Анна Харрелл

Вероломство

Глава 1

Французская Ривьера, 1959 год

Абигейл Вайтейкер-Рид шинковала лук на щербатом столе у себя на кухне — просторной, наполненной светом и воздухом. Не в ее правилах было излишне волноваться, но сейчас она не могла унять дрожь в руках. По спине струился пот, от недосыпания резало глаза. Надо встряхнуться, подумала она, негодуя на себя за то, что позволила так распуститься. Неприятности не должны подрывать ощущение самоуверенности, не должны мешать радоваться жизни.

Не хватает еще, если Томас Блэкберн начнет ее утешать. Он приехал из Парижа на уик-энд с четырехлетней внучкой. Какая бесцеремонность! Абигейл его не звала. Коренной бостонец, как и она сама, он знал ее с рождения. Абигейл росла по соседству с его домом на Бикон-Хилл. Но она не могла считать его своим другом, хотя ей всегда хотелось, чтобы Томас восхищался ею: ведь он слишком стар, почти на двадцать лет старше нее. Кроме того, он слишком хорошо ее знает. Перед Томасом бесполезно прикидываться.

Он сидел за столиком с видом на розарий, прихлебывал кофе из кружки и читал парижскую «Монд». Абигейл без труда разглядела на развороте крупный крикливый заголовок. Опять про этого вора, похитителя драгоценностей, который вот уже два месяца не давал покоя обитателям Лазурного Берега. Его успели прозвать Котом — как героя Кэри Гранта в популярном американском фильме «Держите вора!». И вновь полиция обещает его скорый арест.

На сей раз это не пустой треп. Абигейл это было хорошо известно.

Томас, пожелав ей доброго утра, не сказал больше ни слова. Он приехал на Ривьеру, просто чтобы увидеться с ней. Так он заявил с вымученной улыбкой Абигейл. Он знал, что она не поверит. Как всегда, у него на уме крылась более возвышенная цель: убедить ее телохранителя-вьетнамца, из очень знатного тамошнего рода, уважаемого как на родине, так и за рубежом, возвратиться домой. Томас все толковал о том, как нуждается Сайгон в достойных доверия лидерах-центристах и как Куанг Тай мог бы спасти свою страну от катастрофы. Абигейл сохраняла видимое безразличие, хотя ее не радовала перспектива остаться без телохранителя. Она только хотела избавить себя от утомительной лекции Томаса на тему, что нельзя-де быть такой ограниченной и эгоистичной. Абигейл подозревала, что он уже догадался, что ей не хочется лишних хлопот, связанных с поисками замены Куанг Таю.

Абигейл вздохнула и принялась яростно рубить половину луковицы. Потекли слезы. Если не унять себя, то можно оттяпать палец. Томас долго не усидит в молчании. Блэкберны не из таких.

Газета захрустела, когда он переворачивал страницу. Абигейл услышала, как он сделал маленький глоток.

— Ладно, Томас. Ты победил, — сказала она, помахивая ножом. — Что ты еще хочешь мне сказать? Я же вижу, как ты отчаянно пытаешься промолчать. Выкладывай. Сам знаешь: рано или поздно придется.

Немного насупясь под ее испытующим взглядом, Томас свернул газету и положил ее на стол. Подобно всем Блэкбернам, он был человеком безукоризненной нравственности и незаурядного ума — этакий высокомерный бостонец, каких Абигейл всегда считала скучными и несносными. За два столетия из этого рода вышли историки, поэты, реформаторы, общественные деятели, завзятые патриоты. Среди них было мало людей, умевших делать деньги. Элиза Блэкберн — ангел-хранитель семьи — любимейшая у бостонцев героиня революции. Ее портрет работы Гильберта Стюарта висит в Массачусетском Государственном Доме. На нем она изображена с брошью-камеей, которую ей подарил сам Джордж Вашингтон — в благодарность за организацию контрабандных поставок оружия, боеприпасов и информацию, которую она передавала из занятого британцами Бостона патриотическим силам Америки. Вайтейкеры, напротив, на время войны за независимость обосновались в Галифаксе. Элиза, пожалуй, единственная за всю двухвековую историю фамилии обладала практической сметкой. Ее стараниями капитал судоходной компании Блэкбернов многократно увеличился за счет выгодной торговли с Китаем, но в 1812 году, с началом британской блокады и войны, операции пришлось свернуть, — С тех пор многие поколения Блэкбернов жили, в основном, на существенный доход с этого капитала. Однако потомки Элизы растранжирили богатство вместо того, чтобы приумножить его.

