поднял меня вверх, что неудивительно при его росте метр девяносто – это и довольно странно, если знать, как выглядит его мать.

– Ну что там, Нина? – сказал он, слегка сощурив глаза, совсем как комиссар. Наверное, отсюда и моя симпатия к Зацепке. – Ты вроде бы все плачешь по своему Юреку?

– Прекрати, – одернула его Лилька.

– Мам, ведь полезнее смеяться, чем плакать, ты всегда так говорила.

Вместе с Лилькой они решили, что мы поедем всей семьей на море.

– А куда вы хотите ехать? – спросила я.

– Я забронировала два номера… Отгадайте – где? – Моя дочь сделала таинственное лицо.

– Не знаю, не буду гадать, сама скажи.

– В замке в Кроковой! – услышала я.

Это был удар, будто Лилька вызвала призрака из прошлого. Мюнхен, визит в дом престарелых и беседа с Элизой фон Сааров. Ну и он, Ежи. Именно тогда начиналась наша любовь, и это было как обновление всего внутри и снаружи меня, мир менялся, молодел, веселел. Сейчас я должна чувствовать себя как в трауре.

Я очень не хотела ехать туда, но не хотела также обижать своих детей. В конце концов я согласилась. Габи немного упиралась: ей было жаль оставлять своего нового пациента, Войтека, который выбрал ее своим наставником и, когда ее не было рядом, впадал в состояние, близкое к летаргии.

– Да ладно, Габи, – уговаривал ее мой внук, – пусть твой Войтусь немножко подремлет, а ты вернешься и разбудишь его. Вот будет ему сюрприз.

– Гапа, – вторила ему мать, – если уж ехать всем, то всем.

Мы поехали на машине Пётруся – она была самая удобная и оборудована компьютерным навигатором, который показывал нам прямой путь к месту назначения.

«Но где это место? – думала я. – Для меня его уже нет нигде».

Пётрусь крутил приемник, и на секунду я услышала голос Эдиты Бартосевич. Очень коротко – мой внук, по-видимому, не был ее поклонником, – но и этого было достаточно, чтобы всплыли воспоминания.

Не надо было мне туда ехать. Это была ошибка. Не следует возвращаться в места, где ты был счастлив. Но мои мрачные прогнозы не оправдались. Может быть, потому, что не все было таким, как я запомнила. В мои времена с Ежи замок лежал в развалинах, поэтому мы не могли в нем остановиться, и это место не было зачумленным.

У меня была отдельная комната, рядом, через стенку, разместились Лилька и Габи, Пётрусь поселился на другом конце коридора.

Вечером мы спустились на ужин при свечах в главный зал. Именно это помещение я увековечила в своей книге, потому что, когда я ее писала, пресса сообщила о сенсационной находке: при восстановлении замка были обнаружены под слоем штукатурки росписи шестнадцатого века.

Пётрусь немного паясничал, рассказывал о своих друзьях, о работе на телевидении. В какой-то момент он начал пародировать Лилькиного приятеля Джона. Вначале я не сообразила, кто это, но потом догадалась по выражению ее лица.

– И предупреждаю, если вы хотите задать ему какой-нибудь вопрос, то ответа ждите не раньше следующего дня! – закончил внук.

Утром мы пошли с Пётрусем гулять. Только вдвоем. Он меня вытащил.

– Пойдем, Нина, – настаивал он, – разомнешь старые кости, не будут так скрипеть!

Я спросила его, что он думает о Джоне, которого Габи видела один раз, а я ни разу.

– Как тебе сказать… – начал он. – Приличный парень, но, знаешь, немного такой… в общем, англичанин.

– Да, он – англичанин, это, наверное, не вменяется в вину? – заметила я. – А кроме того, существует нечто такое, как английский юмор, который я обожаю.

– Конечно, – согласился со мной Пётрек, – но Джон, он не по юмору, а по английским банкам.

– Ты считаешь, у них это серьезно? Они будут вместе?

– Трудно сказать, но, судя по тебе, мама тоже нарвется на какого-нибудь болвана, и она сорвется с катушек, но ты не беспокойся, я присмотрю за ее имуществом.

С ним невозможно было говорить без этих его шуточек.

Мы шли по песчаному берегу, неся обувь в руках. Внезапно мой внук остановился:

– Здесь текла речка, которая впадала в море?

– У тебя хорошая память, – улыбнулась я. – За дюной была сторожевая вышка, и солдаты держали там лодки. Утром, чтобы выплыть, они прорывали русло речушки, а ночью волны обратно наносили песок. Теперь пограничники отсюда ушли, и море взяло свое.

Пётрек кивнул.

– А помнишь, как ты переносила меня на спине? У меня упало ведерко, ты хотела его подхватить, и мы оба с тобой искупались.

– Конечно помню, я сняла с тебя штанишки, и ты всю дорогу сверкал голой попкой!

– Если я не ошибаюсь, ты тоже.

– Ошибаешься, дружок, с меня текла вода до самого дома, как с утопленницы.

Минуту мы шли в молчании.

– Я очень тогда любила тебя, когда ты был такой маленький, – заговорила я. – Когда мне грустно, я вызываю в памяти образ того мальчика, которого я веду за руку. Наверное, я тебе отдала все, что не могла отдать дочерям: к сожалению, у меня было для них мало времени.

– Ты любила их, и они знают об этом. – Пётрусь на секунду замолк. – Я тоже любил вас поровну, трех своих мам: тебя, Лилю и Габи.

Но это был еще не конец наших переживаний во время этой прогулки, в какой-то момент мы дошли до выхода с пляжа, ведшего к моему прежнему дому. И почти одновременно остановились.

Пётр посмотрел на меня вопросительно:

– Берем быка за рога?

– Не знаю, – ответила я нерешительно, – боюсь, что у меня разорвется сердце.

– Я подстрахую.

Я колебалась.

– Березки, должно быть, сильно выросли, – сказала я, чувствуя, как на глаза навертываются слезы. Но это и хорошо, потому что я не умела плакать.

Мой внук положил мне руку на плечо и крепко прижал к себе.

– Пошли! – скомандовал он.

И так, обнявшись, мы шли, пока не добрели до самого нашего дома, который уже давно перестал быть нашим и теперь служил чужим людям. Березки, посаженные моими руками, превратились в большие деревья. Мой канадский поставщик не обманул: эта порода росла в два раза быстрее. Я смотрела на их кроны, на высокие стволы, покрытые белой корой, кое-где испещренные серыми пятнами, и на миг ощутила что-то сродни гордости и настоящему счастью.

В Варшаву мы вернулись через пять дней. Пётр и Лилька уехали в Лондон, откуда моя дочь вернулась в начале сентября. Она теперь так и курсировала туда-обратно: половину недели там, половину здесь.
А потом были этот страшный вечер и ночь. Утром я явилась в полицию.
Вскрытие в определенной степени подтвердило предположение комиссара, что в Ежи Барана стреляла женщина. Указывало на это как небольшое расстояние – приблизительно три метра – до жертвы в момент произведения выстрелов, что, пожалуй, исключало участие в убийстве мужчины, так и баллистическая экспертиза. Траектория пуль свидетельствовала о том, что стрелял человек, который был значительно ниже жертвы. А ведь погибший не был чересчур высоким, его рост был сто восемьдесят три сантиметра. Если отнять минимум пятнадцать сантиметров, это дало бы сто шестьдесят восемь. Именно таким был рост всех трех женщин Сворович: матери и дочерей!

Возможно, это были ошибочные расчеты и все является лишь стечением обстоятельств, однако что-то говорило комиссару, что он на правильном пути. К сожалению, после прочтения дневника Нины С. у него сложилось личностное отношение к ней и к ее дочерям, что могло иметь пагубные последствия для расследования, которое он вел. Если уж быть до конца честным, ему надлежало немедленно отказаться от ведения дела и передать расследование убийства Ежи Барана кому-то другому, но он знал, что этого не сделает.
Комиссар внимательно прочитал протокол:

...

Ежи Богдан Баран, род. 4.03.1958 в Белостоке, ум. 5.09.2008 в Варшаве.

Предполагаемое время смерти – с двадцати до двадцати двух часов.

Труп мужского пола, правильного, плотного телосложения, волосяной покров мужского типа.

Трупные пятна на коже левой части тела и левой нижней конечности не исчезают при нажатии.

Подтверждено наличие rigor mortis [71] .

И далее:

...

Огнестрельные раны левого бедра и паха, брюшной полости: левое подреберье, область пупка с левой стороны и грудной клетки. Огнестрельная рана сердца, правого желудочка, входное отверстие рядом с грудной костью на уровне четвертого межреберья.

«Каждая из этих ран могла быть смертельной, – подумал Зацепка, – но решающей стала пуля, поразившая Ежи Барана прямо в сердце».

Если бы Нина С. не взяла вину на себя, комиссар не стал бы с самого начала серьезно рассматривать ее кандидатуру. По его мнению, она не была убийцей. Он бы внимательно присмотрелся к другой женщине, жене убитого, Веронике Баран. Судя по тому, что он о ней уже узнал, она была патологически не способна проявлять чувства, замкнута в себе, черства. Она умела неплохо соображать, что выгоднее всего в данный момент, и, вероятно, ей было на руку убрать с этого света Ежи Барана, поскольку он полгода назад подал на развод. Правда, первое слушание дела пока еще не состоялось, но, зная обоих супругов, можно было утверждать, что шансов, что они помирятся, было мало, потому что коль скоро пан юрисконсульт потратил на что-то деньги, то они должны были вернуться к нему, притом с лихвой. Ну может быть, и он в конце концов просчитался, недооценив своей жены и ее привязанности к материальным ценностям. Несмотря на то что у нее было алиби, комиссар решил не вычеркивать ее из списка подозреваемых. Она ведь могла лично не убивать неверного мужа, а поручить это третьему лицу, необязательно профессионалу. Впрочем, Вероника Баран действовала обычно с исключительной точностью, и комиссар был уверен, что если бы она стреляла, то хватило бы одного патрона.

