Хуцишвили Кристина

DEVIANT

Кристина Хуцишвили

DEVIANT

Данная книга является художественным произведением. Все действующие лица и события вымышлены. Любое сходство с реальными людьми и событиями – случайно.

Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают.

Екклесиаст 9:5

– Здесь загадка. Как ты думаешь, что будет, если на пути неостановимой силы окажется несдвигаемый объект?

– Неостановимая сила обогнет несдвигаемый объект.

– Неправильно.

– А какой ответ?

– Как будто сам не знаешь. Неостановимая сила остановится, несдвигаемый объект – сдвинется [1] .

Мне кажется, я взялась за неподъемную для своего возраста тему и потому не имею права на ошибку.

Я верю, что, написав сердцем, смогу помочь…

Ну что ж, начнем.

На моих часах – 22.00,

ваши – на единичку запаздывают.
Memento тоri. У нас мало времени.

* * *

У меня был выбор с того дня, как я был рожден ,

И были голоса, что говорили мне, что хорошо ,

а что плохо.

Если бы я их слушал, то сейчас был бы не здесь.

Я живу и умираю с выбором, который я сделал.

Леонард Коэн

Я приближаюсь к ней. Ее лицо не лишено драматизма, я приближаю его, рассматриваю в разных ракурсах, поворачиваю и так и эдак. В ней есть драма, несомненно. В ней есть и стиль. Как там? I heard she had a style… И у Синатры этот стиль – приближение. She sang as if he knew me in all my dark despair… Она пела так, будто знала всю глубину моего отчаяния…

Я снова и снова приближаю ее лицо. Рассматриваю подробно каждую морщинку. Когда-то она говорила, что первые морщинки появляются у женщины в двадцать пять лет. По-моему, это здорово – можно любить каждую – каждую – черточку взросления, каждую боль, обиду, рану, которая делала ее лучше, чище…

Можно вот так любить. Приближать лицо – всегда иметь в распоряжении. Рассматривать и так, и эдак. Не будучи пойманным за руку. Смотреть, видеть – оставаясь при этом невидимым. Держать на расстоянии вытянутой руки. Обладать. Иметь право.

Что же до морщинок, мне все-таки кажется сильным преувеличением этот рубеж – 25 лет. Не очень-то я в него верю. Но в этом что-то есть.

Лимонов, кажется, в одном интервью говорил: нет, нельзя любить женщину тридцати лет, нужно – моложе. Ведь чем дальше, тем больше мужских обид, и женщина уже не та, и взаимоотношения не те, и история не случится.

Я в это не верю. Это как раз пример страхов, комплексов, чего-то искусственного, навязанного.

Женщины в этом смысле гораздо лучше мужчин.

Она была гораздо лучше меня.

Она всегда будет гораздо лучше меня.

Когда женщина любит мужчину – она любит всю его жизнь, его ошибки – прошлые и настоящие, каждый рубец на душе и каждую морщину. Это совершенно точно.

А теперь – немного меня. В противном случае получается, что я мимикрирую – пытаюсь представить себя лучше через бренд под названием «мужчина». Не совсем так. Попробую вспомнить – в маркетинге, в пиаре, есть такой… способ поднять уровень бренда, лежащий на поверхности. Идея в том, чтобы притянуть что-то априори хорошее: сильную личность, чистого человека – и заявить о связи. И тогда позитивный эффект, лояльность, аудитория – все это плавно перетечет в твой карман. Окатит тебя солнцем, морем и счастьем, которое ты не заслужил.

Притом что я любил довольно интересную женщину, я был немного придурком. Самодовольным, самолюбивым, ехидным, умным, даже блестящим. Есть типаж отличников-ботаников, тихонь, которые впоследствии эффектно выстреливают. Я же был всеобщим любимцем, не бабником, гордецом. Все должны были меня обожать и делать так, как нужно мне. Возможно, ничего не изменилось бы и в новых обстоятельствах. Я писал странные вещи, во мне было много патетики – я отлично говорил, писал плохо, но с нервом, поэтому все шло на ура. При этом я, в отличие от многих, понимал, что писал плохо. И периодически садился тренироваться для себя. Моя любовь писала очень хорошо, – как я мог в чем-то уступать женщине?

Да, я писал и такое. Сейчас, через годы, мне кажется – это не плохо и не хорошо. Это патетично. В те годы, когда о гуманитарной, дискуссионной части и думать забыли – как, впрочем, и о нефти с газом в контексте потенциальных «кормушек», отдав предпочтение инвестбанкам, хеджфондам и прочему в том же духе, – меня смутно тревожила идеология, политика, история. Вот, к примеру: вы думаете, западники и славянофилы – вестники небытия, страницы из истории Отечества? А вот и нет, они среди нас.

Всегда находятся люди, подпадающие под типизацию, искать недолго. Есть и сквозная категория, тип людей пассионарных, отчасти по-гумилевски, отчасти – ввиду молодости и неопытности. Те, которые насквозь, – люди молодые, верящие, может, и верующие, желающие кроить мир по своему усмотрению. Невооруженным глазом в них видится какая-то детская мечта. Как ни странно, такой тип, создавая новое, и вправду меняет мир. Точнее, мир испокон веков меняется силами людей именно такого типа, вопреки всем скептикам и циникам. Критики лишь обобщают пустые слова, и, согласитесь, сотрясание воздуха на одной чаше весов, а продукт, мир совершенствующий, – на другой…

И тут уж все понятно. Одни тратят дыхание попусту, а другие ищут новые комбинации, прямо по Шумпетеру. И не поверите, находят – в разных уголках Земли во все времена рождаются таланты и гении, этот штучный продукт, программа, запускающаяся сама по себе, но только для этого нужны минимальные условия. Частью эти люди, если верить социологам, лелеют некий аналог американской мечты. А может, не американской вовсе. Но мультикультурность в основе основ – совершенно точно. Западные ориентиры, свобода, возможности, весь мир у ног. Усердие, страсть, жертвенность – во имя идеалов: гуманизма ли, науки, искусства. Но если короче – через талант и кропотливый труд – к той же мечте. Стартовые условия у всех разные, кому как повезет. Кто-то почти сразу понимает свой замысел, потихоньку учится с этим жить, а другие хоть и отражают глазами лучики света, но особенного предназначения у них вроде бы и нет. Зачем они пришли на эту землю, чего хотят? Они сами – последние, у кого нужно искать ответ на этот вопрос. Едва родившись, оказываются в конфликте с окружающим миром и, не сумев раскрыться, просто ждут и надеются на шанс.

Но есть и другие люди. Все остальные. У них нет единых ценностей, они верят в разное, а чаще не верят даже себе. Социологи постмодернизма разделяют их на два типа – «вестерн» и «истерн». Западники и славянофилы – так можно сказать. Исчерпывающе, но неоригинально, разве что добавить вечно пограничное почвенничество, неопределенность и равнодушие.

Западники хотят работать в мультинациональных корпорациях, усердно учат языки , ротируются, релокируются , одним фактом своего существования стирая границы, начертанные в умах их родителей.

Их 15 процентов. Остальные 85 процентов – скажем так, славянофилы. Они зарабатывают не меньше, но приоритеты здесь совсем другие. Они несут все в дом, им не нужен мир весь и целиком, им хорошо спится без драм Чехова, которыми больше века восторгается Запад. Да и вообще без драм. Им тепло на своем отдельно взятом осколке.

Славянофилы сложнее западников, в них много этой богатырской, опасной, красивой русскости. Они другие – отдыхают в Турции, Египте и на юге России не потому, что так выходит дешевле, а потому, что там говорят по-русски. Они бывают очень богаты: именно славянофилов обычно пугаются западные инвесторы и консультанты. Им не нравятся презентации McKinsey , непонятен успех в юном возрасте, они смотрят телевизор, потягивают пиво и покупают микроволновые печи.

Они часто бывают хорошими людьми и первыми приходят на выручку. Но вряд ли способны производить новое. Славянофилы не меняют мир, а западникам в этом деле пока не хватает их удали и размаха.

За кем же будущее? Сквозной тип, люди, меняющие мир, – барометры.

Число западников, очевидно, будет увеличиваться: корпоративная Россия тихонько растет вширь. В каждом городе-миллионнике появятся новые люди, которых будет интересовать… Нет, которые жить не смогут без того, что было чуждо их родителям.

Но появятся и новые славянофилы, выросшие непросто, в суровой среде сформировавшиеся сильными, закаленные с рождения…

У них тоже будет мечта, и она ничем не хуже любой другой мечты. Скорее всего, они захотят сделать свой отдельно взятый кусочек мира уютным – таким, где их детям будет тепло и сыто, и их еще не родившихся детей уже будет поджидать другая жизнь. Славянофилы хотят хорошей судьбы для своих детей уж никак не меньше западников. Наоборот, в их числе микроскопически мала доля новомодных чайлдфри. И что в том, что кто-то скажет свысока: мещане. Мещане были и будут всегда.

Нет, они ничем не хуже, разве что ровней , и у них все то же – жены, дети и мечты, «одна любовь, но не одинаковая».

Во многих строках читается она… Да везде, насквозь – она, особенно концовка. Когда любишь кого-то, двое начинают сличаться, происходит взаимопроникновение смыслов. Вы оба определяете вектор развития друг друга, упорядочиваете пространство одними и теми же категориями.
Впрочем, все это имеет смысл, если вы ведете интеллектуальную жизнь. И да, мы и свои отношения встраивали в этот контекст. Кто-то увидит в этом что-то неестественное, чуждое человеку. Но так мы выстраивали наши отношения. Такое сплошь и рядом – в рамках определенного среза людей. Это не исключает чувств, это такая жизнь. Она может быть духовной, богатой и насыщенной, и это не мешает тому, чтобы общаться о делах и о чувствах в таком формате. Есть разные миры, и стилистика – не самое главное в их описании. Поверьте.

* * *

12 апреля 1996 года

Москва

– Наши дети будут лучше нас.

– Почему ты так думаешь? – Он хитро прищурился.

Не по возрасту мудрый и невероятно притягательный.

– Не знаю, мне так кажется. У них будет свобода выбора. Все будет понятнее, им уже никто не сможет ничего навязать и…

– И у них будут очень молодые и умные родители, которые в случае чего быстро растолкуют, что и как надо делать.

Она внимательно посмотрела, сдерживая улыбку. Самое замечательное слово было «молодые», хотя время – оно уже тогда ускользало сквозь пальцы. Однако нам свойственно слышать только то, что мы хотим услышать, – и это были те самые слова. И хотя Маша никогда бы не призналась, но представлять свадьбу, несколько шикарных сменных платьев, равно как и будущих детей, было заманчиво. И было под внутренним запретом, потому как о такой развязке и мечтать казалось страшным – не все шло гладко, как, впрочем, обычно и водится у безупречно красивых пар. О чем он думал в шутку, на что надеялся всерьез – невозможно было понять. Почему-то счастливое будущее казалось таким эфемерным, что лучше лишний раз не представлять, не искушать судьбу зря.

Но в тех фантазиях, которые иногда приходили в голову, мелькало платье от Vera Wang, прелестный бриллиантовый булыжник от Roberto Brava и целая куча друзей и знакомых.

В его же фантазиях фигурировали два большеглазых карапуза, носящихся по загородному дому, и еще паратройка в перспективе (в сумме – пяток), она – чуть-чуть располневшая, но от этого еще более женственная, автопарк, составленный из самых лучших, дорогих машин, и развороты в жанре success-story в журналах для молодых карьеристов.

Детская реализуемая мечта. От нее так и веяло теплом и надежностью…

И все это было более чем возможно – таким был наиболее вероятный сценарий ближайших лет.
В машине валялись книги. Маша постоянно пеняла ему на то, что он ничего не читает, за исключением финансовой прессы и свежих бестселлеров от воротил бизнеса. Его прибежища она ненароком помечала своей литературой. Казалось, выбор был произвольный – и «Посторонний» Камю, и «Мост» Бэнкса, и «Ангел-хранитель» Франсуазы Саган (зачем это мужчине!), и даже – о ужас! – «Трактат о небытии» Чанышева. Георгий читал редко, но она делала все от нее зависящее и потому, как водится, быстро успокоилась.

* * *

12 октября 2008 года

Москва

Мы строим планы на будущее и не думаем о том, что завтра может не наступить. Мы бьемся о железные брусья, дивясь тому, что получается именно так, как мы хотели. Мы живем так, как будто это будет длиться вечно.

Экономя себя, мы скупы на слова, делаем вид, что не умеем влюбляться, даже интересоваться людьми. Конкурируем с теми, без кого не можем жить. Нас посещают шальные мысли, когда что-то не получается, мы садимся в «бентли-купе» вшестером, держим двести, выезжаем на встречку. И остаемся живы. И живем дальше: пьем шампанское, снимаем женщин, решаем вопросы.

Добившись того, что мы признаны, успешны, играем жизнью, до конца не веря, что не все подчинено нашей воле. Мы теряем разум, становимся одинаковыми, банальными, самодовольными… и в сущности – жалкими и жестокими.
Или иначе. Остаемся людьми, даем шанс другим, учимся доверять заново. Но все равно несемся наперегонки с жизнью.
Моя первая попытка написать. И да, пошло. В каждой строчке «я» – самодовольный болван. Но все это правда, так и было. А если серьезно – не важен формат, не важен стиль. И пора перестать глумиться над собой, потому что через это ничего не меняется, и я опять хочу нравиться всем, признавая свою слабость или прочее. А я не хочу, и уже давно. Если серьезно…

Я очень далек от того, чтобы казаться, ведь меня почти что и нет, а для многих – и нет вовсе. Мне не нужно ничего доказывать, самоутверждаться, придумывать себе жизнь. Я не делал этого даже тогда, когда имел такую возможность. Все нормальные люди хотят нормальной судьбы, и глупо придумывать истории, когда время бежит сквозь пальцы.

Таков непреложный закон: тот, кто тратит время на иллюзии, должен знать – судьбы не будет.

Что сделать, когда тошнит от самого себя?

Мы не вечны, и в самый неожиданный момент Великий Маэстро может взмахнуть палочкой… И ты уже не сможешь сказать ей то, что всегда хотел. Ты просто не сможешь произнести, и столько времени будет потеряно зря.

Все эти ссоры, проверки, оттягивания, расставания во имя смутных перспектив… Боязнь будущего… И зачем была нужна так называемая свобода? Что ты будешь делать с ней теперь?

Ты не нужен ей, теперь она способна лишь на презрение и жалость; твоим друзьям, с кем ты бежал, опережая и падая, но всегда поднимаясь в стремлении непременно быть лучшим, – им тоже не до тебя. Даже самым надежным, самым сильным из них. Даже тем, кто был искренне за тебя. Пойми, ты ломаешь привычные схемы. Принять тебя сегодняшнего означает принять то, что все люди смертны. Что твой дом может сгореть, дети вырастут чудовищами, что право выбора, как и глупые фразы вроде «качество жизни», в одночасье могут исчезнуть. И ты останешься один на один с собой. И вот тогда тебя охватит отчаяние.

Впрочем, оно сменится мужеством, когда страдания будут казаться нестерпимыми. Но это и не мужество вовсе, а эгоизм. Не играй с ним. Ты – не мученик. Мученичество – во благо людям. Ты ведь не молишься за них, да и сам грешен, но не более, чем все вокруг. За что же ты страдаешь?

Осколки мужества заливает жалость к себе. Ты же до сих пор не наложил на себя руки, просто потому что трусишь, а вовсе не из-за сострадания к близким. Только они остались тебе верны, только в них ты можешь быть уверен; знаешь, что у них на глазах слезы, что дрожь в голосе они старательно скрывают. Ради них ты иногда хочешь исчезнуть. Хочешь, чтобы тебя как можно быстрее забыли после твоей смерти. Ты – позорное пятно, из-за тебя после них не останется никого. Из-за тебя на них до конца жизни будут показывать пальцем.

Ты ведь больше всего боялся, что узнают они. И был готов на все – но ничего нельзя скрывать вечно, а смерть не скроешь вовсе.

Иногда ночью, когда особенно больно, кажется, что тебе снова семнадцать, ты идешь с ней за руку по аллее от университета, она улыбается, у нее красивые длинные волосы и ямочки на щеках. Она очень светлая. Самая красивая – неожиданная, яркая. Если бы мог, ты бы забросал ее осенними листьями, но тебе страшно показать, насколько она тебе симпатична. Вы смеетесь, ты искоса смотришь на нее. Рядом паркуется семерка «BMW», и мальчики с соцфака окидывают вас взглядом свысока, но даже в нем не скрыт интерес к ней. И высокомерное недоумение по отношению к тебе, мальчику в рубашке и самых простых брюках, с сумкой через плечо.

В тебе в тот момент нет ни капли зависти: у тебя есть она, твоя Маша, и у тебя есть голова. И у вас есть будущее. И ты ее никому не отдашь: вы получите диплом, сразу поженитесь, ты подаришь ей два кольца – одно попроще, на каждый день, другое – с самым большим бриллиантом, на какой тебе только хватит денег. Ты встанешь на колени, наденешь кольцо на аккуратный пальчик, сделав усилие, чтобы твои собственные пальцы предательски не дрожали. Ты будешь работать весь последний курс, чтобы у нее была такая свадьба, о которой не могли и мечтать все ее подруги, богатые девочки, – искренне радуясь за вас, они пустят не одну слезу на вашем празднике. Она будет самой красивой невестой. Потом ты поступишь в магистратуру, на менеджмент, будешь учиться вечером и по субботам. Ей придется учиться днем – ты ведь не хочешь, чтобы она разрывалась между работой и учебой, пусть делает что-то одно. Маша должна высыпаться, правильно питаться, и тогда она будет такая же веселая и счастливая. Навсегда твоя.

К концу учебы ты купишь ей белый «лексус», нельзя же позволить ей ездить на каком-нибудь «опеле» или «форде»! Эта девушка достойна самого лучшего.
Вы будете жить у тебя. Твои родители от нее без ума – они видели, как ей вручали студенческий, и ты положил на нее глаз уже тогда. Она искренняя, живая и трогательная. И при этом очень красивая. С трудом отбиваясь от поклонников, в делах она серьезна, собранна. Ей нужно начинать с нуля, ее отец, бизнесмен средней руки, попал в неприятную историю и уехал из Москвы. Ей было двенадцать. Больше они не виделись. Сначала он звонил, потом реже, потом просто отправлял деньги через Western Union , потом забыл.

* * *

Я банален – и потому слаб. Наоборот.

Маше все давалось легко – легче, чем кому бы то ни было в их окружении, по крайней мере, так казалось.

Но соперничества не было и в помине. Будь его воля, он легко уступил бы ей во всем. Он ждал, когда закончатся ее пары, чтобы проводить домой. Покупал цветы при каждом удобном случае, беспокоился, как бы она не простудилась в этих своих модных сапогах на шпильках и шубке по пояс. Она была его – будущей женой, матерью его детей, самой красивой женщиной. Навсегда. И понять, как может быть иначе, после встречи с ней он уже не мог.

Как так получается?

– Как я жила без тебя целых восемнадцать лет? Я нашла тебя, это я нашла тебя.

– Это я нашел тебя. И не отдам, никому никогда не отдам.

– Я тебя люблю, и Бога молю за тебя.

– Ты мне всех дороже.

– Не говори так, не говори. Кто-нибудь услышит, небо посмеется и расстроит нас с тобой. Не сложится.

– Небо в тот же час раскается. Тебя, как я, никто любить не будет никогда. Любить больше невозможно. Я твой. Я весь для тебя. Не отпущу тебя от себя никогда.

– Не говори «никогда». Пожалуйста, не говори «никогда». Будем вместе каждую минуту. Я вся для тебя.

– Я весь для тебя. Слышишь, как сердце бьется. Я не умею без тебя. Не знаю, куда себя деть. Я не могу без тебя.

– И я без тебя. А если однажды не будет меня…

– Если однажды не будет тебя, то ветер осенний принесет тебе весть, что я за тобой иду по пятам. Там где ты, там и я. Такая судьба.

– А если однажды не станет тебя, в тот же день, в тот же час не станет меня.

– Я не смогу отпустить тебя, не смогу жить без тебя. Я уйду за тобой.

– Нет, глупый. Мы будем жить. Но вдруг однажды не станет тебя рядом?

– Глупая, где же я буду, как не подле тебя?

– На другом континенте, так далеко от меня, что и представить нельзя. Далеко-далеко. И там будет много-много других…

– Какие – другие? Где – далеко? Зачем другие, как же я отпущу тебя? Никогда не отпущу тебя от себя. Я не живу без тебя.
– Я не смогу без тебя.

* * *

Все это ваше глупое сентиментальное кино, и эта музыка.

Шепчешь ты ночами в забытьи, не понимая, но чувствуя. Это боль не та, что изнуряет и тяжело дышать. Это старая боль, раны затянувшиеся, но до конца не излеченные. Те, что ты сам наносил медленно, несколько лет. Предавая – чередой измен, одиночеством, грубостью, приближением. Отдаляясь и возвращая, заставляя плакать и наслаждаясь слезами, играя и мучая, расставаясь и возвращаясь через годы. И любя, сильно, болезненно, до тошноты, до ненависти – любя.

Изменяя ей с теми, кто много хуже, говоря ей в лицо: «Да, изменял. Ты далеко, я мужчина. Не надо истерик. Я тебе ничего не обещал».

Названивая ночами, сводя себя с ума ревностью, навязчивыми состояниями, видениями – у нее кто-то есть. Заставляя снова поверить, а потом снова бросая, удваивая жестокость. Ты видел боль, горечь, обиду. Но не чувствовал жалость – скорее, ощущал странность ситуации и легкие уколы самолюбия: ведь такая красивая женщина плачет ночами из-за тебя. Красавицы могут все, даже хранить верность или хранить верность только себе, бросаясь в чужие объятия в слезах о ком-то другом.
Зачем ты делал это с ней? Потому что был молод, необуздан и дик. И потому еще, что был зол, ведь ее одну ты безумно любил.

* * *

12 ноября 1995 года

– Давай мы попытаемся друг друга понять, – говорит она уже не в первый раз. Обычно она говорит увлеченно, кажется, ее ничем не смутить, она всегда превосходила тебя в споре. Ты делаешь вид, что злишься или обижен, но украдкой продолжаешь наблюдать за ней.

Ею можно гордиться, язычок у нее с детства подвешен. Может, ей следовало бы заняться политикой? Хотя нет, никто не будет слушать, что она говорит. Все будут смотреть, как она говорит.

Он представил ее на каком-нибудь ток-шоу: она в числе спорщиков, в белой рубашке, рукава три четверти, свободные черные брюки, непременно высокие каблуки. Глаза подведены черным карандашом, а поверх – зеленым, волосы убраны в небрежный хвост, в ушах крупные серьги, на запястье – брелок. Она настойчива, эмоциональна, но в то же время удивительно рациональна. Удивительно для женщины.

Ее начитанность проявляется в каждом слове, в построении фразы, и с какого-то момента оппоненты понимают, что она, безусловно, доминирует. Какая-то девчонка. В них просыпается что-то грубо мужское – суть политическое животное, до homo politicus тут далеко. В ответ на их нападки Машино красивое личико искажается гримасой гнева. «Вот вам образец популизма», – парирует она с уверенностью красивой женщины. Гримаска. Милая гримаска. Маленькая обезьянка.
А дальше все просто делают вид, что не согласны, на деле раздевая ее глазами и представляя в интимной обстановке.
Она никогда не притворялась. Если ее голос дрожал, то он и в самом деле дрожал. Она решила, что можно не притворяться, но это был односторонний выбор. Мне нравилось мучить людей. Иметь влияние на красивую женщину – это такая же власть, такой же наркотик, как любой другой. Как политика.

– Пойми, я хочу попробовать. Я думаю, что смогу. Я знаю. Я уверена, мне это нужно, и я смогу. – Ее голос крепнет. – Пожалуйста, дай мне попробовать.

Слишком много «я». Слишком много эмоций. Слишком женщина.

– Ты учишься, давай подождем до лета. До каникул. Ты учишься хорошо, нужно закончить так же хорошо. Я все понимаю, но сейчас у нас очень мало времени. Пары заканчиваются в шесть. Когда ты хочешь работать? Вместо занятий? Это того не стоит. Мы через два года закончим, это не так много. Уже на четвертом курсе сможешь работать, даже на третьем, но не сейчас. Пожалей себя.

– Я не буду работать сутками. Просто иногда, в свободное время, в выходные.

– А на нас у тебя останется время? Я не всегда смогу забирать тебя, а постоянно ездить на такси опасно. Котик, ну пойми, я не против, но это сейчас нереально.

– Почему? Объясни, почему? Я хочу попробовать. Ты же сам говорил, если тебе что-то дано, какие-то врожденные способности, то это очень большой грех, не дать им выхода. Поддержи меня.

– Маш, это непонятно. Тебя могут выгнать. Ты понимаешь, что не ты первая работающая там? Очень часто люди не отдают себя отчета, что эти деньги того не стоят. Они теряют гораздо больше, это как раз и есть альтернативная стоимость. Ты сейчас очень легко, не думая, ничего такого не делая, можешь поставить под удар свое будущее. Свое блестящее будущее, а заодно и наше будущее.

– Ну почему, почему ты так считаешь? Это же не обычная работа с девяти до девяти. У меня будет свободный график, это то же самое, что и хобби, только мне еще и деньги будут платить, и у меня будет накапливаться опыт.

– Мась, я все понимаю, но ты увлечешься. В том, что у тебя все получится на высшем уровне, никто не сомневается. А потом будет так, что образование тебе покажется неважным, не столь нужным, ведь ты уже превзошла всех, а это неправильно. То, что ты сейчас упустишь, потом не наверстаешь. И будешь очень жалеть.

– Георгий, ты же меня знаешь, я всегда делаю десять дел одновременно. Я все равно попаду на телевидение, ты меня не переспоришь. Я все уже решила.

– О’кей, если ты уже все для себя решила, то зачем вообще со мной разговариваешь? Ты все решила! Меня никто не спрашивает! Ну что ж, я не вмешиваюсь не в свое дело.

– Ну почему ты не хочешь меня поддержать?
– Потому что ты в этом не нуждаешься! Ты очень сильная, Маш, делай, как знаешь.
Потом она звонила тебе ночью, вы долго молчали, она сказала, что устроилась на работу. Сначала ты бурчал что-то, но при этом уже тихо ею гордился: она стала показывать тебе свои материалы – сюжеты, подводки, комментарии. Ты, в свою очередь, давал их на ознакомление родителям. Те удивлялись, как может настолько авторитетно держаться восемнадцатилетняя девушка. Ее интерес к жизни, наукам, умение видеть неочевидное, убеждать, да даже креативно монтировать – делать из слов и фраз историю, фрагмент жизни, – были незаурядны. Тебя это завораживало, как могло бы завораживать любящего отца, но и пугало. Ты понимал, что она гораздо глубже и интереснее, чем может показаться на первый взгляд. Маша сознательно упрощала свой образ. Иногда играла в «своего парня», иногда – в очень легкомысленную девушку, у которой на уме одни наряды и развлечения. Иногда, в силу мнительности, ты начинал сомневаться в ее искренности. Как бы ни проходили ваши дни, тебе всегда хотелось больше – эмоций, чувств, объятий. Ты хотел купаться в ее любви каждый день, а она, Маша, каждый день была разной.

То сдержанной, немногословной, иногда грустной, подчас озлобленной, когда что-то получалось не в миг, а, например, в два. Но почти всегда переливалась всеми своими гранями – в обществе друзей она сияла. Что-то казалось тебе неискренним, наигранным – твоя женщина, несомненно, была артистична. Но в той же мере она не умела врать. Ее выдавали глаза ребенка. и ты, как необузданный самец, ревновал ее к тем, кого любил сам: к друзьям, знакомым, да ко всему миру. Иногда обижал. Так бывает, когда любят эгоистичные сильные люди, которым любить просто не дает гордыня. Любовь и обиды – поочередно, ссоры и слезы, но каждый раз ненадолго, а потом – объятия, поцелуи и тайны.
И ту загадку, которую она заключала в себе, ты предпочитал пока не отгадывать. Возможно, ее хватит на всю жизнь, размышлял ты.
Лучше нее я никогда не найду. Я даже не знаю, кто это, как она может выглядеть, эта женщина, которая лучшее нее. Ее нет.

* * *

12 декабря 1996 года, лекция по корпоративному финансированию

– В России сделки М&А имеют свою специфику. Тем не менее качественный due diligence делают и у нас, смотрят, что и как. Правда, тут тоже есть особенности. Исковерканная отчетность, раздутые активы – бывают, да. И факторы конъюнктуры. Иногда все бывает очень запущено, да. Российские реалии, наша специфика. Ничего, втянетесь… Молодой человек, ряд пятый сверху, девушка, конечно, красивая, но дайте ей послушать, вы же видите, ей интересно. Да и сами подтягивайтесь. На что вы ей подарки дарить будете? Слияния и поглощения, между прочим, для кого-то оборачиваются щедрыми бонусами. В аудитории раздался дружный хохот.

– Ты слишком заморачиваешься на ней.

– Ничего себе, заморачиваюсь! Она целый час не отвечает, вдруг что-то случилось!

– А ты не думал, что батарейка могла просто разрядиться? Она могла забыть телефон или потерять?

– Она уже должна была подъехать, тут на такси – десять минут. Она на право всегда приезжает по пятницам.

– Никуда не денется. Вы же вчера виделись?

– Виделись, к контрольной по статистике отвозил ей задания. Она была какая-то заспанная, усталая, даже жалко ее стало.

– Девочка работает, хочет чего-то добиться, хочет, чтобы ты ею гордился. Оставь ее пока в покое. Все будет.

– Я не хочу оставлять ее в покое! Ее оставишь, через день кто-то другой подсуетится! Ты понимаешь, что такие девушки на улице не валяются.

– Это все понимают, но ты же не можешь все время ходить за ней хвостом. Она не может все свободное время проводить с тобой. Это даже вредно. Ничего хорошего в таких случаях обычно не получается. Вы сколько уже вместе?

– Ну, где-то с первого курса, два года. Но я Машку очень долго добивался, было очень непросто, и с этим учетом…

– Ну вот. Она тебе нравится, ты ей тоже, но вы же не хотите надоесть друг другу. Не хотите, чтобы через пару лет вам стало друг с другом неинтересно?

– Как она может надоесть? Я вообще не понимаю, зачем это нужно ей. Смотрю на девиц некоторых, им-то понятно, им надо карьеру, да. Ей-то это зачем, она красавица. Стоит улыбнуться – и весь мир в ее распоряжении, и все мужчины, и их кошельки. Другим до этого идти и идти, и не факт, что дойдут.

– Ну, не глупи. Внешность и мозги – вещи разные, не слишком связанные. Да и вообще – может, ей даже не карьеры хочется, а славы, внимания, обожания.

– Вот-вот. Я уже вижу, как на нее смотрят на этом ее продакшене.

– Перестань нести ерунду. Маша растет, развивается. Лет через пять получишь шикарную образованную женщину, которая будет тебе во всем помогать. Никого другого не будет нужно. Представляешь, приходят гости в ваш загородный дом. Она, такая вся из себя, в платье с открытой спиной, встречает, говорит: «А где вы поставили ваши “лексусы”?»… а потом начинается разговор про акции и риски, про текущие новости. Кто кого «крышует», кто в долгах, кто не в фаворе, кто в политику собрался. А ты будешь сидеть, довольный, и думать: вот она, моя женщина.

Я пожимаю плечами, но тотчас расплываюсь в улыбке.
Звучит до ужаса правдоподобно.

* * *

12 февраля 1997 года

– Ты ужасно мила.

– Что это за фразочки! «Ужасно мила» ему! Осторожно, облокотись, пей. Осторожно, горячее. Вот глупый!
– Стоило разбить эту машину только для того, чтобы ты вот так за мной ухаживала.

– Вот дурак. Скоро диплом получать, а не поумнел ни на гран. Надо издать приказ декана, чтобы таким, как ты, не давали красных дипломов.

– Ой, а таким, как ты, – в первую очередь.

– Это почему это? Я не гоняю ночью на Воробьевых с шизоидными дружками непристегнутая и не запрыгиваю на бордюр без особой необходимости.

– Да, ты и учишься, и работаешь ночами, а в выходные спишь сутками и не услышишь, даже если тебе под ухо подложат дюжину телефонов. А когда просыпаешься, первым делом звонишь не мне, а своим гомоэротичным дружкам и шагаешь с ними по магазинам. Цок-цок-цок.

– Может, перестанешь? Ты мне сам не звонишь, потому что полночи катаешься еще неизвестно с кем. Не надо переводить стрелки!

– Ладно, ладно, Мась. Лучше поцелуй меня, вредная.

– Это я еще вредная, посмотрите на него!

– Вредная-вредная, моя жена.

– Дорогой Георгий, я тебе пока не жена. Не выдавай, пожалуйста, желаемое за действительное.

– Дурочка моя.

– Сам дурак.

– Не жена она мне. Будешь, куда денешься.

– Ага, посмотрим-посмотрим.

– Вот именно, посмотрим. В прямом смысле.

Маша поставила тебя на ноги, все зажило. Но осталось какое-то странное ощущение. Любовь притупилась, иногда тебе казалось, что она или что-то в ней тебя раздражает.

Раздражает ее улыбка, то, как она заглядывает тебе в глаза. По-свойски. Как сестра, мать, любовница. Как та, которая изучила твою душу. Та, чья душа будет вести твою, за руку, через много лет. Она была близкой. Опасно близкой.

Другие на твоем месте инициировали бы расставание. Невозможно ведь постоянно не доверять, сомневаться, заводить спор при каждом удобном случае. Не уважать ее работу, насмехаться, а про себя – гордиться. И тебя ведь только сейчас начали раздражать шуточки друзей про бессмысленного дурака с влюбленными глазами. Шутка-то со стажем.

Тем не менее история с расставаниями была не для вас.

Ты бы, может, и хотел, чтобы она была более «многословной» по поводу вашего совместного будущего. И почему-то из всех «уроков литературы» и той «сентиментальной чуши», как ты отзывался о прочитанном, запомнились слова Ольги Ильинской, сказанные тогда еще ее Обломову:

«Нет, просто на этом пути, как правило, расстаются… а мне, расстаться с тобой… Никогда!»

И ты, может, хотел бы, чтобы и она произнесла что-то подобное и бросилась к тебе с объятиями. Но Маша упорно играла в рациональность, хотя ты и подозревал, что это лишь маскировка. А на самом деле она жить без тебя не может.

И выговаривал ей за это. Хотя любил день ото дня сильнее.

Она и в последний год была во всем лучше тебя. Иногда ты оставлял за собой последнее слово в споре – уже не жалея ее, – будь то какой-то страшно далекий от жизни гуманитарный предмет или что-то вроде финансовых рынков. В этих спорах ты мог быть жестким, даже жестоким, но она проигрывала не по этой причине. Ее подводила излишняя эмоциональность, Излишняя для мужчины, но органично присущая женщине.

Ты же испытывал молчаливое удовлетворение.
Она никогда не обижалась, даже если было очевидно, что к ней несправедливы. Просто сжимала кулачки.

* * *

12 марта 1997 года

– Ты пойдешь в магистратуру?

– Наверное, да, а что?

– А Маша?

– Пойдет, это точно. Хотя говорит, что нет.

– Почему она не хочет идти? Она работает и работает, ей бы отдохнуть.

– И видимо, собирается работать еще пару жизней. Она говорит, что хочет год подумать, посмотреть, составить план. Потом подведет итог: что получилось, а что нет. А когда поймет, что сделала все, что могла, уйдет в отпуск, как она говорит, на два года и займется учебой.

– Да глупости. Она одной левой сделает пару дел. Это не мы, которые всё коряво и потом заново еще пару раз.

– Да…

– Что «да»? Что ты вообще такой вялый? Опять, что ли, поссорились?

– Да нет. Все хорошо. Просто непонятно.

– Ой, мне это русское «да нет». Что ты как Ванька деревенская, право слово. Никто так не говорит в мире, только в вашей российской деревне.

– Ванька деревенский. Ванька чешская, может, у вас и женщина, тогда ладно.

– Что? Что ты плетешь? Объясни нормально, будь добр.

– У нас все не очень понятно. Как это все будет, будем мы вместе, не будем… Нет ясности. Чего она хочет от отношений, чего я хочу. Мы уже запутались не по одному разу в аргументах. Но пока о расставании не идет речи. О свадьбе, впрочем, тоже.

– Из всего, что ты сказал, я понял только последнее. До этого ты не говорил, а мычал. Это что-то новое. Хватит нести околесицу, если нечего сказать о своей глупости, то лучше вообще помолчи. Маше ты, очевидно, нравишься, а то, что ссоритесь, так это все ссорятся. По-другому пока не придумали, наука до этого не дошла. Хотя к пенсии, я думаю, у вас есть шанс. Ты другое скажи, это ты не хочешь жениться или она особенно не горит желанием за тебя замуж?

– Трудно сказать. Все как-то сложно… С ней вообще все стало сложно. Непонятно, что у нее на уме. Иногда кажется, что она говорит одно, а подразумевает другое. Она всегда как-то намеками-полунамеками – сначала одно, потом другое. А иногда, наоборот, совсем безучастная. Как будто я ее не волную. Или вправду уже не волную. Это вообще непонятная тема для меня сейчас. Ты лучше расскажи, что сейчас в Чехии происходит?

– Да не знаю, я там сколько лет не был.

– Ну и что так? Родная страна, как никак.

– Ну, я же здесь, вот, с таким лопухом, как ты, общаюсь. Тут с вами и родину позабудешь.

– А ваши ребята, чехи, они куда обычно на мастерс едут? В Лондон, чтоб недалеко?

– Ну, в Лондон, да. Это если на финансах. Вот девочка, моя троюродная сестра, отучилась на международных отношениях, но это вообще такая обобщенная история. В принципе, для расширения кругозора сойдет, но совершенно непрактично, какой-то свод всего в кучу: по праву, дипломатии, политике – короче, все намешано. Вообще непонятна цель этого всего. Если только беседу за столом поддержать. Вот девица рисует хорошо, и вкус есть, специфический, конечно. Любит какие-то салатовые платья, подвязочки, горошки – но, вообще, интересно. Едет в Италию в итоге, в какой-то дизайн-колледж вроде прикольный. Девица, кстати, красивая, нос только великоват, но и так ничего. Познакомить вас, что ли?

– Да нет, у Маши вкус такой, что не переплюнешь.

– Ну, нашел с чем сравнить. Мария твоя вообще редкая девушка. Ты привыкай к мысли, что мир твоей Машей не ограничивается. Но твой мир должен как раз на ней и закончиться.

– Это почему?

– Да потому, дорогой. Потому что другую такую ты будешь искать очень долго. И если что-то хорошее и найдешь под конец, то не факт, что и это тебе подойдет, потому что тебя добьют сами поиски. Так что, пожалуйста, не дури. Не ссорьтесь, и не отпускай ее.

– Хорошо. Как скажешь.

– Не «как скажешь», а как надо.

– Великий и могучий русский язык.

– Ой, чья бы корова ворчала. Русский парень Ваня с окраины.

– Мычала, дурак.
– Сам такой!

* * *

Why don’t you do something love for a change

Why don’t you do something love

Why don’t you do something.

David Guetta

Я просто хочу ритмичную прозу. Чтобы она отстукивала ритм, не давала дышать ровно. Хочу, чтобы ненадолго вы ей зажили. Это – как воздух. Любовь – тоже воздух.

Вы, наверное, разучились любить. Но сердце помнит, и тело помнит. И даже если у сердца ничего не было давно, оно помнит. Все еще помнит.

Где бы он ни был, а я не знаю, где он, но сердце будет помнить.

Я знаю лишь одно: с ним случилась беда. Я знаю ее вкус и вижу его боль.

Я не оставила бы его, если бы знала, что с ним случится беда. Я терпела бы все во имя него. Любовь не дается всем без разбора.

Я готова на жертвы сейчас.

Почему тогда я оставила его?

Я люблю тебя, милый.

Где бы ты ни был,

Как бы ни страдал,

Я помогу тебе,

Ты слышишь меня?