Абигейл приходилось слышать, что Томас, выпускник Гарварда, собирается открыть собственное дело. Сейчас ему почти пятьдесят, он признанный авторитет во всем, что касается истории и культуры Индокитая, но каким образом он собирается превратить свои познания в деньги — Абигейл не имела понятия.

Томас посмотрел на нее с невозмутимостью, которая лишь усилила ее волнение:

— Абигейл, я хотел бы задать тебе прямой вопрос. Ты знаешь этого вора?

— Не будь смешным. Откуда мне его знать?

У нее пересохло во рту, сердце забилось чаще, она почувствовала головокружение. За свои тридцать лет она ни разу не падала в обморок, и сейчас не время начинать. Стараясь унять дрожание рук, она отложила нож и оперлась на стол. В одежде и прическе Абигейл была заметна нарочитая небрежность: мешковатые мужские брюки цвета хаки; белая хлопчатобумажная сорочка, которая была ей явно велика; торопливый узел пепельно-русых волос. Если бы она хорошенько потрудилась над своей внешностью, то могла бы придать себе должный лоск, но Абигейл не обольщалась насчет своих данных. Она далеко не красавица: слишком бледная, с крупноватыми чертами, грушевидной головой, чересчур высокая. Почти черные брови были по-мужски густыми и могли бы утяжелить более утонченное лицо, но у нее сильный нос, щеки, как у Кэтрин Хепберн и большие глаза впечатляющей, запоминающейся синевы — лучшее в ней. В ранней юности она проклинала свои длинные ноги, но с годами поняла, что в постели они являются ее главным преимуществом. Даже ее муж, не самый страстный мужчина, и то стонал от удовольствия, когда она закидывала их к нему на спину и теснее прижимала его к себе.

— Абигейл, — сказал Томас.

Вот так он обратился к ней, когда встретил ее одну, шестилетнюю, на Бикон-Хилл. Старше нее на девятнадцать лет, он тогда уже был вдовцом с двухгодовалым сыном на руках. Эмилия Блэкберн, славившаяся неброской красотой и интеллигентностью, умерла от послеродовых осложнений. Абигейл тогда впервые узнала, что такое смерть. А в тот момент ей просто хотелось поплавать на лодочке-лебеде в парке, и она так и сказала Томасу, заверив его, что мама ей разрешила. Он сказал: «Абигейл» — точно так же: строго, с укором, не веря в очевидную ложь. И она созналась. Мама ничего подобного не разрешала, она была уверена, что дочка играет в саду. Томас тут же отвел ее домой.

Но теперь ей не шесть лет.

— Я обещала детям, что мы пойдем за цветами, — сказала она, овладев собой. — Они ждут.

Уже выходя из кухни, она услышала за спиной голос Томаса:

— Абигейл, этот человек — не Кэри Грант. Это вор, которому все мало, который набил карманы чужим добром и довел прекрасную женщину до самоубийства.

Абигейл обернулась и высокомерно посмотрела на Томаса.

— Я полностью согласна с тобой.

Покачав головой, Томас поднялся из-за стола. Он был высок, худощав, угловат, а его прямые, густые волосы являли смесь темно-каштанового цвета, отливающего хной, и седины. Скупейший из знаменитых своею расчетливостью Блэкбернов, он надел на себя старье: свитер, помнящий еще его студенческие годы в Гарварде, и расставленные брюки с бесстыдно виднеющимися старыми швами.

— Я никогда бы не осмелился судить тебя, — мягко проговорил он, — и, надеюсь, ты знаешь это.

Абигейл с трудом удержалась от недоверчивой усмешки.

— Томас, ты ведь Блэкберн, а судить всех и вся в обычае Блэкбернов.

Он поморщился, но в его голубых глазах мелькнули озорные искорки.

— Ты хочешь сказать, будто я старый ворчун?

Она улыбнулась, впервые за это утро:

— Не такой уж старый. Просто ты не скрываешь своего отношения к людям. Ты лучше многих. Будь как дома, я скоро вернусь.

К ее удивлению и облегчению, Томас отпустил ее, не сказав больше ни слова.

И в лучшие дни она не сочла бы за удовольствие сопровождать на прогулку непоседливую стайку детей, но они быстро занялись сбором всех цветов, какие попадались им на глаза. Предоставив их самим себе, она бросила вялые попытки искать полевые цветы среди сорной травы и плюхнулась на сухое разнотравье. Горячее солнце, несравненная синь средиземноморского неба, ароматы трав, цветов, цитрусовых и моря, наполнившие воздух, заставили ее забыть тревоги, отключиться. За небольшим лугом: и рощей олив виднелась черепичная крыша непритязательного каменного сельского дома, построенного в восемнадцатом веке. С раннего детства она проводила в нем каждое лето. Здесь она чувствовала себя дома больше, чем в Бостоне, поскольку на Ривьере могла остаться наедине с собой. С ней жили ее сын с няней, но не было Бенджамина, не нависала тяжким грузом необходимость вести себя как хорошо воспитанная представительница бостонских Вайтейкеров, что, быть может, тешило окружающих, но было невыносимо для нее самой.