Она была вызвана на допрос. Комиссар рассматривал ее через стекло, сам оставаясь невидимым. Он подумал, что по ее лицу ничего невозможно прочитать. Это было лицо-маска. Жена погибшего отвечала на вопросы не сразу, поразмыслив какое-то время, короткими фразами. Во время совершения убийства она находилась в Белостоке, это могли подтвердить свидетели. Она была на аэробике, а потом с несколькими знакомыми женщинами отправилась в паб, который покинула около полуночи. Ежи Баран тогда уже был мертв. Однако ей было несвойственно сидеть в таких местах. Обычно после аэробики Вероника спешила домой, где ее ждала младшая дочь. Говорили, что они едва ли не с пеленок были неразлучны, кроме их самих, им никто не был нужен. По-видимому, этот ребенок был зачем-то нужен жене Ежи. Она даже призналась в этом в редкий для нее момент искренности: «Только с Касей я поняла, что такое материнство». Вполне вероятно, ведь тогда, на Сицилии, падая с норовистого коня из бронзы, она не выпустила из объятий своего младшего ребенка.

В конце разговора с комиссаром Вероника спросила, когда можно будет приехать за трупом в морг судебно-медицинской экспертизы.

– Я и мои дочери хотели бы забрать тело и похоронить в семейной могиле, – сказала она тем же тоном, каким давала показания. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

Комиссара поразило то, каким образом она выразилась о своем муже. Для нее он уже был лишь телом. Ему в голову неожиданно пришла мысль, что Ежи Баран при жизни тоже был телом, только для другой женщины и совершенно в ином смысле.

В дверях комиссариата появилась дочь Нины С., но не та, которую комиссар Зацепка ожидал.

– Мы вызвали вашу сестру, – сказал он довольно резко. – Что это за игра в кошки-мышки?

– Я и есть та сестра, – улыбнулась молодожавая женщина.

– Паспорт, пожалуйста!

Она порылась в сумочке. Сомнений быть не могло, на фотографии была та же самая женщина, что стояла сейчас перед ним.

– Мы – близнецы, – объяснила она.

– И правда, вылетело у меня из головы, – сказал комиссар, смутившись; настолько по-разному он воспринимал обеих сестер, что подсознательно наделил их разной внешностью.

Но, присмотревшись внимательнее, он убедился, что только на первый взгляд они были идентичны. У женщины, сидевшей с противоположной стороны письменного стола, было что-то такое в лице, что притягивало взгляд. Улыбка? Глаза – умные, внимательные? Ее лицо было живым. Другую дочь Нины С. он не назвал бы красивой или интересной, в этой же, безусловно, было что-то привлекательное, интригующее. Ему вспомнилось ее прозвище – Высокие Каблуки, и он непроизвольно взглянул на ее ноги. Она была на шпильках.

Она как раз положила ногу на ногу и достала из сумочки сигареты.

– Здесь нельзя курить! – бросил он.

– Жаль, мне было бы легче… Начну с того, что это не моя мама должна находиться под арестом, а юрисконсульт Ежи Баран.

– Это уже, пожалуй, невозможно.

– Знаю, и очень об этом сожалею.

– Что он мертв или что нельзя его арестовать?

Она не ответила.

– Я надеялась, что сумею выиграть дело в суде, но, к сожалению, мне это не удалось.

Зацепка не сумел сдержать улыбки:

– Вам не кажется, что лишение жизни – самое плохое из всех возможных наказаний?
– Для меня было важно наказать его не так. Этот человек использовал все юридические уловки, чтобы исказить правду. Адвокат Бжеский, который вел наше дело, предостерегал нас, что в суде учитываются факты, а не чувства. Я считаю это большой ошибкой. Чувства должны учитываться наравне с фактами, потому что иногда они могут убить. Есть люди, лишенные чувств, и именно таким человеком был, по-моему, Ежи Баран…
«Чувства могут убить. – В голове комиссара включился красный сигнал. – Надо это записать».

– Насколько мне известно, вы с самого начала к нему плохо относились, – сказал он.
– Напротив, мне этот Баран даже нравился, и я радовалась, что мама кого-то себе нашла и что она счастлива.
(магнитофонная запись) Меня зовут Лилиана Сворович, мне тридцать девять лет, семейное положение: незамужняя, профессия: философ…

– Наверное, все-таки это не ваша профессия, – сказал комиссар, прерывая запись.

– Я окончила факультет философии в Оксфордском университете, я – философ, как и мой дедушка! – настаивала она на своем.

«Тоже мне – философша», – подумал он с некоторой долей ехидства.

А вслух сказал:

– Кажется, вы изучали что-то еще, и ваша работа больше связана с той сферой деятельности.

Женщина бросила на Зацепку разъяренный взгляд.

– Я только проходила переподготовку, а по образованию я – философ.

– Ну ладно, пусть будет так, – смирился он. – Можем продолжать?
– Пожалуйста, – согласилась она.
(магнитофонная запись) Этот человек, то есть Ежи Баран, источал как будто флюиды спокойствия, вызывал доверие уже одним своим внешним видом. После того как я раскрыла его настоящую сущность, меня часто преследовал один образ, я уже не помню, из фильма или из книги. Там была такая райская птица, которая пела так чудесно, что слушавшие ее люди засыпали в состоянии блаженства. И когда они уже крепко спали, из-за портьеры выходили спрятавшиеся разбойники, перерезали им горло и грабили их. Таким же разбойником был для меня Ежи Баран, и, хотя об умерших следует говорить хорошо или ничего, этот человек – даже мертвый – вызывает во мне самые неприятные чувства. Он разрушает нашу семью даже после смерти. Мама второй раз оказывается в тюрьме, но ее первое заключение было связано с благородной идеей, а это второе…

Комиссар резким движением выключил магнитофон.

– Извините, – сказал он, – это допрос, поэтому прошу вас не произносить здесь речей, а излагать известные вам факты, которые связаны с делом вашей матери.

Молодая жещина была заметно уязвлена:
– Я и не собиралась произносить речей, я намерена показать, кем на самом деле был Ежи Баран.
(магнитофонная запись) Может, начну с начала, с того дня, когда произошла наша первая встреча… Баран приехал с мамой в Лондон. Я немного нервничала, понимая, что мама хочет показать мне своего мужчину, а сестра, явно враждебно к нему настроенная, постоянно пыталась выставить его в невыгодном свете. По ее мнению, мама привезла из Германии картофелину и убеждала всех, что это по крайней мере яйцо Фаберже. Баран яйцом Фаберже точно не был, но не был также и картофелиной. Я получала удовольствие от бесед с ним, он был человеком широких взглядов, прекрасно образованным. Тот вечер, который я с ними обоими провела, запомнился мне как действительно интересный. Кроме того, я видела, как сильно рядом с ним изменилась мама, она будто бы сбросила пятнадцать лет… У нее всегда была какая-то грусть в глазах. С Ежи Бараном эта грусть исчезла. Когда мы на минуту остались одни, она шепнула: «У меня теперь есть то, чего мне не хватало всю жизнь, – чувство защищенности».

Лилиана Сворович машинально достала из сумочки сигареты. – Хорошо, можете закурить, если вам так легче, – разрешил комиссар и подумал: «Надо записать: она всегда делает по-своему! Как тогда, в восьмидесятом году… Если это она… Хотя та девочка была худенькая, выглядела на семь-восемь лет…» Но сейчас тоже никто бы не подумал, что сидящей перед ним женщине под сорок.

(магнитофонная запись)

Ежи Баран опутал нашу семью сетью своих обманов, полуправд и плутовства, и должна признаться, делал он это мастерски! Когда год назад мы пришли к нему с ультиматумом, он сказал мне и моей сестре: «Жду вызова в суд». Мы решили, что именно так и будет, вернее, я так решила. Мама была от этого отстранена, она, как растерянный ребенок, полностью подчинялась моей воле, а сестра живет в каком-то нереальном мире и считает, что все люди хорошие по своей сути, нужно только дать им шанс. Нет, Барану она такого шанса не давала, и это следует расценивать как исключение из правил.

Моя тетка, старшая мамина сестра, всегда утверждала, что мама по натуре борец, но только я знала, насколько она слаба. И какой чувствует себя усталой. Появление рядом с ней мужчины я восприняла с облегчением и искренней радостью. Можно сказать, что я предоставила Ежи Барану кредит доверия. Когда-то я ему, впрочем, об этом сказала – так, как бы в шутку. А он на это:

«А что ты будешь делать, если я обману твои надежды?»

«Только бы ты не обманул маму», – ответила я.

«А если я и ее обману?»

«Тогда я тебя убью».

Он рассмеялся, но мне показалось, как-то неискренне.

Как-то раз пан Б. сказал о себе нечто правдивое. Они были тогда с мамой у меня в Лондоне. Мама на секунду вышла из комнаты, а он взял с блюда сливу: «Посмотри, я как этот фрукт: снаружи мягкий, но внутри у меня твердая косточка… Моя жена в конце концов в этом убедилась».
А моей маме еще только предстояло убедиться…
Да, я живу в Англии, но это не значит, что я удаляюсь от семьи. Мама, сестра и мой сын постоянно присутствуют в моих мыслях и в моей жизни. Я чувствую себя ответственной за них. Знаю, что, поскольку нет мужчины, я должна стать их защитником. Пётр еще очень инфантильный, а кроме того, это творческая натура, которая витает в облаках…

Я решила объявить войну пану Б. Сначала, правда, мне пришлось убедить в этом маму.

«Мы никогда его не обыграем, – сказала она. – Суды – его стихия, не наша. Мы там пропадем».