Я приснюсь тебе, и в этом сне ты будешь сжимать мою руку, как никогда не сжимал,
А я буду шептать, что все хорошо.
Милый, любимый, мой глупый,

Ты знаешь, я не могла предать тебя.

И, когда я скажу тебе эти слова,

Ты наконец-то сделаешь это,

Ты поверишь мне без всяких условий,

И тогда прогнать меня ты уже не сумеешь ,
Беречь твой сон буду я.

* * *

Ты был одним из тех, кто жертва своему таланту Молодость необузданна, талант заставляет тебя спешить, деньги рвут на части. И ты несешься очертя голову, сбивая невидящих и задевая замешкавшихся. Ты бежишь, уже не помня, зачем сорвался. Но здесь берет свое упрямство и характер. Ты – характерный герой, слегка резонер.

Но без чувства меры, и в череде дней приходит пресыщение. По ту сторону двери ты слышишь скрип и скрежет молчаливого отчаяния.

Ты помнишь себя ребенком, читавшим Библию скорее из любопытства. А потом подростком, восторгающимся Бродским. А Бродский говорил, что Библию понял только в двадцать два, а то и в двадцать четыре. А ты помнишь отчетливо, как в детстве спрашивал:

– Мама, а что дальше будет?

А это значило и то, что было и чем дело завершится. И ты помнишь тепло ее рук – она такая мягкая, надежная. Говорит с тобой, маленьким человеком, как с равным.

Мама, мамочка… Ты помнишь, как смотрела она на тебя в последний раз? Нет, и не пытаешься вспомнить. Память стирает нужное. Память совершенно уверена: тебе это ни к чему, тебе с этим не жить. Не дожить спокойно. Папу помнишь, как он постарел. А маму если и пытаешься, то только тот образ приходит – из детства.

Она тогда сказала, а ты запомнил на всю жизнь: «Человек подобен Богу». И почему-то потом, все эти годы, ты хотел Богу и уподобиться. Но что-то, видимо, не то и не так делал. И за что ей такое?

В какой-то момент тебя начало угнетать общение. Было чуть за двадцать, как вдруг ты начал искать уединения. Это пришло зимой, но ты поначалу не слишком отдавал себе отчет. Казалось, устал: только что поступил в магистратуру Экономической школы. Одна непростая учеба была закончена, но ее тут же сменила другая. Маша училась в университете вечерами и всю субботу, а днем работала, ты же вертелся между гибким графиком в банке – с трехкопеечным окладом, для опыта, и эконометрикой III и IV Маша становилась все красивее, и если бы ты раздражался как прежде, не ревновал, не отслеживал кто/как/в каких обстоятельствах на нее смотрит, ты бы не смог ничего сделать. Вы были вместе, многого друг от друга не требуя.

Казалось, воцарилось молчаливое понимание того, что когда-нибудь вы поженитесь. Прошло то болезненное недовольство, ужас осознания несовершенства любимого существа. Разочарования, скованности – не было. Вы были спокойны друг к другу, нежны, учтивы. Реже – страстны. Но это была та же любовь, в спокойной фазе луны, без слез, истерик, претензий друг к другу, попыток что-то поменять.

Загвоздка была не в том, что каждому мечталось свое. Загвоздка была в том, что вы уже не делились друг с другом своими мечтами.

Она не понимала, зачем нужно прямо сейчас продолжать учебу. Хотела, чтобы ты для начала полностью посвятил себя работе. Это было ее первое крупное разочарование в ваших отношениях. Нельзя сказать, что она уж очень хотела замуж. Но вполне понятным казалось, что любящий мужчина, ее настоящий мужчина , не откладывая, начнет строить, кирпичик за кирпичиком, совместное счастье. Посвящая этому всего себя. А ты посвящать не спешил, и вопрос был не в этих двух годах. Она могла ждать долго. Вопрос стоял неуклюжим знаком и тревожил ночами.

Сначала ей приснился лабиринт, много дверей и шорохи за ними. Она хотела кричать во сне, но могла лишь хрипеть. С третьей попытки она проснулась с сердцебиением. Встала, надела шелковый халат, прошла вдоль по коридору к ванной, умылась, с укоризной посмотрела на отражение в зеркале. Но заснуть больше не смогла.

Вопрос «да» или «нет» присущ и самым любимым женщинам.

Но ей бы в голову не пришло укорять тебя в чем-то – скорее, она нашла еще один повод обвинить себя в том, что уделяла тебе мало внимания в последний год.
Теперь она была раскованнее, первая бросалась к тебе с объятиями и поцелуями. Иногда ты сжимал ее так крепко, трудно было вздохнуть, но чаще надевал маску привычки и равнодушия. И теперь в вашей паре труднее было понять, кто любит, а кто просто подставляет щеку.

* * *

12 ноября 1998 года

–  Инь и ян задают полярность противоположностей. Ян передает положительные значения, инь – отрицательные. Особенность китайского мировоззрения в том, что инь и ян никогда не принимают абсолютных значений. В инь всегда содержится ян , авм – инь , поэтому на максимуме инь переходит в ян  и наоборот. По сути, это единое целое взаимодействие противоположностей – инь-ян.

– Пссс!

– Что?

– Записку посмотри.

– Я слушаю, подожди.

– Господи, потом в книге все это прочтешь. Минимум и так сдашь, не думай об этом вообще. Как у тебя с парнем твоим, рассказывай. Когда свадьба?

– Не знаю. Мне сейчас кажется, что никогда.

– Ага, конечно. Это он просто так каждый вечер за тобой заезжает и с христианским терпением ждет, когда мы задерживаемся. Заметь, что все обременяющие собой эту аудиторию девицы с кем-то встречаются, но мало за кем каждый день заезжают.

– Ну да. Но просто… Это его надо знать, он всем открывает двери, уступает дорогу пешеходам… Георгий – он такой, и манеры соответствующие. Ни о чем это на самом деле не говорит. Хотя нет. На самом деле говорит – о плохом. Он очень отдалился, он не мой.

– Может, поговоришь с ним? Вы вместе жить не собираетесь еще?

– Не знаю, мы про это не разговариваем. Мы вообще мало разговариваем. Если честно…

– А он точно больше ни с кем не встречается?
– Не знаю, нет, наверное. Не знаю. Это так просто не понять. Думаю, нет. Он знает, что если я узнаю, он меня уже не вернет. Мне кажется, не станет рисковать. Просто есть ощущение, что у него изменились планы. Очень большие амбиции. У меня они тоже немаленькие, но сейчас все это как-то не так. Раньше все было одно на двоих, а сейчас, мне кажется, у него появились планы. Его планы, в которые я не вхожу.
– Едва ли не самую сокровенную идею древнекитайской философии являет собой теория о взаимном отклике неба и человека – буквально «чувство-отклик», то есть взаимный отклик, или резонанс. Китайцы считают, что мир устроен по принципу идентичности, что сходные предметы резонируют, и подобное откликается подобному.

– Слышишь, что он говорит?

– Что?

– Отклик, он у нас был. Мы всегда были разные, но отклик был. А сейчас я вообще ничего не вижу, не могу понять по глазам, по выражению лица. Он холодный, неживой. Как будто я что-то сделала, а он принимает, молчит, но простить не может. А я ничего не сделала. Может, его кто-то даже настраивает против меня… Не понимаю… Сложно все.
– Понятно… Точнее, понятно, что ничего не понятно!
– Для китайца каждый момент времени имеет вполне доступные восприятию образы – цвет, звук, запах, направление в пространстве, свое время – расцвета и упадка.

Метаморфоза: явление первое

Ты слышишь, они ходят? Плотные шаги с равномерно поданным звуком, повторяющимся через одинаковые промежутки времени. Клац-клац-клац . Металлический звук, дающийся в наказание. Слишком много мыслей в голове, слишком много обрывочных сюжетов, кем-то сказанных фраз. К чему они? Непрерывно что-то происходит. Мне кажется, эти оборванные фразы высвобождаются и освобождают. Переходят в область реального. Вот они – видимые – посмотрите, посмотрите. Ходят они. Равномерный стук. Гул. И какой-то клац-клац-клац. Вот так, наверное, и приводят в исполнение наказания.

Глухой звук. Ты никогда больше не будешь чувствовать себя одиноким. Они не ходят беззвучно. Они издают одни и те же повторяющиеся звуки. Равномерные шаги, гул, клац-клац-клац. На что похож этот последний звук? Зажигалка, это как будто щелкаешь зажигалкой. Клац, клац, клац. Ты никогда больше не будешь чувствовать себя одиноким. Они тебя не оставят. Так исполняются наказания. Так теряется чувство времени и любые размерности. Так избавляют от одиночества. Вот так это происходит. Стоит на это посмотреть. Мне довелось…

Стоп. Все равно они не додумали. Я нашел просчет. Здесь можно, да, все-таки можно определить размерность. Шаги повторяются через определенный промежуток времени. Проходит сколько-то секунд. Если считать шаги, можно почувствовать размерность. Можно уцепиться за миг, достать до звезд. Ты не одинок. Это не чистилище, это всего лишь – каким же термином обозначить? – а, вот – изоляция.

Когда-то я слышал, что в Петербурге, в одном из музеев хранится эталон метра. Глядя на него, ты всегда сможешь понять: вот он какой – метр. Им можно измерить все. И время тоже – оно измеримо, за него можно цепляться.

И здесь – в изоляции – хотя и нет времени, но оно все-таки обозримо, оно не течет сквозь пальцы. Вот оно – клац-клац-клац , ты можешь считать. И ты никогда не сойдешь с ума.

Почему раньше, почему раньше – там – мы не цеплялись за время? Надо было его измерять – каждый момент. Следить. Систематизировать. Чтобы оно не проходило мимо. Надо было считать шаги.

Почему я здесь? Не помню… И все время мысли в голове, много отрывочных мыслей… Еще диалоги, они прокручиваются, иногда несколько параллельно. Я не могу нажать на стоп. Эти мысли, эти диалоги выматывают, я не властен – они прокручиваются сами по себе, не я автор сценария. Но они всё крутятся и крутятся в моей голове, вытесняя друг друга, не оставляя меня одного ни на минуту. Они не дают уснуть и отдохнуть. Ничего нельзя сделать. Хочется выйти на мороз, чтобы прочистить голову, иначе они не уйдут. Не оставят в покое.

Но мне некуда выйти. А теперь еще капанье. Что-то капает. Звук какой-то… жирный. Жирные капли. Тяжело ударяются, глухо. Время становится многомерным. Разноплановым. Такая система координат, в которой много осей, при этом каждая из них – время – в своем проявлении. Где я нахожусь? В точке (0,0…0)? Как я пришел сюда? Ноль означает начало отсчета, я помню, я куда-то шел, на счету было много, я шел долго – там не может быть ноль. Значит, я сделал круг? Я пришел в (0,0…0)?

Как меня зовут? Я сделал круг – наверное? Зачем я потерял столько времени? Зачем я здесь? Совсем один… В изоляции… Зачем я здесь? Это наказание. Дисквалификация. Я ошибся, я совершил полный круг, вернулся в отправную точку (0,0…0). Это было бездарно. Невнятно и некрасиво. А может, я шел прямо, а потом почему-то не заметил, что дорога ведет в обратную сторону. Я устал уходить в обратную сторону, даже не заметив. И теперь я в (0,0…0). Совсем один.

Что-то отчаянно капает. Диалоги прокручиваются в голове. Здесь не холодно, но как-то зыбко. Меня не оставляют в покое. Это наказание. Ты в изоляции, но ты никогда не будешь один.
Кто-то идет.

* * *

12 января 2008 года

Господи, пожалуйста, помоги мне. Верни мне его, я Тебя очень прошу. И ничего мне больше не нужно. Пожалуйста, сделай так, чтобы он вернулся. Я буду любить его, мне ничего больше не будет нужно и никогда его ни в чем не упрекну.

Господи, это будет наш с Тобой секрет.

Прости меня, Господи, за гордыню и самолюбие. Помоги мне. Верни его – и больше ничего не нужно.

И пусть все будут здоровы, все-все.
Аминь.
Снег хрустящий, плотный, основательный. Такой, что можно положиться – настоящий. Не как в Москве, снежная жижа.

– Пойдем еще там свечку поставим, где Юля ставила.

– Пойдем.

– Красиво очень, правда. Но столько людей! Откуда они все взялись? Удивительно!

– Да она ведь известная икона, чудотворная. Люди много говорят, одни говорят, а другие идут вот, в зимние праздники.
– Такие разные люди… стоят, один за другим. Каждый про свое просит. Я слышала разговор…
Да, так как-то – люди… Каждый ценен сам по себе. У каждого свое. Я учусь любить людей, самых разных. За многими угадывается необыкновенная история. Я теперь меньше боюсь смотреть в глаза. Помнится, в детстве любила Бунина, «Чистый понедельник». Но лучше воспринимала «Легкое дыхание». В «Чистом понедельнике» никогда не могла понять, почему она ушла. И сейчас не поняла бы – нельзя бежать, мы ответственны за все наши страхи, слабости перед влюбленным сердцем. Она видела в любви, наверное, что-то сатанинское – я не понимаю почему. Думаю, просто боялась. Когда мы отдаем ключи от самого дорогого нашим страхам, все потеряно. Нельзя бояться. Мне тоже нельзя бояться.

Снег хрустит. Мне кажется, что очень легко не просить, не снисходить до веры сейчас, в наше время. До просьбы, мольбы… или просить прощения. Это все сложно – с нашей гордыней, при этих атрибутах, статусах, деньгах. В нашем возрасте, в молодости вообще… а в сытой молодости тем более. Это даже… как бы сказать… удобно. Удобно не быть пошлым. Не быть слабым.

Удобно быть бессмертным. Неудобно сомневаться.

Быть сомневающимся – жалко.

Верить – это же как-то не модно, старо, это слабость и уже не наукой объясняется – в науке-то мы сегодня не особенно сильны. Просто свобода, просто гордость – свобода в своей гордыне. Католицизм или буддизм, тот вообще страшно интересен, но у них – даже не потому, что «Сиддхартху» читали, а просто – дань моде. Значительная реплика в разговоре. А у других красная ниточка на руке – не более чем аксессуар, земное подражание звездам.

Католичество в этом контексте не остромодно, но уже как минимум век универсальная материя, и выбор здесь осмыслен. Католичество, оно же исторически активно, католики кроили мир. Больше личности, больше свободы, больше «я».

Но вера напоказ – равно что и не вера вовсе. А страшно ведь не верить совсем ни во что, даже в себя.

Или мы больше ничего не боимся? И креста на нас нет, даже фигурально… А снег, он такой хрупкий, такой настоящий, хрустит под ногами.
А страшно ведь не верить совсем ни во что, даже в себя.

* * *

Когда Маше исполнилось двадцать, она поняла, что в этих отношениях все будет не так просто. Но как это возможно – расстаться? В этих зеленых глазах больше не будет читаться желание? Как странно.

А может, ну ее, гордость и самолюбие? Оставить в прошлом, стать обыкновенной влюбленной девушкой, которых тысячи и они прекрасны. И пусть все идет к черту – ее учеба, работа part time, ее эгоистические интересы и привязанности. Для любви ведь можно всем этим поступиться без сожалений, не так ли?

Но Георгий пугал ее. Казалось, ему доставляет удовольствие наблюдать за терзаниями других людей. Это случалось редко, но ему определенно нравилось видеть кого-то в подчиненном положении. Другая бы и не заметила, но Маша, тонкая и чувствительная, уловила все безошибочно.

Склонность к манипуляциям, доминированию, возможно, с годами превратит его в заурядного циника. В успешного бизнесмена… Ничего криминального. Если любишь, придется смириться. Смирение вообще интересная категория…

К тому же он ревнив; с ним определенно трудно, а будет еще труднее. Но ничего не поделаешь, отношения – та же работа. Он стоит того. Ничего не бывает просто так.

Предназначение женщины все-таки в семье и детях. Так почему бы и нет? Нужно просто попробовать себя в том, что интересно, пока есть время, а потом, окончательно определившись, пытаться уже делать все. В противном случае, спустя годы, не то что ему – себе можешь оказаться неинтересной. Это сейчас он ведет патриархальные разговоры, а если через десять лет ты останешься на том же уровне, что и сегодня, первый же начнет изменять.

И его не остановит то, что ради него многим пожертвовали, это надо понимать уже сейчас.

Я понимаю, и потому все будет в порядке. Страшно, если не знаешь, как такие мужчины устроены. А я в общих чертах представляю, предвижу, а значит, смогу просчитать все заранее и никогда не стану жертвой.

Все будет хорошо.

* * *

Люди, они все одинаковые. Только времена разные, софиты иначе расставлены, занавес сейчас опускается быстрее, чем в булгаковские времена.

«Люди как люди, только квартирный вопрос их испортил…» А тебя что испортило? Друзья? Деньги? Красивая женщина рядом, с которой повстречался слишком рано, вот она и приелась. А может, не приелась, а просто не хотелось идти на поводу у кого-то, кто выше? По высоте статуса в этом мире он назначил вам встречу, да так все рассчитал, что уже пять лет вместе и никакой другой не надо. А ты и не знал других, и почему ты сам, сам не можешь решить? Не только этот вопрос, но и многие другие. Что за бред – нашел девицу, все время вместе с ней, все время хвостом за ней! А она всегда играла, никогда не уступала. Всегда ты шел за ней. Ты целовал, а она подставляла щеку. Ты приобнимал в кругу друзей, а она, смущаясь, опускала ресницы. Это ты постоянно не находил себе места: кто? где? когда? – звонит, думает, оборачивается вслед. А вдруг кто-то богаче, красивее, лучше – для нее…

И тогда что же, потерять ее? Ее и эти пять лет. Выкинуть? Зачеркнуть ее? Себя вместе с ней? Она будет жить дальше, а тебе начинать заново? Да какого черта?

Кто она такая, чтобы им играть! Как он жил эти годы, ни на кого не смотрел, все делал для нее. Сколько девиц ему улыбалось, сколько слухов ходило о привязанностях и влюбленностях – light.

И зачем ты ввязался в эту аритмию? Не просто так ей нравится этот Бэнкс и его «Мост». И эта ее страсть к словам… Она знает, какое откуда произошло. Она любит слова, надеется на них. Она всегда очень хорошо говорит, недоразумения разъясняет просто изумительно.

Вот только бы знать, правда ли то, что она говорит. То, что она говорит, ничего особенно не значит. Героиня «Моста» тоже много говорила, только почему-то замуж не хотела, считала, что это «не ее история». А потом в один прекрасный день, не предупредив, взяла и уехала на три года учить русский в Париж. И там завела себе нового. И была вполне счастлива – с тем рядом, а с этим – на расстоянии. И никаких тебе угрызений совести.

Нет, дорогая! Ничего у тебя не получится!

* * *

12 февраля 2008 года

...

Его ад – потому что он действительно живет в аду – заключается в том, что он сознает свое положение.

Ингмар Бергман. Мемуары

– Как ты думаешь, я его еще увижу?

– Увидишь. Не знаю, хорошо ли будет это для тебя. Но душа твоя освободится. Каждый изгнанник рано или поздно возвращается домой.

Как бы это звучало за пределами вот этой комнаты, без этих чайничков, баночек и книг? Без подушечек для сидения на полу. Без церемоний, без интимности, без двух усталых людей, которые еще имеют виды на целый мир, но не признаются в этом не только друг другу, но и самим себе?

– Мне больше ничего не нужно, просто его увидеть. – Все так говорят, а потом, как увидишь, захочешь дотронуться. А дотронешься – прижаться. Люди такие, им все мало.

Патетично. Неискренне. Но эта комната все-таки была – точнее, это была одна из комнат съемной квартиры, где на полу валялись книги Розанова и разный интеллектуальный хлам: журналы, вырезки, распечатки (почему-то из журнала «Секрет фирмы») – невольные декорации разговора людей, которые не стеснялись своей неуверенности даже не в завтрашнем, а в сегодняшнем дне.

– Я не хочу никому врать. Я хочу просто его увидеть.

– И что это даст?
– Просто посмотреть на него. Понять, так ли сильно ему больно, как мне кажется, или еще больнее. Посмотреть так, чтобы взять часть боли на себя. Освободить его. Попросить прощения.
Выдох.

– Не надо просить прощения. Если увидишь, лучше улыбнись. Улыбнись тем, кто даст вам эту встречу. Никто вам двоим в этом мире ничего не обещал. Никто вам ничем не обязан, но вы обязаны друг другу… – …и наделили друг друга невидимыми черточками, и даже если мы не встретимся, даже если не встретимся, все равно у меня останутся от него эти пять лет. Я стала похожей на него, даже брюки одергиваю, как он. Я выросла с ним, мы обменялись чем-то, и это навсегда. Как инь-ян. Он часть меня. И я часть его. И даже если мы никогда не встретимся…

Боже, что я говорю. Я никогда бы не могла представить… Но сейчас у меня нет сил притворяться, играть, делать вид, что все в порядке.

Выдох. Мне легче.

– Современная литература, да, что-то такое декларирует. Но ты меньше читай, больше спи. Отдыхать тебе надо.

– Но это так странно звучит…

– Что?

– Что я тоже часть его.

– А что в этом такого? Вы были вместе пять лет, весь период формирования личности. Ты тоже во многом повлияла на него. Твои амбиции…

– Не говори так, пожалуйста. Ты не представляешь, как я себя за это ненавижу. За эту чертову гордыню. Если бы не все это, он был бы здесь.

– Перестань. Ну не надо, будь сильной девочкой. Георгий ведь любил сильную девочку, правда?

– Правда.

– Держи себя в руках.

Я пытаюсь, правда пытаюсь. Когда я выливаю все это, наболевшее, мне, может, легче. А параллельно в голове крутятся мысли. Вереница несвязанных суждений. Например, что Розанов писал крупные формы, а его никто не читал – и до сих пор в Ленинской библиотеке есть его труд с частично неразрезанными страницами, и это притом, что прошло почти сто лет.
Мы все привыкли к зарисовкам, так что это не совсем правда – про клиповое сознание, возникшее в девяностые. Теперь это искусство – уместить идею, оформив и повязав бантиком, в короткую форму.
– Я же тоже… Немножко меня есть и в нем. И если ему очень больно, то и мне больно. И эти пять лет – мои лучшие пять лет.

– Вот и постарайся ему помочь – мысленно. Передавай мысли на расстоянии. Пусть ему будет легче, вы же были близкими людьми.
– Да, я попытаюсь.
Слишком много слов – никому не интересно. Мы все слишком больны. Можно ведь просто сказать: «Я умираю». И это факт – исчерпывающий. Никому не нужна наша предсмертная агония.

– Не раскисай. Ему бы не понравилось.

– Обещаю. Ты-то сам как?

– Я ничего, нормально. Жив. Даже практически здоров.
– Ну, объясни, Владик, как это тебя угораздило второй раз? Как это возможно – два раза одно и то же. Месяц прошел только… Как?
В Москве живет много людей. Но не так велика доля тех, кто называет себя философами. Нет, мы здесь не говорим о городских сумасшедших, преданных идее всеобщего равенства и единения. Мы о тех, кого величают «философами» по всем правилам, с ударением на третий слог, в соответствии с «корочкой». Она же – диплом о высшем профессиональном образовании, в котором гордо прописано «Философ», а далее следует утилитарная и немного снижающая пафос мыслителя строчка: «Преподаватель философии». И узкая когорта этих людей в Москве крайнее любопытна. Эти наследники Мамардашвили и Лосева могут быть неотличимы в толпе, однако выделить их может небрежный наряд – не нарочито по моде, а вполне невинно – от незнания. Впрочем, Москва многогранна, и даже прожив здесь всю жизнь, вы можете и не столкнуться с живым философом.

Марии повезло больше остальных. В карусели московской тележурналистики вертелись все возможные типажи гуманитариев – философы в том числе. И прагматичная красавица наконец-то нашла, что искала, и что мог, но не захотел дать ей Георгий. Она подружилась с этими странными людьми.
О влюбленности речи быть не могло, но она легко соглашалась на приятельство, а в запущенных случаях первая шла на контакт. Влад был другом Машиного коллеги; будучи знакомыми «через человека» (вспомним теорию рукопожатий), они однажды встретились и подружились дружбой-жалостью. Причем чувство это было обоюдным. Она жалела его, голубоглазого и кудрявого, за то, что он бедный и такой непутевый. Он жалел ее, красивую и застенчивую, за игру в пустоту, за красивые платья и серьги, за ночи в Jet Set, за ее богатых, но тревожащихся мужчин и за невлюбленности.

Влад преподавал философию, а до этого год стажировался в Оксфорде. Когда он вернулся в Москву, деньги не начали стремительно падать с неба, но привычка элегантно повязывать шарф осталась; более того, она казалась имманентно присущей ему.

Но что бы ни говорили, доход в пятнадцать тысяч рублей и непростое восприятие мира делали свое дело. За последнее время Владику дважды проламливали череп.

В первый раз она узнала об этом от их общего друга. С самим Владом она на эту тему не разговаривала – решила выждать паузу, пока он поправится. Судя по рассказам, дело было так: изрядно выпивший Владик вышел из метро – а передвигался он исключительно в общественном транспорте – и заприметил группу «лы-севатых», вроде бы спокойно попивавших пивко неподалеку. Обладая истинно славянской физиономией, Влад, казалось, был обеспечен иммунитетом перед этой шайкой.

Есенинские кудри, как ни крути. Но у пьяного Влада абсолютно отключился инстинкт самосохранения. Он целенаправленно двигался к парням, предлагая им риторику, суммой которой являлось то, что «евреи на самом деле хорошие, за что же вы их не любите». Совершенно точно можно утверждать, что еврейских корней за Владом не числилось. Парень просто не в лучшем месте и не в лучшей компании решил заняться улучшением, так сказать, генофонда нации. И пострадал – врачи нашли трещину в черепе, кусочек которого задел мозг. Сделали операцию. Чувствовал он себя, со слов друга, нормально.

А дальше случилось совсем непонятное. Вроде бы Влада выписали, вроде бы все было хорошо. Но прошло не более месяца, как их общему другу пришла эсэ-мэска: «Лежу с проломленным черепом. Телефон сейчас сядет». Друг немедленно перезвонил с надеждой на то, что это розыгрыш, но трубка равнодушно проверещала, что абонент находится вне зоны действия сети, после чего последние угольки надежды перестали теплиться.

Правда, на этот раз оказалось, что ссора и последующая драка произошли с товарищем. Просто они разошлись в материях понятийного аппарата. Однако результат один – трещина в черепе.

* * *

12 апреля 2008 года

E-mail

То: George

Я расскажу тебе сейчас, ты раньше этого не слышал. Когда-то я была маленькая и не знала тебя. Нет, я думаю, все уже тогда было предопределено, и я обязательно должна была тебя встретить. Тем не менее тогда я была маленькой девочкой со своими причудами. Мне очень нравилось слушать разные истории, и они мне хорошо запоминались. Я придумывала свой собственный мир – по сказкам. И знаешь, мне никогда не нравились эти сказочные томные красавицы. Нет, точно никогда не нравились. Я не так хотела: не хотела быть просто красивой, они ведь как будто ничего не чувствовали – такие куклы на витрине. Ждут своего часа, ждут, когда их выберут. А до этого как будто и жизни нет. И после – тоже нет. Непонятно, какая она.

Что было между «жили долго и счастливо» и «умерли в один день»? Если честно, я даже сейчас не понимаю. Неясная очень тема. Как будто не по-настоящему. Ну так вот, я хотела, как и все девочки, быть принцессой, но не такой, как в русских сказках. Я хотела принимать решения, завораживать, чтобы в меня влюблялись, совершали необдуманные поступки, расставались из-за меня с другими, бросали все к моим ногам. А я бы растерянно улыбалась, изображая искреннее удивление.

Нет, я ошиблась, неправильно выразилась: я не хотела, чтобы так было, я просто ожидала, что будет именно так. И поэтому мне не терпелось вырасти, чтобы посмотреть, какой я все-таки стану. Особенно в двадцать лет. Мне тогда казалось, что в двадцать лет – расцвет. Уже не юная, но молодая женщина, шикарная – да, я хотела быть шикарной женщиной. И я думала, что мне это удалось, до последнего времени. А теперь я опять такая – Машка, девчонка семнадцати лет, которую ты встретил. И я счастлива, знаешь. Если бы ты еще был сейчас со мной, если бы был, моему счастью не было бы предела.

Так вот, еще мне казалось, что если ты чего-то не достигнешь в двадцать… это так глупо, но я думала, что дальше все бессмысленно. Ты можешь продолжать жить, но… ты неудачник, ты не «выстрелил» вовремя. На самом деле я была не так уж не права. Только все-таки не двадцать, чуть больше нам отмерено.

И я еще тогда читала книжку, такую смешную. Там были две чернокожие девочки, сестры. И та, что постарше, младшей казалась такой красивой, умной, еще бы – она всем нравилась, и у нее все получалось. А младшая считала себя такой неуклюжей, некрасивой. И она плакала, злилась, но при этом в глубине души любила сестру. И однажды нашла колодец, куда можно заглянуть и увидеть все как есть. И увидела. Увидела красивую молодую женщину, улыбающуюся. А рядом – другую женщину, постарше, как-то иначе красивую, и поняла, что это они с сестрой. И я вот тоже, если бы был такой колодец, хотела бы хоть краешком глаза да заглянуть.

А еще – это уже когда я была постарше, летом, на юге, – я услышала притчу. Мне ее недавно еще пересказывали, и я, не смейся, чуть не всплакнула. Почему-то тебе, милый, я ее никогда не рассказывала. Я такой глупой была. Хотела казаться не той, что я есть, но ты ведь все равно все понял про меня. И был со мной. Спасибо, что ты был со мной, милый. Спасибо тебе за эти пять лет. За эти мои самые счастливые пять лет.
Вот эта притча, милый, послушай. Только не расстраивайся, она очень грустная, она про любовь – про материнскую любовь.
У одной матери-вдовы подрос единственный сын. Полюбил он девушку, признался ей в своей любви и попросил ее руки.

А девушка эта на его признание ответила, что станет его женой, только если он в доказательство любви принесет ей материнское сердце.

–  Если любишь меня больше родной матери, пойду за тебя замуж, а нет – не пойду. Хочешь доказать свою любовь – рассеки грудь матери, достань и принеси мне ее живое, трепещущее сердце.

Охваченный пламенем любви юноша прибежал домой, рассек грудь спящей матери и понес горячее, еще трепещущее сердце своей возлюбленной.

От стремительного бега закружилась у него голова, зацепился он ногой за камень и со всего размаха упал.

Материнское сердце ударилось о землю… Застонало горько:
–  Мальчик мой, горе мне, не поранился ли ты?..
Милый, я знаю, как она тебя любит. Она каждый день молится о тебе. Я видела ее, но у меня смелости не хватило подойти. Мы же из другой жизни, милый. Пусть она меня запомнит такой, как тогда, на первом курсе, со студенческим билетом в руках. Пусть запомнит нас по фотографиям. Но это пока – пока ты ко мне не вернешься. Тогда воспоминания оживут. Держись, мы все с тобой, хоть и далеко. Нашими молитвами Бог убережет тебя. Для него ведь нет расстояний. Ему все равно, что ты там, а не здесь. И мне все равно, ты всегда со мной.

Сохранено в черновиках

* * *

12 марта 2008 года

Сегодня ты чувствуешь себя на удивление хорошо. Проснулся около двенадцати и сразу же увидел солнце. Такой хороший теплый день, не предвещающий ничего дурного. Сегодня даже ничего особенно не болит. Хотя, вполне вероятно, ты просто не чувствуешь – вчера врач делал какие-то уколы. Один болючий, а про второй сейчас ты уже и не вспомнишь.

Раньше ты следил за тем, что тебе дают, всегда спрашивал, а они охотно разъясняли. Хорошие люди, выбрали своим делом лечить. Да не просто лечить, а лечить таких, как ты. Здесь ведь, понимаешь, есть разница.

И вот в этот день у тебя иммунитет. Игра слов. Парадокс.

В такой день ничего плохого не может случиться.
В такой день можно без опаски вспоминать юность.
Как глупо ты поначалу пытался обратить на себя ее внимание. На первом курсе у вас были занятия по истории – всем курсом, в большой поточной аудитории. Преподаватель – харизматичный, довольно интересный высокий мужчина, на все, видимо, имевший свою точку зрения. Но при этом он не брезговал слушать то, что говорили выскочки курса. Тогда как умные ребята по инерции отмалчивались. В среднем эти занятия носили развлекательный шутовской оттенок.

И вот однажды, когда Маша старательно записывала хронологию очередного передела мира, вызванного экономическими обстоятельствами, ты снова засмотрелся на нее – сосредоточенную, в окружении бессменных подружек. Очень красивую. Нужно было срочно обратить на себя ее внимание. Можно было, конечно, выкинуть какую-нибудь дурацкую шутку, например выкрикнуть что-то по обыкновению местных клоунов. Но тебя бы не поняли. Скорее это вызвало бы не заинтересованное внимание, а пресное недоумение.
И ты решил публично продемонстрировать свою вовлеченность и заодно эрудированность.
– Павел Петрович, а вы знаете, что по этому поводу говорил Бродский?

– Нет, расскажите нам, пожалуйста.

Она не сразу расслышала фамилию и потому не обернулась. Ты уверенно продолжил:
– Каждый раз, когда кто-то нажимает на курок, чтобы исправить ошибку истории, он лжет. История не делает ошибок, поскольку перед ней не стоит никакой цели. Чтобы делать ошибку, нужна цель. Курок нажимает как раз тот, кто преследует свои личные интересы, а к истории он обращается в двух случаях. Либо чтобы избежать ответственности, либо чтобы заглушить укоры совести.
На эту мудреную фразу она, конечно, оглянулась. Свет софитов. Внимание красивой девушки. Начало положено. А потом, уже вместе, вы часто вспоминали этот случай. Как будто бы это было началом чего-то важного, всеобъемлющего. Как будто все остальное, что происходило с вами после, находилось уже в контексте ваших отношений.

Ощущение, что все-таки лучше нее тебе не найти, появилось, только когда после бизнес-школы ты вернулся в Москву – обаятельный, успешный, ищущий. Попытки были, потом они сменились просто девушками, потом сексом без обязательств, а кончилось тем, чем кончилось. И вот тогда-то ты уже был не настолько труслив, чтобы не искать с ней встреч. Московский мир очень тесен и упорядочен. Она была с серьезным романом, практически замужем…

Вот это «практически», ты надеялся, было каким-то образом связано с тобой, ну, или с воспоминаниями, а может, с кем-то другим, с кем тоже было непросто, или же с обыкновенным «не знаю, чего хочу». Любой неуверенный ответ – и она снова твоя. Но так сразу не получилось.

Близость была, но все оказалось не так просто. Она говорила, что ты эгоист, а в ней просто играет детство. Было лето, ты брал у отца красный «мерседес-купе», она надевала красивые платья и шпильки. У ваших старых друзей – брата с сестрой Галоян – была в распоряжении квартира с окнами на Старый Арбат. Как-то вы провели там целых пять дней и ни разу не соскучились по внешнему миру.

У нее были длинные волосы, которые она распускала или убирала в хвост, и чудесное ярко-синее платье без бретелей, державшееся резиночками.

Вы тогда не думали, не говорили, что любите друг друга, ничего не обещали. И это и было чудесно. И этого уже никто не отнимет, оно стало частью вас.

Вы даже остались на фотографиях туристов: влюбленная пара, очень красивая девушка с крупным камнем на пальце, холеный небритый мужчина, курят, смеются, целуются на балконе. Oh, whose Russians.

В той квартире на Арбате она по старой памяти (помнила ведь все твои юношеские увлечения, каждое предпочтение – в музыке ли, поэзии, прозе) распечатала тебе нобелевскую речь Бродского. А когда съедено и выпито было достаточно и запахи духов крепко смешались в один, она, пьяная, зачем-то начала упрекать тебя за эти годы порознь, ссылаясь на «Мастера и Маргариту»:

– Знаешь, почему Мастер не заслужил света, а заслужил только покой? Потому что он струсил. Покой он заслужил, потому что много страдал. Но Маргарита тоже страдала, она сделала все для него, ничего не боялась, а когда все уже было хорошо, все было сделано, выстрадано, он просто струсил. А ты струсил перед такой мелочью. Ты же испугался, это было видно. И поэтому возникали все эти другие женщины. Ты сам оправдывался в своей трусости. Это было унизительно. Я ничем такого не заслужила. Как ты думаешь, я буду с тобой после этого?

Ты молчал. А потом переключался на разговор о работе.

Ты говорил ей, что идти за своим талантом – величайшая глупость, потому что это самый простой путь. А на самом деле ты умалчивал о том, что это и есть настоящее счастье.

Но вины ты не чувствовал. Какая разница, что было. В этом арбатском доме, на виду у туристов и прохожих, прошлое казалось неважным. И все воспоминания о двух годах в бизнес-школе номер один в мире, все предложения о работе казались такими дурацкими и неуместными. Рядом с такой красивой женщиной слова – даже оправдания – не имели смысла.
Имели смысл только прикосновения.

* * *

...

Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет, пусть ненадолго.

Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал.

Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям: чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношение к окружающей его реальности, будь то пейзаж или государство, чтоб запечатлеть душевное состояние, в котором она на данный момент находится, чтоб оставить – как он думает в эту минуту – след на земле.

Иосиф Бродский. Нобелевская лекция

Ты никогда, к сожалению, не писал ей стихов. И не умел, и глупо казалось. Она очень любила разную музыку, кино. В этом она гораздо лучше тебя разбиралась. И даже слушала иногда самую пошлую попсу. Она во всем видела душу, и если там была даже крошечка, маленький осколок души в море пошлости, она чутко обращала внимание и именно этот осколок умела ценить. И умела мириться с недостатками, но с твоими почему-то не захотела.

* * *

12 апреля 2008 года

В России, как оказалось, тоже любят строить небоскребы. Самое высокое здание в Европе (или в мире – не помню точно; понимаю, что важная деталь, но там столько раз повторялось слово «самое», что я забыла, о чем, собственно, шла речь). Что-то с богатырским размахом, такое… глобальное, одно-единственное. Как будто мы хотим заявить, что мы особенные, в который раз, и кому-то что-то доказать. Соревнуемся с Дубаем или с Бангкоком, а может, с Нью-Йорком? А может, кто-то на больших деньгах – данных взаймы – хочет прокатиться, как на горках, а там, внизу, может, и не разглядят – гигантизм, масштабы проекта, личности, причастные к осуществлению… и спутают все это с масштабом личности. Они рассчитывают, что в людских умах все смешается, так ведь расчет верен – у меня смешалось, я ведь не могу вспомнить, каким было сравнение по высоте. Вот так. А вообще, строить выше и выше – это фанатизм. Это неврозы и до смешного старая история.

На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню]. Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле. (Быт. 11:1–9)

– Здравствуйте, Алексей! Извините, что чуть припозднилась; я, конечно, знала, что у вас тут пробки, но это что-то запредельное. Как вы ездите?

– А я не езжу, я живу на работе. Шучу. На самом деле и не надо никуда ездить. Здесь все есть – вот вам ресторан, в мире второго такого нет, вот вам отличная работа, вот ко мне приехала красивая женщина, которая будет задавать каверзные вопросы, а я в ответ буду из кожи вон лезть, чтобы ей понравиться. Вот вам и ответ. Да и вообще здесь, в Москве, мне даже и не хочется особо ездить. Вот, вы знаете, как бывает, едешь на «роллс-ройсе», а все остальные на японских машинах – и чувствуешь себя человеком. А тут едешь ты, например, на том же «роллс-ройсе», а вокруг все тоже на «роллс-ройсах». И чувствуешь себя полным лохом.

– Понятно. Вернее, я не совсем согласна, тем не менее понимаю, о чем вы говорите. Свет, вижу, уже выставили. Ну, давайте начнем с того, что вы расскажете о кадровой структуре.

– Как скажете. Но на самом деле здесь ничего особенного нет – у нас так же до фига менеджеров всяких-разных, как и везде. У нас собственно стройкой занимается только одна десятая всех сотрудников, а остальные на чисто менеджерских, управленческих позициях – бухгалтеры, финансисты, архитекторы.