Интерес к собиранию цветов угас в детях быстрее, чем она рассчитывала, но ее племянник Джед — самый старший, ему было девять — затеял игру в салки. Квентин вступил в игру неохотно, потому что, как подозревала его мать, боялся, что девочки победят его. Квентину исполнилось семь, это был крепкий светловолосый мальчик, тихоня, вечно о чем-то мечтающий и испытывающий разочарование оттого, что мечты не всегда становятся явью. Игра в салки как раз и была открытым, грубым противостоянием, какого он старался избегать. Папин сынок, подумала Абигейл с неприязнью, хотя в последнее время начала чувствовать к сыну какую-то особую привязанность. Однако даже Квентину нечего было предъявить против сильной воли своего кузена Джеда.

«Вот разыгрались», — подумала Абигейл и придвинула к себе корзинку. Не хватает еще, чтобы ее опрокинули. Дело не в цветах этих сорных, просто неохота объясняться, почему на дне корзинки под бязевой тряпицей спрятан автоматический пистолет двадцать пятого калибра.

— Bon matin, ma belle[1].

Она не слышала, как он приблизился. Абигейл развернулась, но он спрятался за узловатым стволом оливы, чтобы дети не заметили его. Игра у них уже вышла из-под контроля. Шестилетняя дочка Куанг Тая, прелестная крошка Там, успела осалить двоих мальчиков и теперь, забывшись от радости, дразнила их на смеси английского, французского и вьетнамского. Джед заявил, что он возьмет свое, когда они начнут все снова, а Квентин, раздосадованный неудачей, обвинял Там в нечестности. Но той все было нипочем. Джед оставался нейтральным в ссоре Там и Квентина, но потом они оба накинулись на него. Четырехлетняя Ребекка Блэкберн в восторге кидалась травой в троих старших детей, смелея на глазах, пока те наконец не обратили на нее внимание.

— А меня не сможете поймать, — ликуя, закричала она, когда мальчики и Там погнались за ней.

Абигейл отдала должное храбрости этой голубоглазой, как и все Блэкберны, девочке с каштановыми волосами. Хотя, впрочем, пройдет лет тридцать, и она станет такой же ханжой, как ее дед.

К счастью, в этот момент на краю луга появился отец Там. Он позвал и увел с собой четверых сорванцов. Абигейл обещала догнать их. Она не выпускала из рук корзинку с цветами, необычно тяжелую из-за пистолета.

— Можешь выйти, Жан-Поль, — сказала она.

Он упругой походкой вышел из-за дерева, сел рядом с ней на корточки и опустил в корзину маргаритку. Абигейл постаралась ничем не выдать приступ желания, которое охватывало ее всякий раз при встрече с Жаном-Полем. Ей всегда его не хватало, она не могла насытиться им. Когда они занимались любовью, ей хотелось его все больше и больше. Даже после ночи любви она просыпалась, сгорая от желания. Он мог тысячу раз повторять, что любит ее, а она заставляла повторять еще и еще — и не верила его словам. Жану-Полю, одному из самых известных людей во Франции, было двадцать четыре года. А она — тридцатилетняя замужняя женщина со следами увядания на груди и на животе.

Ее страшила мысль потерять его.

Абигейл рассматривала выгоревшие волоски у него на руке. Какой он красивый. Самонадеянный. Смуглый, поджарый, жилистый, точеный, с карими глазами необыкновенной глубины, мягкими, удивительно ранимыми — и проницательными. А других и быть не могло. Жан-Поль был не боящимся опасности автогонщиком, обладателем Гран-При, желанным для многих женщин мужчиной, источающим щедрую, неиссякаемую сексуальность. Какую бы женщину он ни пожелал — ни одна перед ним не устояла бы. А он выбрал Абигейл. Она никогда не строила иллюзий, что их связь станет сколько-нибудь продолжительной, но дала себе слово по крайней мере лишить его удовольствия бросить ее первым. Он накрутил на палец выбившуюся за ухом прядь ее волос, потом провел двумя пальцами по линии ее подбородка.