«Ты хочешь ему отдать все без борьбы? Нажитое за свою жизнь? Дом? Он этого не заслужил», – настаивала я.

Мама посмотрела мне в глаза:

«У тебя есть силы?»

«Да», – ответила я, не колеблясь.

«Ну, будь что будет!»

На следующий день я договорилась с адвокатом. Кто-то его маме порекомендовал. Он выглядел так, как и положено выглядеть настоящему адвокату: высокий, с легкой сединой, в очках. Его звали Ян Еремий Бжеский, принимал он в адвокатской конторе на площади Спасителя.

К сожалению, он нас ничем не порадовал, я говорю «нас», потому что на эту встречу я взяла с собой сестру. Она больше могла рассказать о действиях пана юрисконсульта. Сестра уже давно, впрочем, подавала тревожные сигналы, которыми я, к сожалению, пренебрегала. Я считала, что она настроена против маминого партнера и ей все в нем не нравится, а больше всего то, что он вообще есть.
Выслушав нас, адвокат Бжеский сказал: «Милые дамы, в польском праве такое понятие, как „конкубинат“, то есть внебрачное сожительство, не существует, произвести честный расчет между многолетними партнерами поэтому невозможно. Суд будет рассматривать стороны как двух чужих друг другу людей… в лучшем случае определит как гражданское партнерство».

«Значит, было бы проще, если бы мелкий воришка вломился в дом и украл у мамы кошелек?! – возмутилась я. – Она, к сожалению, сама открыла дверь вору».

Адвокат Бжеский улыбнулся на это, но мне было не до смеха, во мне аж все клокотало.

Я испытывала гнев, обиду и чувство гадливости к человеку, из-за которого мы здесь оказались.

«Этот мужчина хитростью забрал у нас дом, а этот дом построил еще до войны наш дедушка!»

«Пани Сворович добровольно его лишилась», – заметил адвокат.

«Это была дарственная на короткий срок, только на время получения кредита».

«Это вы так считаете».

«Именно так и было!»

«Этого мы не в состоянии доказать», – объяснил адвокат.

«А можем ли мы вообще доказать что-либо?»

Оказывается, в польском праве есть такое понятие, как «нечестное обогащение». Если бы мы были уверены в том, что Баран пользовался мамиными деньгами, не имея собственных доходов, мы могли бы потребовать возмещения понесенных убытков.

«Он пришел с одним чемоданом, а теперь у него дом и куча денег нашей мамы под матрасом», – сказала я.

«Вначале он все говорил, что мама дала ему удочку, а он поймает рыбу, – вмешалась моя сестра, – потом уже об этом забыл. А по-моему, он взял не только удочку, но и рыбу!»

Эта вспышка злости сестры меня поразила: она никогда не говорила так много и с такой ненавистью. Габи – ведь сама доброта, мы с мамой называли ее даже нашим «мужественным опекуном», используя определение Котарбинского [72] , потому что если надо было, чтобы кто-то перевел через дорогу старушку, то эта старушка непременно обращалась к ней, несмотря на то что вокруг было много людей. Однажды я прочитала у Ивашкевича… Вы знаете, что он был нашим соседом? Так вот он написал: «У меня тот род интереса к каждому человеку, искреннего интереса, который вызывает благодарность. В моем отношении к людям нет презрения». Это подходит к моей сестре. У нее этот же тип интереса к человеку, и уж точно она никого не презирает.

Я?

Нет, у меня, конечно, нет презрения, но есть что-то другое, я просто меньше ожидаю от людей, чем Габи.

Недавно мама в сердцах сказала:

«Давайте держаться как можно дальше от адвокатов и юрисконсультов. Это отъявленные обманщики и лицемеры. Это их профессия».

Моя сестра возразила:

«Нельзя всех смешивать в одну кучу».

А меня очень обрадовало то, что мама дает такую резкую оценку юрисконсультам, значит, урок не пропал даром, второй раз она не совершит такой ошибки. В чем состояла ее ошибка?

Она теперь считает, что не поставила своему партнеру никакого барьера, слилась с ним воедино. Когда мы уже могли об этом говорить, она призналась: «После того как мы расстались, у меня было такое чувство, будто кто-то разрезал меня пополам». Именно это меня изумляло, эта ненормальная, просто физиологическая привязанность мамы к своему партнеру. Ей необходимо было ощущать эту тушу рядом, ее присутствие действовало на нее успокаивающе. Потерей для нее стала прежде всего разлука с его телом.

Прежние мамины партнеры были довольно интересными людьми. Особенно один из них мне нравился. Однажды по дороге в Карвенские Болота мама проколола шину и съехала на обочину в надежде, что кто-нибудь ей поможет. Пан Натан остановился и – с «величайшим удовольствием», как он выразился, – поменял колесо.

Он был директором фирмы, которая скупала и отправляла во Францию виноградных улиток. Меня это ужасно забавляло, я представляла себе, как пан Натан, подвернув штанины, бродит по сырому лугу и собирает в корзину эти – впрочем, вполне милые – созданьица. А он был таким элегантным мужчиной, носил отлично скроенные костюмы и сорочки, сшитые на заказ в магазинах на Нью Бонд-стрит в Лондоне, я сразу обратила на это внимание, ну и ботинки, в которые можно было смотреться, как в зеркало. Ежи Баран, к сожалению, не придавал одежде значения, ходил в мешковатых брюках, вытянутых на коленях, а летом, что меня особенно бесило, надевал носки к сандалиям! Сестра считает, что обувь – мой конек, и мне ли не знать, сколько она может сказать о человеке.

В этот момент комиссар и свидетель Лилиана Сворович бросили взгляд на его ботинки. Он с облегчением отметил, что хоть как-то в них можно было посмотреться.

(магнитофонная запись)

Однажды на пляже сестра, которая иногда бывала остроумной, видя, как Баран в плавках заходит в море, произнесла драматическим тоном:

«Какой кошмар, наша мама влюбилась в толстую женщину!»

Но нашей маме он нравился. Она сказала даже что-то вроде того, что, когда она к нему прижимается, весь мир остается за дверью… Мы с Габи были поражены этим. Потому что мама никогда не прижималась к нам первой и даже уклонялась, когда мы к ней подбегали.

«Я вам не подушечка», – говорила она, деликатно нас отстраняя.

Уже в детстве у меня было такое ощущение, что мама нами как будто немного брезгует, нашими часто слюнявыми мордашками, нашими липкими ладошками. Может быть, поэтому во мне выработалась привычка мыть руки. Часто, очень часто. Знаю об этом. Мой бойфренд называет это неврозом.
Он англичанин. Нет, мы не живем вместе, но встречаемся, когда нам позволяют наши служебные дела. Мы оба очень занятые люди. Наше отношение друг к другу я бы охарактеризовала как lost in translation [73] …
– Вы тоже знаете этот фильм? Нет, я не потому удивляюсь… просто я думала, что у вас нет времени ходить в кино…

(магнитофонная запись)

В этой картине мало что напоминает наши отношения с Джоном, он ничем не похож на мужа Шарлотты, и, к сожалению, его нельзя также сравнить с Бобом Харрисом, то есть с Биллом Мюрреем, действительно чудесным актером, хотя бы потому, что у них слишком большая разница в возрасте… И это говорит, по-видимому, не в пользу Джона, он мне кажется слишком молодым… То есть он старше меня на три года, но мне больше нравится стареющий, утративший иллюзии актер, который за два миллиона долларов приехал в Японию на съемки рекламы виски… Нет, не миллионы, а он, пан комиссар, меня пленил… А кроме того, Софии Копполе удалось создать образ героя нашего времени. Мужчина, женщина… иначе говоря, все мы, затерявшиеся в нынешнем индустриализированном мире, как эти двое в Токио. Именно за это лента должна получить все «Оскары», не только за режиссуру… Это мой любимый фильм, я часто кручу его на DVD ночью, когда мне не спится. Герои в этом фильме тоже не могли спать, поэтому складывается полное соответствие между экраном и моей постелью… Для меня Шарлотта из фильма – это впечатлительная, не умеющая найти себя молодая женщина.
Она окончила философский факультет, как и я… Она не осознавала, с кем проводит свою жизнь, и я тоже… Если бы я встретила, как она, такого Боба Харриса… Но это, наверное, не относится к теме…
– Давайте-ка вернемся к нашим баранам, – сказал комиссар, разглядывая украдкой свидетельницу.

У этой свидетельницы было такое изменчивое лицо, на нем отражались все чувства: гнев, неуверенность, страх. Комиссар никого похожего до сих пор не встречал, а ведь по роду своей профессиональной деятельности ему приходилось сталкиваться со столькими людьми, имеющими порой довольно сложные биографии, что, если бы он захотел их описать, возникло бы многотомное произведение. Но описать эту женщину было бы трудно, не удалось это даже ее матери, писательнице. Она не сумела передать в своем дневнике чего-то неуловимого, что окружало ее дочь, тем более с этим не справился бы дилетант.
«Зачем я вообще об этом думаю?» – одернул он себя.
(магнитофонная запись)

Я решила взять дело в свои руки и выиграть войну с паном Б. Это была борьба не за имущество, речь шла о жизни моей матери. Я знала, что мое поражение будет также ее поражением… Ставка была очень высокой, пан комиссар… Я составила план действий, который мама одобрила. Собрала выписки с банковских счетов, бухгалтер провел необходимый анализ ее зачислений и его расходов. Выглядело это впечатляюще. Кроме того, я уговорила маму дать несколько интервью таблоидам, полагая, что широкая огласка может нам помочь. К сожалению, это вышло из-под контроля, чего мама мне, наверное, до сих пор не простила…

Наши тексты были, конечно, неплохие, но в этом наводнении фотографий полуобнаженных звезд, до свадьбы, после свадьбы, беременных, после родов, наконец, с младенцами на руках, ну и соответствующих комментариев трагедия моей мамы казалась мелодрамой и, по-видимому, так и воспринималась. В придачу один из наиболее популярных журналов вынес на обложку название статьи: «Потрясающее признание НИНЫ СВОРОВИЧ: из-за этого мужчины я хотела покончить с собой».
К счастью, мама не видела этого – я спрятала от нее журнал, но, вне себя от злости, позвонила главному редактору. «Ну что ж, – сказала та, – мы много потратили на фотосессию вашей мамы, пришлось как-то окупить затраты». Была то чистая подтасовка фактов, потому что в интервью мама рассказывает о серьезном ДТП, которое произошло по ее вине непосредственно перед тем, как она рассталась со своим партнером. В Брвинове, на перекрестке, она врезалась в мчавшийся на большой скорости джип, она до сих пор не понимает, как это произошло. Мама была в плохой форме, могла задуматься, ей могло стать дурно… Она попросила полицейского сообщить об аварии Ежи Барану, который был на пути в Белосток. Полицейский говорит: «По вине вашей жены произошло дорожное происшествие». А он на это: «У этой женщины есть две дочери, пусть они ею займутся…» А ведь каких-то пару лет назад, когда моя сестра задела другую машину, он немедленно приехал и помог все уладить. Конечно, он сделал это ради мамы, не ради Габи…
«А чего же вы еще ожидали?» – подумал комиссар, слегка раздраженный такой болтовней.