– Дамы в менеджменте присутствуют?

– У нас да, есть женщины, но их очень мало – три-четыре всего. На самом деле я знаю, что у женщин есть колоссальное преимущество по отношению к мужчинам – это интуиция. У женщин интуиция работает раз в пять лучше, чем у мужчин. В пять раз, представляете!.. А знаете, у меня есть предложение. Давайте оставим эти скучные темы. Такая красивая женщина рядом, я просто не могу сосредоточиться на этой ерунде. Давайте лучше я вам расскажу о самом сокровенном, раскрою, так сказать, душу. Вот поговорите со мной просто как с человеком, с мужчиной.

– Ну, хорошо, берегитесь тогда. Блиц-опрос. Ваши увлечения? – не думая, с ходу.
– О да, у меня их уйма. Женщины, чем не увлечение. Вообще, поделюсь с вами одним наблюдением времен юности, в котором я пока ни разу не усомнился. Готовы? Увлечения мешают зарабатывать деньги. Потому что на них тратится очень много времени – работать приходится в промежутках между сноубордами, кайтингами… Но, в принципе, любое увлечение, оно и полезно. Известная история: чем меньше у тебя свободного времени, тем больше ты его ценишь и больше успеваешь. Когда нехватка времени, ценишь каждую минуту, которая у тебя есть, – и эффективность сразу возрастает. И второе еще – если ты ничем не увлекаешься, ты неинтересный сам по себе человек. О чем с тобой будут говорить люди? Разве не так, Маш? В Америке нет ни одного миллиардера, который не играл бы в гольф. А почему? Потому что они бьют по мячику, пьют пиво – и договариваются…

* * *

Ты едешь в машине, а в голове стучит одна и та же мысль. Мысль не новая. Вообще говоря, ты уже должна бы привыкнуть к этому. Он не в первый раз уезжает. Можно было и свыкнуться с тем, что он всегда выбирает не тебя. И каждый раз возвращается. В природе есть круговорот. Он присущ и человеческой жизни. И не нужно в тысячный раз размышлять над его мотивами. Он хочет чего-то добиться. Хотя правильнее сказать – не чего-то, а очень многого. Вот если посмотреть на этих людей в соседних машинах. У них в головах картонный домик, но он стоит очень крепко, по крайней мере, пока не подует ветер. Это домик, составленный из стереотипов и штампов, зависти и подобострастия.

Разговорись ты с кем-нибудь из них в пробке, на светофоре, расскажи, что у тебя любовь и прекрасный молодой человек. Увидишь сдержанное одобрение, не более того.

Но какие огни, какие эмоции заиграют в их глазах, когда дело дойдет до брендов? Какие у вас машины, в какой последовательности они менялись? «Мерседес спорт-купе», практичный, на каждый день «ленд-крузер», «BMW» на выходные – мужской вариант, «Mini» – совсем по-женски, рабочий «инфинити» или прекрасный летний вариант, такой как «SLK»? Или «CLK» – попрактичнее? А недвижимость: квартира на Мичуринском, обязательное условие – 200 квадратных метров, или на Кутузовском все еще? Да, загородный дом обязательно, как же без него.

Только когда ты там одна, все эти метры не нужны. Для того чтобы быть одинокой, достаточно и камеры.

А моим необходимым условием, всегда – в собственной, съемной, любой квартире – были подоконники.

Просто широкие подоконники, чтобы можно было сидеть, поглядывая в окно, грустить, рисовать. Чтобы можно было проснуться раньше, чем он, сесть, рисовать его профиль карандашом на бумаге и чувствовать себя счастливой.

И да, бриллианты – много, подарки просто друзей, а самый большой – его подарок, вот он, на безымянном пальце левой руки. Всегда на безымянном.

Штамп в паспорте ничего не значит. Я была маленькой и не верила в брак, полагая, что в браке все друг другу лгут. Я выросла, но в этих моих взглядах мало что изменилось.

И самое важное – образование. Здесь и МГУ, и РЭШ, и эта бизнес-школа, которая забрала два года жизни. Всюду стипендии, дипломы с отличиями. И топ-10 потока – у него, у меня. Нет, даже не это важно, важнее другое.

Если бы все вокруг просто оставались теми же людьми, советскими людьми, им не давало бы покоя более важное – молодость, красота, харизма, обаяние, силы, уверенность, таланты, здоровье, перспективы.

Перспективы здесь самое важное слово. Как без них жить, без перспектив? Совершенно невозможно. Вас к ним приучили с малых лет, это ваш домик, в который вы прячетесь, как и эти люди – в свой маленький мирок. Это хороший домик, теплый, светлый. Но насколько он надежен, никто из вас не знает. Просто еще ни разу не подул ветер…

Их улыбки должны были бы вытягиваться подобострастным узлом не из-за всей этой налогово-биографической декларации, а как раз из-за того, чему сумма – перспективы.

Но сознание слишком восприимчиво к воздействию брендов, и вряд ли Россия быстро избавится от новообретенной биркомании. Люди всегда одинаковы, да и не всегда хороши. Но эти удивительно посредственны, поверхностны и оттого подвержены влиянию. Мягкий материал, лепи что хочешь. Смотрят ящик – зомбируемы, читают статьи – жертвы пропаганды, обсуждают у себя на кухнях то, в чем не понимают, – и завидуют, а зависть эта то и дело грозит обернуться ненавистью. И что будет, если сила ненависти масс перещеголяет инерцию апатии? Переворот? Кровь тех, кто в попытках построить новое хоть что-то предпринимает?

Красивая девушка – бездарность, а красивая и на виду – значит, точно шлюха. Состоятельный простак – наворовал, бандит; состоятельный эрудит – порождение совка, занимал должность волей народа и народ же обокрал. Да и все хороши, что тут скрывать.

И это все замкнутый круг, замкнутый. Черт, ну почему он уезжает… Чего ему не хватает? Чем я его не устраиваю? Он же всегда возвращается. Ну почему он не боится, что в следующий раз я его не приму. Выйду замуж, рожу ребенка. И что он будет делать?

Страдать, биться головой о стену, упорно добиваться, ходить по пятам. Но обстоятельства окажутся сильнее. Он будет неуместен. Неужели он об этом не думает…

* * *

12 сентября 2004 года

– Что-то я не очень понимаю, что делать сейчас.

– В смысле? Ты про работу? Позвони, я тебе сказал, в Ward Howell , они найдут тебе кучу вариантов достойных.

– Кто бы знал, что ситуация так изменится. Когда мы с тобой заканчивали учебу, было хоть что-то понятно – что надо работать здесь, потом ехать в бизнес-школу в Гарвард, Уортон или в крайнем случае в Лондон, а потом возвращаться совсем на другие деньги. Но сейчас вообще получается, что все равны. Вроде как степень тебе в плюс, то, се, но по деньгам такой уже разницы нет. И тут вопрос: стоило ли это усилий. В этой стране вообще все ненормально. Тебя не было два года, не двадцать два, возвращаешься, и не узнаешь ничего. Тут уже все по-другому. Все, как обычно, ко всему привыкли. Здесь вообще никого ничем не удивишь – на любые деньги найдутся те, у кого их больше; на любые правильные вещи – те, кто скажет, что это, парень, фигня. Нет, ну ты, братец, конечно, молодец. Но то, чему тебя там учили, – это все там так делается, не у нас. А у нас, брат, совсем другой бизнес. И здесь надо уметь договариваться.

– Ой, ну ты не кипятись. Ты сразу двадцатку хочешь? Может, пока на десятку найдем?

– Дело не в этом. Дело в том, что такое ощущение, что эти два года я мог бы здесь потратить с большей пользой. Или вообще не стоило возвращаться…

– Вот я, кстати, все хотел, но как-то не собрался спросить. Ты вообще вернулся или вернулся всех повидать? Или вернулся просто повидать, нашел Машу и теперь из-за нее здесь работу ищешь? Жениться, что ли, собрался?

– Не знаю пока. Непонятно. Рано еще жениться. Хотя, в принципе, можно. Чтобы жениться, надо получать нормальные, достойные деньги. Пока такого предложения, чтобы во всем меня устраивало, я не нашел. Не знаю, может, правда, не там искал и не к тем людям обращался…

– С Машкой все о’кей?

– Да, все хорошо, лучше некуда. Просто понимаешь, ей нужна настоящая жизнь, она ее достойна. Я не хочу, чтобы мы с ней сейчас поженились из-за детства, которое мы вместе провели. У нас же на самом деле мало что осталось, кроме этого детства. И сейчас мы вместе хоть и по симпатии, но и по инерции. И я хочу, чтобы эта инерция чем-то другим сменилась. Нужно встать на ноги крепко, сделать что-то похожее на дом – для нее и для меня, открыть ей бизнес, сделать предложение наконец-то нормальное. Как у людей.

Я просто очень не хочу и очень опасаюсь того, что я, сделав ей предложение, не смогу здесь развернуться так, как хочу, потому что я сейчас не очень понимаю здешние правила, а потом, понять не значит принять. Я не хочу ее разочарования и не хочу, чтобы она вышла за меня из-за этого детства, а потом поняла, что я не тот, кто ей нужен, и закрутила роман с очередным кошельком.

– Ну, у нее были кошельки, но она ведь всегда к тебе возвращалась. Хотя, конечно, ты был далеко, вы не успевали друг другу надоесть. Да, теоретически такое может случиться, ты прав.

– Вот и я о том же.

– Ну ладно, вы там сами решайте. А правда было сложно учиться? Ты все молчишь и молчишь, расскажи хоть, может, я тоже решусь.

– Да уж, тебе полезно будет проветриться. На самом деле нет, нормально. Ну, своеобразно, есть специфика.

– Ну, а стоило того, чтобы на два года исчезнуть, в смысле знаний? Как теперь кажется?

– Непонятно. В принципе, ничего не потерял, насчет «приобрел» – пока непонятно. Скажем так, отдохнул. Здесь все было так сложно, непонятно, а там все вроде и сосредоточенные, но как-то внутренне расслаблены при этом.

– Это как?

– Ну, все понимали, что это отпуск такой на два года, знакомились, общались. На самом деле самое главное, что дают эти крутые школы, – это связи: с людьми из разных стран, теми, кто с большой вероятностью добьется у себя в стране успеха. Там же какая гуманитарная идея у всех этих бизнес-школ. Там надо пострадать, показать, что ты был чего-то то лишен, преодолевал сложности. Если это не так, то нужно придумать историю – про «золотые пеленки» нельзя говорить, они там не нужны. Нужны молодые, очень цельные, целеустремленные, с готовыми достижениями. В общем, есть пункты, которым нужно соответствовать. А если ты пишешь в резюме, что ты такой хороший и такие у тебя родители крутые, даже если при этом результаты у тебя потрясающие, очень мало вероятности, что возьмут.

– То есть им нужны лидеры – «голодные», как ай-бишники говорят. Был у них на презентации недавно, они отделение global markets в России открывают. Так и говорят – нам нужны голодные, нам нужны те, кто будет работать без выходных и много зарабатывать. Там еще парень молодой, наивный такой, спрашивает, а почему бы вам не взять побольше людей, но с нормальным рабочим днем.

– Они засмеялись?

– Ну, что-то такое пробормотали, вроде того, что в каждой отрасли своя специфика, у одних принято так, у других – по-другому.

– Ну да, есть устоявшиеся вещи. А что это они, хотят даже в global markets людей в выходные?

– Непонятно. Нет, скорее всего. Про это вообще не очень понятно, там будет мало людей, и деньги, как я понял, меньше. Это про инвестбанкинг речь шла.

– Ну, понятно. Так вот, я не договорил – там нужны такие, со сложными, но адекватными судьбами, если этого нет, надо выдумать. Ну и они не поощряют, чтобы люди, отучившись, оставались. Если ты хочешь остаться, не надо говорить об этом на собеседовании. Там такая гуманитарная идея – они тебя учат, снабжают всеми необходимыми знаниями, наставляют на путь истинный ментально – и отправляют такого хорошенького и свеженького поднимать финансовую систему родной страны. Делают, таким образом, мир лучше равномерно во всех уголках.

– Квоты от каждой страны есть?

– Официально нет. Официально ты при поступлении конкурируешь со всеми, каждый с каждым. Но, конечно, важно, кто еще из твоей страны подал, сильные это люди или нет. По сути, есть. Может, не четко прописанный процент, но какие-то рамки, безусловно, заданы.

– А ты почему не остался на время? Кстати, на следующей неделе придешь к моим студентам, четвертый курс, у них каждый семинар заканчивается нытьем по поводу работы. Все, конечно, хотят в IB, ну, или в консалтинг. Расскажешь им тогда, что и как, и про бизнес-школы заодно, а то я у них уже не авторитет – достал задачами. Им как раз нужен такой, как ты, – симпатичный, в костюме, чтобы поняли, что надо учиться постоянно, чтобы кем-то стать.
– Да, конечно, с удовольствием пообщаюсь с ними. Вспомню русский язык заодно. На самом деле географически я еще не до конца определился. Думал пока сменить обстановку, да и по вас скучал. Я, правда, пока не до конца понимаю, как тут все устроено сейчас, но разберусь.
Правда, к тому моменту ты уже все решил. И давай обойдемся без оценок. Не суди себя, да не судим будешь. Очень легко и быстро ты нашел хорошую работу в Нью-Йорке, а формально для нее – чуть позже – в Лондоне. Согласился на Лондон больше, чтобы показать ей и родителям, что тебе не все равно. Куча народа летает из Лондона в Москву каждые выходные, чтобы увидеться с семьей. Там зарабатывают деньги, здесь – делают жизнь дорогих им людей глянцевой на ощупь. Все равно инвестбанкинг – это ночи на работе, и еще хорошо, если будут хотя бы выходные, не каждую неделю, конечно. Зачем ей это видеть – так отношения будут только ухудшаться. А на расстоянии все это будет очень приятно пока. Будешь приезжать не очень часто, чтобы не надоесть, – зато какие будут ночи. Будешь дарить ей Van Cleef да и просто все, что она захочет. На себя все равно не останется времени тратить. Подарки так ее радуют, она таким ребенком становится. Пусть улыбается.

* * *

12 мая 2008 года

«Милый папаша, мне двадцать три года, а я еще ничего не сделал; убежденный, что из меня ничего не выйдет, я решился покончить с жизнью…»

Да, похоже, и мы так думали, на нас похоже. Боже, как все похоже, а это же он пишет про девятнадцатый век, времена действительно всегда одинаковы. И люди, видимо, тоже, и одно у них на уме. Гордость, гордыня, чертова гордость.

«И застреливается. Но тут хоть что-нибудь да понятно: „Для чего-де и жить, как не для гордости?“ А другой посмотрит, походит и застрелится молча, единственно из-за того, что у него нет денег, чтобы нанять любовницу. Это уже полное свинство».

А это даже смешно. Нет, это не похоже. У нас даже если денег нет, все равно найдется женщина, у нас непривередливые…

«Уверяют печатно, что это у них оттого, что они много думают. „Думает-думает про себя, да вдруг где-нибудь и вынырнет, и именно там, где наметил“».

А мы, а мы думаем? Наверное, да, думаем. Из крайности в крайность – чувствуем себя полубогами, ищем себе пару, но не видим достойную. Щупаем по поверхности, внутрь не заглядываем. Уже не умеем, раньше умели, разучились. Все по верхам – не в делах, а в жизни. В делах изучаем, взвешиваем, решаем последовательно. А в жизни – в крайности, от одиночества до скуки. Здесь если не уподобляем человека Богу, то смешиваем с грязью своим враньем.

«Я убежден, напротив, что он вовсе ничего не думает, что он решительно не в силах составить понятие, до дикости неразвит, и если чего захочет, то утробно , я сознательно; просто полное свинство , я тут нет ничего либерального».

Либеральное – это, видимо, комплимент. Может быть, тогда либеральное казалось синонимом просвещенному, развитому, с оглядкой на остальной мир; широкие взгляды, приятие свободы. В общем, все сугубо приятное и положительное. Постмодернизм, словом. А у нас сейчас либеральное – отнюдь не комплимент, а средний либерал неадекватно агрессивен, с манией величия, и все свободы, им декларируемые, нереальны. Потому что свободу нельзя навязать, как и себя. Себя нельзя навязать тому, кого ты любишь.

Свободу нельзя навязать – тем более тому, кого ты презираешь. А средний либерал презирает среднего избирателя, потому что избиратель есть корень зла, он породил власть. А либерал считает себя полубогом и жаждет властвовать, а поскольку часто неудачлив, то агрессию выливает на избирателя. Но сам внутри слаб и внутри же болен, и бремя этой власти не вынести ему никогда. И вот он брызжет злобой, не предлагает, а унижает. И это гнусно не менее, а более, чем все остальное. И какое здесь просвещение – они в среднем необразованны, от избытка таланта не смогли нигде доучиться. Ах, любимые псевдотворческие интеллигенты, непримиримые в своей борьбе за свободу. Только с кем они борются? Как там, у Дубовицкого? Не любить власть – значит, не любить жизнь? Можно презирать частное лицо, лицо, допустим, может быть причастно власти. Но кто вам поверит, кто за вами пойдет, если вы плюете на тех, кого должны просвещать и кому раскрывать категорию свободы собираетесь? Люди, они, может, тоже не все много видели, но они чувствуют ложь, и вашу тоже чувствуют. И тут есть четкая граница – между властью и теми, кому в нее путь заказан.

Между безразличием и презрением она проходит, эта граница.
И при этом ни одного гамлетовского вопроса: но страх, что будет там … [2]

* * *

12 июня 2008 года

Ее звали Джиа Мария Каранджи. Ей было 26 лет, когда она умерла. Она была моделью. Карьеру начала то ли в семнадцать, то ли в девятнадцать. В двадцать один уже плотно сидела на игле. Я не знаю, хотели ли ей помочь. Думаю, что не смогли. Если ты сам не захочешь себе помочь, никто не сможет.

Пишут, что, когда она умерла, ее подняли с больничной кровати, и у нее отслоилась кожа спины. Просто упал кусок. Кто-то говорит, что лицо у нее оставалось красивым до самой смерти, другие, что, наоборот, ее хоронили в закрытом гробу. Если забить ее в Google , выпадут фотографии – на некоторых она прямо потрясающая, сексуальная женщина. На других – выдаются брутальные черты. Говорят, она увлекалась себе подобными. Она чем-то похожа на Синди Кроуфорд, но Синди появилась потом. Синди как раз и называли Baby Gia.

Про Джию потом сняли фильм, в нем сыграла Анджелина; получила за эту роль «Золотой глобус». Там был такой слоган: Too beautiful to die, too wild to live – «Слишком прекрасна, чтобы умереть, слишком дика, чтобы жить». Просто одно дело, когда, прости Господи, ты себя не контролируешь. Несешься куда-то, и боишься, и глаза зажмуриваешь. И лезешь в драку, зажмурив глаза. А остановиться уже не можешь – и не можешь себе признаться, что не можешь остановиться. И совсем другое – когда все хорошо и размеренно, когда взрослеешь, но крышу не сносит, – тот возраст, когда крышу должно было бы сносить, вы спокойно пережили. Постепенно ко всему шли, шаг за шагом, все было, но не сразу. Не так, чтобы голова с плеч. И ум, и рассудительность, и надежды на будущее.
Значит, глупо иметь надежды.
Что будет дальше?  – ты спрашиваешь. Вероятно, ты уложишь все воспоминания в бюро или шкаф. И лишь иногда будешь вспоминать о нем. Впрочем, мы не знаем нашего будущего.

* * *

12 мая 1991 года

Многие знакомые задают мне один и тот же вопрос, но в двух вариациях: «А как начать карьеру в инвестбанкинге?» (некоторые, особенно девушки, заменяют инвестбанкинг на управленческий консалтинг). Самые находчивые и практичные спрашивают так: «А сколько все-таки зарабатывает айбишник?» Что вы смеетесь, вопрос самый что ни на есть шкурный. Конечно, в ходе интервью его не стоит задавать, но в целом он тоже правильный. Деньги – это тоже мотив, а мотивы любых ваших действий в области построения карьеры очень важны. Вам самим нужно понимать, чего вы ждете от той сферы деятельности, куда хотите направить стопы свои; в вашем возрасте очень легко оказаться в плену у иллюзий, этим грешат иногда и опытные менеджеры, когда меняют место работы. И чтобы вас не ожидало потом горькое разочарование, хотя какое-то разочарование будет, и это нормально. Как в литературе это называлось – разрыв между желаемым и действительным?

Но оно не должно вас травмировать и отбивать охоту делать карьеру. Вы сейчас уже идете в самом правильном направлении – во-первых, вы поступили в самое правильное место, и хотя вам, как и мне, придется учиться всю жизнь, самое важное и фундаментальное – костяк и правильно поставленные мозги – все вы получите здесь. А дальше – это уже так, надстройка, по необходимости. Во-вторых, вы не просто учитесь, вы еще и занимаете активную жизненную позицию – интересуетесь тем, что происходит на рынке труда, ищете информацию, хотите все знать. И это самый правильный подход, продолжайте в том же духе.

Но будьте готовы к тому, что не всякий вам сразу возьмет и выложит суть происходящих в отрасли процессов.

Нужно уметь задавать правильные вопросы, кроме того, вы будете спрашивать у людей вовлеченных, а значит, заинтересованных, и в зависимости от того, какую сторону они представляют, они будут вам рассказывать истории, преподносящие их и их ремесло с самой выгодной стороны. Так что учитесь любую информацию воспринимать критично, это вам понадобится и во всей остальной жизни.

Так вот, на вопросы, которые я озвучил ранее, я отвечаю каждый раз по-разному. Покажу это на примере управленческого консалтинга, потому что мне самому сейчас близка эта тема, я только что вернулся в Россию после бизнес-школы и пытаюсь сориентироваться на рынке, который, как оказалось, за два года очень изменился.

В консалтинге работают люди с самым разным бэкграундом. Они приходят и из «Большой четверки», и из инвестиционных банков, и уходят – в свой бизнес или в те же инвестиционные банки.

Один мой знакомый, отучившийся в Insead во Франции, рассказывал, что если бы кто-то выделил в опроснике для будущей стажировки какой-то третий пункт – не ай-би и не консалтинг, – на него бы смотрели как-то странно. Не то чтобы как на сумасшедшего, но косо – это точно. То есть для выпускников Insead все дороги сводились к двум «золотым» – инвестбанки и консалтинг.

Обычно в бизнес-школе после первых месяцев обучения ты должен выбрать компанию для стажировки. На этом этапе начинается дикое какое-то брожение умов: те, кто до прихода сюда работал на финансовых рынках, начинают думать, что им во что бы то ни стало нужно в консалтинг, тогда как бывшие финансовые консультанты обращаются к стратегическому и управленческому консалтингу, в департаменты корпоративных финансов и опять-таки в инвестбанки. В итоге все выдыхаются еще до конца модуля – бегают по бесконечным презентациям компаний, всевозможным встречам, ланчам; офферы и отказы тоже наводят на размышления, так что все скопом рискуют завалить учебу и вообще быть отчисленными. Как раз на этом этапе отсеивается больше всего студентов, утверждающих, что в консалтинг и инвестбанки они больше ни ногой.

Чем аргументируют? Трудно, утомительно, никакой личной жизни. Это действительно так, но нужно признать и то, что консалтинг – вещь чрезвычайно увлекательная.
Пожалуй, я не могу дать никаких общих рекомендаций на тему «Стоит ли идти в инвестбанкинг» или «Стоит ли идти в консалтинг» и как туда устроиться. Лучше я расскажу вам одну поучительную историю…

* * *

12 ноября 2002 года

Я умею стрелять, водить машину, заниматься любовью с нелюбимыми людьми, отдавать кусочек сердца, мириться с недостатками, никому ничего не обещать, искать, держать за руку, не умирать, отчаиваясь, любить и ненавидеть одного, почти забывать, прощать. Умею делать вид, будто бы не вижу. В детстве хотела быть самой привлекательной, умной и все уметь. Почему-то не представляла своего мужа кем-то конкретным, скорее, воображение рисовало поклонников, меняющихся в зависимости от обстоятельств. Что ж, так и получилось. Видимо, мы все-таки программируем нашу действительность. В последнее время соглашалась на какие-то отношения только потому, что мужчина сильный, а я, кажется, его единственная слабость. Приятно доставлять кому-то удовольствие, тешить самолюбие прошедшего огонь и воду. Приятно быть на равных с умным мужчиной с непростым характером. Приятно, когда для тебя делают все, но ты все равно не принадлежишь. Приятно, лестно, уже давно стало привычным. Не более того. В сущности, этого так мало, когда есть с чем сравнить.

Мне нравится, как он смотрит на меня в ресторане или гостях, как спешит подать шубу или распахнуть дверь машины, как расстегивает платье, – если не знать, кто он и чем знаменит, он кажется таким робким. Каждое его прикосновение – очень бережное, это совсем другое, что-то трепетное, к чему я до сих пор не могу привыкнуть – после отношений, когда эмоции оборачивались почти физической болью. Разрывы, встречи, затянувшиеся раны – не зажившие, постоянные срывы, эта молодая эгоистичная любовь, когда хочешь уничтожить, только чтобы показать, что имеешь на это право.
А ему ничего не надо доказывать. До сих пор не могу определиться, любовь ли это. Но я вижу, как он благодарен за каждый день, что мы вместе. Как он слушает меня, как боится потерять. Он показал мне, что я могу быть счастливой, научил принимать заботу и нежность как должное. С тех пор как я с ним, мне можно ни о чем не думать. Если я захочу. Этого не случится, но приятно иметь выбор.

* * *

12 февраля 2004 года

...

Пока я скрываю свою тайну – я свободный человек… И только мне одной лучше знать, что со мной сейчас и что меня ожидает.

Джиа Мария Каранджи

– У тебя все в порядке?

– Да так, много работы.

– Ты какой-то бледный. Измученный. Возьми day off, выспись, это не страшно.

– Да нет, все нормально будет.

– Ты уверен?

– Да, переработал, сегодня пораньше уйду, все о’кей.

– Ну, смотри. Кстати, ты уже познакомился с новой девочкой из due diligence ?

– Нет, а надо бы. Познакомишь.

– Давай. Хотя ты такой бледный, она испугается.

– Она по Восточной Европе?

– Она русская. Катя, Кэтрин Тимофеева.

– А, понятно.

– Катя, идите сюда. Это ваш соотечественник, Георгий, знакомьтесь.

– Георгий, мне очень приятно.

– Мне тоже, Кэтрин.

– Кэтрин сегодня входила в курс дел, она уже свободна. Я хотел предложить тебе ее проводить.

– Но у меня еще остались некоторые звонки.

– Звонки я возьму на себя, тем более я сейчас занимаюсь тем же, что и ты, так что какая разница.

– Ну, хорошо, спасибо. Кэтрин, вы позволите…

– Спасибо, что пригласили.

– Мы же теперь коллеги, тем более вы из России, да и просто с вами приятно находиться рядом – упустить такую возможность было бы преступлением.

– Вы здесь на время или связываете с Лондоном свое будущее?

– Мне пока самому не очень ясно. Понимаю, из уст зрелого мужчины это звучит неубедительно, но мне хочется многое попробовать, иметь возможность сравнить. И только потом принимать решение. Но пока в фаворитах Нью-Йорк, Лондон, ну и Москва – именно в таком порядке.

– Почему же неубедительно. Вы, видимо, пока не обременены семьей, обязанностями, делаете глобальную карьеру, и это правильно. Это во многом правильно. Вот я тоже, хотя и немного старше вас – а для женщины здесь есть разница, – я до сих пор не решилась остепениться. С нашим ритмом жизни это невозможно. Мы не знаем, что ждет нас завтра, как мы можем заставлять кого-то на что-то рассчитывать. Я сейчас не могу дать ни постоянному партнеру, ни тем более мужу никаких гарантий. И еще долго не смогу, а обманывать кого-то не вижу смысла.

– Вы совершенно правы, мне даже нечего добавить.

– Георгий, а где вы получали образование?

– В Московском университете, Экономической школе, бизнес-школе Top three в Нью-Йорке, работал в инвестбанкинге в Москве до бизнес-школы, сейчас вот здесь.

– Скучаете по Москве?

– Вы знаете, не очень. Точнее, в последнее время как-то чаще скучаю, чем раньше. Возможно, это из-за усталости, не очень хорошо сплю в последнее время. Вот, может, будет возможность взять выходной, тогда высплюсь. И, наверное, тоска пройдет сама собой. Да и не тоска это вовсе. Так, некоторое беспокойство.

– Беспокоитесь за тех, кто в Москве?

– Да, в каком-то смысле. Точнее, за одну девушку.

– Не уверены в ней?

– Да не то чтобы не уверен. Мне, по большому счету, нечего от нее требовать. Я ей ничего особенного не дал. Мы ничего друг другу не обещали. Нас связывают, в основном, общие воспоминания.

– Я даже вам немного завидую. У меня в последние годы не было отношений, даже с натяжкой напоминающих серьезные.

– А что вы делали до нас, Кэтрин?

– Я тоже закончила бизнес-школу, только уже здесь, в Лондоне. До этого училась в Калифорнийском университете, получила грант, еще живя в Москве. Нашу семью нельзя назвать обеспеченной, но желание учиться за границей было очень сильным. Пришлось постараться. Но – и сейчас я скажу крамольную вещь – я до сих пор не уверена, стоил ли результат тех усилий.

– Конечно, стоил. Вы получили прекрасное образование, проявили характер. Это важные вещи, которые всегда в цене.

– Дело в том, что мне пришлось очень нелегко в университете. Я попала на очень специфический гуманитарный факультет, где учились в основном одни девочки. Они все из очень богатых семей… я не могу сказать, что они были плохими людьми, но подчас эта жизнь – в стенах университета – казалась невыносимой. Было другое время тогда, выходцы из перестройки – это было чудо, как экспонаты в зоопарке. Все приходили посмотреть, показывали пальцем. Да, их тоже можно понять, уже через пару лет такого отношения не было, но я, можно сказать, попала не в то место и не в то время. Было очень непросто. У меня и друзей оттуда не осталось. А потом надо было идти зарабатывать деньги. И куда идти зарабатывать в чужой стране, как не в инвестбанкинг.

– Да, непростой выбор для женщины. Всегда восхищался женщинами, которые не пугаются нагрузок. Моя московская девушка, например, даже не рассматривала для себя такую карьеру.

– А чем она занимается?

– Она очень талантлива, у нее есть все способности, чтобы проявить себя в бизнесе. Но у нее есть и некоторые особенности – например, она истово верит. В справедливость, в том числе. Она репортер, тележурналист, еще немного сценарист.

– Как интересно! Какая необычная девушка, я вас понимаю. У меня же в то время не было никакого выбора. Поначалу, действительно, было очень тяжело. Я плохо переносила нагрузки. Я была как вы вот сейчас – но вы, видимо, сегодня просто устали. А я была постоянно бледная, измученная, утром просыпалась с ощущением тошноты. Все хронические заболевания обострились.

– Вы большой молодец. Видно с первого взгляда.

– Особенно меня поначалу угнетало то, что нельзя нормально пообедать. Это было удивительно даже по сравнению с порядками в общежитии. И даже, признаюсь, я иногда убегала в туалет…

– Немного поспать, как в анекдотах про инвестбанкиров?

– Нет, скорее поплакать. Я чувствовала себя одиноким ребенком в чужой стране, а когда еще и плохо себя чувствовала, и где-то ошибалась, а кто-то из менеджеров мог накричать или сказать что-то грубое… Это сейчас я понимаю, что это отрасль, это в порядке вещей, а тогда все это воспринималось несколько по-другому.

– Но, судя по всему, вы справились? Не бросили все, не собрали чемоданы домой?

– Да, после какой-то черты ты становишься много сильнее. Перестаешь что-либо чувствовать. И делаешь уже так, как нужно и правильно. Все же, вы знаете, вы очень бледны. И вправду, отдохните завтра. Мы уже не рядовые аналитики, можем себе позволить эту роскошь – один выходной.

– Спасибо за беспокойство. Это строение лица такое. Чуть что, сразу бледнею. Не переживайте.

* * *

12 декабря 2006 года

Почему ты такая слабая? Почему ты меня любишь? Я ненавижу тебя за твою слабость, как можно не понимать, что ты всегда была слишком хороша для меня; как можно не понимать в сегодняшних обстоятельствах, что я ничтожество. Как можно так не любить себя?

– Вы видели, что он болен?

– Нет, мы не замечали.

– Почему вы подписали ему освидетельствование?

– Это было очень правдоподобно – то, что он рассказывал.

– Про неудобства? Вы издеваетесь надо мной?

– Послушайте, есть понятие частной свободы…

– Нет такого понятия. В правовой системе нет такого понятия, это в лучшем случае плохой английский. Давайте мы не будем сейчас о правах.

– Тем не менее мы не могли нарушить права частного лица.

– А о корпоративном праве вы что-нибудь слышали? Вы понимаете, какому риску вы нас всех подвергли?

– Сейчас, как я понимаю, вопрос решен. Он сам подал заявление об уходе, не так ли?

– Вы меня хорошо слышите? Речь не о решении вопроса – того или другого, речь о том, что компания, маленькая частная компания, оказывающая услуги по сопровождению сделок, не может так рисковать. У нас и так полно конкурентов, которые только и ждут, чтобы нас сожрать, а вы им даете такой повод. Мы до сих пор находимся в положении, когда малейшая огласка может нанести репутации непоправимый ущерб. А это бомба, просто информационная бомба. Если ему вздумается заговорить с прессой – все пропало.

– Есть основания надеяться, что этого не случится.
– Слава богу. Но вся эта ситуация в большой мере на вашей совести. И мне больше нечего вам сказать на сегодня.

* * *

12 февраля 2001 года

Есть особое извращенное удовольствие в том, чтобы наблюдать за собственным падением. Как будто бы ты становишься немного богом, не покидая тела. Этот феномен еще нуждается в изучении, но я рискну предположить, что безмолвное принятие страдания есть не акт мазохизма или смирения, а следствие простого любопытства. Ты видишь, как на тебя надвигается лавина, сила, с которой ты не можешь совладать. Сопротивляться бесполезно. В бизнес-формулировке – неэффективно, разве что тратить ресурсы организма зря: кричать, например. Если ты замираешь и даже не боишься, это означает, что ты принимаешь правила игры. А значит, освобождаешься от этого внутреннего бессилия, когда нельзя дать выхода всему красивому, человеческому, что в тебе. Когда ты борешься, не находишь себе места, мечешься от отчаяния к надежде – и снова обратно, это всегда боль. А смирившись, ты как будто бы уже и не страдаешь. Да, ты в этом теле, но не совсем. Ты словно рядом – все видишь, предчувствуешь, но страшные последствия тебя не коснутся. Ты теперь сторонний наблюдатель. Ты сбежал и уже не страдаешь.

Вот так и я, мне не больно. Видимо, я не очень-то любил себя, раз сейчас дело приняло такой оборот, хотя я всегда был уверен в обратном. А теперь мне как-то себя не жалко, хотя это и может меня погубить. Надо бороться до последнего спазма в горле, цепляться каждой возможности за хвост. Говорят, так можно сэкономить много-много дней. Видимо, только так, а не иначе. А если наплевать на все, то этой истории придет конец. И мне иногда кажется, что к лучшему это: история не самая красивая – какая-то неказистая получилась, если правду сказать. Но что делать, надо быть, кроме прочего, взрослым, мне уже не двадцать лет. Есть люди, которые называют себя моей семьей, есть красивая девушка, которая так просто не забудет.
Все непросто. Если так быстро поверил в реальность этой истории, придется научиться верить в то, что жить еще уместно. Надо чем-то заинтересоваться. Кому-то еще поверить. Может, Богу?., сделать что-то хорошее… В конце концов, найти что-то хорошее в себе, заставить самого себя полюбить. Так надо поступить.

* * *

12 февраля 2008 года

Я пришла с работы – устала ужасно, просто сваливалась с каблуков. Нащупала что-то в холодильнике. Включила компьютер. Потом ушла в спальню, еле-еле нашла силы налить чай, включила телевизор с «Симпсонами» и под них и заснула.

И проспала, наверное, часа два, пока мама не заехала и не разбудила звоном ключей. Что мне снилось – толком не расскажу, потому что не помню. Но последнее я запомнила, потому что как-то тяжело просыпалась: Миша, как будто живой, только покрупневший и какой-то ироничный. Заматеревший. Он какому-то парню в моем сне немножко так высокомерно и снисходительно рассказывал, что у него все хорошо, что он родился в Чехии и почему-то часто бывает в Бухаресте. «Там, напротив здания Министерства путей сообщения, у меня все схвачено». Приезжайте в гости.

Он в жизни, конечно, немножко другой был и иначе себя вел. С трудом представляю, чтобы он при ком-то кичился деньгами или связями. И даже тогда – они ведь ехали слишком быстро. Но они действительно куда-то спешили по делам, и да, ночью, ну и мы с тобой всегда ночью гоняли. У них встреча была назначена, я никого не оправдываю, но те люди, которые их в Интернете грязью поливали, они же не представляют, какая у Миши жизнь. У меня, у тебя. И меня убило даже не то, что они писали, а что образованный Рома тогда сказал. Что ему не жалко и они это заслужили.

Я тогда уже от тебя переняла, пока это не прижилось, но я до сих пор стараюсь не делать скоропалительных выводов. Не подводить черту под тремя годами тесного общения, приятельства, местами дружбы – просто из-за слов. Они же теряют в цене. Инфляция смыслов. Ну а тогда я это интерпретировала самой себе как проявление толерантности.

Так вот те люди, из блогов, они вроде как считаются «продвинутой» аудиторией. Так сейчас принято почему-то. С этим можно соглашаться и не соглашаться. Тем не менее я уверена, что они там только на 5—10 процентов живут нашей жизнью. Потому что в противном случае у них было бы меньше времени, они были бы увлечены – работой ли, любовью ли, – а не развлекались дурными комментариями на поверхностные темы, неуместным и ни к чему не ведущим резонерством.

А Миша с Аликом и этими девочками действительно на встречу ехали – с архитектором, который мог бы заняться дизайном помещения под новый клуб. На самом деле я даже не знаю, под какой. Что-то свежее хотели, называли пока «проектом», ни места, ни концепции не раскрывали.
А во сне Миша был как живой.
Я тебя нежно обнимаю и целую, и прости меня, что пишу ерунду. И даже ее не отправляю. Просто я после этого сна сразу вспомнила, как мы впервые поговорили про смерть. Это было, когда Миша с Аликом разбились. Я просто вспомнила про то, как Вика, с которой мы работали курсе на третьем, делала проект для какого-то сайта, я даже не помню для какого, про клубы. Какая-то карта с инфографикой про то, как развивался культ ночной жизни в Москве, и, кстати, она очень точно подметила, что мы на пике. А уже через года два и в самом деле последовал спад ночной жизни. И она брала интервью у участников рынка так называемых, потом резала их на комментарии.

И я очень хорошо помню, что Алик ей рассказывал.

– Чем ты, помимо клубов, интересуешься?

– Ну, одеждой, хочу со временем свой бренд.

– Классно. В каком стиле? Клубном? Хаус или RnB ?

– Ну, как у меня сейчас примерно. Майки свободные, с прикольными принтами. Кеды, это очень важно. Хорошие кеды в Москве вообще не найдешь. Чтобы были высокие, интересные. Ну и качественные. В магазинах одна туфта.

– Алик, а ты учишься где-нибудь?

– Нет, пока нет.

– А не собираешься? Тебе сейчас восемнадцать?

– Да. На самом деле я себя гораздо старше чувствую.

– Ну и не возникает желания поучиться чему-нибудь, походить в институт? Ведь вы же делаете клубы, все там организовываете, занимаетесь, вполне успешно, абсолютно взрослыми делами, а к вам на вечеринки приходит молодежь, которая в основном учится и очень много времени этому посвящает. Не обидно, что ты как-то выключен из этой жизни, так получается? Можно же чему-нибудь полезному для работы поучиться. Какому-нибудь арт-менеджменту или продюсированию.

– Да нет, не обидно. У нас свое, ну а кто-то учится. Я им не завидую, это точно.