— Этой ночью мне так не хватало тебя…

— Жан-Поль… — Одно его слово, и она стянула бы с себя одежду и стала бы любить его прямо здесь, в траве под оливой. И плевать на детей, на телохранителя, на Томаса Блэкберна и на будущее. Абигейл облизала пересохшие губы и, полузакрыв глаза, посмотрела на любовника, присевшего в тени, подставив спину жаркому утреннему солнцу. — Видел сегодняшние газеты?

Он кивнул и сел на траву.

— Поэтому я и позвала тебя. — Голос ее вибрировал. Она этого терпеть не могла. Прочистив горло, она продолжила, стараясь смотреть в сторону. — Вчера вечером я стала последней жертвой Кота. Я играла в рулетку, на мне был браслет с бриллиантами и жемчугом от Тиффани…

Он болезненно поморщился:

— Ma belle…

— Нет, дай мне закончить. Браслет этот подарил мне муж к пятой годовщине нашей свадьбы. На нем есть дарственная надпись. Полиция… — Горло у нее настолько пересохло и сжалось, что она почувствовала, как задыхается. — Я дала полиции точное описание.

Жан-Поль воспринял ее слова без видимого удивления и тревоги.

— Что еще ты дала полиции?

Абигейл помешкала, потом сказала:

— Достаточно.

Он отвернулся от нее, и его мягкие глаза оказались в тени.

— Они отправились к тебе домой, Жан-Поль. Думаю, они уже там и нашли мой браслет…

— Ты использовала ключ, который я тебе дал?

— Да. Этой ночью, когда ты спал.

Он опять перевел на нее взгляд, оценивая ее с настороженностью и вниманием одного из лучших автогонщиков мира. На этот раз любовь к острым ощущениям завела его слишком далеко.

— Я не виню тебя, — продолжала Абигейл, полностью взяв себя в руки. — И ты меня, пожалуйста, не вини. Примем друг друга такими, каковы мы на самом деле. Я должна была сделать это, Жан-Поль. Мне вовсе не хочется, чтобы ты попал в тюрьму. Я могу себе представить, как ужасно будет давать свидетельские показания против тебя в суде. У меня муж и сын, которые должны уважать меня. Я не позволю Коту разрушить мою жизнь.

— Я убью тебя, — спокойно сказал он.

— Попробуй. Но тогда ты будешь не только похитителем драгоценностей, но и убийцей. — Она порылась в корзинке под цветами и извлекла из-под бязевой тряпицы пистолет и кожаный кошелек. Пистолет она неумело держала в правой руке, а кошелек протянула Жану-Полю. — Я решила предупредить тебя, потому что мне не хочется, чтобы тебя арестовали и отправили в тюрьму. Здесь двадцать тысяч долларов. Согласись, деньги немалые. Их должно хватить, чтобы ты уехал из страны и поселился там, где тебя не найдут.

Он закусил губу — единственный внешний признак, по которому можно было судить о том, какое впечатление произвели на него слова Абигейл.

— А если я откажусь уехать?

— Тебе не победить, Жан-Поль. Вспомни, кто я. Я даю тебе шанс. Воспользуйся им и считай, что тебе повезло.

— А как быть с Камнями Юпитера?

Она с огорчением услышала, как надломился его голос. За прошедшие пять минут она разбила его жизнь. «Уж лучше твою, любовь моя, чем свою собственную».

Вслух же она произнесла:

— Мне дела нет до Камней Юпитера. Меня заботит лишь одно: чтобы ты успел покинуть страну, прежде чем тебя арестуют. Жан-Поль, я не могу допустить, чтобы кто-то узнал о нашей связи. Не пытайся меня запугать, только себе сделаешь хуже.

Он метнул быстрый взгляд на пистолет, и Абигейл побледнела от мысли, что ей и впрямь придется применить оружие. Но Жан-Поль стремительно вскочил на ноги и, раньше чем она поняла, что произошло, с силой ударил ее в висок. Она отлетела к дереву, разбила губу и закричала, ощутив во рту соленый вкус крови. Лишь чудом ей удалось удержать в руке пистолет. Если бы Жан-Поль завладел им, ей пришел бы конец.

— Au revoir, ma belle[2].

Абигейл вздрогнула, почувствовав в его голосе презрение и ненависть. Он быстро зашагал прочь и исчез среди деревьев. Абигейл отряхнулась, встала, утерла слезы. Потом припустила бегом. Лугом, цветником, огородом, террасой — в старинный каменный дом, где много лет назад няня учила ее сушить травы и разделывать рыбу. Слава Богу, Томаса поблизости не было. Она наслаждалась покоем и приветливостью своего жилища.