(магнитофонная запись)

Поучаствовать в фотосессии уговорила маму тоже я, таково было условие публикации интервью. Фотографии получились очень хорошие. К счастью, фотограф оказался настоящим мастером своего дела. Особенно на одной фотографии, в длинном вечернем платье с открытыми плечами, мама выглядела прекрасно. С этой фотосессией связан один забавный инцидент. Наряды, в которых мама снималась, были взяты напрокат в самых дорогих магазинах. Ассистенткам фотографа приходилось прятать бирки, чтобы они не были видны на фотографиях. Драгоценности тоже были настоящие, в частности золотой браслет, украшенный алмазами. Происходило все это в Желазовой Воле, в домике Шопена, организаторы сессии должны были даже получить специальное разрешение из Министерства культуры. Съемка продолжалась допоздна. Все устали, что уж говорить о маме! Переодеваясь, она забыла снять браслет. Мы заметили это только дома.

– Ну что, рванем за границу? – спросила я. – Устроим себе шикарный отпуск.
Мама посмеялась. На следующий день приехал курьер из ювелирного магазина и забрал драгоценность.
Вот видите, каковы превратности судьбы: из элегантного салона в тюрьму, – но я ее оттуда вытащу.

(магнитофонная запись)

После этих интервью в прессе появились комментарии, что, если бы мама была восемнадцатилетней девушкой, это можно было бы еще понять, но чтобы взрослая женщина до такой степени потеряла голову?

По-моему, чувства – это как болезнь: одни переносят легко, другие тяжелее, а некоторые умирают, поэтому к каждому человеку следует подходить со своей меркой. Недавно по телевизору мы с мамой смотрели репортаж о женщине, которая пережила очень похожую историю, только произошло это раньше.

Когда журналистка спросила женщину, что она принесла в жертву своей любви, она на одном дыхании перечислила: честь, индивидуальность, уверенность в себе, веру в людей, фирму, два дома, которые забрал банк… и женственность.

А в конце добавила:

«Я не была глупа, я была великодушна».

То же самое я могла бы сказать о своей маме: она была великодушна по отношению к человеку, которого любила. К сожалению, она не тому отдала свои чувства, но от этого нет лекарства.

Мы размышляли потом, чем эти две истории отличаются одна от другой. Как героиня репортажа, так и мама, они обе пытались добиться справедливости в суде. Та женщина – для того, чтобы «плохим людям не все сходило с рук». Спустя тринадцать лет ей удалось добиться условного приговора – по причине незначительного социального вреда. Суд приговорил осужденного к возврату восьмисот тысяч злотых, а поскольку сумма была не поддающейся взысканию, судебный исполнитель прекратил дело.

В чем была разница между этими историями? Внешний вид аферистов. Тот, что из телефильма, был необыкновенно хорош собой, мамин – наоборот. Но мама его все-таки выбрала, значит, мы с сестрой, должно быть, чего-то об этом мужчине не знали. Может, он был каким-то исключительным, только со стороны не видно. Я любой ценой хотела это выведать и тайком от мамы поехала в Белосток.

Несколько лет назад его знакомые гостили в Брвинове. Случайно я тоже там оказалась. Они, супруги-врачи, знали маминого партнера очень давно, со школы, и наверняка много могли бы о нем рассказать. Так вышло, что как-то раз я летела в Лондон на одном самолете с этим мужчиной, он узнал меня, а когда мы прощались в аэропорту, он протянул мне свою визитку.
Мой приезд был для них неожиданностью, но в конце концов они разговорились, особенно она. По всей видимости, это ей не давало покоя. Без их ведома я записала на диктофон наш разговор, потому что хотела его еще раз послушать, проанализировать.
(запись с пленки Лилианы Сворович)

Женщина . Первое совместное лето Юрек и ваша мама проводили в Карвенских Болотах, а я отдыхала в Ястребиной Горе, поэтому я к ним заезжала. И не переставала удивляться, что пани Нина вытворяет. У нас с мужем деньги хранятся отдельно, у меня – свой счет, у него – свой, дом в Белостоке записан на меня, по дарственной от отца, а тут ваша мама через месяц знакомства доверяет мужчине свои счета, оформляет ему кредитную карточку, он может брать сколько хочет… Я сказала мужу: «Вот увидишь, чем это закончится, Юрек с Икой обдерут ее как липку. И еще посмеются».

Я . Но они уже не были вместе.

Женщина . Я не очень-то этому верю. Они якобы расстались, но Юрек часто туда приезжал, ночевали они с Икой, скорее всего, не в одной кровати, потому что с этим у них вроде никогда не клеилось, ну и, по-видимому, они сговорились. Разных я знаю людей, получше, похуже, эти же два сапога пара, такие материалисты, что дальше некуда. У них только деньги, деньги! Ну и придумали, каким образом выудить бабки у пани Нины… Я хотела ее даже предостеречь, что-то там сказала вскользь, дескать, может, ей поубавить немного свою щедрость, а она глянула на меня так и говорит: «Это же все наше, мое и Ежи»… И это женатый мужчина, отец трех дочерей… И ведь не стыдно ему… Я тогда, в то первое лето, когда сидела с ним на веранде – мы оба курильщики, – сказала ему прямо в глаза о своем отношении к такому поведению. Он ответил: «Я не ворую у нее, она сама мне дает».
Мужчина . Чему здесь удивляться, Ежи Баран – это настоящий жиголо… вот и весь сказ…
– Вы считаете, моя запись может помочь маме?

– Проверим, нет ли каких-либо вмешательств в запись. Вы ничего потом не делали с этой кассетой, ничего не сокращали? – спросил комиссар, а сам подумал о дамах Сворович: они могли спланировать это убийство и заранее готовили себе линию защиты.
– Нет, я даже к ней не прикасалась! – ответила Лилиана поспешно.
(магнитофонная запись)

Я возвращалась из Белостока подавленная, в какой-то момент съехала с шоссе на лесную просеку, остановила машину и села на пенек.

Вполне вероятно, что супруги все заранее спланировали. Оказались в затруднительном положении: незаконченная отделка дома, долги, а тут еще избирательный блок «Солидарности» проигрывает на выборах, и было почти очевидно, что после прихода к власти левых сил в консульстве будут произведены замены. Семья Баранов вернется в Польшу – и что дальше? Ежи постоянно твердил, что не намерен оставаться на дипломатической службе, потому что это работа без будущего. Он мечтал о собственной юридической консультации, а мама могла сделать это возможным. И, посовещавшись с пани Икой, заручившись ее благословением, пан юрисконсульт отправился в завоевательный поход… Мама, к несчастью, в него влюбилась и сразу же стала легкой добычей… Все это выглядело правдоподобно. Уже беседа с бывшей начальницей Барана, генконсулом в Мюнхене, заставила меня призадуматься. Мы встретились в Варшаве, потому что ее, конечно, отозвали. Она была очень озлоблена на пана консула.

«Я догадывалась, когда он долго не возвращался, что у него фиктивный больничный, – говорила она. – Должность числилась за ним, и я никого не могла взять на это место… Я спрашивала даже у его жены, она работала у нас, у нее тоже юридическое образование, но она не знала языка, поэтому была на ставке машинистки… Я спрашивала ее, что он думает, вернется ли на работу или продолжит болеть, но она ответила: „Я не знаю, где он“».

А ведь она знала, потому что ездила в Польшу, они встречались хотя бы затем, чтобы оформить у нотариуса документ о раздельном владении имуществом. Такое мама выдвинула условие, прежде чем сделать его совладельцем своих счетов. Это, конечно, не давало ей никаких гарантий, потому что при любом раскладе Бараны продолжали оставаться мужем и женой. Если бы с ним что-нибудь случилось, за женой оставалось право на половину сумм на маминых счетах. Только вот мама по своей наивности не имела понятия об этом…

«Если бы вы меня попросили охарактеризовать консула Барана, – размышляла вслух его бывшая начальница, – я бы затруднилась дать ответ. Он, безусловно, был превосходным юристом, должна признаться, что касается профессиональных дел, то я испытывала к нему уважение».

Она была довольна, что ей удалось пригласить его в Мюнхен на таких условиях, какие не были предложены ни одному другому сотруднику. Потом она сожалела о своем решении, полагая, что номер с полугодовым больничным листом, после чего Баран сразу же уволился, был не очень fair [74] .

«У пана консула, однако, со здоровьем все было в порядке, – говорила она, – потому что, когда в Польше у него украли машину, он буквально в последний момент захотел пригнать из Германии новую. Как дипломат, он мог сделать это без пошлины. Он позвонил мне по этому вопросу в конце октября двухтысячного года, а заявление об уходе написал спустя две недели».