– В общем, пока остановился на среднем образовании и дальше не торопишься?

– Если честно, то я, в общем, школу и не закончил.

– Это как?

– Ну, проучился до девятого класса, мне было четырнадцать, только пошли всякие темы… В общем, в школе мне не особо нравилось, и дальше мы дома решили, что я буду учиться экстерном десятый-одиннадцатый класс. Ну и как-то тоже не срослось…

– Но ты собираешься получить аттестат?
– А зачем? У меня и так все будет хорошо.
И у него все должно было быть хорошо. Он был светлый. Почему все получилось не так? Почему ему, маленькому, должно было быть так больно? Неужели кому-то наверху было нужно именно так? Я не верю, не могу верить в это.

* * *

12 мая 2008 года

Улыбка может быть вымученной до полугода – дальше побеждает человеческая суть. Как будто бы очень долго спала, а теперь проснулась. Это необычно, сразу не знаешь, за что взяться. А потом находишь себе цели. Если не терпится – выбираешь не столь тщательно, если же характер рассудительный – берешься за одно, за другое, рассматриваешь со всех сторон. Как на ярмарке.

«Любовь – это постоянное самопожертвование. Я бы на ее месте никогда ее не оставила».

«Чтобы почувствовать ту страсть и любовь, я отдала бы многое».

«Любовь, любовь с большой буквы. Когда я смотрю на нее, у меня в голове возникает такая мысль: „А что плохого в однополой любви? Что такого, если это настоящая любовь?“»

«Чушь. Мне хочется подсказать ей мудрую фразу: “Я расстраивался, что у меня нет обуви, пока не увидел человека, у которого не было ног”».

«Бог не давал нам права осуждать человека за его ошибки. Никто не знает, что было у нее на душе и что толкнуло ее на этот шаг. Безразличие, неразделенная любовь, несчастное детство и понимание того, что ты никому не нужна?.. Поверьте, этого уже достаточно, чтобы сойти с ума. Ее жизнь – урок нам всем».

«Она ничего не умеет, кроме как требовать и брать. Она просто очень успешно занималась саморазрушением, невзирая на людей, которые ее любили. Она просто игнорировала их чувства, ставя вперед саму себя. В итоге – распущенность, болезнь, и всё. Ей просто повезло попасть в нужную струю, но даже тут она не смогла достойно использовать этот шанс. Никакой жалости не вызывает, сама все это устроила. Про ее мощнейшую душу нечего говорить, ибо душа у нее – малолетней капризной девочки».

«Ассоциативно – те же чувства, что и чтение Оскара Уайльда. Осознаешь всю бездуховность, бессмысленность такого существования – и все равно восхищаешься ими».
(О Джии Марии Каранджи)

* * *

12 июля 2008 года

В этом бесконечном мире так много боли и смерти. Имеет ли все это смысл? А имеет ли смысл задумываться над тем, имеет ли это смысл? Имеет ли смысл хвататься за другого человека, с которым у вас общего всего то, что вы оба были рождены в муках, хвататься и приписывать его себе. Я не знаю? А ты, ты знаешь? Если знаешь, скажи мне?

А если не имеет смысла цепляться друг за друга, так почему мы всегда хотим – вместе, почему так упрямо ищем руку, которую сначала крепко сжимаем, а потом – раньше или позже – слишком легко отпускаем.

Почему так?

А если ты – это уже не ты? Я сейчас очень боюсь встречи с тобой по двум причинам.

Во-первых, потому что еще надеюсь.

А во-вторых, потому что боюсь. Боюсь, что если надежды не оправдаются, я запомню тебя таким. Другим.

А потом буду просить, чтобы этот образ отпустил меня. Чтобы Бог научил меня идти дальше без тебя.

А еще очень боюсь, что ты придешь ко мне, посмотришь в мои глаза и тут же развернешься и уйдешь, и я больше никогда тебя не увижу.
Потому что ты увидишь жалость. Или страх. Или ужас.

* * *

12 сентября 2008 года

Я люблю свою работу, искренне люблю российский бизнес и людей, которые бездумно выполняют поручения. Гори все синим пламенем…

Машенька, послушайте, все, что случается, случается неспроста. Да, да, вы мне можете сразу не поверить. Но посмотрите вокруг: люди потеряли связь с реальностью. Они не понимают, что Москва – это не вся Россия. Это государство в государстве. Вы не подумайте ничего, я сейчас, да, понимаю, банальностями оперирую. Но, тем не менее, сейчас, что ни скажи, – упрекнут в неоригинальности. Люди слушают, но не слышат. На них выливается столько информации, из нее стоящая – я вам даже не могу сказать, какая часть. Телевизор, газеты, Интернет… он и полезен, но это и такая помойка. Шлак. Это я вам не про картинки фривольные. Сколько там всего заманчивого: проекты такие, проекты сякие, чаще политические – что скрывается под ними? Важничают – либерализм, идейность. А если не нравится что-то, а если видишь, что неглубоко, – тут же упреки: безыдейный, бездуховный. Недалеко до того, что скажут – иди, пореши с собой, особенно если немолодой, зря землю обременяешь.

А на самом деле, они просто боятся, что кто-то заглянет и увидит, что внутри-то ничего нет. Это все шарик. Вместо воздуха – деньги: тех, кто за власть эту борется, а дальше им все равно. А закупорить – у них ни сил, ни ума, ни выдержки не хватит. Поэтому дуют, и будут дуть, пока деньги не кончатся.

И если бы были силы внешние, может, вывели бы их на чистую воду. Но у кого-то заботы, кому-то все равно, а другие боятся, что на них пальцем показывать будут, что, они, мол, ничего в этом не понимают. Сейчас же каждый в политике спец, как же им не понимать.
От них нет зла, но зачем же столько бессмысленных сущностей? Они пустые ведь, эти люди. Они ничего не создают.

* * *

12 ноября 2008 года

Все зависит от фазы сна. Ты можешь проснуться с пугающим сердцебиением, будто не хватает дыхания.

Очень неприятное ощущение. А можешь переждать десять минут, сознательно продлить сон на эти десять минут, и все – проснешься отдохнувший, бодрый как огурчик. Но почему-то оба эти варианта возможны только тогда, когда ты просыпаешься один. Как ни странно. Еще более странно, что я чувствую себя очень неплохо. Это странно, конечно, не само по себе, а с учетом того, что я болен, и до недавнего времени все шло по нисходящей.

И теперь, еще не пережив радостное удивление, я в мыслях своих пресекаю ростки надежды, которые все норовят пробиться. И еще сильнее закрепился в убеждении, что звонить домой не стоит. Раньше не стоило, потому что я не имел права их расстраивать. Сознательно ведь уехал – даже не в Лондон, а за океан, чтобы быть как можно дальше. В какой-то момент еще был такой до ужаса глупый полудетский-полуромантический мотив – уехать умирать не куда-нибудь, а в Нью-Йорк. Уехать в конце лета: осень в Нью-Йорке, все такое. Маша очень любит этот фильм.

Кстати, смешно получается. Видимо, я себя чувствую настолько хорошо, что даже о ней стал говорить в настоящем времени. А раньше – только в прошедшем. Интересно, как у нее дела. Наверное, как обычно. Она не может долго переживать: уже, наверное, улыбается, ходит на работу, в клубы, читает.

Так хочется к ней – вот стало лучше, и хочется к ней, в Москву, а до этого, когда было совсем плохо, хотелось, чтобы она сама здесь появилась. Хочется дарить ей подарки, покупать цветы, книги, диски, водить везде. Подарить новую машину.

Все равно она поймет. И конечно, простит и примет все как данность. В ней, на самом деле, очень много этого… христианского… человеколюбия, смирения.

Она не будет даже ничего спрашивать – просто скажет, что да, детей у нас не будет, но, например, можно усыновить. А потом она позаботится обо всем, а так – можно жениться и жить. Просто жить. Она всегда это умела.
Боже, как хочется к ней. Гулять, просто сидеть в кафе, гонять ночью – все, как раньше. Мы же остались, и деньги остались. И у нас все еще есть немного времени.

* * *

12 января 2009 года

E-mail To: MashaNevskaya@…com

Пустые улицы, по ним ходят пустые люди. Ходят – не потому что гуляют, а из-за пробок. Ходят, думают свое – если кто-то поскользнется, вряд ли подадут руку. Наверное, не потому, что они злые или какие-то другие – хуже по сравнению с теми людьми, что были раньше. Нет, совсем нет. И времена сейчас не самые плохие – с чего людям быть злее и несчастнее, чем раньше. Просто по инерции. Тело продолжает свободное падение в действительность. и если вдруг этому телу, уверенному в своей правоте, что-то мешает, например чья-то рука, внезапно схватившаяся за сустав, оно нивелируется. Тело знает свое дело, выполняет поставленную задачу. Установка дана. А рука и прочие препятствия – безлики и безразличны, им нужно дать отпор.

Сознание вторично. Оно поймет, что произошло, позже. А если захочет вернуться – вряд ли это сделает. Опять-таки издержки, да и стыдно как-то.

А есть еще и другие – перспективные. Они моложе и считается, что лучше. По крайней мере, они еще не затравлены, у них свежий цвет лица и живые глаза. Как правило, они действительно лучше: на их долю пришлось меньше горя, они строят иллюзии, кого-то из них взращивают мифами об американской мечте, но не говорят, что пересадка ее на русскую почву ( релокация , как говорят в бизнесе) дает непредсказуемый эффект. Чьи-то мифы обретут крепкий фундамент, чьи-то – будут развенчаны.

А в среднем – через пару лет это будут красивые одинокие люди, которые читают одинаковые книги.
Сохранено в черновиках

* * *

Не лезь в мою жизнь, не пытайся понять меня – ты все равно не сможешь. Я такая, я – ветер, непредсказуемая. А ты слишком обыкновенный, такой типичный человек, такой чистоплюй, что даже тошно. Ты не умеешь мечтать, хочешь троих детей, но, уверена, не будешь о них заботиться. Да, посмотрела бы я на идиотку, которая согласится тебе их родить.

Шикарный выпад: «Уговорю на троих, а четвертый – по инерции». Сам ты по инерции, тупой ограниченный болван! Я не уверена, что ты вообще читал в жизни больше одной книги не по экономике. Да ты даже в экономике не разбираешься. Ты меня раздражаешь, со своими бессмысленными эгоистичными разговорами, ты больной, совсем больной – и это в твоем-то возрасте.

Просто проваливай.

* * *

Как вы понимаете, что любите?

«Поджилки трясутся, жду звонка, гипнотизирую телефон. И все чувствую. Мы даже звоним друг другу синхронно, не договариваясь, представляете…»

«Это глупо звучит, но, когда люблю, мне кажется, что я могу выйти живой из огня, идти по углям, нырять глубоко-глубоко, дышать без воздуха».

«Мне в этом состоянии не хочется говорить, я так счастлива, что, когда я с людьми, мне хочется подпрыгнуть. А если одна, я просто иду и улыбаюсь. Наверное, глупо, да?»

«Когда я смотрю на него, и мне хочется плакать. Но я не могу, потому что это странно, согласитесь. И поэтому пытаюсь уткнуться в его плечо, чтоб он не видел мои глаза».

«А я всегда смотрю в глаза, когда мы о чем-то разговариваем, даже о незначительном».

«Использую любую минутку, чтобы понять, как он ко мне относится. Это неприлично, да?»
«Если я понимаю, что попала, то мне сначала хочется выкинуть чего-нибудь такого, пойти с другим гулять или даже изменить. А потом уже это проходит, признаешься себе, что попала, и уже никого другого не хочешь».
Любовь – идиотская, непредсказуемая штука. Шутка, которая может случиться с тобой – посреди чистого поля, на полпути к мечте, в вяжущей повседневности от ожидания к ожиданию. Иногда она случается и в жизненном потоке. Или, наоборот, в пустоте, когда уже ничего не ждешь, а она вот возьми и выскочи убийцей. Бывает очень странная жертвенная любовь – за примерами обращайтесь к Федору Михайловичу. Но, может, она только с виду не такая, как у нас? Может, она была уместна, хороша для своего времени? Каковы критерии?

О любви до пошлого много сказано, и есть все основания полагать, что эта тема так просто не отпустит умы; love, pop, art , что-то еще, разные компоненты, опять love. Но меня всегда привлекал один аспект взаимоотношений – точнее, любовь в одном из ракурсов.
Любить ведь можно по-разному: можно любить, можно порабощать. Меня всегда интересовали механизмы доминирования.

* * *

Метаморфоза: явление второе

Она зажималась, когда была очень юной. Меня это даже возбуждало. Это было очень сексуально. Мне нравилось делать с ней разные вещи. Кто-то говорит, что любовь – это уважение. Взаимоуважение. Глупости. Может, есть разная любовь, разные виды любви с течением времени. Но этому слову никогда не удастся обобщить наши развлечения того периода. Любовь – это и унижение. Разве нет?

Взаимоунижение. Это тоже любовь. Гораздо больше, чем что бы то ни было.

Мне нравилось смотреть ей в глаза. В отношениях все могло быть плохо и сложно, но это было неважно. Ей не нравилось, когда я смотрел ей прямо в глаза. Логично, потому что невозможно имитировать и притворяться.

Незащищенность, маскируемая красотой. Красивее, чем обычно, – в такие моменты. Перед оргазмом. Очень красивое одухотворенное лицо. Мне хотелось ее фотографировать.

Ей не нравилось не то, что я смотрел в глаза, а то, что я там видел. Она была прозрачной.

«Скажи, ты любишь меня?» – обычный женский вопрос. Банальность и глупость. Мы менялись местами. Я просил. Ничего не получал. Потому что если бы получил, я мог бы делать с ней все, что хочу. Она боялась стать моей собственностью. Боялась быть порабощенной. Думала: «Если я скажу да, он поймет, что можно делать все что угодно, не теряя меня».

Мы сбегали друг к другу отовсюду и ото всех. У нас были другие, мы жили подолгу врозь. Но она любила только меня.

И каждый раз, когда я в этом убеждался… В спальне, в гостиной, в кабинете, на полу в ванной…

Я был в ней и смотрел ей в глаза. Следил за каждым движением, за каждым моментом дыхания. Чтобы она не забывала дышать, чтобы, следя за ней, дышать не забыл и я.

Иногда я сжимал ее руки слишком крепко, тогда ей было больно. Но в подавляющем большинстве случаев она терпела, а чаще – не замечала. Я тянул ее за волосы, пробовал все возможные позы.

Потом понял, как ей нравится больше всего. Все было банально и прекрасно – ей нравилось обнимать меня. Нам надоели эксперименты. Мы обнимались и занимались любовью. Иногда я просто склонял ее вниз – и она была полностью моей. Такое бывало, когда невозможно было ждать. Мы бросались друг на друга, как только закрывались двери.

И были чувства.

Они были живы в течение многих лет. Вне зависимости от отношений и всех других проходивших мимо людей. Случайных людей в наших жизнях.

Мы не предохранялись. Только совсем давно, в студенческие годы. Потом – нет. Ей казалось, что это безумно романтично. Я в ней. Нам не нужно было ничего между нами. Это было прекрасно.

Такое было только с ней.

И только с ней были чувства. Как бы я ни пытался говорить невпопад, быть циничным, жестким. Чувства были. А сейчас их убили. Я убийца.
И больше ничего не будет.
Я скучаю, безумно скучаю по ее одухотворенному лицу в эти моменты. Мы кончали одновременно. Я любил ее одну. Она знала, но, может, стоило это говорить вслух. Но она все знала, несомненно. И все прощала. И больше ничего не будет.

* * *

12 февраля 2009 года

Я решила побыть маленькой девочкой: спряталась под столом и оттуда за всеми наблюдала, подслушивала взрослые разговоры. Но я была очень умной маленькой девочкой и многое для себя уяснила.

– Молодая женщина, напрочь лишенная всякого обаяния, но гордая своей сопричастностью, увольняет людей, оперируя понятиями Гражданского кодекса примерно так: «Вы еще скажите спасибо, что мы вам вообще хоть что-то заплатим, мы могли бы дело и в суд передать». Серьезно, я не шучу. Декларирует, что ее не удовлетворяет результат. Между тем она никогда не была их руководителем, просто ее позвали довершить грязную работу. И даже не понимает, что тех, кого любят и ценят, от такой работы, как правило, освобождают.

Как можно быть таким в молодом возрасте, куда делись понятия чести, совести? Как можно мараться так, когда ничего не потеряно и все еще впереди? Неужели совесть не будет мучить? Люди так просто продаются – за три копейки, так легко пачкают руки, я не могу понять механизм, как это делается…

Увольняет беззащитных людей много старше нее, которым до этого момента ни разу никто не высказал недовольства. Просто кризис, надо резать штат, экономить на тех, кто не может за себя постоять, чтобы больше осталось для «своих» подразделений.

Смотрели, сверяли бюджеты, не умели оптимизировать – не дано, а потом в один день решили взять и одним махом отрубить.

А если бы те, пострадавшие, были немного более… как по-русски это сказать? – ну, sophisticated , они передали бы дело в суд, одна эта фраза чего стоит, ну, или хотя бы грамотно сторговались на три оклада. А если через суд, то она бы в итоге оказала медвежью услугу этой своей маленькой компании, которая сейчас в таком положении, что ее любой скандалишка может просто уничтожить и ее бы должны были первую выставить за дверь. Гуманитарий, окончила факультет политологии или иняз, не помню точно, от таких гуманитариев меня воротит просто. Что в них гуманитарного? Позор.

Ну а эти люди, они были очень мягкие и такие… беззащитные. Немножко даже жалкие люди, но не в смысле презрения, а вправду вызывающие жалость. Неприятно, черт возьми, до сих пор мурашки.

Я ведь не смог ничего сделать, меня должно было бы вывернуть наизнанку, а ничего, съел. Вот и разбирай теперь, какой я, что за человек. Думаешь, что вот ты такой умный, крутой, работаешь юристом, в детстве верил в торжество справедливости, а как до дела дошло – не смог ничего поделать. Струсил, не стал ввязываться. Не знаю, но притом, если свериться с дипломом, получается, что все еще юрист. Юрист, которого должно было вывернуть, а он промолчал, ничего не сделал, прикинулся молодым и незначимым. А мог ведь повлиять, включить доводы и вдобавок эмоции – ввязаться не в свое дело, но, может, другим был бы результат. Нужно было только не побояться разговоров, косых взглядов, локальных вспышек ненависти.

Это же смешно, как можно бояться такой ерунды, но я же испугался. Я не понимаю. Это же уродливая трусость.

Просто не бояться, и все. Что может быть проще. Такое было в каком-то фильме или книге: если вы умеете не бояться, не бойтесь.

– Да, это где-то было, я тоже помню. По-моему, в фильме каком-то, причем недавно снятом. Ну, еще и у Лермонтова было, но там как раз наоборот, он не боялся, потому что хуже смерти ничего не придумаешь, но ее и не минуешь. А в этом фильме или книге как-то так это звучит: не бояться – очень редкий дар, и если у тебя есть к этому склонность, то ни в коем случае не бойся. Так как-то.

– Ну вот. А я, как ты знаешь, смолчал. Ничего не сделал, пальцем не пошевелил. Единственное, хотя это как-то смешно и противно говорить, мы всем юротделом с ними общались, когда они заходили за всякими бумажками, переговоры приходили вести. Пили с ними кофе, и даже здесь чувствовалось чуть-чуть, что это моменты «вольного» поведения. Сравнил бы их в глазах окружающих с прокаженными… На самом деле выглядело так, как будто они больны смертельной или даже нет, просто редкой и неизученной болезнью, а мы с ними сидим и разговариваем, как ни в чем не бывало. Такое сдержанное любопытство, хотя, возможно, мне просто привиделось…
– Вероятно, так и было. Я же у тебя была, обратила внимание на обстановочку. Скорее всего, тебе не показалось. Ну, не переживай, правда. Людям надо учиться не только других защищать, но и самим за себя бороться. Надо быть приспособленными к жизни, рядом с ними не всегда окажется даже такой «трус», как ты, тем более трус-юрист. Впредь будут умнее, надо уметь постоять за себя, иначе никак.

* * *

12 октября 2009 года

И небо развернулось пред глазами…

Когда судьба по следу шла за нами

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский

– Вот сейчас кризис, такая неясная, для многих болезненная тема. Многие ждут массовых увольнений, другие – девальвацию. На самом деле я не хочу вам задавать никаких конкретных вопросов. Просто расскажите то, что вы всегда рассказываете. Расскажите про Китай. Про Китай, и раз уж так случилось – про кризис. Мне сейчас кажется, что я все про него понимаю. И от того, что я понимаю, мне грустно. Я понимаю, что то, ради чего мы многим пожертвовали, может, уже и не будет ничего значить. Девальвация. Дефолт. Инфляция ценностей. Я просто всю жизнь изучала, что эти понятия означают, и могу их применить в самых разных контекстах. А теперь можно позволить себе сказать что-то такое – потому что эти понятия, они значат ровно столько, сколько мы в них вкладываем. и сейчас они стремительно падают в цене – лично для меня, – и ничего с этим не поделаешь. А самое страшное, знаете что? То, что этого можно было ожидать. И даже можно было предварительно подготовиться. Нужно было всего ничего – жить вчера. А мы вчера не жили, мы вчера хотели жить завтра.

Но уже поздно, и ничего уже не изменить. Случилось, как случилось.

Вы рассказывайте, а я себе чай налью, и буду слушать.

– У Китая все будет очень хорошо. Там есть очень правильные основы. Там все зиждется на активности, на силе духа. У них есть базис, они как раз понимают, ради чего живут, есть система ценностей, которая не подлежит пересмотру. У нас, например, в той же истории нашей – события, которые не поддаются однозначной трактовке. Есть множество событий, составляющих нашу историю, про которые мы не можем сказать, хороши они или плохи. Нам сложно дать оценку той или иной личности – злодей он был или гений. Отсюда незнание собственной истории, судьбы, того, что нас привело сюда. Мы после перестройки будто бы скатились с крутой горки – и теперь и рады, что остановились, но каким образом здесь очутились и почему именно здесь – непонятно. И нас шатает из стороны в стороны. Мы очень слабые на самом деле – нет единства, нет силы духа. И в этом случае мы становимся уязвимы, нас ничего не объединяет, мы даже внутри одного города очень разные. Мы не знаем, кто там живет – за Уралом, чем они живут, кто эти люди, чего хотят. Может, ничего не хотят. Но в нас нет единства, мы сами про себя ничего не знаем, быстро перечеркиваем прошлое. Та же Москва – очень тяжелый город, здесь физически тяжело, экологически, психологически. В регионах тоже ситуация не простая – нет культуры усадьбы, того, что связывало бы человека с землей.

И это скотство – считать себя умнее своих родителей. А это у нас повсеместно тянется со времен революции. На самом деле сила и понимание каких-то основ держится на простых вещах – любви к земле, своим детям, уважении к родителям. У китайцев все это есть, их не шатает, у них есть проблемы, но они их эффективно и быстро решают, они нацелены на успех, потому что есть понимание самых главных вещей.

Те же аспекты истории – у китайцев есть набор событий, которые трактуются абсолютно однозначно, и никаких расхождений там быть не может. Просто потому, что они аккуратно записывались по одним и тем же правилам в течение многих лет.

В Китае приятно находиться. Многие люди делают там баснословные деньги, но это история не только про деньги – попадая туда, ощущаешь, что тебе комфортно. И можно не задумываться относительно того, как все это устроено, – просто там приятно находиться, а в Москве – не очень. Москва очень больной город. Здесь люди забыли о том, что было им присуще, – забыли о гостеприимстве, добре. Слишком много зависти и злости.

Мы вообще слабеющая нация. Обратимо ли это? А черт его знает. Больной человек может выздороветь по разным причинам – попадется хороший лекарь или сам человек вдруг поймет, что очень хочет жить, наберется сил и спасется.

В то время, когда мы жили в Советском Союзе, было тяжело – многое нельзя было произнести вслух. А после перестройки мы увлеклись – посмотрели на Запад, скопировали их ценности, не раздумывая, смогут ли они прижиться на российской почве.

А у меня есть большие сомнения по этому поводу. Может, ценности сами по себе и неплохи, но подходят ли они нам, с нашей историей? Есть ли у нас вообще почва для демократии? А для протестантских ценностей, есть ли социальная склонность к этому?.. Для меня это большой вопрос.

И поэтому мы очень разные – умничаем тут в Москве, думаем, как бы сделать что-то лучше, и сами же очень далеки от тех, кто живет за Уралом, на Дальнем Востоке. А им что нужно? Какие ценности? Непонятно.

Даже за последние годы, если вспомнить, нет ни одного фильма, ни одного шлягера, который бы объединял людей, есть только большая беда – неприятие чужих ценностей, неприятие того, что мы все разные. А такая разрозненная страна не сможет преодолеть серьезных препятствий, она по чуть-чуть изнутри распадается, и этот процесс может длиться долго. Но что мы получим в результате?..

Есть даже христианская косность – люди в своей системе ценностей не интересуются какими-то другими подходами, агрессивно их воспринимают. Они не могут сесть, выслушать, заинтересоваться. Подумать: «Да, а в этом что-то есть». Это примерно так, когда видишь ханжу и тебя вдруг разбирает сказать какую-то пошлость, хотя в обычной жизни и в голову не придет.

Да и буржуазные ценности у нас приживаются неоднозначно – нет единой «буржуазной» идеологии. Эти люди, они ведь не составляют какую-то прослойку общества. Они так же разрознены, как и остальные.

Как и что делать, чтобы что-то улучшить, непонятно. Можно относиться к этому, как к игре: когда долго играешь, в какой-то момент можешь выиграть. Главное – не переставать играть.

Но есть много разных игр, и в каждой свой выигрыш. Все сложно – нужно еще правильно выбрать, в какую игру играть.

На самом деле, Маша, все, в принципе, сводится к простым вещам. Если ты, такая молодая, красивая, сильная, сумеешь устроить так, что те, кого ты оставишь после себя и их потомки на этой земле будут счастливы, считай – все, ты свое дело сделала.
Ты не расстраивайся, расскажи лучше, что тебя тревожит…
Ну да, он умрет, он обречен на смерть…

Но я одного не понимаю… Почему ты жалеешь его?

Разве мы все не умрем?

Зачем ты хоронишь его прежде времени?

Вместе того чтобы оплакивать его, дай ему свою руку, и живите, сколько вам отмерено.

Мы ведь все умрем.

Ну а то, что он, вероятно, умрет раньше, что с того?

Что такое 40–50, даже 60 лет в сравнении с вечностью?

У вас было шестнадцать, и одиннадцать из них вы проваляли дурака,
Не ошибитесь хотя бы сейчас…

* * *

12 октября 2009 года

На самом деле единственное, что я хочу сказать, – я хочу тебя обнимать, просыпаться с тобой, целовать твое лицо, в шутку бояться, что ты меня задушишь, обнимая… и так провести остаток жизни…

Ты мне снишься. Каждую ночь. Но утром мне обычно бывает не по себе, и я все забываю. Но сегодня голова на редкость светлая, и я решился, наконец, тебе написать. Ты никогда не увидишь это письмо, если мы не встретимся. Если ты прочитаешь его, то на этом месте улыбнешься, – что бы ты обо мне ни думала, я тебя неплохо знаю. Ты подумаешь, какой дурак, даже сейчас не поумнел – письма отправляют, если нет надежды увидеться, а зачем прятать письмо, когда надежда есть?

Да, я опять делаю все не так, как следовало бы. Да, считай это моей запоздалой оригинальностью – я же всегда действовал по шаблонам, делал то, что и другие. Хотя настаивал как раз на обратном. Копировал чужие действия, поведенческие механизмы, как ты любишь говорить, и видишь, я даже не изменился. Сейчас внаглую и очень неудачно пытаюсь скопировать тебя, твой стиль. Ты всегда очень хорошо говорила и постоянно вставляла какие-то словечки, термины. Не для какой-то там бравады эрудированностью, а просто так. Я заслушивался, и даже забывал, собственно, о чем ты. Сейчас, наверное, это опять будет нелогично – но хочу признаться, опять-таки с запозданием. Но ты ведь дашь мне шанс? По крайней мере, я очень на это надеюсь. Так вот, ты единственная женщина, которая на протяжении всей жизни производила на меня одинаково сильное впечатление.

Ты менялась всегда быстрее меня, всегда была на шаг впереди, и я тянулся за тобой. И это на самом деле никогда не ущемляло моей гордости, хоть я и намекал на обратное. Мне очень повезло с тобой. Почему-то эти слова оказались для меня очень сложны, труднопроизносимы, и даже сейчас они идут не так легко, как могли бы. Наверное, я всегда боялся того, что если скажу тебе, как ты важна для меня, все исчезнет, и магия разрушится.

И раз пришло время раскрывать секреты, я скажу еще кое-что. Ты очень пугала меня, с самого начала наших отношений. Когда мы более или менее узнали друг друга, я никогда не мог понять, что у тебя на душе. Когда ты обижалась, я даже не всегда мог понять, что сделал не так. Мне легче было десять раз извиниться и задарить тебя подарками, нежели выяснять это.

Еще выходил из себя, когда ты говорила, что я нечуткий. На самом деле это не совсем так. Это ты, ты другая. Ты необычная девушка, и за что я и благодарю Бога, несмотря ни на что, – так это за то, что Он свел меня с тобой. Хотелось бы, чтобы надолго, но это уже не нам решать.

И еще, если помнишь… Это совершенно не нужно сейчас говорить и неуместно, но раз уж я вспомнил. Тогда, в том загородном ресторане, когда я вернулся из бизнес-школы в Москву, чтобы передохнуть, я действительно был очень пьян.

И я и вправду не помнил ничего толком на следующий день. Но потом постепенно все стало проясняться, и потом я уже вспомнил, что, среди прочего, тебе сказал. и хочется сказать, что я был самодовольным дураком и поэтому ничего тебе об этом не сказал. Но в этом случае им я и остался. Дело, наверное, было в том, что я не мог смириться, что какая-то женщина своей волей оказалась сопоставима мне. Сейчас мне кажется, что ты этого не понимала. Ты не понимала, а я не хотел себе признаваться.

А сейчас мне уже нечего терять, и веры у меня уже не осталось, хотя ее призрак появляется в такие дни, как сегодня. Так вот, у тебя было все, чтобы я остался. Просто ты никогда не говорила нужных для этого слов. И за это я тебя и уважал. И сейчас я признаю, что твоя воля могла склонить мою в нужную тебе сторону.

А сам я не шел тебе навстречу не потому, что ты мало значила для меня, – просто я думал, что ты ошибаешься. Ты всегда ругала меня за мои планы, говорила, будто у меня на все есть план и все расписано. Помню, ты однажды кричала: я должен выдать, наконец, тебе свой сценарий на ознакомление , чтобы играть по ролям. Потом мы конечно же помирились, и ты, как ребенок, прижалась ко мне и спросила, понимаю ли я тебя. А я ответил: «Да». Ты хочешь, чтобы мы действовали так, как будто «сейчас или никогда», все сразу и нараспашку, а не так, будто бы у нас впереди еще много совместных лет. И добавил – отношения нужно строить, это такая же работа. И можно идти на компромиссы, но нельзя уступать. И я ведь тебе ни разу не уступил.

Потому как, черт возьми, думал, что у нас с тобой вся жизнь впереди.

А эта предпосылка оказалась неверна.

И я себе не прощу этого.
А тогда, в этом ресторане, я тихо сказал тебе, что хочу, чтобы ты стала моей женой. Я все помню.

* * *

Документ Microsoft Word.

Не назван.

Создан: 12 декабря 2009 года

Кризисы случаются постоянно. Некоторые проходят незаметно, другие стирают с лица земли то, избыток чего был их порождением. Тематике финансовых рынков нет и сотни лет, по крайней мере, в литературе. Почему это так? Наверное, потому что они были неразвиты и не казались людям существенной частью экономики.

Люди всегда знали, что имена надо давать в первую очередь тем вещам и явлениям, которые на что-нибудь да влияют. Зачем тратиться наименованием на то, что несущественно?

С 1925 года темпы роста реальной экономики США приблизились к уровню стагнации, тогда как ВВП рос. Значительный вклад в научную мысль внес Джон Мейнард Кейнс. До него ни классики, ни неоклассики внятных причин Великой депрессии не называли. (…)
Delete
Я сейчас могу признать – я всю жизнь, всю свою жизнь до последнего времени – любил ставить эксперименты над людьми. Я не расставлял ловушки, люди обычно сами очень глупо попадались. Началось все с детства, когда родители водили меня в самые разнообразные гости.

Иногда они предупреждали заранее – не веди себя так-то и так-то, будь осторожным с тем-то, на такой-то вопрос ответь «Нет, спасибо», вежливо. Доходило до смешного – я был очень маленький, в подготовительном проводили елку, все дети выстроились в очередь, чтобы получить конфеты. Я тоже выстоял эту очередь, переминаясь с ноги на ногу, получил конфеты, но при этом каждую минуту чувствовал себя в этой очереди неуместным – мне было неудобно стоять, неудобно брать из рук Деда Мороза эти конфеты. Не потому, что я не любил сладости, – просто был уверен, что родители этого не оценят. Кажется, я так и оставил их на каком-то стуле. Спустился вниз в гардеробную, оделся, подошел к маме с папой, которые с другими родителями что-то оживленно обсуждали. Мама между делом поинтересовалась, почему у одних есть конфеты, а у других нет, но это было упомянуто вскользь и всего на секунду. Но эта история скорее не о моих родителях, а обо мне, правда, это чувство неуклюжести во мне они все-таки зародили.

Они сами попадались на вранье, на пересудах. На самом деле я сейчас не могу точно и дословно описать ситуацию, но то, что я ненавижу больше всего до сих пор, – это обсуждение шепотом, когда человек только-только отошел. Это невинное кухонное лицемерие – у масштабных людей его не бывает, мне тогда казалось. Не знаю, но просто у талантливых – сплошь и рядом. Тут дело, к сожалению, не в статусе, интеллигентности и деньгах. Наверное, это что-то близкое к тому, что называют мещанством. Говорю по ощущениям, точного значения я никогда не мог уловить.

Но потом я стал умнее родителей, начал играть в свои игры, несравненно более изощренные. В юности мне казалось, что цинизм – это самое правильное отношение к жизни, мода в этом вопросе шла со мной в ногу.

Эксперимент, наблюдение – эти инструменты познания я употреблял для того, чтобы изучить людей. Оставим гуманизм – я уже говорил, что с гуманизмом жить очень неудобно, он сковывает сильнее, чем все, вместе взятые, рамки приличия, на которые жаловалась Маша. Не буду оценивать сейчас, хорошо или плохо я тогда поступал. Так вот, мне казалось, что я изучаю поведение людей в естественных условиях, и ничего, что этому предшествует некоторое их моделирование, очень небрежное. Сейчас мне приходит в голову, что было бы эффективнее наблюдать за своим собственным поведением в тех условиях. Я бывал не на шутку взволнован, тревожился, радовался, чуть не прыгал от радости, а дело касалось житейских, в общем-то, вещей, людей, может, и не посторонних, но не всегда особенно мне близких. Меня многое задевало, и хоть я и стремился стать толстокожим, это не изменилось. К моей чести.

А эта мысль – методичного изучения себя, скорее всего, правильная. Более того, сейчас я нахожусь в идеальных условиях. Жизнь поставила меня в центр такого эксперимента, что поначалу и не верилось. Какое-то время я, как и любой подопытный зверек, вел себя хаотично, меня невозможно было образумить и направить, более того, опасно было попадаться у меня на пути. Но животные привыкают к самой тесной клетке. Все мы предпочитаем жить, а продолжительное саботирование жизни противоречит нашей сути. Все очень просто.

Надо попробовать записать результаты изучения объекта «Я». Наблюдение, эксперимент…

Наверное, я своим цинизмом больно задевал Машу.

Как прекрасны эти женщины, которые не дают нам стать полубогами, превращая нас в отцов семейств, в добропорядочных бюргеров, в кормильцев; женщины, которые ловят нас в свои сети, обещая превратить в богов. Разве они не прекрасны?

Разве не правда?

Кто хочет удержать, тот теряет. Кто готов с улыбкой отпустить – того стараются удержать.
Ремарк «Жизнь взаймы». Чистая правда.

* * *

12 марта 2008 года

E-mail То: George

Я изъясняюсь кратко, меня этому научила жизнь. Время – деньги. Поначалу ты – никто. Не в минус – в ноль. Ты нечто неизведанное. Ты заговариваешь, а значит, требуешь к себе внимания. Что же это означает? Почти ничего. Мы не знаем, кто ты. Наши ресурсы ограниченны. Время стоит денег. Мы уделим тебе минуту – ты заплатишь не слишком высокую цену. Просто представь нам ядро, самую суть, что кроется в этом ядре. У тебя есть целая минута. Первые секунды мы будем слушать тебя очень-очень внимательно. Цени это.

Но если не сможешь оправдать ожидания, выдержать пристальный взгляд, смалодушничаешь, то пеняй на себя.

Но ты сможешь, конечно, сможешь. Что тебе этот кусочек, это ядрышко, оно в твоих глазах дорого, но на самом деле ничего не стоит. Конечно, это просто тренировка, будут еще сотни таких. Сотни дискретных шажочков – пока не научишься, а потом и большой куш не заставит себя ждать.

А может, сорвешь джекпот? С кем не бывает. Мы же в тебя верим, а это не пустой звук.

Но будь осторожен. Каждый твой шаг зиждется на предыдущей победе. А победы – ну ты ведь знаешь, эта песня стара как мир, – товар скоропортящийся. А старые победы, даже смешно говорить, так это навязло на зубах, – товар еще какой сомнительный. Так что надо бежать, нельзя останавливаться. Можешь, не можешь – надо бежать. То, что ты делал вчера, – мрак, минуту назад – никому не нужно и не интересно.

Беги, и лучше беги быстрее – другие тоже бегут, это конкуренция.

И я бегу, уже который год, и ненавижу себя за те минуты, когда все-таки приостанавливаю бег – чтобы перевести дух.

И я бегу, и на бегу изъясняюсь самым лаконичным и исчерпывающим образом. По-другому нельзя, дыхания не хватает.

Итак, я бегу и изъясняюсь кратко. Я видела разные кошмары. Но мне редко бывало страшно. Я помнила слова одного, может, совсем обыкновенного псевдоинтеллектуала – вряд ли он был чем-то большим. Тем не менее посвятил полжизни гуманитарным наукам. Так вот – сон есть спасение от себя самого. Убежище, чтобы самому себе не надоесть.

Ну и как же во сне может быть страшно? Разве что, если не можешь дышать. Но такое сплошь и рядом в реальной жизни.

Сохранено в черновиках

* * *

Сейчас у меня есть деньги, и я очень спокоен, потому что верю в судьбу и закономерности и потихоньку учусь понимать себя. Здесь нужно отдать Маше должное – у нее можно было научиться писать. Научившись писать, легче понять самого себя. Это как у Капоте – научившись французскому, легче притворяться, что знаешь английский.

Диалог человечнее монолога.

Она говорила: «Когда я теряюсь в толпе, прекращаю узнавать саму себя. Ничего не понимаю и пытаюсь сбежать от одиночества, схватив кого-то за руку, а этот подвернувшийся будет свято верить, что он один такой».

И мне это стало понятно только теперь. Она еще крепко стояла на ногах и, наверное, была привязана ко мне – может, неглубоко, может, глубоко, но длилось это недолго. И конечно, это не любовь. Но что такое любовь – просто глупый разговор. Ее понимание устройства мира имело крепкий фундамент, можно было бы назвать это светским гуманизмом – она гуманная, да, и светская. И хотя изначально было другое значение, почему бы не назвать так. Это интересно, это игра в слова, а играть умным взрослым интересно. Кнехт играл, был умным и одиноким. Естественное положение вещей, никакого противопоставления. История обыкновенных людей.

И этот рационализм позволял ей делать успехи – и не сходить с ума. Она сильная девочка, всегда знает интуитивно, где правда. Что стоит усилий, а что нет. Она не ударит зря, просто улыбнется. И сколько ей ни делали больно, она все равно верит людям. Не устает быть доверчивой. И это спасет не ее одну, а еще и всех нас, кто ее любит.