Остынув, приготовила себе и детям свежего лимонаду, налила его в высокие стаканы со льдом, положила на тарелку песочные пирожные и уже через несколько минут смеялась, как ни в чем не бывало.

Баронессу Гизелу Мажлат похоронили после скромной церемонии без церковного обряда, на которой присутствовали лишь близкие друзья и высокорослый бостонец Томас Блэкберн. «Как будто его достохвальное присутствие на похоронах может что-нибудь изменить», — с горечью подумал Жан-Поль, скрываясь за дубами. Он смотрел на простой белый гроб и давил рыдания, чтобы никто его не услышал. Ему не хотелось нарушать погребение. Знала бы полиция, где находится исчезнувший Кот, сюда бы прислали не одного жандарма. А бостонец в поношенном костюме в еле заметную полосочку? Что он бы сделал?

Сухой бриз Средиземноморья высушил слезы на глазах Жана-Поля. «Томас Блэкберн, — подумал он, — не сделал бы ничего».

Гизела была на Ривьере общей любимицей. Ее самоубийство, случившееся сорок восемь часов назад, всколыхнуло каждого и сразу положило конец благоденствию Кота на излюбленном Гизелой Лазурном Берегу. Почти два месяца его близкое присутствие придавало дух романтики и приключений пресному сезону. Напрасно предупреждали пылких молоденьких наследниц состояний, скучающих вдов американских магнатов, дам полусвета, у которых перед глазами маячила тень Кэри Гранта, не надевать дорогие, хоть и надежно застрахованные, украшения, отправляясь в людные кафе, на званые вечера, в казино. По правде, каждой из них хотелось пощекотать себе нервы, каждая из них мечтала стать очередной его жертвой, вот они и искушали Кота наперебой, провоцируя наглые кражи. Ведь, что ни говори, а он и пальцем никого не тронул.

Даже Гизела осталась невредимой, пострадав от знаменитого вора Ривьеры.

Если действительно пострадала. Явь и фантазии причудливо перемешались в Гизеле, особе эксцентричной, вызывавшей у ее знакомых скорее умиление, чем негодование. Но уж точно, что случай — реальный или вымышленный — никогда бы не свел ее с Котом, если бы тот не подкарауливал свои жертвы на Лазурном Берегу.

Жан-Поль знал, что кладбищенские плакальщицы, сплетники и снобы возлагают всю вину в самоубийстве Гизелы на Кота, не удосужившись определить степень своего участия. Однако он был убежден, что они в такой же степени, что и ныне презираемый всеми вор, несут ответственность за смерть Гизелы.

Никто не верил легкомысленным утверждениям Гизелы, что она принадлежит к высшей венгерской аристократии, ныне находящейся в эмиграции. Никто не принимал всерьез ее заявления, будто она владеет легендарными Камнями Юпитера, пока их не похитил Кот.

Очаровательная, живая, она поселилась на Ривьере в 1955 году — а откуда она приехала, никто не знал — и сразу же сделала себе имя благодаря неугасимому обаянию и уникальной способности оформлять коттеджи и особняки. Она никогда не называла тех, кому помогала, клиентами — только друзьями. И себя не называла дизайнером интерьера, а свою работу и не думала определять непроходимо скучным словом «бизнес». Просто она оказывала любезность, вот и все. «Друзья» желали непременно расплатиться, но как — это она оставляла на их усмотрение. Ее редко заставали за работой. Она любила играть, особенно, если исход зависел от случая: в рулетку или в прогулки вдоль скалистых побережий, с мужчинами. Она не завела себе врагов. Впрочем, как и настоящих друзей.

Гизела в последние годы часто говорила о Камнях Юпитера, но никому не показывала их, да никто и не просил. К чему ставить ее в неудобное положение? Не может быть, чтобы она владела такой ценностью. Камни Юпитера были спутником ее удачи, так она говорила. Они были источником ее безудержной энергии и жажды жить. Каждую ночь она проводила ими по своему телу, и камни восстанавливали ее жизненную силу. Так она говорила и друзьям, и малознакомым.

Но кто поверит в эту болтовню?

Камни Юпитера действительно существовали. Они были подарком Франца-Иосифа, императора Австрии, короля Венгрии, своей прекрасной, обожаемой жене императрице Елизавете. Суровый монарх, правивший злосчастной Габсбургской империей шестьдесят восемь лет вплоть до кончины, последовавшей в 1916 году в возрасте восьмидесяти шести лет, послал придворных ювелиров искать по всему миру десять необыкновенных корундов, но не просто вожделенных васильковых сапфиров или рубинов цвета голубиной крови, а других, редких для корундов, оттенков: зеленого, розового, темно-фиолетового, бледно-голубого, желтого, оранжевого, белого и почти черного. Каждый камень был изысканно огранен, каждому Франц-Иосиф дал имя. Четыре камня были названы в честь планет: желтый сапфир — Звездой Венеры, оранжевый — Камнем Меркурия, роскошный красный рубин — Луной Марса, а бархатисто-васильковый кашмирский сапфир — Звездой Юпитера. Самыми ценными камнями были рубин и васильковый сапфир, безупречные, ограненные в форме шестиконечных звезд, но в целом уникальное собрание стоило поистине баснословного состояния.