«И вы пошли ему навстречу с этой машиной?» – спросила я.
«Нет, это уже была исключительная наглость!»
То, что я узнавала, постепенно складывалось в логическое целое. Ежи Баран поставил себе ясную цель и шел к ней напрямик, растаптывая все и всех на своем пути. К сожалению, под ноги ему подвернулась также моя мама. Сидя на пеньке, я принялась раскачиваться взад и вперед, как подопечные моей сестры, потому что уже отдавала себе полностью отчет в том, что мама во второй раз встретила нехорошего человека.

– А первый? – спросил комиссар, глядя, как она прикуривает очередную сигарету.

В комнате стоял дым, несмотря на открытое окно, а он, как некурящий, очень плохо это переносил.

Лилиана Сворович колебалась.
– Я прошу вас ничего не скрывать! Здесь решается судьба вашей семьи!
(магнитофонная запись)

Мне было тогда девять лет. Что-то меня разбудило в середине ночи, и я босиком вышла в коридор. Я увидела полоску света под дверью ванной комнаты.
Мама стояла обнаженная, у нее было опухшее лицо, она не могла открыть один глаз, а на полу лежала ее одежда с пятнами крови. Я хотела к ней подойти, она остановила меня жестом. Мы никогда это не обсуждали, но у меня появилось что-то вроде чувства вины, что я не сумела ее защитить, что я ее подвела.
Итак, у него было подтверждение своих предположений!

– Вы сказали тогда: «Тебя кто-то обидел, мамочка». Или это был вопрос?

– Откуда вы знаете? – спросила она.

– Я читал дневник вашей мамы.

Лилиана Сворович даже подскочила.

– Я вижу, вам свойственно лезть в ботинках в чужую жизнь, – сказала она резко.

– Поверьте мне, я это делаю не ради удовольствия. У меня такая работа. Может, продолжим?

– Нет! Я устала, а кроме того, не знаю, захочу ли я еще говорить с человеком, который любит порыться в чужом грязном белье.

Комиссар Зацепка покраснел:

– Вы хотите меня оскорбить?

– Да, можете это так понимать.

«Будет тяжело, – подумал он. И еще подумал: – Она – мой Раскольников».

Он пришел к этому убеждению, когда она рассказала ему о ночной сцене в ванной. Нина С. не хотела признаваться, которая из ее дочерей очутилась там, потому что так же, как он, понимала, что это может повлиять на дальнейшее расследование. Той ночью мать и дочь заключили негласный союз. Он был в этом так же уверен, как в том, что его зовут Анджей Зацепка. В этой ситуации все равно, кто из них стрелял, они были как соединяющиеся между собой сосуды. Поскольку мать сама явилась в полицейский участок, это значило, что Барана убила ее дочь. Теперь следовало только умело все разыграть и добиться от нее признания, где находится оружие!

– Хорошо, тогда закончим на сегодня, но приглашаю вас завтра к девяти, – сказал он спокойно.

Лилиана взглянула ему прямо в лицо:

– А если я не приду?

– Придешь, – сказал он, – потому что больше себя ты любишь свою мать.

В ее глазах он заметил слезы, вдруг из надменного бойца она вновь превратилась в испуганную девятилетнюю девочку.

И тогда комиссар Зацепка сделал нечто такое, чего никак не ожидал от себя: он подошел и крепко ее обнял.

– Все будет хорошо, – сказал он тихо, хотя знал, что уже ничего не будет хорошо.
Он не мог ее защитить, потому что они встретились слишком поздно.
У комиссара Зацепки была тяжелая ночь. Ему попалось самое трудное дело в жизни, и вдобавок, вопреки всякой логике, он боялся его развязки. У него в руках уже были все недостающие звенья, но все в нем протестовало против того, чтобы их соединить.

Зацепка вспомнил шутливый афоризм Ежи Леца: «Сойдем с дороги Правосудия! Оно слепо» [75] . Он всегда понимал это так, что лучше не мешать, не стоять поперек пути Правосудию, но сейчас подумал, что, вероятно, писатель призывает его уйти с этого пути, потому что Фемида с повязкой на глазах топчет всех, виновных и невинных… Факты никогда не поддаются однозначной оценке, как в этом деле… Если эти женщины впутались в преступление, действительно ли они виновны? Им попался противник, который сумел это слепое Правосудие перетянуть на свою сторону только потому, что знал лучше своих жертв, как это сделать. Ведь это же они стали жертвами. Выстрелы, прогремевшие на Ружаной, были лишь следствием этого. Будь комиссар Ежи Лецом, он бы покусился на сентенцию: «Не играй со слабостью – она может поднять меч». Они подняли меч. Надлежало ли их за это наказывать?

Комиссар вдруг опомнился. Что за мысли лезут ему в голову? Он был всего-навсего полицейским, от которого требовалось найти доказательства преступления и передать их в прокуратуру. Еще он должен найти оружие, из которого стреляли.
«Она мне скажет, где его спрятала, – подумал он, – это только вопрос времени». Он знал, чувствовал, что это она стреляла. Уже когда давала показания ее сестра, он сделал некоторые записи, даже выделил жирным свою пометку: негодяй – смышленая дочь.
Зацепка заварил чай, это был целый ритуал. У него был заварочный чайник из обожженной глины, который долго сохранял аромат чайных листочков. Он никогда не пил чай мимоходом в городе, потому что считал дикостью заваривать его в пакетиках.

С чаем была связана извечная проблема: из чего его пить? Конечно, он предпочел бы из тонкого фарфора, у комиссара было даже несколько чашек, которые ему достались по наследству от одной из теток. Звучит это, может быть, смешно, но она их завещала ему. Они якобы представляли собой какую-то ценность, к сожалению, во время переезда кое-что из сервиза разбилось, и теперь он был не в комплекте. Но Зацепка все равно им не пользовался. Он редко принимал гостей, а уж если и случалось, то это были коллеги с работы, и он выглядел бы глупо, если бы выставил на стол такую изящную посуду. Впрочем, его сотрудники чаще всего приносили с собой баночное пиво.

А он, тоскуя по фарфору, в котором чай имел бы лучший вкус, пил его из обычной кружки, как и пристало настоящему мужчине.

Сейчас, сидя за столом, он просматривал свои записи.

«Они, несомненно, были в сговоре, иначе мать не созналась бы так поспешно. Это ясно, что она прикрывала дочь, – размышлял он. – Они наверняка начитались, что можно проверить, кто стрелял, по следам пороха на коже рук и одежде. Поэтому все продумали втроем. Пространные показания первой дочери имели целью запутать следствие, это точно… Она как-то так сразу смирилась с арестом матери: „Я не знаю, зачем мама это сделала. В последнее время она, казалось, стала спокойнее. Не знаю, зачем она стреляла в Ежи Барана“».

Они задумали это вместе – и вместе за это ответят: одна дочь – за убийство, мать и вторая дочь – за соучастие.

Неожиданно у него перед глазами возникла картинка: две девочки, сидящие на ступеньках крыльца и весело препирающиеся…

«Как она могла отречься от своего детства? – подумал комиссар почти с отвращением. – Взяла ручку и поставила подпись на дарственной в пользу постороннего мужчины. Это все из-за нее. Дура, трижды дура. Почему эти бабы, стоит им влюбиться, теряют голову?»

Вспомнился похожий случай. С одной стороны – мошенник, семидесятилетний мужчина, до сих пор находящийся в розыске, с другой стороны – молодая женщина, заведующая отделом в крупном банке. Были они любовниками или нет, сказать трудно, но наверняка она находилась под его влиянием, и до такой степени, что, когда он пришел к ней с предложением, граничащим с абсурдом, она пошла на это. Он сказал: «Знаешь, у меня есть серьезный контрагент, но я должен его убедить в своей платежеспособности. Перечисли в пятницу на мой счет миллион долларов одного из ваших клиентов, в понедельник утром я все верну. Никто не обнаружит». Разумеется, денег не поступило ни в понедельник, ни во вторник, а в среду обкраденный клиент поднял тревогу, и заведующую арестовали. И несмотря на все усилия адвоката доказать, что она действовала в порыве чувств, в каком-то помрачении рассудка, присяжные это не подтвердили, и суд вынес приговор о лишении ее свободы на три года без права замены условным сроком. Может, если бы это сделала жена, наказание оказалось бы более мягким, но сожительницам не приходится рассчитывать в судах на снисходительность. Даже правосудие в их делах проявляет какое-то равнодушие.

«Я не понимаю женщин», – думал комиссар, ложась спать. Но не дано ему было провести эту ночь спокойно. Снились ему странные, мучительные сны, какие-то скачущие лошади, огромный валун, давящий на грудь, темная вода, вытекающая из пещеры.

Он включил свет. Походил по квартире, затем выключил лампу и вернулся в постель.

В темноте замаячило лицо, в котором он запомнил каждую черточку: глаза, нос, рот, надутая, как у обиженного ребенка, верхняя губа. Она и была таким ребенком, обиженным на весь мир, словно Розетта из фильма по роману Моравия, где маму играла Софи Лорен… Эта сцена в ванной с девочкой, которая наблюдает, как мама моет свое тело, и сцена на реке, где мама смывает кровь на бедрах… В фильме обеих насилуют, мать и дочь, в жизни – только мать, но этот факт отразился на судьбе всей семьи, трех женщин и мальчика, которому, по-видимому, скоро придется спуститься с облаков и столкнуться с жестокой реальностью.
У них не было никого, кто бы их защитил – даже от них самих, – не было рядом мужчины. Наверное, он себя имел в виду. Это ужаснуло его, потому что в этот момент он сам становился Раскольниковым, а ему следовало быть по другую сторону баррикад.
Утром, в весьма скверном состоянии, комиссар отправился на работу. Там он застал Бархатного, который заваривал себе кофе; его сильный аромат чувствовался даже в коридоре.