И меня, может, спасет, чем черт не шутит?

* * *

12 сентября 2008 года Москва

...

Рыцарь: Нынче утром я видел Смерть. Мы начали шахматную партию. Она отложена. Отсрочка мне нужна для одного дела.

Смерть: Какого же?

Рыцарь: Вся моя жизнь до сих пор была погоней за тщетой, слепым блужданьем, пустозвонством. Я признаюсь в этом без горечи. Точно такою жизнью живут многие. Но отсрочку свою я хочу употребить на осмысленный и важный поступок.

Смерть: И для этого ты играешь в шахматы со Смертью?

Рыцарь: Мой противник – испытанный игрок, но я не потерял пока ни одной пешки.

Ингмар Бергман, «Седьмая печать»

Выдержу я или нет. Каковы шансы, что все кончится хорошо? Больше нуля?

Хватит ли нам мужества на двоих. Останется ли его хоть чуть-чуть – на долгую жизнь.

Ты, из зеркала, посмотри на меня. Ну же, будь смелой, ты же так бравируешь, ты же женщина-рыцарь. Ну-ка смотри – и не отводи глаз. Что ты как побитая собака? Никто сейчас тебе не поможет. Будет как будет. Будь хоть раз честной – ну-ка смотри прямо перед собой!

Глаза стали еще больше – или это губы сжались… Ну, ничего. Надо быть смелой, иначе вообще ничего не светит.

Выдержишь, не выдержишь – твоя правда. Во мне как будто живут два человека, я их сознательно разделяю. Это творец и продюсер. Они умеют любить, продюсер словно лепит из глины, за ним сила, а маленькая скромная я держусь за него, творю в зоне его осмотрительности, ну, или вблизи нее.

Какой он, Нью-Йорк? Как в «Осени»? Или такой, как Эдди Сэджвик? Трагичный или уверенный? Оптимистичный или развенчанный? Есть ли там душа, над этой суетой, витает ли там память 11 сентября? Творят ли там, любят? И вправду ли можно умереть без боли?

Знаю одно – ни в одном месте мира это не верно до такой степени, как в Нью-Йорке: люди мечутся в поисках выхода – и обречены метаться вечно. По крайней мере, так говорил Томас Вульф. А еще в Нью-Йорке можно думать не как все, быть хоть коммунистом – как Артур Миллер.

И наверное, можно вспоминать Москву, по старинке представляя ее в красных тонах, и какую-то девушку в красивых бриллиантах, которая все еще принадлежит тебе одному. Хоть ты этого так отчаянно не хочешь.

* * *

12 сентября 2008 года Нью-Йорк

...

Мысль о том, что я умру и тем самым перестану быть, что я войду в ворота Царства мрака, что существует нечто, чего я не способен контролировать, организовать или предусмотреть, была для меня источником постоянного ужаса. И когда я вдруг взял и изобразил Смерть в виде белого клоуна, персонажа, который разговаривал, играл в шахматы и, в сущности, не таил в себе ничего загадочного, я сделал первый шаг на пути преодоления страха смерти.

Ингмар Бергман, «Мемуары»

Какое-то странное желание читать в Интернете про это. Хотя, в принципе, врачи гораздо доступнее объясняют: что может быть, что в том или ином случае нужно делать. На самом деле медицина зашла достаточно далеко в изучении подобных болезней. По крайней мере, им удается говорить об этом так, что пациенту не хочется, выйдя от врача, тут же наложить на себя руки. А это уже многое. По крайней мере, в сравнении с Москвой. Хотя, наверное, в Москве бывает по-разному. Москва разная бывает.

Иногда по утрам, кроме кофе и запеканки, я делаю еще такую вещь: открываю ноутбук, сидя на кровати, и начинаю гуглить. Кроме интереса, это, наверное, для меня такое действие в чистом виде, имитация жизни – как закурить, пожать плечами, потереть руки. Я делаю вид, что не просто существую, не зная, что делать с этим очередным внезапно свалившимся на меня днем, а действительно проникновенно так живу. Вот у меня начинается день, практически рабочий. Я включаю ноутбук – вообще-то по правилам я должен проверить все свои почтовые ящики в порядке строгой очередности, но нет, сейчас я этого не делаю, чему несказанно рад. Я знаю, что ничего важного там не будет, и поэтому отучил себя от Gmail, Outlook, Mail.Ru и всего прочего.

Стоит признать, что это было непросто, это же такое же действие, просто действие – ты щелкаешь по клавишам, удаляешь спам, отвечаешь, откладываешь, откладываешь в долгий ящик. Это все совершенно бессмысленно. и тем более не имеет никакой ценности для меня, который сейчас далек от всей этой суеты. Мне уже не нужно заполнять пространство действиями, борясь, таким образом, с пустотой. Я, наоборот, беспокоюсь, что пространства когда-нибудь может не хватить, а нам еще так много хочется туда вместить.

Таким образом, я не проверяю почту. Зато наблюдаю за тем, что выдает Google на мои тематические запросы. Но, конечно, в художественном контексте. Все остальное я уже изучил в начале и больше к этому возвращаться нет сил. В общем, не так много, оказывается, пишется, снимается и говорится про таких, как я. Хотя я пока себя к этой «субкультуре» не отношу и называть ее местоимением множественного числа от «я» не хочу.

Все-таки я случайно сюда попал, хотя ни в коем случае не ищу этому оправдания. Просто то, что про «мы», оно на самом деле про addiction и меньшинства. А я не наркоман и не гей. Хотя это уже не принципиально.

Художественности в этом мало. Много всякого предостерегающего, где все в красках расписано, очень натуралистично, до тошноты. Но также и неправдоподобно. Даже если с этим поспорить, в любом случае нужно быть мазохистом, чтобы такое дочитать до конца. Да и если дочитать, то уж тем более ты не сделаешь никаких выводов, разве что отвращение в сухом остатке – к этим бедным людям. Действительно, ничего кроме презрения и отвращения эти популистские импровизации не вызывают. и в конце концов они порождают не осторожное и бережное отношение к собственной жизни, а опасения по отношению к окружающим. И если ты воспитан на этой псевдонаучной мути, то, встретив больного человека, ты рефлекторно побежишь мыть руки, принимать душ, побрызгаешься чем-то для профилактики. Да, там этого не сказано, но естественная реакция организма будет именно такой. Естественное отторжение – и болезни, и всего человека.

А с позиции художественного вымысла не очень много интересного, хотя, казалось бы, чем не проблематика XXI века, которую надо бы поднимать, выносить на суд публики.

Может, сложно. Может, страшно. Мне почти уже не страшно, хотя, конечно, легко не бояться в те дни, когда хорошо себя чувствуешь. Это примерно то же самое, что оказаться на кладбище, особенно на каком-нибудь «престижном» – Ваганьковском, например, в хороший солнечный день. Кажется, что ты вообще в музее, что это просто историческая достопримечательность, а смерть – просто выявленная кем-то закономерность, и если даже и существует, то страх уж точно не должна внушать.

И на одном из этапов моих поисков я наткнулся на фильм интересующей меня тематики. Польский фильм, называется «Кто никогда не жил». Читал про него на русском, рецензий немного – он показывался на Московском фестивале, по-моему, даже в конкурсе. Точно в конкурсе – ему и победу прочили.

И на чью же рецензию я наткнулся?.. Да, помню, она тогда освещала ММКФ, целыми днями и вечерами там пропадала. Мы еще в университете учились. Правда, были каникулы. Я уехал на месяц в Лондон, и когда бы ей ни позвонил – то она была на просмотре какого-нибудь фильма, то на пресс-конференции, то писала второпях какие-то подводки, или они снимали. Возможно, в тот момент, когда я ей звонил, она как раз писала про этот фильм. Ирония судьбы.

Мне кажется, она тогда была счастлива. В этом-то наша вечная проблема – мы вместе счастливы, но счастливы каждый по-своему.

Самый сильный фильм конкурсной программы ММКФ. Именно этой польской картине режиссера Анджея Северина многие прочили победу. Пронзительность этого фильма, показанного в последний день конкурсной программы, что само по себе трактовалось как подтверждение прогнозов, да еще вкупе с тем фактом, что в Москву для представления картины приехали не только исполнители главных и второстепенных ролей, но и режиссер, продюсеры и даже сценограф, определила чуть ли не полную уверенность в победе картины.

Увы, прогнозы не оправдались, и теперь нет смысла гадать, были ли вышеперечисленные факты лишь данью уважения к XXVIII ММКФ и в частности к председателю жюри Анджею Жулавскому с польской стороны; случайностью ли было то, что в момент объявления картины-победителя камера была наведена на исполнителя главной роли в «Кто никогда не жил», звезду польского кинематографа Михаля Жебровски. Остается надеяться, что эта знаковая во всех смыслах картина не останется незамеченной для российского зрителя.

«Кто никогда не жил» – режиссерский дебют известного актера и педагога Анджея Северина, с начала восьмидесятых годов живущего во Франции. В центре сюжета – жизнь молодого священника Яна (Михаль Жебровски). Священника, делающего все, что в его силах, чтобы помочь так называемым трудным подросткам, которые в его лице находят единственную поддержку. Он молод, обаятелен, умен и красив. И живет во благо других людей. Именно такой человек нужен тем, кто, запутавшись в совсем недетских проблемах, не находит помощи у семьи и остается на попечении таких же отчаявшихся друзей.
Его деятельность не нравится церковному руководству, которое решает перевести строптивого священника в Рим.
И совершенно случайно выясняется, что Ян заражен ВИЧ.

Причины заражения сознательно скрыты от зрителя: известно лишь то, что священник долгое время работал в Африке, а там «каждый день что-то происходило». По большому счету, авторы картины указывают на то, что причина не столь важна. Ян болен; он решает уйти в монастырь. Он оставляет своих юных друзей. Получается, что человеку, который всю свою жизнь помогал другим людям, пришлось самому принять вызов. Пытаясь сбежать от прежней жизни, герой заходит в тупик. Лишь череда случайных встреч позволяет ему вернуться к жизни, продолжить помогать своим юным друзьям.

Крещение ребенка в конце фильма знаменует собой начало новой жизни – как для внезапно повзрослевших подростков-родителей, так и для самого Яна. Зритель снова видит сильного, харизматичного человека, живущего как прежде, несмотря на болезнь.

В финале картины – песня с лейтмотивом «Кто никогда не жил, тот никогда и не умрет». Именно финал картины стал объектом для критики. Между тем авторы фильма сознательно не стали подводить своего героя к какому-то определенному финалу.
Каким будет финал для каждого из живущих – не секрет. Ян же живет, как и прежде, но с новыми силами. А не умирает, по Северину, только тот, кто не живет.
Я нашел этот фильм. Сказка. Приличная такая сказка, на общем фоне пустоты, но финал скомканный. И после него создается ощущение, что таких, как я, – нет, что мы (придется употребить это место-имение) – это такая же выдумка. Entertainment для киноменьшинств.

А еще нашел на каком-то форуме такой вроде как вопрос для обсуждения: «Почему некоторые люди живут так, как будто никогда не умрут, а умирают так, как будто никогда не жили…»

Комментариев всего два:

«Живут так, как будто никогда не умрут, – значит, не торопятся. Умер, как будто и не жил, – это значит, не совершил ничего существенного в жизни. Не добавил от себя ничего к общему, просто ел, спал, потреблял созданное другими».

«Это личное наблюдение или модная фраза?»
Такая вот азбука. Коротко, но емко.

* * *

– Наш фильм о страдании, о страдании незаслуженном, неожиданном и почти непосильном. Мы не хотели сказать, что главный герой – Иов. Но Книга Иова сопровождала нас в работе.

– Как вы сами для себя определяете – есть в вашем фильме пропаганда католицизма или нет? Дело в том, что многие ее у вас увидели…

– Я считаю, что как художник я имею право на собственную точку зрения по любым вопросам. То же можно сказать и о вере. Об этом сложно говорить, но когда смотришь фильмы, например, Андрея Тарковского, понимаешь, что это верующий человек.

– Есть мнение, что сейчас на Западе человек боится говорить о смерти и предпочитает оставлять эту проблему за скобкой. Готов ли современный человек к такому разговору?

– Не стоит злоупотреблять этими легкими формулировочками относительно Запада. Не забывайте, что и Запад выдает такие легкие формулировочки в адрес Востока. На самом деле на Западе сейчас богатая духовная жизнь, хотя отчасти она подавляется миром потребления.

– В вашем фильме вы поднимаете такие первостепенные вопросы – они затрагивают жизнь, смерть, веру. В связи с этим хочется спросить, что вы сами вкладываете в эти понятия?

– Для меня смерть абсолютно связана с жизнью. «Кто никогда не жил, тот никогда не умрет». Эта строчка из античной литературы [3] .

* * *

Метаморфоза: явление третье

Не верь, не бойся, не проси…

Он появился откуда-то, и я не помню, когда именно он пришел. Как он вообще очутился здесь?

Глухие шаги стихли. Видимо, смысл измерять время исчерпал себя. Новый смысл – в его приходе. Все мы живем в ожидании новых смыслов. Иногда они отрицают прежние. Он ходит, перемещается в небольшом пространстве уютной камеры. Емкой камеры, рассчитанной, наверное, на одного человека. Я бы даже сказал – малолитражной камеры: такой европейский экономичный вариант. Калька с Европы.

Обрывки мыслей, лишенные смысла, бегущие друг за другом, только успевай за ними. Он ходит по камере, его лица не видно. Шаги стихли в связи с его приходом – в этом я абсолютно уверен. Он ходит из угла в угол. Я не вижу никаких смыслов. Он обрекает нас на то, чтобы прервать молчание.

Но, как ни странно, молчание не прервано. Мы начинаем свой диалог на фоне молчания. Я сразу понял, что он первым начнет разговор. Более того, он будет задавать вопросы. Я это понял, как только он появился. Я абсолютно одинок тут, перед ним. Меня пронзило одиночество. Он вызывал меня на разговор. Мы начинаем обмениваться мыслями на фоне молчания.

Диалог будет эмоциональным. Удивительно, что тишина остается фоном, но, наверное, иначе можно было бы сойти с ума – вести эмоциональный диалог на фоне… На фоне всего этого. Шагов, гула, капанья. Я не смог бы представить все свои аргументы. Я не смог бы… оправдать себя. Не смог бы предстать достойно. Я – достойный человек… Надо же, сейчас все поставлено на карту, и именно поэтому я оказался тут – в этом оторванном от мира месте. В этой тишине. В заброшенной одноместной камере. То, что я здесь, – иррационально. Но, учитывая тот факт, что только здесь можно сконцентрироваться на нашем диалоге, все встает на свои места. Все логично, взаимообусловлено, иные наши действия имеют последствия, распространяющиеся на других.

Я должен доказать ему. Сейчас я должен рассказать все про себя – правдиво.

Открыть доступ к моим мыслям – не опасно ли это? Там – хаос, я могу очень легко подставиться.

Я не хотел никому причинять зла. По крайней мере, намеренно.
Я сам не понимаю, почему я здесь – кроме того, что вызван на этот разговор. Со мной случилось какое-то несчастье, но я не могу понять, какое и почему. Я попал сюда, и я должен доказать, что достоин жизни, потому что сделал что-то не так. Я сделал что-то не так, и потому мне нужно доказать, что я могу продолжить свою жизнь.
«О чем вы думали, вы же должны были о чем-то думать?» – В этих словах доминируют осуждающие нотки. Это, наверное, плохой знак.

«Я думал, что прав. Действовал в рамках концепции. Понимаете, есть институты, которые служат… У них системообразующая функция. Институты – совокупность норм и правил, они задуманы для удержания всего происходящего в рамках. Есть и идеология, которая влияет на концепцию. Так вот, я просто хочу сказать, что такова была концепция. Я не делал ничего предосудительного, ничего лично для себя. Я не вынес никакой личной выгоды. Делал то же, что и другие… – Тут мой голос становится тверже, как предчувствие уверенности в собственной правоте. – Единственная моя вина в том, что, делая то же тем же образом, что и другие, я несколько больше преуспел. Впрочем, не совсем верно было бы обозначать это категорией вины».

«В чем, вы думаете, здесь дело? Неужели вы полагаете, что в таких обстоятельствах оказываются просто так, без оснований? Отнюдь нет. Ваше положение не безнадежно, но оно незавидно. Пока вы не поймете, где допустили ошибку, пока не признаете свою вину – вы останетесь здесь».

«Я не сделал ничего предосудительного, я следовал правилам».

«Значит, правила, которым вы следовали, были устаревшими».

«Они не могли устареть задним числом, вы не находите?»
«Мне очень жаль, что вы ничего не понимаете. Жизнь вас не учит. Все произошедшее с вами – закономерно. К сожалению, я зря трачу ваше время».

* * *

Нужно обновить резюме, поискать старое сопроводительное письмо. GMAT сдала хорошо, всё с этим; TOEFL тысячу лет назад сдан, там тоже все о‘кей.

Важно все аккуратно сделать, у меня с этим всегда проблемы. Только с этим, в основном. И сосредоточиться надо на том, что я еду учиться и работать, а не к мужчине. И мужчина тут ни при чем. И еще нужно, чтобы на учебе не особенно подозревали о работе, на всякий случай.

Так, вот вроде оно.

«Dear Michael,

I am a business editor with about eight years of professional experience. I have graduated Moscow State University named after М. V. Lomonosov, School of economics (bachelor degree with honours, masters degree with honours ).

I have excellent knowledge in Corporate finance, Financial markets, Theory of finance, Financial management and analysis.

Since eighteen I am working for Russian business media (…). In addition, I have an experience in entertainment press as a hobby. All of my colleagues can give me exceptional recommendations.

Today I am looking for the challenging work giving opportunities to develop and grow in both fields – media and finance. To my mind, business media approach and focus on finance offer a wide range of opportunities, especially in a case when a has special education background.
My education and professional experience will give me an advantage on M&A senior analyst position within your company. I am sure that your company is looking for high-motivated and bright people with exceptional both analytical and communication skills and with the ability to grow and develop. And that is why you will benefit from me.
Thank you for your consideration. I look forward to your response» [4] .

Ладно, немного подправлю – и сойдет. Самое главное, нужно привести себя в форму, нужно быть уверенной, сиять, а для этого нужны силы. И выспаться. А мне как раз совсем, совсем не спится. Тяжело. Я ведь всегда хотела все бросить и начать заново: новые горизонты. И сейчас как раз самое подходящее время: я не буду так уж сильно переживать из-за него, у меня будет мало свободного времени. Тем не менее я сделаю все, чтобы найти его. Поставлю на уши весь Нью-Йорк, если понадобится, но от своего не отступлю. И не уступлю. Это мое, моя судьба, какой бы она ни была, и я не разрешу нашим же ошибкам все разрушить. Нам, наконец, надо стать взрослыми и больше ничего не бояться.

– Почитай мое мотивационное письмо.

– Что я там не видел? Все пишут одно и то же.

– Да уж, конечно, одно и то же. Только кого-то берут, а кого-то нет.

– А почему ты все-таки выбрала эту Коламбию? Почему не Уортон?

– Нью-Йорк мне нужен, Нью-Йорк. Мне это фломастером на лбу написать, чтобы ты понял?

– Нет, я запоминаю довольно быстро, спасибо. Уже прекрасно представляю, как ты будешь учиться и насколько интенсивно посещать занятия. Я думаю, при сегодняшнем раскладе через месяц ты вернешься в Москву.

– Ничего подобного. Я еду учиться и буду учиться и чуть-чуть работать…

– …но никак не искать «мужчину своей мечты», который сбежал туда, как трус, вляпавшись в отвратительную, неприглядную историю и испортив жизнь себе, а заодно и всем близким…

– Прекрати.

– Извини. Но кто-то должен тебе сказать, что ты сейчас действуешь необдуманно. Сама идея чудесная – уехать в Нью-Йорк, получить еще один – третий, четвертый, не помню уж точно – диплом. Конечно, с отличием. Потом поработать там, потом еще что-нибудь придумать. И в каждую минуту быть счастливой, получая удовольствие от процесса. И даже, может быть, параллельно, невзначай , отыскать тяжелобольного молодого человека и скоротать с ним его век. Но понимаешь, в чем загвоздка, ты несчастна и делаешь все это не по своей воле. и именно поэтому у тебя ничего не получится.

– Почему?

– Ты несчастна сейчас и несчастной будешь, когда самолет приземлится. Ты не знаешь, что тебе делать и как правильно поступить. Отсюда – легкая истерика. С этой истерикой ты даже можешь пройти все туры. Но с этой истерикой ты не добьешься там успеха. Потому что, черт возьми, ты считаешь себя виноватой. Ты растерянная маленькая девочка. Тебя терзает чувство вины, какая-то ответственность за человека, который всю жизнь делал только то, что хотел. Может, перестанешь с ним нянчиться?

Может, хватит уже тянуть эту лямку? Ты не его жена, ты абсолютно свободный человек, совесть которого чиста.
– Хватит. Я не хочу это выслушивать.
Жить надо так, чтобы не страшно было без воздуха. Жить надо так, чтобы умирать с улыбкой на губах. То, что Георгий уделял внимание деньгам, – не секрет. Точнее, деньги во главу угла ставил все-таки Джордж: так его называли в бизнес-школе, на работе и так он представлялся на встречах.

Нельзя сказать, что он мечтал о семье и детях. В голове Джорджа жила одна модель семьи – Маша и дети. Это не было мечтой – скорее, частью плана. Детям нужен большой дом и много всего, что можно купить за деньги.

Когда в Штатах арестовали финансового махинатора, строителя грандиозных пирамид, пребывавшего уже в почтенном возрасте, Джордж сказал ей:

– Теперь это не имеет никакого значения. В худшем случае он умрет в тюрьме, но я уверен, что умрет он с улыбкой на губах, ведь внуки и правнуки будут поминать его только добрым словом. Он обеспечил свою семью на много поколений вперед.
Это было личное мнение, декларация его точки зрения. В тот момент оно не казалось однозначным, но и не покоробило. Мнение любимого можно не разделять, но если оно вспомнится – в других обстоятельствах, просто так, походя, – то может изорвать душу в клочья. Это так странно звучало тогда, и как много она отдала бы за то, чтобы услышать это снова.

* * *

Метаморфоза: явление четвертое

Я теперь понял, что это был просто сон. Хотя что такое «просто», черт возьми. Во сне проявляются все страхи, все душевные болезни, вся боль. То, что сводит с ума днем. То, от чего мы спасаемся чтением, кинофильмами, сериалами, прогулками, разговорами, выпивкой, тусовками, шумной музыкой, – обнаженное, приходит к нам по ночам.

Мне всегда кажется, что это реальность. Я не обращаю внимания на детали. На фон. Какого черта я делаю в тюрьме? Как я мог в ней оказаться? Это невероятно. В больнице – да, могу, это более чем реально. Но в тюрьме… Или, может, болезнь – это пытка, а тюрьма – аллегория пыточной камеры, где ты совсем один. Один на один с собой, а в моем случае я и так один – болею один.

Тюрьма. Лучше тюрьма, чем болезнь. Но все равно это крушение – и жизнь заново, и в том и в другом случае. Переломный момент, который надо пережить. Глупость. Как пережить? Пережить самого себя.

Мне снилась женщина, по-моему, обнаженная – она резала себя. Кошмарный бред. Я не видел, кажется, ничего конкретного, кроме того, что она там себя резала.

Я читал «Пианистку» Елинек сто лет назад. Почему-то эта сцена пришла ко мне именно сейчас. Я несчастный сексуальный фантазер. И даже это во мне воплощено болезненно.

Я хочу Машу. Я не хочу видеть Машу или говорить с ней. Не хочу этого понимания, жалости, жертвенности. Маша-друг – хороша, но не сегодня, не сейчас. Маша-любовница просто превосходна. Но ее не будет никогда, и виноват в этом я один.

Но остается память. Ее поцелуи везде, мои поцелуи, ее волосы, которые путались и мешали. Больно вспоминать, но это лучшее, что у меня осталось.

Надеюсь, она ничего с собой не сделает. Забудет со временем, а у меня останутся воспоминания.
Я в ней, крепко сжимаю ее и смотрю в глаза. Каждый из нас забывает дышать.

* * *

Архив SMS,

ноябрь 2003 года

Отправленные

«Я скучаю. Ты такой глупый».

«Я с тобой помирилась, потому что вспомнила все моменты. У нас их так много, мы будем идиотами, если все это походя растеряем. Я подумала, что, может, это просто твоя особенность, и можно пережить… Скрепя сердце. Это все ужасно, унизительно и обидно».

«Вот интересно, что я такого сделала, что ты так себя ведешь? Ты делаешь так, чтобы все думали, что меня нет в твоей жизни… Так в итоге ты доиграешься до пустоты. Твой приоритет – это все остальные, но не я. Это дико. Ни одна нормальная девушка с чувством собственного достоинства не стала бы это терпеть. А ты еще надо мной издеваешься сейчас…»

«Зая, ты не обиделся ни на что?»

«Ты даже не дома, видимо…»

«Все обычно от тебя зависит».

«Это очень сентиментальный фильм. Хороший. А я, видимо, перенервничала, или погода».

«Я даже не знаю, что тебе сказать».

«Милый, видать, что-то затейливое на работе делает».
«Вы там с Кириллом „Войну и мир“, что ли, перечитываете в книжном магазине?! Я уже готова, между прочим».
Входящие

«Прости, что с опозданием. Не могу делать пять дел за раз».

«Маш, я хочу с тобой поговорить после, в следующий вторник. Надеюсь, ты состыкуешь свой насыщенный график с моим, и это случится».

«Не знаю, что еще ты хотела услышать…»

«Не переживай. Третьи лица мне уже сообщили, что ты все решила. Очень приятно, что я узнаю об этом вот так».

«Скажи прямо – я тебя не устраиваю и тебе не нужны серьезные отношения, они тебя ограничивают».

«Я понял, что ты мне хотела всем этим сказать. Не утруждай себя».

«Ты бесконечно глупа…»

«…или, наоборот, горе от ума».
«Если есть желание и не спишь, спускайся, моя машина уже полчаса как у твоего подъезда».
–  Знаешь что, дорогой… Ревность обглодала мою душу, и сейчас я устало смотрю перед собой и не хочу ни-че-го.

–  В «любить» и «быть любимой» я давно не верю. Уже привыкла к безграничному фоновому одиночеству.

–  А знаешь, что в это время делаю я? Я брызжу осколками стекла и своим одиночеством.

–  Я никогда не любила символистов и боюсь пограничных состояний, хотела быть проще, чем есть…

–  А я жду тебя, но никогда не приду. Я работаю в экономном режиме – могу не есть, не спать.

–  Ты в каждом прохожем видишь ночь, а я люблю смеяться в голос.

–  Не принимай меня всерьез. Мы – это временно.
–  Мы вместе не будем, не обольщайся…

* * *

12 марта 2009 года

E-mail To: Masha Nevskaya

Ты говорила, что слова могут разорвать душу в клочья. Если задуматься, это действительно так, только вот почему, у меня на то своя версия. Запахи, например, выдуманы, чтобы мы лучше запоминали обстоятельства действия. А вот на память об обстоятельствах времени нам даны слова. Впечатления стираются – то, от чего еще пару лет назад дрожали руки, сейчас вызывает только зевоту. Душа быстро черствеет. Наверное, ты была права – нужна профилактика, чтобы не зачерстветь. Я, например, всегда тоньше, чем другие, воспринимал окружающее и очень стыдился этого, прикидываясь то циничным, то безразличным. Сейчас все было бы по-другому. Во-первых, я не стал бы врать, в первую очередь себе. В чуткости нет ничего страшного. И будучи из такого же теста, что и ты, мне не казалось, что чтение книг, приобщение ко всему классическому, признанному – громоздкому, – может предупредить чье-то разложение. Я и сейчас в этом не уверен, но в чем-то ты точно была права. Действительно, есть книги, прочитав которые в детстве человек вряд ли пойдет с топором на другого – без крайней нужды.

Есть песни, которые заставляют человека верить в хорошее, не соглашаться на компромиссы. Не «устраивать личную жизнь», а искать – большое, стоящее, главное. Не привязываться и не держаться кого-то просто потому, что когда-то сложилось именно так. Есть воспоминания, которые сначала ранят, а спустя время легко отпускают. Их надо пережить – потом все будет проще. Со словами сложнее, это как зашифрованный часовой механизм, который не дает забыть. Чужие слова могут ранить долго, а свои собственные – до конца дней. Потому что они могут быть самым страшным воспоминанием для другого, а вспоминать о своей безответственности, превратившейся с течением времени в бессилие, всегда стыдно и больно.

Эксперименты над людьми никогда не приводили ни к чему хорошему. Мы осуждаем тоталитарных лидеров, обрушивших всю мощь машины принуждения на одного – простого человека. Человечество осуждает, человечество обсуждает, не перестает проговаривать свое отношение к такой асимметрии – видимо, чтобы не подзабыть, – уже бесконечно долго. Кафка, описавший процесс в своем феноменальном гротеске, – все еще базис, над которым надстроено множество книг, фильмов, идей – вторичных, востребованных. Технологический прогресс проходит мимо, надувая пузырь праздности. Несогласные раньше выходили на улицы, а сейчас – это так удобно – строчат памфлеты, уютно потягивая кофе. Слава тебе, технический прогресс.

В любом случае, осуждать машины просто, но почему-то не приходит в голову начать с себя. Калечить – виновного или нет – может каждый, с успехом, пропорциональным общей чувствительности организма.

А еще можно калечить самого себя. Орудия для нанесения повреждений возможны всякие – чувство вины, бессилие что-либо поменять, ярость, отчаяние. Обычно мы не имеем дел с чем-нибудь одним – скорее, с оптимальным химическим составом, уравнением реакции, в котором составляющие идут в разрушительно верном порядке. Здесь осуждения уже меньше: всякому позволено поступать с собой, как ему вздумается.

Я занимался этим в последнее время – методично, сознательно. Устав проклинать судьбу, плевал в потолок нью-йоркской квартиры. Возможно, в это трудно поверить, но да, в какой-то момент действительно отпустило, стало спокойнее, немножко даже все равно. Человек и вправду может свыкнуться с любой мыслью. Рядом не было никого, кто мог бы меня успокоить, взять за руку. Будь иначе, я бы не сразу успокоился сам. Но это безмыслие тоже ни к чему не вело, просто трата драгоценного времени. Когда надо было «делать», урывками успевая спать – потому что не спать в моем случае никак нельзя, иммунитет мгновенно падает, – я не мог решить для себя – зачем. Только потом меня встряхнули письма.

Если тебя любят, проще относиться к себе лучше – ты хотя бы пытаешься не ударить в грязь лицом. Как говорится, спешите жить, завтра может не наступить. Это невероятно пошло, как и все, что касается любви и человеческих отношений, но что тут поделаешь. Всеобъемлющие темы, извечные «распилочные» массовой культуры не теряют актуальности.

Сохранено в черновиках

* * *

12 апреля 2009 года

Текстовый документ

На самом деле люди не такие уж и глупые, когда удовлетворены их первичные потребности. Все-таки на каком-то этапе они снова начинают читать, интересоваться чем-то. Я не говорю про театр или искусство, потому что теперь уже могу сказать: театр сейчас – это все-таки на любителя, и искусство – скорее бизнес для своих. Уверен, ровно так говорят и те, кто ничего не видел и искусством особо не интересовался. Но по иронии судьбы к аналогичному выводу приходят и пересмотревшие все что можно. Когда пытаешься объять всё и вся, выводы – самые будничные, как будто и не углублялся, а так – с чистого листа.

Так вот люди, они же пытаются жить. Где-то бывают, хотят иметь мнение, иногда забывают, что сами его где-то подслушали, подсмотрели, ну и что же? Даже не потому, что их совсем не тронуло – просто от неуверенности, как в школе: хотят одним глазком да заглянуть, что же там у соседа. Они хотят видеть мир: возможностей для этого теперь больше, люди стали жить лучше. Они не так глупы, отнюдь. Любить людей трудно, но надо, не так ли?

Во мне никогда не было высокомерия по отношению к «людям» – скорее, я соблюдал деловой этикет, дистанцию, отделял своих от «чужаков». Вообще, я сторонюсь гордецов и псевдоэлиты: они не любят народ и при этом минимум раз в век пытаются взвалить на себя патронат над ним.
Моя отстраненность больше свидетельствовала о тонкой психической организации, я просто пытался обезопасить себя. Когда я пробовал быть открытым, оказывал услуги, включался в чужие проблемы – мне не удавалось выспаться. Не то чтобы бессонница или кошмары, просто какие-то вязкие сны, из которых не так просто выбраться.
–  Вы переживаете мою историю!

–  Что вы, сэр!
–  Простите, сэр! Но я не хочу писать хронику еще одного безумия.
Я до сих пор не понимаю, что означает то, что мне снилось, и каким было первое безумие – кстати, чье? – если идет «еще об одном». Та деловая жизнь, которую я хотел вести, была несовместима с этими снами. Поэтому я отстранился от людей – тут или одно или другое: иногда нужно на время уйти, чтобы потом вернуться с триумфом.

Когда-то мне говорили: ты не можешь иметь все. Но ведь лукавили.
Когда ты отвергаешь людей, они не бегут от тебя – наоборот, еще больше жаждут внимания. Твоя благосклонность становится ограниченным ресурсом, а безразличие не унижает, а, подчеркивая исключительность блага, имя которого ты, подстегивает. Твои акции растут, как говорила Маша.

* * *

12 декабря 2003 года

...

Когда мы глядим друг на друга, два разных мира отражаются в зрачках наших глаз.

Михаил Михайлович Бахтин

– На самом деле, у меня две новости. Одна очень плохая, другая – хорошая.

– Как-то несимметрично. Одна – очень плохая, а вторая – просто хорошая… В неравных долях….

– Ну, скажем так, одна плохая, другая – хорошая.

– Тогда по всем традициям надо начать с плохой.

– Плохая – это то, что мне кажется, что нам будет вместе сложно. Если сейчас возникают такие проблемы, то и в будущем они никуда не исчезнут.

– Логично, Георгий. Ты молодец.

– Но при этом я ужасно соскучился. Такое вот двойственное чувство.

– Ага, дуализм. И что?

– Вот пока не ясно, что с этим дуализмом делать.

– Я тоже ничего не могу тебе посоветовать. Шучу.

– На самом деле было так: сначала я рационально решил, что нам сложно, что это уже становится невыносимым…

– А потому бесперспективным…

– Да. Но при этом есть такое внутреннее ощущение, что чего-то не хватает. Не чего-то, а вполне определенного человека.

– И что мы будем делать? Мне кажется, все у нас сводится к двум вариантам. Вариант один: мы даем себе отрезок времени, строго оговаривая его продолжительность. Понимаем, скучаем мы друг по другу или нет. Принимаем каждый какое-то свое решение. Затем встречаемся, обсуждаем и приходим к какому-то выводу. Вариант два: мы продолжаем встречаться – так, как будто бы и не было этих последних ссор, но при этом ставим друг друга на испытательный срок. И посмотрим, как пойдет.

– Какое сегодня число? Я думаю, так… Давай дадим себе неделю на то, чтобы подумать. Встретимся в следующую субботу, пообедаем и все обсудим.

– Хорошо.

– И если можно тебя попросить…

– Да.

– Если возникнут какие-то претензии, проблемы, что-то вспомнится – если не сложно, напиши об этом. Пусть это будет в письменной форме, чтобы мы потом могли обсудить предметно.

– Хорошо.

* * *

12 апреля 2009 года

Текстовый документ

Когда люди умирают, какими бы они ни были – богатыми или бедными, известными или безвестными, эгоистичными или не от мира сего, – они думают об одном и том же и говорят удивительно простые, даже примитивные вещи. Это звучит странно, но ведь и в самом деле так. Можете проверить хотя бы на примере более или менее публичных людей, информацию о которых легко найти.

И если нам выпадает честь быть участником подобного откровения (в роли зрителя), мы пытаемся скрыть неудобство и оправдать в собственных глазах больного или обреченного человека. Страх смерти присущ нам, но как любое чувство он физиологичен, у каждого свой порог боли. А я скажу, что и порог принятия смерти индивидуален. При этом понять не значит принять. Второе гораздо сложнее.

Когнитивный диссонанс – видеть человека, чье имя синоним успеха в его нише, слабым морально. Но это ведь не слабость – говорить о самых главных вещах. И мы вроде как понимаем, а неудобство остается, с ним можно свыкнуться со временем, но не без усилий. И когда человек находит поддержку в религии, мы псевдотолерантно, понимающе-снисходительно, заговорщицки качаем головами. Пока нас самих как следует не тряхнет. Пока к нам не подберется поближе да не схватит ни с того ни с сего за шиворот. До этого мы слабы. Мы как Кафка, только наоборот – одетые среди голых. И поэтому нам не больно. У нас нет нерва, он аккуратно скрыт за материей плотного костюма.
Может, мы и счастливчики, ведь существа с обнаженными нервами долго не живут – такой урок нам преподает русская поэзия. Есенин, Ахматова, Цветаева, декаданс, игра, свободные нравы, бесправные сделки, беспросветное одиночество. Мы думаем, что ограждены своими условностями, а на самом деле мы просто напуганные маленькие дети, которые отказываются взрослеть.

* * *

12 марта 2009 года

Москва

– Помнишь, ты делала репортаж про N?

Мы пьем кофе. Ведем светский разговор. В Москве кризис, но никто из нас его не чувствует. Наверное, его ощутили какие-то другие люди. Мы сторонние наблюдатели. Креативный класс.

– Да, помню, в ресторане, он уже открылся, интересно? Там неплохо, очень даже, необычно так. Правда, ехать неудобно, вечные пробки.

– У него проблемы, говорят, с кредиторами.

Удочка. Сплетня. Скучно.

– Ну, сейчас у всех проблемы – больше или меньше, особенно в их отрасли, где куча начатых проектов и надо теперь искать соинвесторов. Но там, как мне рассказывали, такое покровительство, что если у них останется даже один-единственный шанс, они выстоят. Ну а если совсем все запущено, то как-то аккуратно эта проблема решится. Не позитивно, но по миру его тоже не пустят, ну и национальным посмешищем вряд ли сделают.

– Да, тем более он выключил, видимо, свои гуру-замашки. Заметь, ирония судьбы – как только люди забывают, что, в общем, этим днем не только самим себе обязаны и начинается головокружение от успехов, потом скоро по ним первым как тряхнет…

– Ну, мне кажется, при этом он не бесталанный человек.

– Безусловно, безусловно… Кто спорит.

Почему-то в последнее время мир рушится на тех, кто выстраивал агрессивную пиар-стратегию. Мельтешение везде. Лекции, встречи, назидания.

Я не анализирую, констатирую, мне в общем-то все равно…

– Но они там все, знаешь, такой типаж – русский мужик. Не особенно интеллигентные, кроме него, остальные и говорят плохо: не очень понятно, что, собственно, сказать хотят. Здесь специфика бизнеса – выживают вот такие мужики. Он среди них просто относительно причесанный, глянцевый, ну и отчасти благодаря этому публичный; там есть и не менее значимые люди в доле. Ну, и этот задор мужицкий, и амбиции заполнить собой все пространство – это кого-то раздражает, а меня нет. Это такой тип личности.

– Да, таких несет обычно…

– И при этом это и мешает. Когда нужно было вовремя остановиться и подумать стратегически и о рисках, их все еще несло. Отсюда и проблемы с долгами.

– Как ты думаешь, выкарабкается?

– Уверена. Но не потому, что придумает что-то оригинальное, просто его прикроют. Он на самом деле, очень сильно в тень ушел, как я понимаю. До этого он был везде, а сейчас ни слуху ни духу. Для него это большая травма, он же никогда в жизни ничем не рисковал, не привык к такому прессингу.

– Совершенно верно. Он всегда был под крылом. Слушай, а как там твоя бизнес-школа? Все-таки в Америку поедешь?

Так банально. Будто бы тебе-интересно-чем-я-занимаюсь-потому-что-я-твой-друг. Скучно. Но в тысячный раз…

– Да, наверное, в Америку. Там самые лучшие школы, общеизвестно. Ну, в целом, – мне сейчас чем дальше, тем лучше.