Потакая простым вкусам супруги, Франц-Иосиф оставил замечательные камни неоправленными. Он преподнес их ей в бархатном футляре, украшенном императорской печатью. Рассказывали, что Елизавета никогда не расставалась с ними. Многие объясняли ее невротические наклонности влиянием крови баварских Виттельбахов, психическая неустойчивость которых объяснялась практиковавшимися на протяжении многих поколений узкородственными браками. Так, ее кузина, принцесса Александра, верила в то, что она проглотила концертный рояль из стекла; кузен Отто умер, будучи сомнамбулой; ее старший брат, безумный король Людвиг II Баварский был объявлен невменяемым и покончил жизнь самоубийством. А сын ее Рудольф, наследный принц, совершил скандально известное двойное самоубийство со своим семнадцатилетним любовником. От этого удара Елизавета так никогда и не оправилась — и не смогла убежать от себя: ни в Вене, которую она ненавидела, ни в любимом Годолло под Будапештом, ни в Бад-Наугейме, ни в Париже, ни в Швейцарии, ни на Ривьере, ни даже в Ирландии, где она побывала однажды.

Видимо, в одном из таких путешествий она и «передала» кому-то Камни Юпитера. В отличие от своего мужа Франца-Иосифа, который одновременно был ее кузеном, Елизавета — «Сиси», как ее нежно звали близкие — не отличалась аккуратностью. Любительница верховых прогулок и дальних променадов, она щедро и беззаботно расставалась со своим имуществом. Может быть, и уникальные камни она потеряла или просто отдала — как это часто случалось с ее вещами — под влиянием минутного каприза. Она не рассказывала. Какова была их дальнейшая судьба — неизвестно, но легендарные корунды не были обнаружены в обширной коллекции ее драгоценностей в 1898 году, когда ее при посадке на пароход в Женеве заколол какой-то итальянский анархист, мечтавший убить некую важную персону, для того, чтобы его имя попало в газеты. Он в этом преуспел.

Почти через шестьдесят лет после этого баронесса Гизела Мажлат заявила, что непредсказуемая императрица подарила камни ее матери, когда та, в то время девочка восьми-девяти лет, рискуя собственной жизнью, вызволила Елизавету из беды на одной из верховых прогулок. Гизела унаследовала набор удивительных корундов после того, как мать и почти вся ее семья были убиты в двух мировых войнах, уничтоживших в Венгрии каждого десятого. Она и сама чудом избежала гибели, когда спешно покидала Будапешт, где в 1948 году пришли к власти коммунисты. Все, что она сумела взять с собой — это одежду, которая была на ней, и Камни Юпитера, спрятанные под корсажем.

Рассказ Гизелы был чем-то вроде сказки — ее с удовольствием слушали, но никто не верил.

Если Гизела бежала на запад без вещей и без денег, то почему она не продала камни, чтобы было на что жить? Они — фамильная реликвия, объясняла Гизела. И, разумеется, камни обладали волшебной силой: они спасали ее от нищеты, отчаяния и даже смерти. Их нельзя было продать как заурядные самоцветы.

Все изменилось в тот вечер, когда она, вся в слезах, заявила в полицию о том, что ее обокрали. Гизела подробно описала каждый из десяти корундов, оценив их стоимость миллионами франков, но не представив ни фотографий, ни страховки, никаких доказательств того, что она когда-нибудь видела Камни Юпитера своими глазами, не говоря уж 0 том, что они действительно были ее собственностью.

Почему так вышло? В полиции с понятным скептицизмом ей задавали вопросы, которые показались бы разумными всем, кроме Гизелы. Гизелу они покоробили. Как можно дать точную денежную оценку такого дара? Неужели полиция сомневается в ее словах?

Да, полиция сомневалась. Так же, как и все ее друзья. Как почти каждый во Франции.

В сплетнях рождались версии. Если Гизела действительно была владелицей камней — а как они к ней попали, неважно — то вряд ли она позволила бы себе так беспечно обращаться с неслыханной ценностью. Одна страховка обошлась бы ей в огромную сумму. Скорее всего, она смекнула, что подвиги Кота на Лазурном Берегу можно использовать к своей выгоде, и заложила камни, публично заявив, что они украдены. В таком случае, она не осталась внакладе.