– Кофе будете, шеф? – спросил он с дружелюбной улыбкой.

– Нет, спасибо. – Комиссар принялся разбирать бумаги на своем письменном столе.

– Шеф, у меня есть news , – сообщил подчиненный.

«Он тоже уже в курсе», – подумал комиссар, и это было как резкий укол.

– Рассказывай, – ответил он, стараясь скрыть состояние внутреннего смятения.

– В этом Белостоке у нашего кореша перед самым отъездом в Германию украли машину, отслуживший свое «мерседес»!

– И что из этого следует?

– Еще ничего, только за этот хлам он получил по страховке больше, чем если бы его продал. Теперь второе, – продолжил Бархатный, – когда он уволился с консульской службы, то приехал в Польшу на «додж-караване», который был застрахован в Германии, а приобретен в Канаде. Эту тачку он купил намного дешевле той суммы, которую покрывала немецкая страховка. Ну и очередная кража в Польше и очередная выгодная компенсация в марках… Машину увели у него при странных обстоятельствах. Ноябрь, пустынное место, кашубская деревня. Карвенское болото или что-то в этом роде… И наконец, Варшава, юридическая консультация в Старом городе, на улице Фрета. Кореш теперь ездит на старом джипе «чероки», он уже немного разжился и хочет взять в лизинг внедорожник «ниссан», поэтому заявляет об очередной, третьей краже и снова получает полагающуюся ему страховку!

– Существует такое понятие, как «стечение обстоятельств», – буркнул комиссар, – а кроме того, выражайся по форме.

Бархатный на секунду онемел.

– Шеф, о чем вы?

– О том, что говорят не «кореш», а «потерпевший» или «жертва преступления»!

– Пусть будет потерпевший, – ответил покорно Бархатный, – а что до стечения обстоятельств, то здесь я с вами, шеф, не соглашусь, у меня есть туз в рукаве!

– То есть?

– Потерпевший до отъезда на дипломатическую службу управлял фирмой автозапчастей! Известно, что мафия сбывала ему эти якобы украденные машины. Ну и могло быть так: таскал волк – потащили и волка, – закончил Бархатный свои выводы излюбленным образом, то есть пословицей.

– Это уже кое-что, – ответил комиссар рассеянно.

Было уже почти десять, а назначенный на девять свидетель до сих пор не появился.

Около двенадцати Зацепка взял служебную машину и поехал на улицу Фрета, где остановилась Лилиана Сворович. Хотя Старый город отделяло от комиссариата всего несколько улиц, дорога заняла у него более получаса. Варшава была забита машинами, притом независимо от времени суток. Еще пару лет назад пробки возникали только в часы пик.

На работу комиссар ездил на метро и почти не пользовался своим пятилетним «ауди», который держал в подземном гараже. Гаражное место было закреплено за его малометражной однокомнатной квартирой.
Зацепка нажал кнопку домофона возле кованых железных ворот, за которыми был виден внутренний дворик, но никто не ответил. У него за спиной находился костел францисканцев, и его вдруг почти оглушил звон колоколов.

«Как она выдерживает этот шум?» – мелькнуло у него в голове, причем он имел в виду не хозяйку квартиры, а ее нынешнюю жиличку. Наконец ему удалось зайти в подъезд. Комиссар долго стучал, но за дверью не было слышно ни малейшего движения. И он оттуда прямиком поехал в Брвинов, в детский реабилитационный центр, где работала вторая дочь Нины С.

Директор вызвал ее из аудитории. При виде Габриэлы Зацепка ощутил, как у него сжалось сердце, так сильно она была похожа на свою сестру.

Габриэла выглядела испуганной.

– Ведь я уже дала показания… ничего больше я не знаю…

«Знаешь, и тебе придется это сказать», – подумал комиссар.

А вслух произнес:

– Я ищу вашу сестру, она не явилась в назначенное время. Утром она должна была прийти в комиссариат.

– И ее не было?

– Как слышали. Когда в последний раз вы общались?

– В последний раз… мы говорили по сотовому вчера во второй половине дня. У Лильки была назначена встреча с паном комиссаром. И она не пришла? – Женщина и в самом деле была удивлена.

– Вчера – да, но она должна была прийти и сегодня утром, – ответил Зацепка.

– Ну тогда я не знаю, что случилось. – Габриэла медленно цедила слова, словно сама была одним из тех детей-аутистов, которыми занималась.

– Вы можете ей позвонить?

– Только схожу за сотовым, – согласилась она.

– Идемте вместе, – предложил он, опасаясь, что она может предупредить сестру.

Мобильник Лилианы не отвечал.

– Я пошлю ей эсэмэску…

Зацепка минуту размышлял, после чего сказал:

– Пани Габриэла, у вашей сестры проблемы, пожалуйста, доверьтесь мне и не делайте ничего, что может усугубить положение.

– Какие проблемы? – встревожилась она.

– Такие же, как и у всей вашей семьи, как у вашей матери, которая находится под арестом!

Габриэла Сворович молчала.

– Я предполагаю, что ваша сестра забаррикадировалась в квартире на улице Фрета и никого не впустит, не будет отвечать на звонки, и на ваши тоже. Я мог бы применить силу, но предпочитаю этого не делать. Вы поверите мне и дадите ключи от той квартиры? Наверняка у вас есть запасные.

Она ответила не сразу:

– У меня есть ключи.

На обратном пути в Варшаву Зацепку одолевали разные мысли, его последние действия были непонятны ему самому. Он мог поплатиться за них выговором или даже чем-то похуже – увольнением с работы. И это сейчас, когда все службы, включая также полицию, находятся под неусыпным контролем. Если он поедет с ключами на улицу Фрета и войдет в квартиру, то может оказаться, что с этой минуты он зашагает по тонкому льду. Разве не лучше отступить? Есть ведь и другие способы заставить заговорить свидетеля. Может, все-таки послать сотрудника с повторной повесткой? Но дело в том, что речь шла вовсе не о проводимом расследовании, комиссару необходимо было немедленно увидеть свидетеля. И он прекрасно понимал, что пойдет в квартиру на улицу Фрета, даже если это для него плохо закончится.

В квартире было темно. Он споткнулся обо что-то, прежде чем зажег свет. Напротив него было высокое зеркало с тумбочкой, на которой стоял алебастровый бюст дамы в изящном кружевном чепчике. Статуэтка свидетельствовала о большом искусстве мастера. Налево – дверь в гостиную, соединявшуюся с кухней, а прямо, по-видимому, в спальню. Он начал с гостиной. Лилиану он нашел в спальне, в углу между кроватью и ночным столиком.

Он вытащил ее оттуда и посадил в кресло. Она была очень бледной, губы дрожали.

– От кого ты прячешься? От меня? – спросил он мягко.

Лилиана не ответила, смотрела на него испуганным взглядом.

– Идем на кухню, я сделаю чай, и мы поговорим.

Она не двигалась, поэтому он пошел туда один. Включил электрический чайник и с радостью отметил, что здесь есть подходящая посуда для заваривания его любимого напитка – глиняный чайничек. Чай тоже был хороших сортов.

«Приличный дом», – мелькнула у него в голове мысль.

Спустя какое-то время Лилиана все-таки пришла на кухню, они сели друг против друга за большой дубовый стол с лакированной столешницей. Зацепка поискал глазами подставки под чашки.

«Здесь все на своем месте, – констатировал он, – только свою жизнь они поставили с ног на голову…»

– Почему ты не пришла, как мы договаривались?

– Потому что… я простудилась, – ответила женщина, отводя взгляд.

– Ты ела что-нибудь сегодня? Может, сделать тебе бутерброд?

– Достаточно чая.

– Мы можем продолжить?
Лилиана кивнула. Зацепка включил диктофон.
(магнитофонная запись)

Этот процесс о возврате имущества мамы и дома… мы были уверены, что выиграем… Из года в год мы слышали о трудностях, какие переживает юридическая консультация Ежи Барана… он устраивал маме сцены, когда она покупала ему обувь… при его весе каблуки долго не выдерживали, их надо было чинить, но ботинки уже выглядели поношенными… Ежи жаловался, что мама транжирит деньги. Мама отвечала на это, что ведь они не бедные, а он возражал: «Ты не бедная, а я еще да, юридическая консультация пока только набирает обороты…» Дело в том, что у него был неограниченный доступ к маминым счетам, а у нее к счету его конторы – нет, но он ее уверял, что этот счет по-прежнему пуст… Кроме того, мама, вместо того чтобы просто оформить на него доверенность, сделала его совладельцем, поэтому выходило, что Баран брал не ее деньги, а свои! Единственная надежда – доказать, что это не могли быть его деньги, потому что он их не зарабатывал.
Первый удар мы получили, когда суд отклонил прошение о запрете продажи дома в Брвинове; и, к сожалению, это поддержал апелляционный суд, не видя оснований для признания притязаний истицы, то есть мамы. Может, наш адвокат немного поторопился, потому что Баран, несмотря на то что суд его обязал, медлил с предоставлением своих налоговых деклараций. Но мы боялись, что если он начнет проигрывать, то попросту продаст Брвинов…
– Давай перейдем на диван, там будет удобнее, – предложил комиссар.

Это был кожаный угловой диван темно-зеленого цвета, а рядом – круглый столик, тоже покрытый зеленой кожей. Они поставили на него чашки с чаем.

– Это тот самый диван – ложе страданий твоей мамы? – спросил он.

– Тот самый. – Лилиана слегка улыбнулась.