– А что в Лондон не хочешь?

– Не знаю даже. Лондон как-то опасно близко к Москве. Шучу.

– У меня племянница там училась, в Лондонской школе бизнеса. У них половина направления были русские.

– А потом она работать в Лондоне осталась?

– Да, сначала в инвестбанкинг хотела, но ей объяснили, в кого там женщины превращаются через полгода. А она такая, как ты, модная, но упертая, пока ей пальцем не показали на пару экземпляров – не верила. В итоге стала маркетингом заниматься, но, по-моему, сейчас больше тусуется, да и замуж пора.

– А сколько ей лет?

– Двадцать восемь. Вообще, в Лондоне, конечно, поздно семьей обзаводятся. Она еще, смешная такая, говорит: «Приезжаю в Москву и прямо чувствую гнет общественного мнения». Вроде ничего не говорят, но про себя думают, что замуж давно пора. Кажется ей, наверно. Впрочем, я не специалист.

– Нет, не кажется, стопроцентная правда. Но не надо обращать внимания, никто лучше тебя не знает, что тебе нужно. А как там сейчас в кризис?

– Увольняют, хорошо так увольняют – особенно финансовые компании. Но при этом русские нужны, потому что рынок развивается, нужны люди, которые хорошо знают русский язык. Лена говорила, что в Лондоне больше трехсот тысяч русских.

– Вообще да, Лондон у нас в моде.

– Их даже зовут «челски». Часто путают с поляками, но поляки обычно работают в сфере обслуживания, а русские приезжают с деньгами – либо учиться, либо работать в хороших компаниях.

Безобидная светская беседа. То, что нужно. Не надо притворяться, что все хорошо, потому что разговор ни о чем.

– К русским при всем при том хорошо относятся, я так понимаю. По крайней мере, ото всех это слышу.

– Да, неплохо, Лена не жаловалась. Она такая смешная – вроде взрослая девушка, приехала в бизнес-школу. Первый наш разговор по скайпу начала с жалоб на то, как англичанки плохо одеваются.

– Ну, там такой casual на улицах, а в школах не знаю. От Москвы настолько сильно отличается?

– Она говорит, что русских видно издалека, потому что они хорошо одеты. Ей нравятся английские мужчины – шарфики, всё со вкусом, а женщины категорически не нравятся. Говорит – выхожу зимой на улицу без каблуков, простенько. А вокруг можно увидеть сандалии, зеленые платья, теплые куртки и все это, к примеру, с голыми ногами.

– Да, девушкам нужно одеваться. Вспомни Ремарка или Елинек, правда, там все это нездорово, но красивые вещи помогают жить, это очевидно.
– Да, и она жалуется, что к такой простоте привыкаешь, начинаешь так же выглядеть, а потом – бах – в русскую компанию обратно попадаешь, и все, уже не котируешься…

* * *

Метаморфоза: явление пятое

Мне холодно, меня продувают ветра. Откуда ветру взяться в камере, ума не приложу. Мне надоело это, это какой-то глупый розыгрыш: то, что я здесь, – алогично.

Розыгрыш – затянувшийся, ко всему прочему. Я хочу отсюда выбраться. Нет, конечно, мне не страшно. Я спокоен, немного взвинчен, но это неудивительно.

Здесь на редкость неприятно, все время что-то капает, сквозняки, долго мне здесь ждать или нет, никто не может сказать. Я периодически слышу шаги, но они где-то далеко. Я совсем один и чего-то жду. А вдруг я жду зря…

Нет, есть совершенно четкое ощущение – я жду чего-то конкретного. Кто-то придет или что-то произойдет. Совершенно очевидно. Пол холодный, как мне кажется. Что-то капает. Я взвинчен. Сколько же ждать. Почему я здесь?

Шаги далеко. Они не вызывают надежды. Надежда и шаги никак не связаны. Я стою и жду. В камере гуляют сквозняки. Ничего не происходит, только отдаленные шаги и капанье и ветер, который гуляет по камере. Мое пребывание здесь алогично. В голове ни одной стоящей мысли, только ожидание. Сколько же мне ждать? В голове ни одной стоящей мысли. Я заключенный в собственной голове…

«Вы признаете себя виновным?»

Мне кажется, я сошел с ума, почему он требует от меня признания в том, сути чего я не понимаю.

«Если вы признаете, всем сторонам будет лучше».

Боже мой, чего он хочет. Он опять появился из ниоткуда, я не могу поймать тот момент, когда он появляется, – в который раз. Помню, я ждал. Прошло неизвестно сколько шагов, я перестал считать, я отвлекся – даже не на мысль, а просто. Наконец-то удалось немного отдохнуть. И тут он, а я совсем не готов. Чего он хочет?

«Я не знаю, что вы хотите услышать. – Я повторяю это в который раз, уже скорее по памяти, по ощущениям. – Как я могу признаться в том, о чем не имею представления?»

«Вы просто тянете время, а оно работает против вас. Неужели мои слова в этих обстоятельствах звучат неубедительно? Мне кажется, вам пора все переосмыслить и дать, наконец, признание».

«Можно мне еще подумать? – Это единственное, что приходит на ум, самое бессмысленное предложение в моей жизни. – Я действительно не понимаю».

«Вы тянете время, это начинает раздражать. На повестке дня ваша жизнь, душевный покой ваших близких – не будьте эгоистом, подумайте о них, каково им сейчас. – Его интонации меняются. – Примите правильное решение. Единственно правильное. Сейчас вы просто тратите свое же время. Это очень неразумно».

Оказывается, я никогда не знал, что такое шантаж. Вот это шантаж.
Я не знаю, что говорить и чего он от меня хочет. И что будет, если я признаю свою вину. По-моему, лучше не будет. Или я хотя бы узнаю, почему попал сюда… Может, это и есть выход.

* * *

– Человек первоначально ничего из себя не представляет.

– Неправда. Человек в каком-то смысле подобен Богу, говорить так – грех.

– Человеком он становится позже, причем таким человеком, каким он сделает себя сам.

– Это атеизм. Это означало бы, что Бога нет. Смешно и даже глупо.

– Нет Бога, потому что нет человека. Нет никакой определенности в том, каким может быть человек. Человек просто есть, он не такой, каким ему назначили быть, – он еще и такой, каким хочет стать.

– Что же, человек – это такой… проект?

– Вне всяких сомнений. Но не такой, каким он пожелает быть.

– Есть наша воля и есть воля вне нас. Это и Бог и все что угодно. Не все подвластно нашей воле.

– Но это не снимает ответственности за собственное существование, ведь так?

В последнее время Маша не делала ничего, лишь слушала людей и иногда читала. Между этим – какие-то заявки, монтажные листы, неспешные съемки. Это не занимало много времени, а денег приносило достаточно, чтобы жить по инерции. Все документы для бизнес-школы подготовлены – для этого нужно было сконцентрироваться на короткое время. Понадобились красное вино и по старинке несколько сигарет, чтобы сымитировать действие. В эти дни о собственной жизни думать не хотелось, поэтому удобнее было слушать старинных поклонников. А они рассказывали любопытные вещи.

Например, что N сначала сильно перенервничал, трижды прыгал с места на место. Вел себя не вполне адекватно, но сочувствия не вызывал – скорее забавлял, даже симпатизирующих. Потом в Москве закрыли все казино. N тут же уловил тренд: как ни странно, Москва быстро приспособилась к новым реалиям, сменив рулетку на… «мафию». Игру, где надо выявить, кто этой самой мафией является. И теперь ночами в ресторане, все еще принадлежащем N, в закрытом формате режутся в «мафию» влиятельные жители Москвы. Что сказать… хорошо, что их выбор не пал на «русскую рулетку».

Маша в последнее время была так занята своими переживаниями, что как-то выпала из этой жизни. И теперь, рискуя быть потерянной для общества еще на два года в бизнес-школе, она слушала эти рассказы вполуха. Они казались потусторонними. И очень нелепыми, если не сказать больше.

Но даже сквозь эту ленивую болтовню отчетливо виделось – бизнес-среда меняется. Постперестроечные авторитеты, отвечая на вызов мировой экономики – с большей или меньшей уверенностью, – возвращают бразды правления в свои руки. Градус по шкале уверенности, казалось, был пропорционален жареным фактам из биографии светил бизнеса. И тут не везло никому. Героям девяностых помогали выдержка, сноровка и непросто нажитое бесстрашие. Но опыт прошлого и подводил – может, потому, что нажитый в нулевые лоск не слишком коррелировал с бесшабашной молодостью, где какой-то молодой, умный и борзый физтеховец в спортивном костюме Adidas «брал» завод, а когда его оттуда выносили со сломанными ребрами, он уже просто брал и возвращался.

День ото дня все запутывалось, активы перераспределялись, в том числе и в пользу государства, действующего умно, тонко, неумолимо. Со стороны же казалось, что ровным счетом ничего экстраординарного не происходит. Вероятно, и в пору залоговых аукционов нервы были напряжены только у самой просвещенной верхушки, а люди просто жили, как живут во все времена.

Залог успеха сейчас – не списывать себя раньше времени. Проиграют те, кто не сможет отказаться от размеренной жизни с ее наращенным искусственно лондонским благообразием. Выиграют те, кто задвинет все свои побочные интересы на второй план, вернется в лихие времена, когда все только начиналось. Размеренному увальню чуть за сорок вряд ли было бы по силам то, что на сегодняшний день – факт биографии, и вряд ли будет по силам выпутаться из долгов, схем финансирования и сохранить бизнес.
А соблазн велик – Москва все еще гуляет. И будет гулять долго. По инерции.

* * *

Метаморфоза: явление шестое

Когда я просыпался, то тут же будил ее. Правда, сначала смотрел, просто смотрел несколько секунд. Поворачивался к ней, заключал в объятия, проводил ладонями по коже, ощупывал, чувствовал ее руки, бедра. Крепко прижимал к себе – как можно крепче, наверное, ей было больно. И задерживался на мгновение – прекрасное мгновение.

Очень нежная кожа, холодные ноги, мое тело…

Проводил пальцем по губам, а другой рукой был уже внизу.

Она улыбалась, еще сонная, не открывая глаз.
Я разворачивал ее лицом к подушке. Нежно-нежно. Ощущал ее сильнее, обнимая сзади. Потом она говорила, что именно так ей нравилось больше всего, что она чувствует себя защищенной, нужной, и ей тепло, во всех смыслах.
Сейчас я понял, что это был всего лишь сон. Не она, не моя прежняя жизнь, хотя, может, и она – сон… Когда мы с ней разлучались, чаще по моей вине, после двух месяцев врозь всегда казалось (или иногда? – вот что значит правильный подбор слов, у нее это получается лучше, чем у меня), что нас никогда и не было. Что это все фантазия, нелогичная, несуразная. Что наши взаимные претензии существуют отдельно от нас, недостойны нас, умных, цивилизованных, образованных людей. Что «мы» – это теоретически очень хорошая идея, но практическое ее воплощение на редкость дурацкое и несуразное. И лучше забыть о нас, чтобы потом, встретившись, не испытывать неловкости после всего того, что было однажды сказано.

Но все эти ощущения… Самая большая проблема – и самое большое счастье для меня сейчас – это то, что мы телесны. Счастье в несчастье. Если бы было иначе, не было бы тех воспоминаний, флешбэков, где есть только мы. Где мы любим друг друга. И наш разум неотчуждаем нашему телу, которое имеет память. Хотя некоторые ночи я не помню, они были слишком хороши.

Как-то она заставила меня смотреть польский фильм «Мои ночи прекраснее ваших дней» с Софи Марсо. Как и все предыдущие, досмотреть его до конца нам не удалось.
Очень красивое название, сентиментальное, но прекрасное. Режиссер снимал любимую женщину, я его понимаю.
И наши ночи были прекрасными, гораздо лучше наших дней.

Поезд прибывает на станцию, из поезда выходят пассажиры, вот они идут по перрону Двадцать восьмого декабря 1895 братья Люмьер продемонстрировали все это на экране. В зале сидели зрители – такие же люди, как там, внутри, по ту сторону действительности.

Первым делом – сенсация, а много позже – такое же искусство, как и кино художественное.

И появились характеры, исполнители, диалоги. Те же вечные сюжеты – жизнь, любовь, умирание, и через все эти шумы – повседневность.

В наши дни документалистика кажется островком гуманизма и вечных ценностей, ответственности, какого-то небезразличия – в блестящем море развлечений, художественного кино для масс.

Нам говорят, что это правда, и чаще всего показывают смерть. Иногда просто смерть, но в удачных примерах. Смерть, только с большой буквы. Как и Жизнь. Как и Любовь. Может, без пиетета, но с уважением, с учетом ее существования. Ведь если люди научатся принимать в ней противника, относиться должным образом, их шансы победить в партии увеличатся – не уважать противника легкомысленно.
Но дело еще и в том, как говорить о смерти.
В 1962 году на Каннском кинофестивале показали фильм Гуалтьера Якопетти «Собачья жизнь». Микс запредельного из разных уголков земли. Приготовление блюд из собак, поедание червей, самосожжение монаха, вскармливание свиньи грудью…

Всё, даже не пограничное, а совершенно точно – за общепринятой гранью. Может, грань – это просто способ успокоить себя, не тревожиться зря, ведь ты вроде бы не можешь ничего изменить? Таково допущение.

Мы принимаем человека вообще, одну его сторону, остальное, находясь за пределами ведомого нам, не существует. По крайней мере, до того, как станет достоянием общественности.

Для того времени – очевидная провокация. Шок или шоу.

В век новых медиа – обыденная реальность.

Правда, фильм Якопетти не был снабжен закадровыми комментариями. Не было этических оценок. Видимо, автору казалось, что слова излишни, кадры говорят сами за себя.

Наш век, наоборот, не обходится без интерпретаций, в противном случае шокирующее могут и пропустить, не заметить – слишком велика конкуренция. И тогда – деньги на ветер.

Так что шок и шоу обязательно сопровождаются массированными слухами, мнениями, разговорами, тусовками, обсуждениями, политикой, лестью, проклятиями, интервью, проговариваниями, дискуссиями, селебрити, драками, романами и далее по списку инструментов формирования общественного мнения. Словами, которые с каждым днем теряют в цене.

А шоу, наоборот, приносит деньги: будто бы обычный бизнес, только ведется по своим культурным правилам.

Может, было бы правильным, если бы пустозвоны отчисляли процент в бюджет? Какая-никакая социальная ответственность.

А так – их шок и шоу не делает людей добрее, праздная медийная или просто речевая деятельность ни к чему не ведет. Она не имеет силы: не может удержать за руку шестиклассниц из поселка, название которого нам ничего не скажет, избивающих до смерти женщину-дауна. Она не несет добро, лишь марает пленку и бумагу. Мир от нее лучше не становится.

Весь секрет такого бизнеса в том, чтобы найти правильную тональность. Если тональность найдена, ты на волне. Значит, выявлена аудитория, запускается механизм маркетинга, ты востребован, тождественно – при деньгах.

Тут легко забыть о всех возможных введениях в политологию, где гражданское общество от любого другого отличает плюрализм, свобода мысли и высказываний, толерантность.

Люди-шоу не знают этих слов, они перегрызут тебе глотку, если услышат, что в нашей системе есть что-то хорошее, что бюджетное послание, конечно, что мертвому припарка, но по конкретным разделам есть резонные суждения. Им это невыгодно, а значит, ты должен замолчать. У них нет реальной власти, но методом проб и ошибок они все же учатся манипулировать, держат руку на пульсе вкусов и пристрастий, в курсе конъюнктуры рынка, и благодаря им на международных кинофестивалях от нас представлена чернуха. Только жестокость, зло и беспросветность – с той или иной долей авторского озарения. Талант и искусство не котируются, нужна «реальность», самая подходящая, тщательно замаранная, самая-самая беспросветная.

Истории успехов выпускников МГУ и Уортона им не нужны и не интересны. Кому дело до того, что кто-то начинал с нуля и уже в тридцать с чем-то имел все. Мир возможностей в России? Вы шутите? Здесь все пьют и валяются под забором, спят за деньги и продаются в рабство.

Люди необразованные и дикие, часть которых все-таки дорвалась – обокрала всех остальных, а ума хватает только на то, чтобы купить «ламборджини» и давить людей на улицах десятками.
Да, это правильная русская сказка, которую нужно воспроизводить – каждый раз с новыми подробностями, благо страна большая, и подробности ежедневно находятся. Если следовать такому рецепту, ты будешь на волне хотя бы «там». То есть уже «тут»

* * *

Георгий читал русские газеты и журналы. Нью-Йорк лечил. Журналы в подавляющем большинстве не выдерживали никакой критики, они были ничем в крупной художественной форме. Люди уверенно складывали слова в предложения, описывая то, о чем не имели понятия. Казалось, то, чего они никогда не видели, наравне с тем, чего не бывает в жизни, более всего занимало их внимание.

Да, им немного платят, это общеизвестно. Но не настолько мало, чтобы так откровенно лить воду. В любом случае, всегда можно сменить род деятельности – более того, нужно, если ты понимаешь, что перспективы в этой нише себя исчерпали.

Вся эта еженедельная, ежемесячная писанина, очевидно, отмирала. Казалось, шанс выжить остается только у daily -форматов. Объективность и милая наглость не в моде, не говоря уже о таланте, так что, видимо, лучше всю эту личностно-субъективную бессмыслицу взять да и сжечь, и оставить одни новости. Мир меняется. Выиграют только самые прозорливые, но никак не те, кто всерьез воспринимает этот бред, теряющий актуальность даже не через день и уже и не через час, а минут через пятнадцать. В корзину. По крайней мере, до тех пор, пока не изобретут какой-нибудь информационный фильтр, и тогда уже будем сортировать по критериям «правдивость», «актуальность», «здравый смысл».

Он устало закрыл глаза. В последнее время самочувствие было стабильно хорошим. Это не удивляло, но и в привычку не вошло. Усталость, конечно, настигала его быстрее, чем до болезни. Хотя существенной разницы не заметно – просто тогда он постоянно был в действии и редко высыпался.

«Ты не успеваешь думать, ты просто делаешь то, что нужно. А о себе думать времени вообще нет» – так говорила лондонская Кэтрин про их тогдашнюю работу.

В то время, когда кризиса не было и в помине, она приняла решение – раз в неделю выделять четыре часа только для себя. Сделать маникюр, маску на лицо, сходить на массаж. И если для невовлеченного человека это звучит странно, то любой инвестбанкир, любая девушка инвестбанкира, все те, кто хоть раз рассматривал для себя эту карьеру, тут же закивали бы с уважением. Таким был этот мир до кризиса – серьезные нагрузки, хорошие деньги, огромные возможности. И будет таковым после, изменится разве что название деятельности да и функционал. Все равно что-то подобное будет.
Но для своей жены он никогда не хотел такой карьеры. Маше нельзя было ничего «запретить», иначе он пошел бы и на это. Ему повезло, что ей с рождения хотелось весь мир, а не просто офисный опен-спейс.

В Маше не хватало силы и упорства Кэтрин, Кэтрин не хватало ума и силы Маши. Обе они были своенравны и могли обходиться без мужчин. В Кэтрин, очевидно, было больше от него самого, что в свое время не могло не подкупить. Хотя, может, она просто оказалась рядом, когда было чуть меньше дел, чем обычно, а женщины из баров – на одну ночь – успели поднадоесть.

Есть такие вещи – гуманитарные, – как риторика, например. Очень интересно, как это гуманитарное начало ты впускаешь в свою жизнь, а потом оно преломляется в тебе так, как ты и предположить не мог. Иногда мне кажется, что я сказал слишком мало, иногда – наоборот. Наверное, я все-таки наговорил много лишнего, а из существенного – почти ничего. Игра в слова – игра в классики. По каким-то правилам на шаге икс ты можешь развернуться – сменить убеждения, гражданство, страну, поверить во что-то или, наоборот, разувериться, – и это не противоречит правилам игры. Ход назад – тот же ход вперед, все зависит от ракурса. Но есть много вещей, которые так просто не изменить; есть отдельные слова, которые все еще пульсируют в чьих-то висках. Не все подвластно нашей запоздалой воле, мы пишем жизнь начисто, нет никакого черновика, это иллюзия.

Когда-то было неприлично не верить в Бога, когда-то – наоборот. Сейчас в рамках приличия препарировать смерть, жизнь, а наравне с ними какие-то незначительные действия. Свобода слова и суждений с изнанки – очень много слов, почти невыносимо.

Люди и в самом деле умирают – и политики, и ученые, и соседи по лестничной клетке. Это не реалити-шоу. Они умирали и раньше – до изобретения телевидения, Интернета, блогов, форумов, социальных сетей. Они никогда не прочитают о себе эти надписи: «Покойся с миром, такой-то». Иногда из уважения к человеку лучше всего просто помолчать.
Но для этого надо быть мыслящим существом.
Я мог бы показать кому-то мир, дать кому-то жизнь. Было слишком много слов – других, но таких же пустых. И все проходило гладко – слишком гладко, слишком мимо. Чтобы идти вперед, нужна сила трения, нельзя жить гладко, такая жизнь ни к чему не ведет. Слишком много суеты, слишком много «завтра», этого бесконечного подавляющего дня, который наступит через десять лет. Жизнь взаймы у сегодняшнего дня.

* * *

Москва, наши дни

Я ничего не помню, и это проблема. Меня куда-то несет, трудно сказать, по течению или нет. Просто несет, день за днем, месяц за месяцем. Кого-то я совсем уже не помню, новый день – новые люди. Трудно сохранять, как это говорят, свой социальный граф неизменным. Я боюсь забыть детство и тех, кто остался в нем, кого я больше никогда не встречу. Я забываю, когда именно – год или три назад – с кем-то познакомилась. Не хочу обижать людей своим невниманием, но их так много, они пишут и звонят. Я не всегда отвечаю на почту и делаю вид, что не слышу телефон. Потом хочу черкнуть пару строк или перезвонить, но что-то отвлекает, и вот я забываю. А иногда это случается применительно к одному человеку много-много раз, и вот он уже перестает общаться.

А я люблю людей, не хочу их терять и тем более обижать. Но иногда это бремя общения так угнетает. Особенно если это какие-то чужие люди, не подсвеченные изнутри, что-то хотят от тебя, а ты делаешь вид, что тоже чрезвычайно рада их видеть и рассыпаешься в любезностях. Приходится, это же вежливость.

А еще у меня есть моя маленькая тайна. И если я могу обозначить это так, то да, я сама себе противна. Я не рассказываю о нем никому. Некому рассказывать. Те, кто помнят нас, не спрашивают. У них дети и семьи.

Они живут хуже, чем могли предположить; хуже, чем должен был жить Георгий и, возможно, я. Но мы оказались просто вне игры, нас вычеркнули и сообщили постфактум. Ничего не спросив. У нас очень мало осталось – воспоминания и надежда. И жизненная текучка – у меня, и осколки жизни, за которые он цепляется, – у него. Где он находит силы – мне неизвестно. Как можно это описать? Словом «надежда»? словом «религия»? Любовью? Богом?

А может быть, нет ничего этого, есть только случайная выборка – репетиция механизма естественного отбора?

Критерий – теоретический – безнравственность. Реальный – случайная выборка. Или кара Божья? Одно другому как раз не противоречит, наоборот. А цепляешься за жизнь и живешь – долго, по инерции. И ничего кроме.

Но он мне снится, улыбается и посылает пустые электронные письма. Так я узнаю, что он есть. У него есть ноутбук, квартира на Манхэттене и, слава богу, деньги.
Иногда мне кажется, что Георгий и я должны сделать что-то великое и тем самым оправдать несуразность нашего положения. Нелепо ведь с рождения быть одаренным всем и не стать счастливым. И еще эта моя дурацкая память; то, что я постоянно забываю слова, – это и смешно, и несуразно. То, что нам досталось, – верю, досталось не просто так. Мы должны сделать что-то для этих людей, для другой жизни. Надо быть сильным и смотреть в лицо судьбе с улыбкой. Ведь мы все умрем. Важно то, сможем ли мы прямо, с улыбкой на лице, заглянуть в глаза смерти.

* * *

12 мая 2009 года

E-mail То: George

Подари мне надежду. Ту единственную, что я могу у тебя просить. Я даже не прошу, это странно, – ты же никогда не делал меня просительницей. Это унизительно, ты бы никогда так не поступил. И да, наши отношения назвать идеальными язык не повернется. И да, бывают проще – бывает просто, как у людей. Ну а у нас вот так. Я сейчас пишу, и мне кажется, что не все еще, что точки не расставлены, здесь и там – окончания, полутона.

Взять бы книжку-раскраску и хорошие карандаши – сделать все ярким-ярким, до неприличия. Пусть мимо пройдет малыш и упрекнет нас, невежд, что мы не знаем, как надо, и в своем незнании неубедительны. Сами не в курсе и ни у кого справиться не удосужились, так ведь не бывает. Не бывает оранжевых звезд, неприлично синих рек. А мы виновато опустим глаза, ведь он полностью прав. Но докажем сами себе, что мир не враждебен, он в нашем распоряжении. Что мы держим в своих ладонях его маленькую копию – хрупкое, приближенное подобие мира. И она не выскользнет из рук, ведь у нас две пары ладоней – вполне достаточно для подстраховки. Надежда – это как раз то, что мне нужно. Она особенно ничего не требует, но дает возможность жить. Сколько людей надеются на чудо и только поэтому не наложили на себя руки – тихонько живут, день за днем. И даже не думают, что может быть что-то другое.

Трудно смириться с тем, что мир тебе не принадлежит. Невозможно жить, понимая, что тебе не принадлежит даже кусочек мира. Осознай ты это… станешь истеричкой, или наркотики, или снотворное – и все. А если думать, что да, пусть так сложилось, сегодня этот мир не мой, у меня его нет, у меня только маленький кусочек, в котором все не так, все некрасиво, больно, ну так это только до завтра. А потом будет другой день – там, наверху, все переиграют, сверят данные, и станет очевидным, что, вот, произошла ошибка, поправимая, слава богу. Не стоит никого винить, never mind. Раз уж придет судьба, нужно встретить ее великодушно – это же начало новой жизни! И пусть она замешкалась в пути – ничего, наверстаем. С кем не бывает.

Я не знаю, во что мне верить. Я, возможно, верю в Бога. И в испытания. Но тут, очевидно, не стыкуется: мы с тобой не могли их преодолеть, мы просто люди со свойственными людям слабостями, это было понятно с самого начала. Зачем тратить время на тех, кто априори обречен? Что мы способны такого сделать, как выйти из этого испытания достойно? Мы слабые, Георгий, мы избалованные, мы горя не видели, успехи наши, они же в картонной коробке делались. Это все игра – да, соревнование, да, соперники достойные. Но просто нам сверху помогали, с рождения дали все-все: таланты, любящих родителей, друзей, столицу… А если где-то что-то среднее получали, то мы это уже считали вселенской несправедливостью. Хорошо, пусть не помогали сверху, но по крайней мере не мешали – это и случайность, и обстоятельства. А может, просто соперник достойный не попадался. И мы все посреди этой пустоты – да, именно так выражаясь, были более людьми, чем остальные. Но это ни-че-го не значит. Просто в сообществе карликовых деревьев одно оказалось более близким природе, чем остальные.

И вот мы возомнили себя невесть кем, а падать больно, да. Но мне все равно, пусть кончим нищие, без ничего, пусть над нами смеются, пальцем показывают. Мне все равно, если мы проживем – вместе – долгую жизнь. Все равно мы будем лучше них, потому что после этого нельзя быть хуже. Да, я сейчас косноязычная немного, знаю, ты улыбаешься.

Это мы, мы будем смеяться над ними. Я теперь знаю, что такое счастье: это очень просто – самые простые вещи. Дай мне свою руку, вернись в Москву или разреши мне найти тебя. Будет у нас все еще хорошо, послушай меня хоть однажды.

Пожалуйста, сделай так, ты столько раз уезжал, и сколько раз я из-за тебя плакала.
Пусть это будет мой реванш. Я хочу взять над тобой реванш. Пусть это будет моя маленькая победа. Пусть хотя бы сейчас я услышу о себе «моя жена». Мне все равно, даже если это будет ложь. Это все такие мелочи, но сейчас я в первый раз в жизни хочу это слышать. Пожалуйста, вернись ко мне.
Сохранено в черновиках

* * *

Нью-Йорк

Текстовый документ

Рейнальдо Аренас был довольно известным писателем, родом с Кубы. Самое известное его произведение – роман «Швейцар». Он покончил с собой в нью-йоркской квартире, говорят, из-за того, что ему было совсем плохо, болезнь наступала, а сил не оставалось. Он оставил предсмертное письмо, в котором объяснял свой поступок:

New York, December 7 ,1990

Dear friends!

Due to my delicate state of health and to the terrible emotional depression it causes me not to be able to continue writing an strugglingfor the freedom of Cuba, I am ending my life. During the pastfew years even though Ifelt very ill, I have been able to finish my literary work, to which I have devoted almost thirty years. You are the heirs of all my terrors, but also of my hope that Cuba will soon be free. I am satisfied to have contributed, though in a very small way, to the triumph of this freedom. I end my life voluntarily because I cannot continue working. Persons near me are in no way responsible for my decision. There is only one person I hold accountable: Fidel Castro. The sufferings of exile, the pain of being banished from my country, the loneliness, and the diseases contracted in exile wouldprobably never have happened if I had been able to enjoy freedom in my country.

I want to encourage the Cuban people out of the country as well as on the island to continue fighting for freedom. I do not want to convey to you a message of defeat but of continued struggle and of hope.

Cuba will be free. I already am.
Reinaldo Arenas [5]
Его автобиография была экранизирована и вызвала много пересудов.

Самое главное в этой записке – слова о болезни, свободе и невозможности творить. Причем свобода – на первом месте.

Странно, ему казалось, что, уходя, он обретает свободу, а я читаю это – и мне совсем так не кажется.
Надеюсь, на небесах он давно обрел покой.
Люди движутся навстречу смерти. Кто-то идет вперед, кто-то отступает назад, кто-то бегает по кругу, сам себя в него загнав, а затем сокращая радиус. И молит о прощении, тогда как логичнее было бы просто отхлестать самого себя по щекам. Глупо винить кого-то за дверью, захлебываясь слезами, за то, что запер, – тогда как ты хоть и вправду на замке, но ключ в твоем собственном кармане.

А есть еще интересные люди, наиболее интересные, на мой взгляд. Те, что движутся куда-то – и так, и эдак, и по кругу, но вообще ничего не замечают. Они все в себе, замкнуты на себе, зациклены. Их стало много: не одиночки и не психи, вполне успешные, занятые, оттого на все план и расчет. Все по шагам, все выверено. Чтобы не допустить оплошности, не обойдется без того, чтобы постоянно сверяться с ежедневником, нужна сосредоточенность, одно дело в единицу времени.

Крайний экземпляр из таких, возглавляя крупную российскую компанию, устраивал жесточайшую экзекуцию подчиненным, стоило ему заметить у них на столе несколько разных документов: «Работайте с одним листом бумаги, когда закончите – переходите к другому, и никак иначе». Такая вот доктрина послушания. Сейчас, правда, покинул пост, скрывается где-то от прокуратуры. Заодно с одним своим предшественником и тремя последователями.

Но самодурство в российском бизнесе так и не вышло из моды. И весь этот менеджмент, теории мотивации и прочее – к сожалению, проще забыть о них еще до того, как вы выйдете из самолета. А книжки – хранить на память о двух чудесных годах в Wharton/Harvard/LBS/Insead… Заглядывать в них по необходимости не придется, только по желанию. Но сейчас не об этом.

Конечно, ни у кого нет времени, да и странно это – глазеть по сторонам. У людей этих очень много друзей и знакомых, все очень яркие, очень успешные. Но это если говорить о настоящих людях такого типа – всегда ведь есть подделки и стремящиеся. И будет пошло, банально, просто тьфу – закончить тем, что все они не умеют жить, что жизнь проходит мимо них.

А много ли жизни видят те, кто с детства только и делал, что… слонялся , очень удачное слово. Поступил в какой попало институт – удача, если недалеко от дома. Женился на однокурснице, разливал на свадьбе «Советское» шампанское…

Да даже сейчас я не смогу сказать, что их судьба – счастливее моей. Нет, я в это не поверю. У меня столько всего было – и Лондон, и Нью-Йорк, и учеба интересная, и эта вечная гонка. Я же побеждал. Мне нравилось побеждать. И Маша. Как же нам с ней было хорошо… Она ведь такая же: ей все мало, все время мчится куда-то. И если вдруг, кажется, притихла, задумалась, и мысли какие-то: а не выбрать ли кольцо, – так потом оказывается, что она просто в уме пробежалась по основным пунктам новой фантазии, новой сверхзадачи. И снова вперед. И без этого она – не она, представить невозможно. Ничего ее не сломает. Она упадет, поплачет, а потом поднимется, сделает дальше несколько шагов, а потом опять побежит.

Неугомонная, самая лучшая женщина…

Да, мы такие, и притом ничего, кроме себя, и не видели. И да, мы грешники, наверное, ведь гордыня страшный грех. Но я считаю, что выпало – то выпало. И теперь, когда дышится и не очень больно (вернее, совсем не больно, как сейчас), я могу сказать твердо, отдавая отчет в каждом слове. Мы не были столь уж неправы. Были бы, если бы вдруг стали пустотой, никем, после того как в нас столько вложили. Это было бы плевком в лицо – друг другу, родителям, обществу. Все эти голливудские старлетки, которые смешивают себя с грязью, потому что все есть – сразу, чуть ли не с детства, а что с этим делать – неясно. Вот это – слабость, вот это – малодушие, жалкое зрелище. Когда просто повезло, надо отдавать отчет, что это «просто повезло». Что на планете Земля миллиарды людей, и если вдруг с какой-то радости повезло именно тебе, да еще при этом не висит дамокловым мечом «служение», ты не обязан приносить особой пользы – виртуозно спасать людей, писать гениальную музыку и прочее и прочее, – так пожалуйста, будь добр быть счастливым. Делай свою работу, показывай тем остальным, из миллиардов, что должна быть мечта, что она может сбыться и к ней надо стремиться. Говори об этом в интервью, а не валяйся у ног секьюрити в ночном клубе. Будь человеком, быть супергероем от тебя не требуется.

Мы не лучше других, и может, я все это заслужил. И даже, допустим, Маша заслужила обливаться слезами, портить свою жизнь из-за такого ничтожества, как я, пустого гордеца. Но ответ один. Сейчас он такой: я прав, и правоту свою могу доказать только тем, что пройду через все это достойно, с человеческим лицом. Я пока не знаю, что под этим подразумевается, пока на ум приходит только – превозмогая боль. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы Маше было хорошо после меня. Она чудо, необыкновенная, вы ее еще узнаете. Мне самому трудно ее охарактеризовать – для самого себя объяснить словами, какая она. Но я попробую, потому что иначе – будто бы я ее забываю. Ничего подобного.

Во-первых, она очень обаятельная и красивая, с отличным вкусом – у нее миллион вещей, все очень хитро скомбинировано, но на самом деле это совершенно неважно, ей замысловатая одежда даже и не нужна, она отлично выглядит в джинсах и майке, но просто не любит это. По крайней мере, не любила. А еще она говорила, что находится в плену у манер. Она не была застенчивой, так казалось. Но, видимо, внутри была какая-то тайная комната, какая-то скрытая зажатость. Она что-то думала. Не говорила что. Человек мог ошибиться. Она редко кричала, но потом просто переставала общаться. У нее была своя система ценностей и, мне кажется, самая правильная. Какая-то врожденная – уж точно не помогала жить, не давала жить просто. И оттого она такая замечательная, не как все.
И вправду трудно жить в плену у манер, почти так же, как быть гуманным. Ну, обычное сравнение, очень банальное: комната полна народа, слезы подступают к горлу, хочешь закричать на них, но не можешь – просто исторгаешь воздух, но ни звука.

* * *

Москва, наши дни

E-mail To: George

А вдруг мы просто марионетки, и от нас ничего не зависит? Меня это правда мучает, особенно вчера – сегодня я расписала все по минутам, и думать не было времени. Все же так удобно, когда нет времени думать! Нам повезло, что сие маленькое открытие мы сделали раньше других. Это хороший способ управления массами, вообще хороший способ контролировать кого-то на расстоянии – занять его так, чтобы не имелось возможности думать. Вроде как ты и ни при чем, и дистанция соблюдена, но эффект поразительный. Этим руководствуются родители, загружающие детей кашей из знаний и умений, чтобы не было времени на «ерунду».

Это не что иное, как программирование: вводишь в систему массив данных, имя человека, его ключевые характеристики, выбираешь подходящее занятие, расставляешь часы и вот – можно спрогнозировать результат. Отталкиваясь от того, что хотим получить, мы можем корректировать вводимые данные, пока не добьемся желаемого результата. Нам нужно самостоятельно мыслящее существо – вуаля, покорный раб, еще проще.

Этим механизмам можно подчинить и взрослую жизнь. Так работают очень многие компании: попадая туда, ты уже знаешь, что тебя ждет: ближайшие 12–14 лет жизни расписаны заранее. Ты знаешь и результат – должность и компенсацию в любом году, реперные точки: когда тебя повысят, когда ты обретешь заветный статус «партнера». И вопреки всему, я не считаю, что это так уж плохо и унизительно. Да, мало приятного осознавать, что вроде как твоя жизнь, по крайней мере в рабочее время, не совсем твоя. Но определенность – это и великая ценность. Да, всех восхищают бунтари-одиночки, идущие против толпы, победители, но это ведь путь не для всех, исключение из правил. Ошибочно считать, что надо идти только таким путем. Вообще, большая ошибка – переоценивать свои силы и заниматься не своим делом.
Размеренность хороша для нервной системы. Да и не ты первый, не ты последний, можно трактовать это как маленький «общественный договор» – не такой амбициозный, как у просветителей, но вполне реальный сегодня. Ты отдаешь себя, а взамен получаешь план своего развития, немного уверенности в завтрашнем дне и какое-то известное имя, за которым можно спрятаться, когда не хватает своего. Такая вот история.
Никогда не понимала тех, у кого получается красиво творить в жанре научной фантастики. Вот у Бэнкса, в «Стеклах» кажется, прочитала про перевернутый аквариум и людей-паразитов, у которых не осталось даже мечты, потому что ни одна не сбылась: у них только два выхода, которые есть у всех, даже у тебя и у меня. Покончить с собой – как бы более достойно, вроде как с гордо поднятой головой: я не играю в ваши игры – и шаг в окно. А второй – паразитировать на других, войти в сознание другого человека, жившего много лет назад. Жить его ощущениями, предаться гедонизму (возможно) и, не найдя в себе силы уйти, прожить так до конца своих (его) дней, оправдывая свое существование тем, что вроде как хочешь что-то изменить в жизни этого человека в лучшую сторону. А на самом деле ни-че-го изменить нельзя, ты просто кайфуешь, паразитируешь внутри, но твоя воля ничего не значит.

А если наше сознание так же устроено? Что, если программа успешно записана на жесткий диск, а ты и я – просто оперативка? Мы ничего не решаем, просто выполняем план, исполняем судьбу. Мне стало страшно от этой мысли.

Помнишь, тебе казалось, что люди умирают еще и оттого, что смертельно надоедают сами себе. Вот это стопроцентная правда.

Чтобы не надоесть, надо становиться лучше или хотя бы меняться, а кому-то это делать незачем, потому что они не видят будущего. Не умеют его поменять, им незачем куда-то стремиться. Это как биться в глухую стену. И вот тогда, день за днем, год за годом, все может так опостылеть, что и смерть будет казаться благом – как изменение, разомкнувшийся круг. Ты же видишь – каждый раз, когда по телевидению показывают что-то страшное, люди замирают. Я бы сказала, восторженно замирают, но это не значит, что они совсем прогнившие злые люди, которым удовольствие доставляют страдания ближнего. Нет, иногда это не худшие из нас – и да, все объясняют психологическим эффектом: мол, а у меня все не так уж и плохо. Кстати, из этих соображений многие еще постоянно ходят в кино на фильмы ужасов, даже если боятся.
Но я объясню по-другому: люди вокруг меня умирают – значит, жизнь существует, мир изменяется, мы все куда-то движемся. Значит, я еще не умер.