Но этот сценарий был неправдоподобен.

Гораздо вероятнее, что она выдумала историю про камни от начала до конца, имея некие скрытые причины объявить себя Очередной жертвой Кота. Такими причинами могли быть жажда всеобщего внимания и нездоровая любовь к дурной славе. Разве Гизела не стремилась всегда к романтике и приключениям? Гизела, однако, настаивала на своем: Камни Юпитера принадлежали ей, Кот их украл, она требует, чтобы его поймали и вернули ей самоцветы.

Сплетники удвоили свои усилия, чтобы дать объяснение тому, что казалось им совершенно необъяснимым. Что если в ее рассказе есть крупица истины, и какие-то камни действительно украли? Прихотливая Гизела вполне могла каждую ночь проводить по телу какими-нибудь камушками. У нее были свои причуды. Но кто сказал, что это непременно должны быть Камни Юпитера? Может, это просто стразы.

И ежели Кот стянул у нее сумочку дешевых стекляшек… вот это действительно délicieux[3].

Упиваясь собственными фантазиями, никто не заметил, что Гизела постепенно падала духом. Полиция ей не верила. Друзья были очарованы преступником, похитившим у нее самое ценное. Сплетники делали из нее посмешище. Она вдруг поняла, что все эти годы ей просто потакали. Ни одна душа не верила, что она обладала камнями Юпитера, и тем паче никто не поверил, что их у нее украли!

Униженная, потерявшая надежду увидеть когда-нибудь свои корунды, Гизела бросилась с утеса в Средиземное море.

И тогда все вдруг обвинили в ее смерти Кота и стали требовать его немедленной поимки.

Абигейл Вайтейкер-Рид сделала заявление, которое навело полицию на след Кота.

Все быстро узнали, что преступник — Жан-Поль Жерар, и испытали одновременно и гнев, и печаль, потому что Кот оказался хоть и не Кэри Грантом, но чертовски похожим на него. Молва о красивом, сексуальном гонщике, обладателе Гран-При, который развлекал себя (ведь не мог же он нуждаться в деньгах!) похищением драгоценностей, разносилась все дальше, порождая романтический ореол Кота.

Но у полиции были улики, а души их чуждались романтики. Начались поиски исчезнувшего подозреваемого.

Ах, если бы они раньше поверили Гизеле…

Жан-Поль почувствовал, как по щекам катятся слезы. Томас Блэкберн положил на гроб белую розу. Другие, может быть, удивлялись его присутствию на похоронах. Жан-Поль — нет. «Томас хороший человек, — часто повторяла Гизела. — Он настоящий друг».

Когда бостонец закрыл глаза в молчаливом прощании, Жан-Поль отвернулся и прошептал:

— Adieu, Maman[4].

Там свернулась калачиком на кровати тети Абигейл и тихо плакала — так, чтобы не услышали ребята. Они начнут дразниться. Папа, — тот всегда говорит, что она должна быть храброй. Франция — не их дом, сказал он ей. А она совсем не помнит Сайгон.

— Там!

— Уходи, — сказала Там Ребекке Блэкберн, которой было только четыре, а ростом она была такая же, как Там в свои шесть лет. Даже в этом нет справедливости. — Я не хочу говорить с тобой.

Ребекка забралась к ней на кровать:

— Почему?

— Потому что я терпеть не могу твоего деда!

— Ты не должна так говорить, — сказала младшая девочка. — Он добрый.

Там хмыкнула и утерла щеки вывернутыми ладошками.

— Он заставляет папу и меня уехать.

— Куда?

— Домой.

— Но вы живете здесь.

— Да, но я не из Франции. — Там повторила слова отца: — Наш дом в Сайгоне.

— Я приеду к тебе, — пообещала Ребекка, свернувшись рядом с Там. Ноги ее были в жирной земле, потому что она вместе с дедом копала в саду червей.

Там покачала головой и тихо заплакала:

— Не приедешь — это очень далеко.

— Мой дедушка всегда ездит в Сайгон. Мама посылает ему мои рисунки, а папа говорит, что мы как-нибудь поедем его навестить. Тогда и увидимся.

— Ладно, — сказала Там, повеселев. — Ты умеешь говорить по-вьетнамски?

Ребекка не совсем поняла, о чем ее спрашивают, тогда Там сказала несколько слов на родном языке. Папа, когда они были одни, разговаривал с ней не по-французски, а по-вьетнамски, поэтому она успела кое-чему научиться.