Она была уже не такая бледная, как тогда, когда он вошел в квартиру и застал ее забившейся в угол спальни.
– Прежде пан Б. постоянно лежал на нем, мама специально для него купила этот «аэродром»…
(магнитофонная запись)

Мамина мебель, любимый ею антиквариат, безделушки, которые она собирала годами, это отдельная история. Потому что, когда мама покидала брвиновский дом, мебель, конечно, осталась там. Баран великодушно объявил, что мама может забрать свои вещи, но он хочет присутствовать при этом… Она согласилась, попросила только, чтобы Габи вместо нее занималась переездом, потому что для мамы это было слишком унизительно. Сестра позвонила мне, а я просто пришла в бешенство. Пан Б. будет наблюдать, как бы мама случайно не унесла присвоенного им столового серебра?! Я помню его священное негодование, когда люди, которые купили Карвенские Болота, появились до окончания переезда.

«Не могли подождать, пока мы отдадим им ключи? Оно и видно, что солома из ботинок торчит!» – возмущался он.

В Лондоне я пошла к юристу, но он не очень разбирался в польских законах, поэтому я сразу же отправила Габи в адвокатскую контору. Она вернулась с новостью, что мебель рассматривается как собственность того лица, которому принадлежит дом, и надо доказать в суде, что ты имеешь на нее право.

«Тогда устраиваем набег!» – решила я.

Я прилетела из Лондона на длинные выходные, когда, как известно, все уезжают из Варшавы, в том числе и пан Е. Б. Он, впрочем, каждую неделю отправлялся к своим доченькам в Белосток. Обычно такой предусмотрительный, он не поменял замков – возможно, из экономии. У нас были ключи от дома, поэтому мы без проблем упаковали все в коробки. Была заказана машина, люди в комбинезонах вынесли мебель. Мы опустошили наш дом, но не целиком, милосердно оставив ему диван, а на кухне – посуду и столовые приборы. У нас прочно засела в голове мысль, что он очень бедный, ничего не зарабатывает, ему едва хватает на зарплату для сотрудников. А еще и алименты для дочерей.

Мамина мебель оставалась еще в его юридической консультации на Ружаной; там была и семейная реликвия, игрушка восемнадцатого века, деревянная лошадка с седлом, покрытая позолотой. Мама дала ее пану Е. Б. во временное пользование – на счастье. Первая вещь, которая бросилась мне в глаза, когда я вошла в контору Е. Б., это именно лошадка… Я была там только раз, год назад, с моей сестрой. Мы хотели попросить Барана проявить порядочность и вернуть нам дом… После того разговора у меня пропало желание встречаться с этим человеком…

Он, конечно, пришел в бешенство, когда обнаружил следы нашего набега. Пытался вести переговоры о частичном возврате вещей. Мы предложили ему указать, что из мебели было куплено им или привезено из Белостока. Он не смог назвать ни одной вещи! Эта мебель стояла в нашем доме еще с довоенных лет…

А потом последовал окончательный удар. Ежи Баран предъявил наконец налоговые декларации, и выяснилось, что в течение всего времени его контора имела высокие доходы. Мы не могли понять, как такое возможно – годами ломать комедию, ходить в старых ботинках, носить потрепанную куртку с надорванным карманом и постоянно полагаться на мамин кошелек.

Адвокат Бжеский сказал:

«Дорогие дамы, это безнадежное дело, дохлый номер».
Да, это тогда я купила оружие…
Комиссар Зацепка выключил диктофон. Они смотрели друг на друга.

– У кого? Где ты его спрятала? – спросил он спустя минуту.

– У украинцев, я вышла на них через женщину, которая у нас убирала, это было несложно… оружие находится в сарайчике, под углем, на участке сестры, в Подкове Лесной. – В голосе Лилианы чувствовалось облегчение – наконец-то она могла открыто признаться в том, что так долго таила в себе. Наподобие любимого литературного героя комиссара: «Это я убил старуху процентщицу и сестру ее Лизавету топором и ограбил».

– Не было твоих отпечатков пальцев, – сказал он тихо. – Мы проверяли.
Лилиана говорила лихорадочно, как в трансе.
(магнитофонная запись)

Когда я открывала калитку и входную дверь, я была в перчатках… я их надела не специально: на улице было холодно… А потом мы стояли друг против друга, я ни к чему там не прикасалась, кроме оружия… Никто не видел, как я входила и как выходила… машину я припарковала немного дальше, на Пулавской, – боялась, что он узнает мой автомобиль и не захочет впускать… Он и так мог меня не впустить… но калитка во двор была не заперта, достаточно было только повернуть ручку, так же, как и дверь внизу, а дверь в его квартиру даже была приоткрыта… Точно как будто сама судьба приглашала меня войти…
Выйдя оттуда, я вела себя как автомат, мой мозг сам отдавал приказания: сядь в машину, поверни ключ зажигания… Руки у меня так дрожали, что это было трудно сделать… И появилась даже мысль, что, может, он… что Ежи Баран жив и я должна позвать на помощь, но я не сделала этого, не могла… не могла вой ти туда второй раз, это было выше моих сил… А потом… потом я поехала к маме… Она открыла дверь, ни о чем не спрашивала, мы только обнялись… Я хотела сразу сознаться, пойти в полицию, но мама сказала, что надо подождать до утра… Посадила меня в ванну, вымыла мне голову, вытерла большим банным полотенцем, как прежде, когда я была еще ребенком… потом спрятала оружие в пакет и сказала, что мы по едем в Подкову и там переночуем… Мама вела машину… мне казалось, что мое тело сделано из тряпок… Мы разбудили Габи, которая пошла с мамой разгрести уголь…
«Я был прав, они были в сговоре, все три», – подумал комиссар.

(магнитофонная запись)

…потом мы сидели за столом. Я видела, что Габи в ужасе, и мне передалось ее состояние, мама дала мне снотворное и велела лечь. Я думала, что не засну, но заснула… когда я проснулась, было уже утро, я узнала от сестры, что мама поехала в Варшаву и намерена сделать признание и сдаться в полицию… Я хотела ехать за ней… я не могла позволить, чтобы она взяла это на себя… но Габи мне сказала, что мама отвлечет внимание от меня… пока они не найдут оружие, ей ничего не угрожает… нам всем…

Я не очень хотела этому верить, тогда Габи стала кричать, чтобы я хоть раз в жизни подчинилась тому, что хотят другие… И еще, что, если бы мы с мамой ее послушали, всего этого никогда бы не произошло. Мы бы не потеряли дом, а тот человек был бы жив…
«Я разбираюсь в людях, – кричала она все громче, – но вам было виднее, ты и мама считали себя умнее меня, а умнее всех оказался ваш Ежи!»
По щекам Лилианы текли слезы.

(магнитофонная запись)

Ты не знаешь, какой это тяжкий груз – убить человека… Я этого не хотела… Должны же быть аргументы… я так себе представляла… Войду и скажу: «Я хочу выкупить у вас наш дом!» И достану из сумочки пистолет в случае, если он откажет. Я хотела его только напугать…

Когда он меня увидел, то был явно удивлен… не очень понимал, зачем я к нему пришла… На нем был халат, и он уже был сильно поддатый, потому что по вечерам он лакал виски… Нет, он никогда не напивался, только бывал подшофе. В этот вечер тоже.

«Чему обязан твоим приходом? – спросил он. – Если бы я знал, какой буду удостоен чести, надел бы смокинг… Если же дело касается юридической помощи, то по окончании рабочего дня не предоставляю, зайди завтра в контору. Тебя я приму без очереди».

«Дело касается нашего дома, – ответила я. – Я хотела бы предложить сделку: выкупить его у вас».

Он рассмеялся мне прямо в лицо:

«Вашего дома, вы только поглядите! А где ты возьмешь деньги?»

«Мой лондонский банк даст мне кредит, это вопрос нескольких дней».

Он медлил с ответом, мы начали ругаться. Я высказала ему все – что он появился только затем, чтобы испортить маме жизнь, что до знакомства с ним она была счастливой женщиной, у нее было все: слава, деньги…

«Ну что ж, фохтуна переменчива!»

Он не выговаривал «р», и слово «фортуна» прозвучало особенно неприятно.

Я сжала зубы и хотела вернуться к переговорам, но тут он достал какой-то документ и стал рахмахивать им у меня перед носом.

«Что это?» – спросила я, чувствуя, что во мне все коченеет.

«Я продал дом в Брвинове!»

Я плохо помню, что было потом… почему этот пистолет стрелял и вдруг перестал… Он лежал на полу, а я стояла с оружием в руке, постепенно осознавая, что это я стреляла…

Лилиана тряслась, как в лихорадке, Зацепка взял ее за плечи:

– Успокойся! Я сейчас поеду в Подкову и заберу оттуда оружие. Сарайчик с углем – не очень хороший тайник… – Он разговаривал с ней медленно, как с ребенком. – Это был несчастный случай. Понимаешь? Несчастный случай! Идем, я уложу тебя в кровать, заснешь, а я вернусь сюда утром.

Она смотрела на него:

– Ты меня не арестуешь?

– Нет, я еду, чтобы избавиться от оружия.

– А что будет с мамой?

– Она откажется от своих показаний, – ответил он.

– И ее выпустят? – спросила она с надеждой.

«Не так сразу», – подумал он. Дело должно быть рассмотрено в суде, но об этом он Лилиане уже не сказал. Она до сих пор была не в состоянии все это осознать.

– И я… в самом деле… так можно?

– Так надо.

Из квартиры на улице Фрета он выходил уже как штатское лицо. Ночью он нашел в сарайчике с углем пластиковый пакет, а потом навестил своего знакомого, Юзефа М., которого он, еще в бытность свою стажером, арестовывал столько раз, что в конце концов они подружились. Юзеф М. окончательно завязал с прошлым и нашел себе работу на мусоросжигательном заводе. Не задавая лишних вопросов, он открыл чугунные створки, за которыми бушевал огонь, и бросил туда пакет вместе с его содержимым. По просьбе комиссара он открыл эти створки еще раз, и таким образом Зацепка избавился от своего диктофона.