* * *

Нью-Йорк

Текстовый документ

Ироничное саморазрушение – это как раз трагично, по крайней мере, для чувствительных натур. Это и есть то, что в девятнадцатом веке называли производными от «лишних людей». Точнее, обозначили это явление мы сами, уже в двадцатом, но появилось оно все-таки в девятнадцатом. А может, это все ерунда и политика, и вовсе не было таких людей? Заковырка в том, как это подать, как домыслить.

Может, порывшись-покопавшись, все встанет с ног на голову, не хватает – как его, research , а произведи мы его, так окажется, что это была вовсе не трагедия, не человеческая драма даже, а так, скука, ерунда, даже не временное помешательство. Мелочь, которая и сейчас никуда не делась, просто кто-то первый еще давно ее красиво описал – получилось эффектно и образно. И потом пошло по накатанной, прибавили мелодраматизма. Никакой трагедии и крови, просто меньше развлечений, чем следовало, просто очень буднично, однообразно, а потому некуда себя деть. Придумываешь, что любишь N, потом добиваешься взаимности, гордишься, и вот уже кажется, что слишком уж легко этой N достался. Как-то быстро начинает надоедать ее навязчивость, хотя сама N все еще кажется привлекательной.
Потом начинаешь винить себя: что ты за животное такое, обязательно нужно огрызнуться и испортить настроение. Коришь себя за малодушие. Становишься добрее с N, понемногу начинаешь слушать, что она там говорит, поскольку молчать все время невозможно, а когда говоришь ты, она восхищенно хлопает глазами, не переставая, и это раздражает, так что приходится себя сдерживать и изъясняться лаконично. И вот после нескольких неловких пауз она таки начинает говорить – и, о боже, постепенно, вслушиваясь, ты понимаешь, что она клиническая идиотка. И тогда напоследок повторяешь то, что было между вами самого приятного, затем убеждаешься, что она уже не настолько привлекательна для тебя, прощаешься и уходишь.

* * *

Москва, наши дни

Если ты хочешь на MBA, нужно все освежить в памяти. С утра вспоминала про риски. Вообще, в широком понимании риск – это не только вероятность потерь, но и возможность приобретений. Ты можешь выкинуть деньги на ветер, а можешь и приобрести. Почти философия. Но обычно во внимание принимают только одну сторону. Говорят, что риск – это угроза потерь, связанная с неопределенностью будущих денежных потоков. В узком смысле – поддающаяся изменению вероятность понести убытки.

В жизни мы тоже рискуем, не меньше, чем в бизнесе. Дела – это всего лишь увлекательная игра, а вот воспринимать жизнь как игру я бы не рискнула. В играх обычно много жизней, и в этом самое главное отличие.

Финансовые риски могут быть связаны с финансовыми институтами и финансовыми инструментами. Структура активов может меняться, тогда есть вероятность денежных потерь. Бывают процентные риски, риски реинвестирования, рыночные и кредитные риски. Процентный риск возникает у всех финансовых институтов, если их активы и обязательства не совпадают по сроку погашения. Риск реинвестирования связан с тем, что доходность повторных инвестиций может быть ниже доходности привлечения. Рыночный риск связан с неопределенностью конъюнктуры, кредитный – с тем, что ожидаемые денежные потоки от кредитов и долговых ценных бумаг могут не быть получены или получены в неполном объеме.

Есть систематический риск – тот, который нельзя диверсифицировать.

Наверное, этот риск мы и не приняли во внимание. Может, если бы мы подходили с той же рациональностью к выбору в своей жизни, решения были бы более правильными, более человечными.
Неправильно жертвовать всем и все откладывать, нужно было диверсифицировать – например, создавать семью, нести за кого-то ответственность. Не все яйца в одну корзину. Тогда бы все получилось, по крайней мере, шансов на это было бы больше.

* * *

Нью-Йорк

Текстовый документ

Продавать стройматериалы лучше, чем продавать идеи. Продавать идеи по совершенствованию системы – самый неоднозначный вид деятельности. Все проекты по обустройству мира обычно довольно лживы. А если ты со всем этим на ножах, то лучше всего заняться политическим анализом, поработать над красивыми расчетами, получить правильные цифры и выводы – и представить их в противовес всей этой праздной истерике. Но предчувствие перемен хоть и угадывается в воздухе, но это пока… не более чем предчувствие. Пока все идет по накатанной, аккуратные выкладки не очень-то востребованы, а теплые места все еще заняты. Настоящая игра и не начиналась.

И если о соревновании речи пока не идет, образовавшееся время нужно с толком использовать для разминки. Оттачивать технику можно в иллюзорных обстоятельствах – придумай их сам, сконструируй и живи в этой конструкции.

Самый очевидный путь – совершенствовать мастерство, технику, координацию движений. Но стоит потом употребить все это в реальной политической игре – и тут же посыпятся обвинения в умышленной подмене содержания формой. Ты заигрался, мальчик, скажут тебе. На самом деле так везде – если ты что-то умеешь делать хорошо, так и норовят обвинить в пустоте. Например, ты хорошо говоришь – употребив это в деле, мигом окажешься в числе склонных к техническим эффектам. Если же твое умение складно говорить отягощено и правильным интонированием и при этом речь сфокусирована – не просто услада для слуха, а точное мастерство, приправленное уверенностью и умением убеждать, – то ты просто сразу же становишься каузальным вором. Ты воруешь – неважно кого, потенциального инвестора, или будущего избирателя, или просто красивую девушку. Все одно.

Форма слов и их порядок – это инструмент, или орудие, или ножницы. Часто происходит путаница между формой, которую ты используешь просто как оружие, чтобы убедить или запугать, и формой, которая играет центральную роль, теряя при этом всякое самостоятельное значение. Это последнее – голос. Когда ты превращаешься в голос, все остальное – постольку-поскольку. Здесь форма за главную – ведь все, по сути, сводится к ней, тебя-то нет. И при этом она совсем не важна – успех или неуспех кроется в самой идее. Да, если донести ее некорректно, не поймут, и ты проиграешь. Но все-таки ключ – в идее.
Быть голосом сложно. Нужно просто отказаться от многого, не акцентировать внимание на своей индивидуальности. Кто ты – совершенно неважно. Ты сейчас просто конферансье, хотя нет, ответственности куда как больше, да и идея принадлежит тебе. Ты, скорее, посол, а быть послом испокон веков было опасно.

* * *

Нью-Йорк, наши дни

E-mail То: Masha Nevskaya

...

Больше всего на свете мы хотим, чтобы нас обняли… и сказали… что все… все будет хорошо.

Трумэн Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»

Это большая иллюзия – думать, что Нью-Йорк может сделать тебя одиноким. Одиноким себя делаешь только ты сам.

Люди бывают одинокими в Нью-Йорке, как и везде в мире, но это только и означает, что ростки этого одиночества были в их сути. Иногда, чтобы выжить, нужно разобраться с собой, а самый простой способ – побыть с собой наедине.

Когда кажется, что в твое тело вселился неведомый, непостижимый враг, поначалу его ненавидишь. Меняется ли характер отношений со временем – не знаю, видимо, все еще нахожусь на той же стадии. Что из этого следует? Твой противник на твоей же территории, почти что свой. Это не укладывается ни в какие рамки, как с этим жить… Твое собственное тело оказалось способным на предательство, как после этого доверять кому-нибудь еще? Но на самом деле этот путь – точечное, очень быстрое саморазрушение. Может, не враг, а хотя бы достойный противник? Рвать на себе волосы, метаться по замкнутому пространству – или попытаться понять? И если не считать, что твое тело – предатель, может, шансы увеличиваются? Я просто уверен в этом. Поединок должен быть честным, нельзя сдаваться, но нельзя и пренебрегать. Лучше трактовать это как испытание, и дело вовсе не в религии. Просто в испытаниях гораздо больше чести и света.

Я читаю историческую литературу, начал с каких-то романов – по ощущениям, дамских. Переключился на публицистику, которую, скорее, можно охарактеризовать как историю человеческого предательства. Почему-то считается, что люди из века в век думают над тем, как продать себя подороже. Прочитав всю эту массу литературы, я пришел к противоположному выводу: не знаю уж, сознательно или нет, но от века к веку люди предают в обмен на все меньшие суммы. Смешно и страшно, но мне-то чего бояться.

Я до последнего думал, что мы виноваты, потому что жили бездумно, но это не так, у нас был трезвый расчет, просто не совсем верный. Все дело в том, что мы относились к жизни неряшливо. Не в смысле устремлений – здесь, я думаю, с нами все ясно, – а с точки зрения каждого текущего момента.

Каким бы прекрасным ни было сегодня, мы не давали ему ни единого шанса, завтра все равно должно было оказаться лучшим. И в этой скользкой суете мы полагали, что сможем сохранить равновесие в любой момент, но каждый из нас поскальзывался, и не раз – просто восстанавливал равновесие быстрее, чем это замечал другой.

Сохранено в черновиках

* * *

Москва, наши дни

Текстовый документ

Я живу, и это так странно. Живу как обычно. Заперла свою драму на ключ и побежала жить. И хотя план с треском провалился, я выжила.

План заключался в том, чтобы стать серьезной и осмысленной, жить, имея свою позицию, как бы сказали бабушки, отойти от коммерции, прийти в общественную жизнь, в науку, может быть. В том смысле, что с определенных пор моя жизнь мне не вполне принадлежит; это примерно то же, что получить травмы, несовместимые с жизнью, и остаться жить – с красивым лицом, все той же фигурой, только гигантский стресс, хоть я и ненавижу это слово, модное или уже нет, значащее все на свете. Мои раны глубоко, их не изживешь, да и захотеть этого трудно, потому что любишь с каждым годом все сильнее. Почему так получилось? Почему эти отношения растянулись на много-много лет? Мы остались бы лишь воспоминанием юности, если бы я не видела, как он меняется, становится лучше, взрослеет, его блестящие успехи – как будто бы мои, а мои скромные – для него как родные. Мы можем чувствовать так, будучи в ссоре. Или формально ненавидя друг друга, даже презирая. То, что снаружи, ровным счетом ничего не означает.

И я опять пишу о нем в настоящем времени, а сейчас мне кажется, что это неправильно. Но если остановить внимание на этой мысли, попытаться сфокусироваться хоть на чем-то… Чем она хуже других? Лучше, значительно лучше. Так вот, если подумать, я же пишу правильно – он жив и что-то делает. Самое странное: мы не общаемся, но существуем как-то параллельно, как если бы смотрели в одном направлении. Мы идем, не обращая внимания на неприятности, поддерживая друг друга усмешками и взглядами. Но это не может продолжаться очень долго. Кажется, мы идем уверенно, целенаправленно и, значит, когда-нибудь достигнем пункта назначения. А что тогда? Расстанемся, пойдем порознь, больше не будет этих взглядов в пол, полуулыбки, уголков губ?

Или ты просто призрак, видение, которое скоро покинет меня. Как же я тогда буду жить?

Недавно пыталась вернуться в прошлое – как будто мне чуть за двадцать. Оделась дорого и красиво, нашла подходящую подружку, прыгнули в машину и поехали в клуб. Мы много пили – как мне кажется сейчас, ведь я особенно много никогда не пила, – от души веселились. Не скажу, что было плохо, но я как будто бы отрабатывала веселье, хотя все выглядело очень натурально, вряд ли там нашелся хоть один достаточно прозорливый человек, чтобы определить: «Нет, с этой девушкой явно что-то не так». Я была обыденной в этой красивой, сытой толпе, но все-таки какая-то часть меня явно следила за таймингом в ежедневнике, в котором, видимо, было прописано веселиться, как минимум, до шести утра. Я даже дала номер телефона слегка полноватому мужчине лет сорока пяти. Единственное, что было в нем хорошего, так это яркие голубые глаза. Правда, блестели они беспокойно, да еще улыбка… На самом деле это уже очень много.

Кажется, я все еще очень привлекательна. Удивительно… некоторое время назад было непонятно, как я еще жива. Может, отчаяние, которое крепко заперла и не выпускаешь наружу, придает внешности особое очарование?

Потом мы пару раз встречались… На самом деле много раз. В последний – проснулись в одной постели. Он типичный правильный мужчина для меня: старше, разведен, с деньгами, спокойный, умный. Правда, у него почему-то нет детей – это странно. Сам он говорит, что никогда не хватало на это времени, нужно было работать, зарабатывать, а сейчас большую часть времени нужно тратить, чтобы обезопасить заработанное. Я киваю, не ища скрытых смыслов. На третий день знакомства подарил подвеску с разноцветными бриллиантами. Красиво, ношу изредка. Это не предательство: мне все равно, я не изменяю.
Будем считать, что любовь находится в привилегированном положении перед сердцем, но не перед разумом же.

* * *

Нью-Йорк, наши дни

Мы не общаемся, но я все про нее знаю. Очень многое можно узнать о человеке, имея только компьютер и телефон под рукой. Если бы все это вдруг оказалось ошибкой и я был здоров, то тотчас же перестал бы валять дурака. Больше десяти лет делал глупости, но полно, тише, малыш, я все искуплю. Я самолюбивый идиот, я тебя не стою, но то было раньше, а остаток чудесно свалившейся жизни я положу у твоих ног – тебе им распоряжаться. Ты больше не ударишь палец о палец, любое твое желание, любое увлечение тут же будет осуществлено, додумано, оплачено. Всё это формальное равенство – мужчины, молчаливо согласные с тем, что их женщины работают чуть ли не вдвое больше, плюс домашние хлопоты, всякая чушь, наш скверный характер, время на наряды и прихорашивания… Это же все от нашей слабости. Женщина не должна быть вынуждена что-то делать, ее просто надо любить, а там уж она сама разберется.

Маша вообще из тех женщин, которых нужно оставлять в постели с растрепанными волосами – и целый день любоваться. Отпускать ее одну куда-то опасно: в Москве деньги есть у всех подряд, а у кого-то еще и обаяния не меньше моего. Или нужно быть самым лучшим. Я же, в принципе, к этому стремился, только не теми, видимо, путями шел, хотя особенных грехов за мной не водилось, но просто так такое не случается.
Мы с ней похожи. По крайней мере, были похожи, когда познакомились, – в обоих напор, энергия, жизнь. И в обоих же, но сильнее улавливалось в ней, как в женщине, – скромность и бесконечное тщеславие. Я всегда подозревал, что поначалу они идут рука об руку; если все удается, скромность мешает уже меньше, принимает особый шик, а вот на первых порах – еще как. Самый простой пример – кто-то прилюдно делает комплимент твоим неоспоримым достижениям – казалось бы, радуйся. А тебе настолько неудобно, что ты отводишь глаза и думаешь, когда же это закончится. Неприятно и глупо, Маша с этим боролась и наверняка одержала победу.
Я сейчас читаю трех авторов параллельно – Джойса, Берроуза, Гюнтера Грасса. Берроуз, похоже, был совсем сумасшедший. То, о чем он пишет, – безумие, какой-то угар. Но что мне нравится – в этом чувствуется скорбь. Возможно, она сейчас во мне и потому мерещится за каждым углом. Молчаливая скорбь, скрытая – самое подходящее перманентное состояние для таких, как я. Но не в первой стадии «узнавания», а потом, когда уже свыкнешься. Хотя возможно ли вообще свыкнуться с этим – вопрос. Не будем сейчас об этом.

Почему-то скорбь, которую я уловил на книжных страницах, навела меня на мысль о женщинах определенного типа. Мне нравилась Кэтрин, недолго: притяжение, видимо, было настолько слабым, что оно успело рассеяться, а я и не заметил. Мне безумно нравилась Маша, с самого момента нашего знакомства и до сегодняшнего дня. У Маши и Кэтрин была одна странная общая особенность: обе – красивые женщины, такие, которым завидуют, и при этом в каждой из них чувствовалась скорбь. Самое лучшее в мире на самом деле на любителя. Ни та, ни другая не торопилась выйти замуж – не только потому, что было слишком много формально подходящих вариантов, а негласных фаворитов не было. Но еще и потому, что не было человека, который настолько сильно… нет, не то слово… настолько беззаветно любил бы, был бы привязан и подчинил всю жизнь своей женщине. Если бы такой нашелся, каждая из них ответила бы «да» – как минимум потому, что обе они слишком приличные, слишком трепетные к чужим настоящим чувствам, ответственные за чужое сердце, если уж так сложилось.
Почему же такие люди не находились? По той самой причине, которую я заявил раньше: самые лучшие в мире женщины на самом деле на любителя. Этот их ореол, он рассеивается для тех, кто, соблазняя, не вполне понимает, что за задачу ставит перед собой. Они получали то, что не могли уразуметь. Красота без понимания приятно тревожит поначалу, а потом все равно оборачивается недоумением, пресностью, взаимными упреками и грустью. Они обе это понимали и избегали разочарований.

* * *

Москва, наши дни

– Когда ты остро переживала, ты была мало похожа на себя. Я давно хотел тебе это сказать, но как-то не складывалось. Как будто другой человек – жалостливый, очень цельный. Не Маша, а Мария.

– Что ты имеешь в виду? Кстати, объясни мне, пожалуйста, что такое эта «цельность»? Вот когда ты по-русски говоришь о человеке «цельный», что ты имеешь в виду? Во многих переводах это встречается как комплимент, какое-то выделяющее человека из толпы качество. Так переводят integrity , причем эта «цельность» трактуется однозначно, как всем известное понятие. Я не уверена, что понимаю правильно, – это что-то вроде генеральной линии, когда нет разброда и шатания, когда человек не мечется, не ищет и не кается? А разве нельзя перепутать цельного с простым, вышколенным, неинтересным? Правильно ли это использовать как такой однозначный комплимент?

– Да, это целостность. Скорее, по ощущениям: когда ты знаешь одно – и этому одному подчинено все остальное. Это может быть цель, это может быть знание. Это твоя личная истина, которая найдена. Но ты меня перебила, я не то хотел сказать…

– Ты говорил, я какая-то другая была, почему-то в прошлом.

– Да, красивая, но иначе, чем обычно. Есть такая красота и свет – его излучают женщины, в которых мало женского, и иногда мужчины – те, что на грани нервной истерики. В тебе тогда и вправду было мало женского: ты сфокусировалась на идее стать особенной, заняться общественной деятельностью, надо сказать, это тебе очень шло. Отбросила кокетство, была сильная, обнаженная и настоящая. Даже глаза стали особенно выразительными.

– Ты меня какой-то мученицей описываешь…

– Да, но сейчас это не так. Ты живешь как обычно, или я неправ? Не хочешь говорить… Как тебе живется с ним? Привыкла? Замуж выйдешь?

– Не знаю.

– Если бы ты сказала определенно «да» или «нет», мне все это было бы более понятно. А так – опять разброд, опять «не знаю, что делать». Мне это не нравится.

– Я хочу жить, как все. Мне надоело не жить. Все живут, а я жду, жду и жду. Ничего не делаю – сначала не могла, потом ничего толкового не получалось. Я хочу все наладить.

– Они живут, но они и умирают.

– А я не живу, схожу потихоньку с ума и умру. Замечательно.

– Если бы ты сейчас меня не понимала, было бы проще. А ты все понимаешь, но делаешь вид. Может, то, что тебе так не нравится, продлевает ему жизнь. Может, он знает, что ты сейчас не живешь – нажала на паузу, пока его нет, потому что не хочешь начинать без него. Он это чувствует, и это помогает ему жить, ведь ты ждешь его, не предаешь.

– Это жестоко. Хватит, правда, я не хочу это слушать.
– Ты не хочешь слышать не меня, а себя, но так просто себя замолчать не заставить. И поэтому ты отвечаешь «не знаю» на вполне резонный вопрос, над которым ты думала. Детский ответ. Детское решение сбежать.

* * *

...

Быть кинооператором или фотографом – это в какой-то степени скорбеть.

Снимать, проявлять и собирать образы – это борьба против времени, попытка контролировать его.

Франсуа Озон Нью-Йорк, наши дни Текстовый документ

Хуже не становится. И слава богу! И странно. Все эти дни – один лучше другого. Удивительно и прекрасно. Я настолько увлекся этим новым своим состоянием, что купил фотоаппарат, очень хороший, самый дорогой. Буду гулять по нью-йоркским улицам и фотографировать. Вспомнил и начал выписывать на бумажку сюжеты, которые когда-то Маша озвучивала. Ей иногда попадались странные люди, ситуации – все равно что готовые шедевральные снимки, нужно было только нажать на кнопку. Вот это и было самым страшным, потому что тогда волшебство рассеялось бы. Кричащая естественность сменилась бы злым недоумением, Маша не была к этому готова, а мне-то чего терять?

Читал биографию Роберта Мэплторпа. Он родился в сорок шестом году, умер в восемьдесят девятом, ему было сорок два. И вот что интересно: после того как его болезнь получила широкую огласку, работы стали продаваться значительно лучше. Смешно, но даже такие трагические моменты можно осмыслить с экономической точки зрения, и тогда становится немножко легче. Когда находишь рациональное объяснение даже самым страшным вещам, обычно легче. Пугает неосмысленное.

Ну, так вот: труд, человеческий фактор, один из экономических ресурсов (трех, четырех, пяти), ресурс ограничен, количественно диапазоны этого ограничения можно очертить средней продолжительностью жизни ньюйоркца, мужчины, с поправкой на риски – в этом мастера страховщики, с ходу я бы назвал нетрадиционную ориентацию и богемный образ жизни. Но кто будет проводить такие расчеты, разве что какой-нибудь маньяк с личными мотивами, вроде женщины, стрелявшей в Уорхола, а тут – на тебе, на блюдечке вердикт.

Ресурс его таланта тут же сузился в диапазоне ближайших десяти – пятнадцати лет – в лучшем случае, да и в каком состоянии. Чем реже ресурс, тем выше его рыночная цена. Вот так. Жаль, что расценки на мои способности к инвестанализу и сопровождению сделок не взлетели до небес – как оригинально: смертельно больной инвестбанкир. Хотите посмотреть на смертельно больного инвестбанкира, очень молодого, у него еще невеста в Москве первая красавица? Вам интересно, может, он и ее успел заразить? Приходите к нам.

Ну, про молодость явно лишнее, избыточная информация, и так понятно, что они там все молодые. Не смешно, наверное. Да я бы никогда и не вернулся, даже если бы деньги выросли в сотни раз. Мне сейчас очень хорошо, если бы не те моменты, когда я возвращаюсь к реальности, к пониманию того, что всё пшик, конечно. По этой причине я долго не выходил из дому, не представлял, как это – ты гуляешь, хорошо себя чувствуешь, франтом повязал шарфик, жмуришь глаза от солнца, и вдруг – молнией – мысль, что скоро конец. И становишься, как оглушенный, и некуда бежать.

Еще один страх – или все тот же, но в другом ракурсе, не знаю – отвергнуть свое будущее, смириться, что будущего больше не будет. Мы же жили будущим – оказалось, нет смысла.

А принять это сразу мне не удалось, может, у кого-то сразу после известия – и напрочь. У меня так не получилось. Я планирую, думаю, так и эдак. Если не планировать совсем, это то же самое, что просто сесть и ждать смерти. Глупо и очень долго.

На сайте Мэплторпа сказано так:

« That same year, in 1986, he was diagnosed with AIDS. Despite his illness, he accelerated his creative efforts, broadened the scope of his photographic inquiry, and accepted increasingly challenging commissions. The Whitney Museum of American Art mounted his first major American museum retrospective in 1988, one year before his death in 1989» [6]

* * *

Нью-Йорк

От русских журналов, популярных там книг, некоторых телепрограмм и особенно форумов, блогов и прочего у меня портится настроение. Особым аппетитом я никогда не отличался, иначе бы свалил это в ту же кучу. Надо признать, книг я не читаю – только классику, мое время всегда было дорого, а теперь оно фактически бесценно; я если и беру в руки современную книгу, то пролистываю – начало, середину, концовку, – не читая, по диагонали. Все это меня расстраивает: глупо, очень глупо, очень наскоро. Переводы на русский – невероятно слабые, особенно объемных книг. Переведено, в сущности, очень мало – боятся рисковать, видимо.

А то, что пишется серьезного или хотя бы с претензией, – на сто восемьдесят градусов не то. Казалось бы, кто-то проявляет активность сродни предпринимательской – тут и сила воли, и характер, и какая-никакая идея, ну и писать надо уметь хоть как-то сносно. и тема какая-нибудь общественная, социальная или экономическая – значит, направлена на совершенствование общественной жизни. Вряд ли просто рекомендации, начнется все с грязи – ну, назовем это вскрытием болезненных проблем и их демонстрацией спящему беспробудным сном, по мнению автора, обществу. Допустим, автор тычет под нос гражданам обнаженным, со свежими надрезами телом, даже больше, предельно заостряя, – делает из болезни сенсацию. Не будем за это судить – сенсационность в его понимании сестра прогресса, успеха и бестселлера.

Но где же следствие? Каков вывод? С иногда правдивой, где-то притянутой аргументацией – мы, допустим, смиримся, будучи образованными, не примем во внимания те места, где автор особенно манипулирует фактами. А где мораль? Где же следствие? Зачем автор набирал столько слов на компьютере? Зачем читал редактор? Редакторы – это обычно очень милые интеллигентные тетеньки, сживающиеся с собственной личиной цербера – иначе не проживешь, – воспитанные на классике русской литературы. Их время можно было потратить на те же переводы, французской прозы например, – те стали бы лучше. Это позитивно повлияло бы на чей-то вкус. Подрастающего поколения, например, – можно было столько всего нового и современного прочитать на великом русском языке.

Здесь же нет выводов, просто четыреста страниц кричат о том, как нам плохо, и нет никаких рекомендаций. Не верить или бежать? А я не хочу бежать, я и в Нью-Йорке совсем не потому, что хотел сбежать. Просто каждый уголок земли имеет свою специализацию – и Нью-Йорк, и Лондон, и Давос, и Москва. И Париж, Лиссабон, Берлин, Манагуа… У нас не так давно появился весь мир, и безумие отказываться от любого его кусочка.

Я не люблю читать в Интернете на русском, не люблю российские телешоу. Праздные разговоры, там нет обмена энергетикой. Ничего не потребляется и не производится. Никто не пытается переубедить другого, лишь настойчиво заявляет свою позицию.

В сухом остатке – ничего. Пугающее ничего, ничего не означающее. Не то привлекающее ничто , как у Энди Уорхола.

Там говорят: «наши дети», «наше общество», «наш народ», «интеллигенция», «элита» – хороши или плохи, нуждаются в том и другом, недостойны, правдивы, прозападны, реакционны, пассивны, бесперспективны и далее. Но этого всего нет.

Нет никакой репрезентативной идеи, нет сообщества тех-то и тех-то, ничего этого нет.

Есть миры, они все разные. Мы с тринадцати лет стремились учиться в лучших местах, работать в лучших местах, быть красивее всех, богаче всех, интереснее всех. Равнялись на лучших – из нашего мира. Но мы знали, что есть другие миры, и становиться все лучше и лучше было единственной профилактикой самого страшного – попасть в те миры.

Нет никакой элиты.

Нет «нашей молодежи».

Поверьте, нет.

Все сейчас очень много говорят, пишут, снимают, и все это очень мало значит. Они претендуют на художественность, отстраиваются от «людей», жаждут крови тех, кто борется за право властвовать. А на самом деле они ничуть не лучше. Все их «творчество» ничего не стоит. Все напоказ – в погоне за большой добычей.

Сейчас, видимо, такое время, если идея твоя не про то, как спасти мир, – наивная, смешная, дурацкая, тонкая, умная, выполнимая, красивая – неважно, но добра; так вот, если не про то, то лучше не пиши, не снимай, ничего не делай.

Хотя бы снимешь с себя ответственность за следующий глобальный кризис. Все кризисы, как бы мы их ни называли, на самом деле есть кризисы перепроизводства, как по Марксу. Последний глобальный, финансово-экономический, возник в связи с перепроизводством финансовых инструментов: дериватив на деривативе, посредник на посреднике, сверху еще ипотека. Пузырь из жадности, завернутый в платье американской мечты, сытой жизни, «как у всех», – взаймы. Но Обама спас финансовую систему, мир постепенно оправится. А кризисы были и будут, пройдет время – и грянет следующий. Трудно предсказать, каким он будет, как назовется, тяжкими ли окажутся последствия.

Но одно я скажу наверняка. Это будет кризис букв. Пузыри будут не в финансовой системе, ипотеке или банковском секторе – мы уже сейчас формируем пузырь из слов. Ничего не значащих, повсеместных, забирающих у одних деньги, у других – время.

Посмотрим, как он оформится и чем обернется. Я очень хочу дожить до того дня и иметь достаточно сил, чтобы улыбнуться, когда образованный афроамериканец, ведущий блока новостей, будет озабоченно тарахтеть про новый мировой кризис. Не потому, что я хочу вскрыть болезни нашего общества, чувствую жизнь только в контексте глобальной катастрофы и подпитываюсь негативом. Нет, совсем нет.
Просто я улыбаюсь каждый раз, когда подтверждается моя главная гипотеза: возмездие наступает всегда.

* * *

Нью-Йорк, наши дни

E-mail То: Mary a Nevskaya

Сегодня я прочитал свои мысли. Это невероятно, как разные люди могут думать об одном и том же, в разных обстоятельствах, живя в разное время.

«И от этого всего жизнь временами чрезвычайно неуютна, а временами все нормально, как будто бы ничего и не происходит. А когда болит, тогда действительно страшно. Чрезвычайно неприятно. И делать ты ничего не можешь. И не то чтобы это был действительно страх… Потому что ко всему этому привыкаешь в конце концов. И возникает такое ощущение, что когда ты прибудешь туда, там будет написано – „Коля и Маша были здесь“». Это слова Бродского. Книга-разговор Соломона Волкова.

Нечего добавить. Я борюсь со страхом, не остаюсь один на один с собой – читаю, смотрю, ищу. Я знаю все о Фредди Меркьюри, Феликсе Гонсалесе-Торресе, Рудольфе Нуриеве, Эрве Гибере, Василии Алексаняне. Знаю все больше, погружаюсь в факты, разглядываю фотографии, слушаю музыку. В такие моменты я становлюсь одним сплошным нервом, все мое естество вытягивается в тугую струну.

Самое главное – не смотреть на свои вены. Иначе можно сойти с ума, кажется, что в них и кроется предатель: вот они, выпуклые, по ним течет кровь, а в этой крови то, что не дает мне жить, чувствовать себе полноценным человеком, держит вдали от любимой женщины и когда-нибудь убьет меня окончательно. В эти моменты я ненавижу свою кровь, потому что в ней поселился предатель. Наверно, так ненавидят метастазы раковые больные. А я здоров, но у меня больная кровь. Если бы я сходил с ума, то перерезал бы вены и с наслаждением смотрел бы, как поверженная кровь покидает меня.

Хороший психолог отыскал бы здесь потаенные мотивы. Как это в Книге Левит? «Не ешьте крови ни из какого тела, ибо душа всякого тела есть кровь его». Я в глубине сознания хочу, чтобы кровь покинула мое тело? Я хочу избавиться от своей души, продать ее дьяволу, а взамен остаться жить? Или я просто хочу, чтобы душа добровольно покинула тело? Хочу приблизить конец? Я что, оскотинился до такой степени, что боюсь жить?

Не знаю.

И вот это меня пугает: в какие-то моменты не получается быть честным с самим собой. То ли трудно сосредоточиться, то ли страшно. Или вопросов слишком много, на какой из них искать ответ…

В Сан-Франциско есть мост, называется «Золотые ворота», очень оживленный. Из года в год с этого моста люди уходят в вечность. Не думаю, что это самое удобное место для смерти – хотя бы потому, что вокруг множество машин. Эгоистично делать безвинных людей случайными свидетелями чужой драмы. Зачем они поступают так?

Сначала я было подумал, что самоубийцы приходят туда, чтобы их остановили. Логично, и в чем тогда дело, почему статистика из года в год показывает весь этот ужас снова и снова, неужели расчет этих отчаявшихся неверен и людям все равно? Разве может быть, что мы так преступно безразличны? Или люди не успевают подбежать, но если человек пришел, чтобы его схватили за руку, не может быть, что он вот так мгновенно решился и сиганул в воду.
Сейчас я думаю, что эти люди страшное решение на самом деле приняли заранее, а выбрали местом мост потому, что были в курсе его скандальной славы. Пошло, прямо как заголовок таблоида, но иначе и не скажешь. Есть ведь много мест, много способов уйти из жизни, это можно сделать в одиночестве или же на глазах у зевак, кому как больше нравится. Но все новые и новые люди выбирают мост, который, как они знают, был выбран многими – до них. Я думаю, они просто не хотят быть одинокими. Они не уходят в никуда, они уходят к другим.
Сохранено в черновиках

* * *

Я опаздываю на встречу. Иду быстрым шагом, но особенно не поспешишь – везде снег. Не стала садиться за руль, какое-то нервное состояние, лучше в такси. Прохожу по аллее быстрым шагом. Кто-то выгуливает маленький мохнатый комок. Оборачиваюсь: собака издала звук будто это не собака вовсе, а маленькая плюшевая игрушка на батарейках. Было бы смешно, но почему-то не по себе. Что-то не дает покоя, я почти насильно куда-то выезжаю. Зима, хочется запереться – в мужской рубашке и теплых носках, – быть одной. Все эти увеселения, суета, всё это однодневное приятельство, поцелуи в щечку – такая ерунда. Все считают меня страшно компанейской. Люди слепы: на самом деле внутри я совсем одна. А может, и не слепы вовсе, просто это их не касается, они и не думают что-то разглядеть. Если сегодня ты вдруг покончишь с собой, завтра они с недоумением пожмут плечами, послезавтра будут сочувствовать, на следующий день пошушукаются по углам, а на четвертый – забудут.

Но сегодня другая встреча, гораздо хуже. Меня попытаются разложить по полочками, вынести вердикт, сделав вид, что очень обо мне заботятся. Никаких рекомендаций, думай сама, но знай, что бы ты ни надумала, все равно окажешься неправа. Ненавижу все эти попытки вскрыть мозговую коробку. У меня груз в области сердца, тяжело дышать. Когда мне говорят – мужчины, друзья – «нравишься», «люблю», «хочу помочь», «забудь его»… что, они думают, я чувствую? Неужели они думают, что мне от этих слов легче? У меня внутри все переворачивается, обычно я привыкла как-то дышать, выработала свой ритм, а тут все сбивается, как будто изнутри что-то мучает, душит. Так хочется, чтобы отпустило, кажется, если зарыдать – отпустит, но так просто не получается. Даже говорить трудно.

Люди – эгоистические твари. Это не сочувствием называется. Им не жаль. Они действуют очень примитивно, думают, я только и жду, чтобы меня пожалели, и тут они, тут как тут, подставят плечо, погладят по головке, покажут, какие они понимающие, и я быстренько все забуду; еще пара таких встреч – и можно везти в загородный дом, романтика, цветы, теплые свитера, шампанское. Все это так очевидно!

– Машка, давно не виделись, куда пропала? Чем занимаешься? Снимаешь?

– Ничем. Только вот заказали двадцатиминутный ролик про М.

– Да? Слышал, он возвращается к управлению, менять менеджмент собирается, вертикальную интеграцию затеял. Вообще, сложная задача. Интересная фигура, этот М, неоднозначная. С какой стороны подойдешь? Идея какая?

– Пока никакой, только заказали. Разве что прочитала про него что-то в Google , на таком уровне.

– И непростой, очень и очень.

– Я его еще не видела. Ты его знаешь? Что из себя представляет?

– Ну, он интересный. Точнее, так: в теории он интересный, читать о нем интересно, слушать истории про него забавно – несуразные и бредовые в основном. А сам он неприятный, общаться с ним тяжело. Если ты будешь молчать, то понравишься ему внешне, он начнет ухаживать, и никакого фильма вы не снимете. Если начнешь говорить вяло, в таком состоянии, как сейчас, – либо он тебя постарается заткнуть и перейдет к первому сценарию, либо ты ему надоешь. И вы опять-таки ничего путного не сделаете. Оптимальная позиция – играть в любопытную дурочку. Но ты сейчас такая вялая и безынициативная, что у тебя и это внятно не получится…

– Оставь меня в покое. Я все сделаю нормально, возьму у него обычное интервью, потом поспрашиваю всех заинтересованных, сделаем нарезку…

– И получится слоеный пирог. Очень средненький.

– Они на большее не претендуют.

– Ага, и сегодняшняя Маша уже тоже ни на что не претендует. Удивительные времена настали.

– Я хорошо беру интервью, получится нормально, можно подойти к этому творчески.

– С ним творчески не получится: он начнет цедить слова, говорить кондовым языком и уходить от темы. Здравствуй, пионерия…

– Перестань, пожалуйста. Между прочим… Между прочим, и в пионерию когда-то кто-то верил. И во многое другое. Люди бывают наивными, и это иногда красиво и трогательно, а не всегда только глупо. Тебе не понять, что люди могут просто верить. Не все такие умные, как ты.

– Ну вот, и на меня напала. Чем я тебе тут-то не угодил? Между прочим, я тебе уже с самого момента, как ты пришла, пытаюсь рассказать об М, чтобы у тебя все получилось красивенько и талантливо, как раньше.

– И что же ты молчишь? Рассказывай уж. Я тебе не даю слова, что ли?

– Но ты не задала мне ни одного наводящего вопроса. Тоже мне документалист, да еще и деловой журналист! Совсем обабилась, вообще не стараешься. Если ты так интервью брать собралась, умываю руки.

– Антон, ты можешь перестать кудахтать и начать говорить по сути? Ты же понимаешь, что мне трудно, зима, везде эти пробки, тоска…

– Из тоски, моя дорогая, надо выбираться. Из болота, в которое ты сама себя погрузила, надо выбираться, а ты ничего не делаешь. Жить надо – творить и получать удовольствие. Куда ты дела всех своих мужиков?

– Я не могу, мне трудно с кем-то тесно общаться. Не хочу никого связывать, я не могу предложить что-то серьезное сейчас.

– А ты не предлагай, не предлагай. Переживут мужики. Предлагай несерьезное, они еще больше обрадуются. Хватит думать о чужих гипотетических чувствах и себя мучить. Кончай с этой ерундой. Вот этот твой, больной несчастный. Где его черти носят? Может, он помер давно? Он что, не мог черкнуть пару строк, хотя бы как здоровье? У нас что, взломали все почтовые серверы? Раньше голубиной почтой – и то все письма доходили. Нет у него совести и никогда не было. А ты еще жалеешь его и свою жизнь портишь. Где твоя карьера, твой мужчина, да и о детях пора подумать. Где все это, а? Ты помнишь, как он себя вел раньше? Ты не помнишь, а я вот все помню. Как ты рыдала у меня на руках, как я тебя утешал. И болезнь тут ни при чем, это было всегда, я никогда не хотел, чтобы ты к нему возвращалась.

– Антон, перестань, это было давно, я была виновата не меньше. Он уезжал, я вроде как страдала, но потом всегда начинала встречаться с другими.

– И правильно делала. Сколько я перевидал мужиков, но этот – тот еще хамелеон, даже меня как-то умел провести вокруг пальца: притворялся хорошим, как будто повзрослел, понял, что ему нужно, красивый такой, серьезный. Мы все простим, какое-то время все прекрасно, а потом опять двадцать пять. А ты сейчас меня в землю втаптываешь, когда я помочь хочу. А это не он у тебя слезы вытирал? Он, что ли, тебя виски каждый раз отпаивал? А ты теперь так со мной…

– Антош, давай не будем об этом. Ты знаешь, как я тебя люблю.

– Не знаю…
– Знаешь. Очень люблю, очень ценю. И очень прошу, давай не будем все вспоминать сейчас. Разное было. Было давно, надо учиться прощать. Расскажи про М, пожалуйста.

* * *

Метаморфоза: явление седьмое

Меня приковали к кровати холодными наручниками. Мне казалось, что здесь нет кровати. Я почему-то представлял эту камеру узкой и удлиненной, здесь не нашлось бы места для широкой кровати.