– Он мне уже не понадобится, – сказал он, а его приятель ни о чем не спросил.

Вернувшись домой, комиссар заварил чай, сел за стол и написал заявление об увольнении со службы.
«А завтра, – подумал он, – завтра я ее снова увижу…»

Примечания

1

Старый город – исторический центр, старейший район Варшавы. (Здесь и далее прим. переводчика).

2

Мокотув – один из левобережных, престижных варшавских районов.

3

Речь идет о популярном телесериале 60-х гг. прошлого века «Четыре танкиста и собака».

4

Один из центральных проспектов Варшавы.

5

Один из варшавских железнодорожных вокзалов.

6

Януш Гайос – ранее упомянутый польский актер, известный, в частности, по фильму «Четыре танкиста и собака».

7

Слово «бельведер» на самом деле итальянского происхождения, в буквальном переводе – «прекрасный вид».

8

Харцерская организция – добровольная организация молодежи и детей, возникшая на основе скаутизма, примерно соответствующая нашей пионерской.

9

Зух – младший харцер или октябренок.

10

«Камни на окоп» – легендарная книга А. Каминьского (1903–1978), которая описывает реальные события периода оккупации Варшавы во время Второй мировой войны – деятельность подпольной харцерской организации «Серые шеренги». Зоська, Рыжий – подпольные псевдонимы главных героев.

11

Имеется в виду военное положение, которое было введено в Польше в декабре 1981 г. коммунистическим правительством после волны забастовочного движения профсоюза «Солидарность», выступающего за экономические и демократические реформы.

12

«Pewex» – валютные магазины, типа советской «Березки», где за валюту или на боны (чеки) можно было купить качественные товары, в основном иностранного производства.

13

Чеслав Кищак (р. 1925) – генерал, известный политический деятель. В 1981–1990 гг. – министр внутренних дел, одна из ключевых фигур режима военного положения.

14

С 6 февраля по 5 апреля 1989 г. в Польше прошли заседания «круглого стола», в котором участвовали представители власти и оппозиции, прежде всего «Солидарности». Была достигнута договоренность о реформе политической системы, и в частности о проведении свободных выборов.

15

1968 год связан с одним из политических кризисов в Польше, который был спровоцирован «закручиванием гаек» со стороны терявшего власть Первого секретаря ЦК ПОРП В. Гомулки. В результате запрета спектакля по пьесе А. Мицкевича «Дзяды» возникли студенческие волнения, в разжигании которых обвинили «сионистов». Польские евреи были объявлены «пятой колонной» израильского сионизма, после чего резко возросло количество эмигрирующих из Польши евреев.

16

Аутизм – расстройство, возникающее вследствие нарушения развития головного мозга и характеризующееся дефицитом социального взаимодействия и общения, а также ограниченными интересами и повторяющимися действиями.

17

Речь идет об антифашистском Варшавском восстании ( 1.08—2.10. 1944).

18

Карвя – приморский поселок, в районе курортного городка Владиславово на Балтийском море.

19

Деформация большого пальца стопы.

20

Карвенские Болота – дачный поселок с пляжами на Кашубском побережье Балтийского моря.

21

Улица в Старом городе Иерусалима, по которой, считается, пролегал путь Христа к месту распятия.

22

Национальный мемориал холокоста и героизма.

23

В традиционном национально-религиозном еврейском быту – бранное название нееврея.

24

Жена первого секретаря ЦК Польской объединенной рабочей партии – ПОРП Владислава Гомулки (1905–1982).

25

Некогда бедное еврейское предместье Лодзи; во время войны там находилось гетто, ныне один из микрорайонов.

26

Юрек – уменьшительное имя от Ежи.

27

Уменьшительная форма от женского имени Александра – Оля, Оленька. Имя Ольга малоупотребительно в Польше.

28

Мазуры – край тысячи озер на северо-востоке Польши, излюбленное место отдыха поляков и иностранных туристов.

29

«Это моя сестра Лилька». – «Вы близнецы?» – «Да, мы близнецы» (англ. ).

30

Джейн Остин (1775–1817) – английская писательница, автор многочисленных женских романов о любви.

31

Ивашкевич Ярослав (1894–1980) – известный польский писатель, поэт, драматург и переводчик. В Стависко, неподалеку от Подковы Лесной, находилось имение семьи Ивашкевичей, там писатель создал многие свои произведения, а также принимал у себя представителей творческой интеллигенции страны.

32

Братья Вачовски – американские режиссеры таких известных кинокартин, как «Связь» и «Матрица».

33

Джозеф Конрад (псевд. Т. Ю. Конрада Коженевского, 1857–1924) – английский писатель.

34

Филип Рот (р. 1933) – популярный американский писатель, автор двадцати пяти романов.

35

«Болтун» – на тюремном жаргоне адвокат, защитник.

36

Натолин – один из окраинных варшавских микрорайнов.

37

В качестве псевдонима взята фамилия хрестоматийной польской поэтессы XIX века Марии Конопницкой.

38

Краковское Предместье – одна из старых центральных улиц Варшавы.

39

Эндек (сокр. от начальных букв польск. Narodowa Demokracja – национальная демократия)  – обиходное название польских националистических организаций, существовавших в 1897–1947 гг.

40

Через тернии к звездам ( лат. ).

41

В канун Рождества поляки по традиции собираются семьями за столом, преломляют друг с другом облатку (просвирку) и обмениваются теплыми пожеланиями.

42

Саксонский сад – небольшой парк в центре Варшавы, возле Могилы неизвестного солдата.

43

Inglés – англичанин, английский ( исп. ).

44

Гмина – волость, административно-территориальная единица в Польше.

45

Журнал «Творчество» («Твурчосць») – престижный литературный журнал, главным редактором которого с 1955 г. был Ярослав Ивашкевич.

46

Владислав Реймонт (1867–1925) – польский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1924 г. Роман «Мужики» посвящен деревенской жизни со всеми ее сословными противоречиями и конфликтами.

47

Воля – правобережный район Варшавы, где сосредоточена промышленность. Швейцарская долина – так назывался небольшой парк отдыха и развлечений в центральной части Варшавы, возле улицы Шопена. Во время Второй мировой войны он был полностью разрушен.

48

В декабре 1970 г. Гданьск стал ареной антиправительственных демонстраций, которые привели к падению коммунистического лидера Польши Владислава Гомулки.

49

В июне 1956 г. произошло так называемое Познанское восстание – первое из нескольких крупных выступлений против коммунистического правительства, после которого во внутренней политике народной Польши наступил период «оттепели».

50

На улице Мышиной (Mysia) находилось Главное управление цензуры.

51

Лех Валенса (р. 1943) – политический деятель, активист и защитник прав человека, прежний руководитель независимого профсоюза «Солидарность», электрик по профессии. В 1990–1995 гг. – президент Польши.

52

Якорь – символ не только надежды, но повстанцев Варшавского восстания 1944 г.

53

Слова из песни К. Каспшика «Песня для дочери», из цикла так называемых запретных песен периода «Солидарности».

54

Военное положение в Польше (13.12.1981 – 22.07.1983) было периодом диктатуры, которую ввел коммунистический режим для борьбы с силами, стоящими за независимым профсоюзом «Солидарность».

55

Известное детское стихотворение польского драматурга Я. Фредро «Павел и Гавел» о двух неуживчивых соседях.

56

«Pewex» – сеть розничных магазинов, реализовывавших товары и продукты питания за иностранную валюту иностранцам и за боны (чеки) полякам, работавшим за границей (типа советских «Березок»).

57

«Uroda» (Урода) – в переводе с польского значит «красота».

58

Сначала жить, а затем философствовать ( лат .).

59

Летом 1989 г. в Польше прошли демократические выборы в парламент, которые принесли победу «Солидарности», затем последовали важные изменения в политике, государственном устройстве и экономике страны: ПНР, в частности, стала именоваться Польской Республикой, был восстановлен национальный праздник – День обретения независимости.

60

Кашубы – потомки древних поморян, живут в Северо-Западной Польше на побережье Балтийского моря.

61

«Один несет бремя другого» – фраза на кашубском диалекте.

62

Крокова – область в составе Поморского воеводства на севере Польши, вблизи Балтийского моря.

63

Английский сад ( нем .) – один из крупнейших городских парков в мире.

64

Речь идет об известной польской поэтессе Малгожате Гилляр (1926–1995).

65

«Лесси» (1994) – американский приключенческий фильм о колли по кличке Лесси.

66

Зофья Налковская (1884–1954) – польская писательница.

67

Великий Юбилей – праздник всепрощения, радости и обновления, отмечаемый католической церковью каждые двадцать пять лет. Последнее празднование было в 2000 г. (началось в Рождество 1999 г. и продолжалось до 6 января 2001 г.).

68

Флешбэк – внезапно вторгающееся в сознание воспоминание, образное представление, повторное кошмарное сновидение, в содержании которых заново воспроизводится экстремальная психотравмирующая ситуация ( англ. ).

69

Юрек – уменьшительное имя от Ежи.

70

Ворота всегда открыты ( лат. ).

71

Трупное окоченение ( лат .).

72

Тадеуш Котарбинский (1886–1981) – известный польский философ и логик, автор трудов по этике, он ввел понятие «мужественного опекуна», т. е. защитника, вызывающего доверие.

73

«Lost in Translation» – «Трудности перевода», драматическая комедия, фильм Софии Копполы (2003 г.), в котором речь идет о любви от тоски, от одиночества, о мимолетном увлечении, помогающем заполнить пустоту.

74

Честным ( англ .).

75

Ежи Лец (1909–1966) – поэт, сатирик, автор известных «Непричесанных мыслей», коротких сатирических изречений. Перевод Л. Цывьяна.

Content

Нуровская Мария Дело Нины С.

Мария Нуровская Дело Нины С.

Дневник Нины

Inglés