Тем не менее меня приковали к кровати и обещали судить. Я понял, что это мне напоминает, – кафкианский «Процесс».

Ха! И нескольких встреч не прошло, как я нашел разгадку. Один в один. Я не очень хорошо помню, но очень похоже. Я не знаю, что делаю здесь, как сюда попал, чего они от меня хотят. Я этого не понимаю, меня это не тревожит. Все равно это вызов.

Кровать жесткая, наручники холодные. У меня болит левый бок, может, это легкое, может, печень, я никогда не был силен в анатомии. Главное, чтобы не почки. Чего они от меня хотят?.. Это ни на минуту не забавно, но мне не страшно. Я не боюсь. Хватит с меня бояться. Я даже ничего от себя не требую, не борюсь с собой, не совершенствуюсь. Все это не требуется. Мои ощущения очень органичны. Клац-клац уже тише, или это я привык. Что-то есть в моем сердце, есть ради кого бороться. Хотя не то слово, опять в голове мысли сменяют друг друга слишком быстро. Я ни за что не борюсь и ничего не хочу.

Но чтобы он приходил, я тоже больше не хочу. Они не говорят мне, что я здесь делаю, и хотят каких-то признаний. Я им ничего не скажу.

Над человеком можно издеваться как угодно. Но они не понимают… Им не дано. Они сами не ведают, что творят.

Над человеком можно издеваться очень долго, есть самые разные изощренные пытки. Можно бить человека годами. Но… Когда тебе плохо, эти иголки, которыми пронзают твое тело, иголки под ногтями, синяки, ссадины, открытые страшные раны, если они не убьют тебя – потеря крови, болевой шок… если не убьют, а они не должны убить, они ведь рассчитывают. Им нужно продлить, это пытка ради пытки… или ради результата, но не ради смерти.

Могут, правда, не рассчитать – не рассчитать врожденного порока сердца или почек, с почками надо быть очень осторожным. Или тромба – это вообще русская рулетка.

Но если повезет и ничего такого не придется принимать во внимание, эта боль спасет. Я прекраснопонимаю людей, которые до крови расцарапывают себе руки от душевной боли. Я сам из таких людей. Потому что резать вены – прерогатива подростков, это глупо, некрасиво – и если что, все будут говорить. Будут последствия.

Здесь все проще. Разодрать руки, немного крови, немного боли, чтобы отвлечься от того, как тебе плохо.

Может, поэтому у меня руки заняты наручниками?

Нет, не поэтому. У них совсем другие доводы. У них шантаж, а на повестке дня какой-то вопрос, который для них значим, – едва ли они бы тратили на меня столько времени, столько встреч. А для меня этот вопрос не значим совсем, потому что я не понимаю, чего они от меня хотят.

Шизофреники тоже раздирают себе руки, но по другой причине – им кажется, что там кто-то есть, под кожей, что там кто-то спрятался – насекомое, может.

Бедные. Им кажется, они должны его извлечь – и режут себя.

А кто делает это, чтобы побороть душевную боль? Больной душевной болью. Душевнобольной.

* * *

Москва, наши дни

E-mail

То: George

(…)
Deleted
Его считали гением и сумасшедшим. Можно объяснить так: он всегда выигрывал, даже в самых неочевидных и рискованных затеях, чем же иначе объяснить такую удачливость. За ним особенно никто не стоял – точнее, стояли разные люди в разные моменты жизни. Он чем-то их увлекал, они входили в долю, а проекты были весьма рискованные с позиции здравого смысла. Что это – дар убеждать, железная хватка? Может, он из тех, психологически подкованных, кому не отказывают? Но на случайных знакомых М не производил сильного впечатления – нервный, раздражительный, позер. Может, он пускал свои чары в ход только с теми, в ком был заинтересован, а в свободное время расслаблялся? Не был он и обворожительным, женщин интересовал большей частью из-за денег.

Странно, не правда ли? Но ведь встречаются и малопривлекательные гении.

И тут бы не проглядеть главное – почему гениальность, а не ум и предпринимательский талант? М находил неожиданное, умел привлечь деньги, работал, не обращая внимания на кривотолки, не то чтобы в поте лица – скорее, умел найти правильных людей. Большие риски и всегда новое. Почему бы не объяснить успех шумпетеровскими «новыми комбинациями»? Ведь все уже расписано до нас.

Проектов было немного, получалось стопроцентное попадание, слишком малая выборка, чтобы могло быть 50 на 50, – поэтому и не покроешь гениальностью теорию вероятности. Так что заявления голословны. И зачем сразу в крайности? Что же, легче списать чужой выдающийся успех на чудо? Выдернуть его из массива данных «нормальных», чтобы не было с чем сравнивать? Поставить вне закона, успокоив тем самым свое эго?

Возможно и другое объяснение. Иногда чужой успех вытаскивает на свет Божий забавные вещи. Философию рабов, например. Был себе образцовый менеджер, делал карьеру или даже бизнесмен, дела ни шатко ни валко, но в целом ничего. Нормальный человек, член общества. И тут случается с его соседом такой успех – не один раз, не несколько раз подряд, а всегда без исключений. И затеи все несуразные, сложные, мало кто бы в них ввязался. А ведь выстрелили же, хоть и предвещали им провал.

И просыпается в том человеке зависть, но человек он не такой уж плохой, и зависть у него такая, с какой жить можно. А потом просыпается в глубине сознания раб и возводит на трон гения.

Вот так вот.

А отгадка совсем другая.

Не гений. Хотя, как сказать. Но дело не в первом и не во втором. Все гораздо проще.

Он просто видел будущее своих бизнес-проектов. М обладал даром предвидеть. Его действительно считали гением, рабская философия узаконила этот образ. А на самом деле он просто знал заранее и выбирал только то, что выстрелит. Обратный отсчет. Можно назвать это бизнес-интуицией, но ощущались и нотки потустороннего. Сам себе не всегда мог объяснить, почему именно тот, а не другой проект должен выстрелить. Просто знал.

Понимание себя пришло не сразу. Сначала ему что-то почудилось, но было это на уровне ощущений, а лишних денег не было. Он хотел забыть, но не получалось. Раздумывал, смотрел так и эдак: при пристальном рассмотрении идея оказалась еще более нереальной. Не мог толком спать и есть. Попробовал в шутку найти деньги, пришел, ни на что всерьез не надеясь, просто потренироваться, разговор начал непринужденно, а потом завелся и так себе поверил, что убедил инвестора. Сам не понял, как это получилось. Потом много работал, стараясь лишний раз не думать, – вдруг снова покажется, что все это бред, а в любом деле важна вера. Решил только: если не получится, никогда больше не принимать всерьез больное воображение, пойдет в наемные работники, ну, или самое примитивное дело.

Надо ли говорить, что все вышло в лучшем виде. И дальше он, как говорят, «просек фишку». Начал делать деньги. Относился к почитателям своего таланта небрежно, все про себя знал и масштабы таланта своего не преувеличивал. Во всех интервью говорил, что всегда делал, как чувствовал, а не как кому-то надо было, и не лукавил.
Да и не талант это вовсе – видеть будущее.
Сохранено в черновиках

* * *

Москва, наши дни

Сначала мне снились пространства и цепи, замок, крутая лестница. Я у стены, наблюдающая, думающая, без страха, с волнением и достоинством.

Широченные крылья больших черных птиц, и я – где-то выше – вижу, как велик их размах и зловещую землю внизу.

А потом мне – снова в замке – сказали, что пришли они и желают знать. Не видя их, чувствовала, что они пришли взять свое и не уйдут, не получив достойного ответа. Они подобны мертвецам, а я, подобно Карлу Густаву Юнгу, должна дать им ответ. Времени на раздумья нет, ведь его нет никогда. Я не осмелилась спросить и о том, что ждет за скорый и неискренний ответ, но вопросы даже не нужно было озвучивать вслух. Стоит только подумать, как сам найдешь ответ; это большая иллюзия – думать, что задавать вопрос и находить ответ – поле действия двух разных людей.

Итак, нужно дать им ответ. Глупый, женский, самый бессмысленный, только от сердца. Сколько раз я видела актеров, не знающих языков, не читающих, не путешествующих, косноязычных, когда дело доходит до того, чтобы выразить мнение. И при этом – в своем ремесле – таких, которым веришь до мурашек.

Кто-то кутается в знания и ничего не понимает о жизни, кто-то не знает ничего, но чувствует, передает тончайшие полутона. Кто-то знает, умеет и изо всех сил живет, а потом оказывается один, и хочется умереть. Десять пунктов? Нет, все-таки девять.
Когда надо снять еще один – последний – предмет, а ты уже голая, то остается снять только кожу.
1. Я люблю одного мужчину, и если я солгу здесь, значит, весь этот мир не имеет смысла. Как не имели и сотни других миров до нас.

2. Я изменяла мужчине, которого люблю, но никогда не изменяла сердцем.

3. Мужчина, которого я люблю, изменял мне.

4. Раньше я считала, что число его измен превышало число моих. Сейчас я понимаю, что считать – скотство.

5. Я всегда знала, что привлекательна. Специально этим никогда не пользовалась, но, если представлялась возможность, ее не упускала.

6. Во мне жила уверенность, что все для нас кончится хорошо. Может, потому, что я верю в Бога. Может, получилось по-другому, пока неясно как, – потому что я верю в Бога с оговорками.

7. С людьми я не совсем настоящая.

8. Я желаю ему счастья, и если нужно будет заключить сделку, условиями которой будут разлука и здоровье, я с радостью заключу ее, добавив только один пункт – пусть он никогда не чувствует себя одиноким.
9. Если я разлюблю его, он умрет. Я не просто в это верю, я это знаю.
Я писала эти слова на клочках бумаги, а они тихо отступали. Сколько всего существует на свете, о чем мы не имеем понятия. Что нам стоить искать «философский камень» или просто искать – каждому что-то свое. Не за тем, чтобы найти убежище, зарываясь в истинах. Просто чтобы быть ближе к самим себе. И конечно, в погоне за новизной чтить и традиции, потому что в этом мы самые неразумные глупцы; на каждом витке истории забываем, что без прошлого нет будущего. Можно провести невидимую границу, можно на время оставить в стороне, если мешает жить, но закопать как можно глубже, да еще и с проклятиями… Так оно вернется и помешает жить – еще и еще – уже совсем другим людям, которые не смогут вспомнить ничего из рассказов своих предков, ведь они никогда и не звучали вслух. Начнут бежать по кругу, а тот, кто бежит по кругу, редко бывает счастлив.

* * *

Нью-Йорк, наши дни

Текстовый документ

Любопытно наблюдать, как люди стирают себя до дыр, дабы отыскать следы таланта, который никогда не был им дан. Но мне их нисколечко не жаль. Все они хотят стать бизнесменами или, на худой конец, топ-менеджерами, не имея к этому никакой природной склонности. Что-то, безусловно, можно и развить – не все дается сразу, нужно бороться; иногда больших успехов добивается не талантливый, а усидчивый – первому проще облениться.

Какие-то люди продюсируют, снимают и пишут. Еще одни – поют и рисуют. Столько продуктов ума, а не сердца, причем ума посредственного.

Кое-кто берется за микс из искусств, будто бы став профи в каждом из них. Но в ремесле синергии не будет. Конечно, не исключено, что в будущем кино, литературу и музыку все-таки научатся искусно смешивать. Приправят это современным искусством, живописью, фотографией и, наверное, что-то получат.

Но неужели просто слова, звуки, картинки – статические ли, динамические ли, неважно – утратили свою силу и больше не способны производить эффект, и востребована будет только «тяжелая артиллерия»? Или это не творения слабы, а люди приобрели такую плотную оболочку, что иначе их не достать?

Есть разные средства выразить себя, разные формы и голоса. и кто-то ведь творит чудо – дает музыку в прозе; читаешь роман, а мелодия так и крутится в голове. Все включено.

Я хотел бы когда-нибудь написать книгу, где занавес опускался бы под My Way Синатры. Она гениальна, вряд ли кому-то сейчас под силу воплотить схожее настроение в музыке, ту удивительную мощь. У Елинек музыка – одна из героинь. А «Шантарам» я не могу читать, не представив перед собой хоть единожды картину Босха, и здесь нет логического объяснения и ровно никакой связи. Только образцовое безумие.

Хочется чего-то настоящего, простого. Талантливо – необязательно сложно; я как потребитель жду произведения, которое творило бы чудо. Как было бы хорошо познавать и быть на седьмом небе, чтобы не отпускало, а в финале еще и давало надежду. Людям ведь только и нужно, что свет да надежда, что все кончится хорошо.

Больной человек умеет познавать не как все. Тело больного совсем другое – улавливает то, что другим не понять, разве что самым тонким. Натуры тонкие, наверное, единственные смогли бы понять, но их так мало, обычно они долго не живут. Я такой слабый – никогда бы не смог убить себя, даже не попробовал в самый подходящий момент, когда только узнал о болезни. И совсем не из-за веры в Бога. А тонкие, они другие, они идут на это со слезами на глазах, всем существом предчувствуя боль, которую причинят близким. Они могут с крестом на шее – и в петлю.

Быть как стебель и быть как сталь. Быть равнодушным к пластическим искусствам и, может, не чувствовать тела вообще – и в какую-то минуту добровольно от него отказаться. Значит ли это – не любить жизнь? Или это что-то исключительно женское? Хотя в обоих случаях, мне кажется, одно с другим не связано.

А пока в разных мирах, в разные эпохи, одна за другой, натуры тонкие уходят, дрожи и негодования все меньше. Кто-то занят своим, кто-то не занят ничем – всем все равно.

И я один в этом своем мире – не потому что хорош, а случайно – оказался по ту сторону от остальных. Но не один, потому что на всей планете очень много людей, которые, пережив страх и ужас, часто выходили героями. Я узнаю о них все больше и больше и таким образом вступаю в контакт. Они, как мне кажется, с удовольствием дают советы, укрепляют веру и помогают жить. Мне кажется, они не будут завидовать, если я останусь жить.
Здоровый человек познает по-другому: через чувства, через разум. А я познаю иначе – через кожу и вены. Кожа у меня со временем трескается, а вены все больше выдаются. Но, может, это просто так кажется, врачи говорят, что это глупости. Что-то вроде песочных часов.

* * *

Москва, наши дни

Мы все насмотрелись голливудских фильмов и верим в целительную силу разговора. Но иногда все же лучше взять за руку. И даже это не всегда спасает …

– Мне постоянно снятся кошмары. Я к ним даже привыкла, но иногда мне кажется, что я схожу с ума. Просыпаюсь совсем без сил.

– Тебе надо отвлечься и расслабиться.

– А что я, по-твоему, делаю целыми днями?

– Меньше пить, больше спать…

– Я не могу спать больше, потому что мне снятся кошмары. Я с этого и начала.

– А почему они тебе снятся? Может, ты что-то плохое думаешь на ночь?

– Ничего я не думаю, просто смотрю какие-нибудь фильмы, а потом засыпаю.

– Какие фильмы смотришь?

– Не знаю. Старые, комедии какие-то.

– Что ты не знаешь?

– В смысле?

– Ты сказала, я не знаю…

– Ну да.

– Ты не знаешь, какие смотришь фильмы?

– Не знаю. То есть знаю, я же ответила, комедии смотрю. Ничего серьезного и тем более трагического сил нет смотреть. Просто что-то смотрю на выбор.

– Ты совсем не думаешь.

– Что это значит?

– То, что я сказал. Ты стала бессмысленной.

– И что с этим делать? Мне все равно, на самом деле. Такая, какая есть.

– Нет, даже не бессмысленной. Тебе все равно, что с тобой будет. Безразличие, это отвратительно.

– Еще скажи, что я тебе отвратительна.

– Я вообще не очень люблю людей, ты знаешь.

– Нет, скажи, что я тебе противна. Произнеси это.

– Зачем?

– Ну а почему бы нет? Это что, сложно? Сказать, что человек рядом с тобой неприятен, что не хочешь его больше видеть? Страшно?

– Почему страшно?

– Вот именно. Скажи…

– Нет ничего страшного. Тем более что я так не думаю.

– Думаешь, думаешь. Просто не хочешь говорить. Георгий тоже не хотел говорить, всегда уходил от ответов. Я задавала прямые вопросы, он всегда был такой безупречно холодный, никогда не выдавал эмоций, всегда уходил от ответов. И ему было плевать, что я ждала его. И плевать, что меняла свои планы каждый божий день ради него. И ты сейчас делаешь то же самое, нечестное. Почему бы сразу не сказать, что тебе противно со мной находиться, что ты меня не уважаешь. Что я постарела, поглупела и вообще не оправдала ничьих надежд…

– Успокойся.

– Я спокойна. Не затыкай мне рот, пожалуйста. Знаешь, почему все так случилось? Я тебе скажу: потому что на нас возлагали слишком много надежд. На самом деле никто не выдерживает, просто всех в разные стороны уводит, некоторых видно, а других нет. Я устала оправдывать надежды, понимаешь.

– Понимаю, чего тут непонятного. Успокойся, на вот воды. Не нужны они, эти надежды. Просто так живи, гораздо удобнее. Не на что надеяться на самом деле. Нет ничего такого на свете, на что можно было положиться на сто процентов.

– Я что-то похожее слышала не так давно. Или это опять кошмар был. Я путать начинаю, что я думала, что слышала и что на самом деле было. Ой, тут недавно мне было даже смешно, удивительно.

– Что?

– В кафе, я пришла позже, девушки мои уже сидели. Я беру меню, смотрю, а у них столик был на двоих, третье кресло для меня приставили, а оно как-то неудобно стояло, на проходе. Вот нам и предложили пересесть за столик побольше. Мы пересели, а я помню, что капучино уже заказывала за тем столиком, прошу еще суп с морепродуктами и на всякий случай напоминаю про капучино, а официантка говорит, что я пока не заказывала. Значит, я просто подумала про себя и сразу же решила, что это вслух произнесла.

– Смешно.

– А если я с ума схожу…

– Перестань.

– А, вспомнила. Ты сейчас какое слово употребил?

– Ну, ты сказал, нет никаких… ни на что нельзя положиться?

– Да, вроде бы да.

– Вот, точно. Недавно был какой-то разговор, не помню о чем. И в какой-то момент я услышала фразу примерно того же содержания. Только там было про гарантии: никто не может ничего гарантировать в жизни. Ну, в том смысле, что ничего нельзя знать наверняка, можно прогнозировать только – тот же успех, отношения… И до меня как-то эта фраза дошла, и я быстро ответила, совсем не думая. И все замолчали, а потом одна девушка сказала, что это правда, и все восторгались, как это пришло мне в голову так сразу.

– Ну вот, видишь, значит, не сходишь ты с ума, приходят здравые идеи, да еще и быстро.
– Я сказала, что есть одна гарантия: то, что при прочих равных, что бы ни случилось, тебя не разлюбят родители. И теперь я думаю, что да, она и вправду одна-единственная.

* * *

...

До того как в меня стреляли, я всегда думал, что я здесь скорее наполовину, нежели полностью – я всегда подозревал, что смотрю телевизор вместо того, чтобы жить жизнь. Иногда говорят, что события в кино нереальны, но на самом деле нереально то, что с тобой происходит в жизни. На экране эмоции выглядят сильными и правдивыми, а когда с тобой действительно что-то случается, то ничего не чувствуешь – как будто смотришь телевизор.

Энди Уорхол, «Философия Энди Уорхола»

Я нашел старую сим-карту, сидел как дурак больше часа, вертел телефон в руках, читал сообщения, вспоминал. Нигде не щемило, было очень тепло. Никто из нас никогда не будет один.

Я: «В общем, если захочешь выпить чаю, перед тем как заснуть, или в кино сходить, или по Садовому прокатиться, или что-то еще – скинь мне смайлик!)».

Я: «Жаль, но спать тоже надо, а вот плохо соображать – это уже моя функция)».

Я: «Ну, как скажешь). Хотя я тебя не буду заставлять много ходить сегодня?»

Я: «И что характерно для голландских фотографов, чем они отличаются от других?) Может, я за тобой заеду, если ты свободна?»

Я: «Что-то у нас с тобой в этот уик-энд биоритмы не совпадают, видимо((. То я молчу, то ты… Будешь у телефона, дай знать)».

Я: «Ты что, Машенька!)) Все в порядке, я ездил за город, телефон дома был просто!) Что ты делаешь?! Есть шанс тебя увидеть? Ты дома или где-то?»

Я: «Значит, спит моя Машенька! Спокойной ночи! А я думал, может, тебя получится подвезти домой».

Я: «Уже спишь, наверное? Или из клуба в кино пошли?»

Я: «Потом расскажешь, что там и как))). Хочу видеть фотографии, красоточка!))»

Я: «Вторую ночь подряд мне снится одна и та же девушка. Что-то меня это настораживает!) „Усатый“ смайлик!)».

Я: «Выпросил!))) Могу быть через тридцать пять минут. Норм?»

Я: «Не утруждайся, Кирилл уже сообщил, что ты все решила. Я вчера был готов к любым компромиссам, но ты ясно дала понять, что я тебе больше не нужен ни в каком виде».

Я: «Что я тебя не устраиваю и тебе не нужны наши отношения».

Я: «Я понял то, что ты хотела всем этим сказать. Не утруждай себя объяснениями».

Я: «…или наоборот – горе от ума».

Я: «Ты бесконечно глупа, дорогая».

Я: «Зря ты так».

Я: «Если есть желание и ты не спишь, спускайся, я уже 30 минут как у охраны. Дурак, послал SMS, что я под окнами, на сайт Мегафона)».

Я: «Когда мы сможем увидеться?»

Я: «Пока ничего не говори. Дай мне пару часов, чтобы решить вопрос с машиной. Скучаю».

* * *

Либерал – это человек с незаконченными амбициями. А в России – это еще и часто случайный человек.

Она сидела с ногами на летней веранде «Старбакса» на Арбате и размышляла. Когда-то очень давно она чувствовала себя старой. Красивой, усталой, бесконечно старой и одинокой. Очень долго бежала от этого одиночества – по кругу. Любила, возможно, не самого подходящего мужчину. Любила искренне. Много плакала, принимала близко к сердцу проблемы других, была всеобщей любимицей – именно потому, что чувствовала боль очень остро. Сопереживала. Высокий коэффициент эмпатии. Была счастлива? Была ли?

Вправду ли человек создан для счастья?

И почему, почему – хорошим людям? Сложным, страдающим с рождения выпадает такое? За что и почему – такие истории случаются с определенными типами людей? Бывает хуже…

Жизнь кончена – многие скажут, что ее жизнь не удалась. Это будет оценка или интерпретация такой же хорошенькой самодовольной студенточки – она минус десять лет.

Эта история перемолола ее, переломила, изменила все. Жизнь не удалась? Чем старше становишься, тем сложнее отделять – хорошее от плохого, правду и настоящее от всего несущественного. Но в любом контексте, вне зависимости от обстоятельств – просыпаясь с улыбкой, ты понимаешь, что все делаешь правильно.

Арбатом был он, потому что там когда-то им было хорошо. А может, потому что когда-то, немногим больше тридцати лет назад, там родилась она. Так или иначе, они с Арбатом были крепко повязаны.

Почти 33 года, а все еще так непонятно. Раньше думала, что столько не живут. Это шутка, конечно. Но казалось, что к 33-м ты уже точно найдешь свое место, выберешь правильного человека, и все будет понятно и предопределено. Да даже и не в 33, а гораздо раньше. В 34, согласно концепции, дети уже должны ходить в школу. А ты – спокойно, уже никуда особенно не торопясь, не нуждаясь в деньгах, воспитываешь детей и придумываешь бизнесы, чтобы не поглупеть. А муж старательно приумножает ваш капитал. И это, кроме того что счастье, еще и типичный исход для таких же молодых, симпатичных; для тех, с кем вы росли и учились.

Европеизированная молодая Москва начала вводить в моду семейные ценности – и неважно, компиляция ли это чужого опыта или же отголосок американской пропаганды прошлых лет. Хорошее образование и какой-никакой, но достаток, воспринимаемый как естественное явление, дали о себе знать. Чему несказанно радо хаотичное поколение родителей, плохо говорящих по-английски.

Но в этом конкретном случае они двое оказались в тупике. И нужно принимать решение.

Она недавно вернулась из Нью-Йорка. Ездила предварительно посмотреть бизнес-школы; говорить с людьми – так этим она занималась в Москве. Но посмотреть своими глазами, пощупать и что-то выбрать, если примут везде, – совсем другое дело. За это время она приняла если не взрослое, то уж точно взвешенное решение – подавать везде, пусть даже учеба будет в Филадельфии. Это не проблема. Можно ездить.

В Нью-Йорке до этого Маша была один раз, лет в четырнадцать, тогда ей показалось, что это лучший город для таких, как она. Здесь с равной вероятностью можно умереть, развлекаясь или переутомившись на работе. Сценаристы пишут сценарии в режиме нон-стоп круглый год, а не ждут, пока их первый проект запустится, а когда-нибудь еще будет смонтирован и выйдет в прокат, как в Европе или России, потому что за это время можно сделать еще десять проектов. Офисные работники методично строят карьеру. И даже когда все сложно, в этом что-то есть. Наверное, это что-то – квинтэссенция жизни. И в Москве что-то есть. Все зависит от обстоятельств. Здесь тоже надо хотеть жить.

В Москву она вернулась с мыслью, подкравшейся незаметно, но засевшей очень глубоко. Когда решение глубоко внутри принято, становишься спокойнее и искреннее. И если его трудно было сформулировать в двух словах, то настроение обволакивало полностью.

Она была уверенной и взрослой. И если не счастливой, то, по крайней мере, живой.

Просто в 33 года, когда есть – меньше или больше – молодость, связи, возможности, мир вокруг, и на тебя уже успело обрушиться несчастье, а ты приняла его и не сдаешься, учишься жить заново, то, наверное, уже имеешь право на собственный выбор. И хоть это и бремя, но оно иное – может, пришла пора сменить им бремя того, что все уже выбрано до тебя?

Все это творчество, эта однобокая общественная жизнь – и в какой-то момент, когда уже нечего терять, возникает мысль. Если бы социально-экономическая картина оставалась такой же однообразной, можно было, как и раньше, заниматься делом, и пусть они сколько угодно тешат себя иллюзиями, ищут признания масс и тратят на это свою жизнь. За это время у вас с Георгием были бы и слава – в действительно влиятельных кругах, – и деньги. Ведь вас учили, что так правильно, более того, вы наблюдали это на примерах многих до вас. Но сначала он заболел, хотя в это невозможно было поверить – да, нас пугают такими историями, социальной рекламой и прочими средствами визуализации, но они же случаются не с нами. В группах риска совсем другие люди, и да, многие из них известны, успешны – и просто достойны. Но это другие люди.

Но так случилось, и это данность. Привыкнуть к смерти – чем не путь ничего не бояться?

Грянул кризис, и совершенно ясно, что мир меняется, и уже не очевидно, чем надо заниматься, чтобы получить славу и признание. Бонусы срезали, риск-менеджеры, исправно получая зарплату, читают на работе «Гарри Поттера», консультанты, получив от рынка вежливое «Спасибо, ваши услуги нам пока больше не нужны», терпеливо выжидают, осторожно присматривая госкорпорацию про запас. Но все это преходяще. Одна мода сменится другой. Кто-то поднимется на волне, а кому-то, менее прозорливому, не повезет. Все это не столь интересно в сравнении с тем, как меняются ценности. И в головах опять сумятица: одни не знают, куда себя деть, другие делают то, на что никогда не хватало времени. А вдруг случится привыкание к расслабленной жизни?

Или, наоборот, люди сойдут с ума оттого, что начали принадлежать сами себе. От излишней свободы и возможностей – ведь так очень легко натворить дел.

И какими стереотипами – без сомнения, желая добра – будут снабжать новые поколения из МГУ, LSE, «Коламбии»?..

Выиграет тот, кто предугадает. Выиграет тот, кто не уйдет, а продолжит игру. А значит, отъезд – не лучшая идея. Хотя неплохая, если исключить полное непонимание того, зачем он нужен.

Так что же, может, начать осуществление мечты? Снимать документальное кино, поднимая в нем все, что заблагорассудится, аккуратно, со вкусом, учитывая разные мнения, не допуская ни на мизинец даже праведной агрессии. Может быть, приходит время, когда в сфере общественной жизни окажутся востребованными лучшие умы? А вдруг наступил момент, когда необходимо взглянуть на бизнес со стороны, поработать над эффективностью принципиально иных, некоммерческих процессов – ведь общество так отстает от рынка, – чтобы через пяток лет мир других, молодых и перспективных, так же не полетел к черту. Может, чтобы получить право на судьбу, нужно сначала создать ее для кого-то еще?

* * *

Москва, наши дни

E-mail То: George

За два года – расстояние от девятнадцати до двадцати одного – можно постареть. Как постарела девушка у Лимонова, бультерьерочка. За два года – от двадцати восьми до тридцати – можно разочароваться и перестать верить. За несколько недель – от зачатия до визита к врачу – можно обрести смысл жизни.

За два года в бизнес-школе ровным счетом ничего не произойдет.

Пожалуйста, не переставай меня любить, если я поступлю так. Я же поступаю так не с тобой, а с собой, я больше не пытаюсь себя любить, любить свои воспоминания. Я хочу стать взрослой, начать жить. Потому что то, что я обычно делаю, – не есть поведение взрослого человека, это такой же детский сад. Это глупые пути человеческого тщеславия, путы. Я больше не хочу, понимаешь, я хочу вырасти. Самые важные вещи, самые ключевые моменты, переломные точки – все это случается в одночасье, очень быстро. Можно трактовать их как выход накопленной критической массы, да как угодно, но дело все равно в том, что все случается быстро. Да, нужны вещи, к которым ты готовишься, планируешь – я всегда была «за»: это и поступление, и достижения, все заранее спланировано и качественно подготовлено.
Но у меня уже все хорошо, зачем идти по кругу, надо же расти. Зачем опять идти по пути наименьшего сопротивления, туда, куда надо, по плану? А я сейчас не хочу никакого плана, у меня все хорошо и без него. Я, может, сейчас хочу по выбоинам. Да, по выбоинам, одна – я уже достаточно взрослая и все решения с детства принимаю сама, и хоть они были стандартны, но для меня они были моими и выстраданными. А эта колея мне неинтересна, я хотела кем-то стать – я стала, у меня очень многое есть, и мне нужен только ты. Это было очень сложно принять, но да, я тебя не ненавижу, ты мне просто нужен. И не надо опять этой типичной до идиотизма ошибки – видеть, когда что-то нелогично, но не выявлять, а находить решение в каком-то параллельно-стандартном пути, который, как поезд, проходит где-то недалеко от твоей проблемы, но все-таки мимо, мимо.
Сохранено в черновиках

* * *

Москва, наши дни

В Сан-Франциско есть мост. Он называется «Золотые ворота», очень оживленный, почти достопримечательность. Каждый год с этого моста уходят люди… Больше, чем откуда бы то ни было в Америке.

Наверное, многие задают себе вопрос, почему. Почему они выбирают мост, почему именно мост в Сан-Франциско, зачем расстающемуся с жизнью ехать для этого в другой город, почему, в конце концов, их не останавливают проезжающие.
Однажды у человека по имени Эрик Стил возник вопрос, близкий к предыдущим, и он принялся искать ответ. Его документальное кино так и называется – «Мост». Около года мост непрерывно снимали, не делая из этого шоу. Неброско, аккуратно, исподтишка. Камера фиксировала людей, готовых с высоты броситься в реку. Частью их попытки удались, частью, слава богу, нет.

И тут возникает один маленький нюанс.

Буду откровенной: я хочу донести до максимального числа людей свое послание и таким путем изменить мир. Это для начала означает, что я хочу изменить мир. Неважно как: в моем случае я беру камеру, фотоаппарат, диктофон – можно иначе, это все инструменты, не меняющие реальность здесь и сейчас. Но я человек, и могу действовать.

Пусть умрут несколько, но мы спасем сотни? Насколько я могу вмешиваться в реальность и насколько преступно невмешательство – из благих побуждений, ведь я хочу изменить мир?

Тут очень много вопросов, а я женщина, мне уже 32 года, скоро будет 33, и если я не отвечу сейчас, то не отвечу никогда.

Пока я не знаю ни одного ответа. Но точно знаю, что мне надо в этом разобраться.

* * *

Я хочу быть, браться за дела, доводить их до конца. Быть полезным не только себе, научиться себя уважать не за эгоизм, а за значимое. Быть таким, каким бы понравился ей. Быть сильным и великодушным, уметь прощать, не мелочиться и ни о чем не жалеть. Не винить мир в своем диагнозе, быть философом, быть счастливым, не бояться целоваться, снова начать улыбаться, попадать под дождь, быть наблюдательным, злиться, радоваться, действовать, иметь мнение, читать, возмущаться, ездить за рулем, навестить Москву, заглянуть ей в глаза, сказать, что люблю их и что она еще сможет им гордиться, отпустить ее, не прогонять, обнять, больше не отпускать. Жить.

* * *

Послесловие

У нее было осторожное, деликатное отношение к миру. Она хотела к нему – в Нью-Йорк. Он хотел к ней – в Москву. Она хотела провести с ним его последние годы; он хотел поправиться – один, а остаток дней провести с ней. Оказалось, что в этих планах много невозможного.

Он много читал. Она продолжала делать репортажи и планировала снять настоящее большое документальное кино.

Ему в первый раз в жизни захотелось писать. Не как праздное действие, а как потребность. Захотелось перелить свой большой и громоздкий внутренний мир на страницы книг. Она, наконец, поняла, что ей нужна не MBA, а школа режиссуры. Ну, или и то, и другое.

Они были очень разные, но это не было препятствием. Он был в Нью-Йорке, она – в Москве. Они думали друг о друге постоянно, но пока не пытались встретиться. Им нечего друг другу сказать. Перед ними раньше был целый мир, а сейчас – только осколки прежней жизни.

И только сейчас они понимают, что быть рядом – важно, но быть вместе – гораздо важнее. И чтобы прийти к этому, иногда не нужно даже договариваться.
Как бы тебе ни было хорошо в данную минуту, никогда нельзя забывать о том, что есть такие вещи, как боль, смерть, одиночество, забвение. И они естественны. Они есть. С ними ничего нельзя поделать. Иногда их можно победить – но только в честном поединке. Их можно победить, если есть уважительная причина – та, которая коротко и исчерпывающе объяснит, для чего ты хочешь жить. И жизнь просто ради жизни – в числе этих причин. Просто нужно аргументированно доказать, что ты не блефуешь. И бороться. И тогда ты победишь честно.

* * *

Единственное отправленное письмо

Ты спрашивал, как я жила, после того, как ты ушел от меня в первый раз.

Тут ты не услышишь ничего нового, милый. Я не буду оригинальной. Сначала я не могла есть. Совсем. Потом поняла, что это окончательно, и ты мне не позвонишь. И утром не могла встать с постели. Но я вставала, потому что так было нужно. Нельзя было показывать свою слабость домашним.

Умывалась, ковыряла йогурт. А потом силы кончались, и я снова ложилась, не могла видеть свет и с головой укутывалась в одеяло. Этого тебе не понять – так бывает, когда имеешь дело с тонкими женщинами. Душевная боль провоцирует физическую. И так легче. Начинает тошнить, руки дрожат, все в конечном счете сводится к физиологии. И ты все отдашь, чтобы стошнило, и вместе с тошнотой – отпустить боль.

А потом ты спишь, хочешь спать постоянно, до тех пор, пока не проснешься с мыслью, что это сон. Или ты вернешься. Как-то так случится, что ты вернешься ко мне.

Я сейчас представляю, каково тебе там. Я думаю – да или нет, могла бы я все это взять на себя, пережить за тебя. Не знаю, но я хотела бы разделить все с тобой. У нас всегда было партнерство, всё 50 на 50, давай продолжим. Я очень хочу продолжить.

Тогда я пришла в себя через полгода. Ты ведь знаешь, у меня потом все было хорошо. Помнишь, я присылала тебе в Лондон фотографии, где я красивая и улыбаюсь? Ты так приревновал меня к Антону, «роковому блондину». Антон вообще не по этой части, если ты не знал. Он отличный, такой милый, мы очень много времени проводим вместе до сих пор. Он очень настоящий, самый настоящий. Представляешь, ему при всем этом недавно девочка понравилась. Девочка ангелоподобная. Не знаю, что будет и как лучше. Он пока теряется. Тем не менее я за него в любом случае. А вдруг получится у них. Нет ничего невозможного, мы ведь теперь это точно знаем.
А я забыла сказать тебе главное. Ты ведь никогда не говорил мне, что любишь меня. И мне это не нужно – мне все равно. Я люблю тебя, и это уже не делает меня слабой. Мы никогда не могли позволить себе быть слабыми, и ничего не изменилось. Ты сделал меня такой, какая я есть, и я ни о чем не жалею. Ты самый важный, самый главный человек в моей жизни. Я буду самой сильной, самой лучшей – для тебя, с тобой, только ради тебя.

Примечания

1

Философская загадка, приведенная в романе И. Бэнкса «Шаги по стеклу».

2

Достоевский Ф. М. Дневник писателя.

3

Диалог на пресс-конференции, посвященной премьере польской картины «Кто никогда не жил» в рамках ММКФ.

4

«Дорогой Майкл! Я – бизнес-редактор с профессиональным опытом работы около восьми лет. Окончила МГУ и Школу экономики (дипломы специалиста и бакалавра с отличием). Обладаю глубокими систематическими знаниями в области корпоративных финансов, финансовых рынков, теории финансирования, финансового менеджмента и аналитики. С восемнадцати лет работаю в российских деловых СМИ (…). Также, в качестве хобби, имею опыт сотрудничества с „глянцевой“ прессой. При необходимости мои коллеги могут дать мне исключительно положительные рекомендации. Сегодня я ищу перспективное место работы, такое, чтобы оно давало мне возможность развиваться и как финансисту, и как журналисту. Мне кажется, что работа в деловых СМИ, специализирующихся на финансах, дает множество потрясающих возможностей, и в первую очередь тем, для кого это направление является основным еще со студенческой скамьи. Надеюсь, мое образование и профессиональный опыт дадут мне возможность занять должность главного аналитика в вашей компании. Уверена, ваша компания нуждается в специалистах с правильной мотивацией, а также блестящими аналитическими и коммуникативными навыками, которые год от года будут только расти и развиваться. Именно поэтому считаю, что вы не пожалеете, что взяли меня на работу. Спасибо за внимание. Жду вашего ответа».

5

Нью-Йорк, 7 декабря 1990. Дорогие друзья! Из-за моего плохого состояния здоровья и ужасной депрессии, что вынуждает меня отказаться от продолжения писать и бороться за свободу Кубы, я заканчиваю свою жизнь. В течение нескольких прошлых лет, даже притом, что я чувствовал себя очень больным, я все-таки был в состоянии заканчивать свои литературные труды, которым посвятил почти тридцать лет. Вы – наследники всех моих мучений, но также и моей надежды, – не сомневайтесь в том, что Куба скоро будет свободна. Я удовлетворен, что способствовал, пусть и в очень малой мере, триумфу этой свободы. Я завершаю свою жизнь добровольно, потому что не могу продолжать работать. Ближайшие ко мне люди никоим образом не ответственны за это мое решение. Есть только один человек, которого я считаю ответственным: Фидель Кастро. Страдания изгнания, боль высылки из своей страны, боль одиночества и болезней, страдания людей в изгнании, вероятно, никогда не пройдут, пока человек не в состоянии наслаждаться свободой в своей стране. И я хочу призвать кубинцев за границей, так же как и на самом острове, продолжать бороться за свободу. Я хочу передать вам сообщение не о поражении, но о длительной борьбе и надежде. Куба будет свободна. Я – уже свободен. Рейнальдо Аренас.

6

На следующий год, в 1986-м, у него был диагностирован СПИД. Несмотря на болезнь, он расширил свои креативные возможности, сделал новые серии фотографий и вынашивал многообещающие планы. Музей Уитни открыл выставку его работ в 1988 году, за год до его смерти.

Content

Хуцишвили Кристина DEVIANT

Кристина Хуцишвили DEVIANT