— Как смешно звучит, — сказала Ребекка.

Там улыбнулась. Никто ей раньше такого не говорил.

Ее американская подружка спрыгнула с кровати и стала копаться в вещах тети Абигейл. Вообще-то она Там не тетя, но Абигейл просила ее так называть, потому что мадам Рид — обращение, от которого она чувствовала себя пожилой дамой, а она еще молодая. Там обожала тетю Абигейл. Та позволяла детям играть в саду и в поле за домом и никогда их не ругала. Там слышала, как папа просил Абигейл оставить детей в покое, поскольку она думает только о себе, а с ними ей скучно, но Там решила, что это неправда. Тетя Абигейл всегда такая добрая и ласковая.

— Ух! — сказала Ребекка. — Посмотри, Там!

И она своими запачканными ручонками вытряхнула на кровать содержимое мягкой красной сумочки. По белой простыне раскатились разноцветные камушки. Белый, желтый, зеленый, голубой, красный, фиолетовый, черный. Там в восхищении воскликнула:

— Какие красивые!

Ребекка тщательно их пересчитала — всего десять камушков.

— Как ты думаешь, тетя Абигейл с ними играет? — спросила Ребекка.

Там с сомнением покачала головой:

— Тетя рассердится, когда узнает, что мы зашли в ее спальню.

— Ой! Хочешь, пойдем копать червей?

— Не хочу, спасибо.

Пожав плечами, Ребекка выбежала из комнаты, а Там опять стало одиноко при мысли, что скоро вот придется возвращаться на родину, которой она совсем не знала. Она уткнулась лицом в подушку, чтобы удержаться от слез, и невольно нащупала цветные камни. Вот бы взять их на память о тете Абигейл и этом доме. Спросить разве, да нет — тетя Абигейл не позволит. А если и позволит, папа не разрешит принять такой подарок.

И опять покатились слезы. У тети Абигейл так много красивых безделушек. А папа сказал, что Вьетнам — бедная страна, что у вьетнамцев не бывает так много вещей, как у Вайтейкеров. И у них не будет, потому что это несправедливо по отношению к соотечественникам, которые недоедают. Там старалась понять слова отца.

Однако она не смогла положить мерцающие камни в комод, откуда их извлекла Ребекка. Приняв решение, она быстро собрала их, спрятала в бархатную сумочку и побежала в сторожку, где они с отцом жили в комнате, выходящей окнами на огород.

— Там, Там! — нетерпеливо звала Ребекка.

Там была уверена, что подружка следила за ней, и она уж было собралась возвратить камни на место, но Ребекка ворвалась в сторожку с длинным, толстым червяком. Такого Там раньше никогда не приходилось видеть.

— Вот здорововский, да? — спросила Ребекка.

— Да, — ответила Там, успокоившись.

Глава 2

Бостон, Массачусетс, 1989 год

Официант принес страдающему вице-президенту компании «Вайтейкер и Рид» второй стакан изумительно смешанного мартини и молча, проворно убрал первый. Сухопарый, седеющий, педантичный Ли Дониган с трудом выносил две вещи: делать за кого-то грязную работу и томительно ждать. Ребекка Блэкберн умудрилась в один день стать источником обеих неприятностей.

Он попробовал мартини. Превосходное. Ему нравилось успокоительное жжение коктейля. А в том, что ввязался в это дело, он сам виноват. Следовало выяснить заранее, что график-дизайнер-лауреат, приглашенный ответственным за связи с общественностью, дабы придать компании «Вайтейкер и Рид» новый корпоративный имидж, — это одна из тех Блэкбернов. А он решил, будто бостонские Блэкберны никогда не осмелятся сунуться к ним в компанию. Да и кто мог предположить обратное?

Да, хлебнул он с этими Блэкбернами.

Особенно с этой.

Красочный всполох, взрыв энергии — Ли невольно поднял глаза. Ребекка Блэкберн перехватила его взгляд из дальнего конца шумного ресторана, махнула ему рукой и направилась к его столику, не замечая готового услужить метрдотеля. Ее искрометное появление, казалось, осветило всех, кто собрался на ланч в ресторане на последнем, сороковом этаже здания фирмы «Вайтейкер и Рид». Они встречались всего несколько раз, но Ли успел убедиться, что Ребекка из тех женщин, которые никогда не остывают. Она вечно рвалась вперед, всегда была полна деятельности. А если учесть, что к этой победительной энергии приложилась утонченная красота, то станет ясно — в результате получилась незабываемая женщина. Высокие скулы, сильные надбровные дуги и подбородок придавали ее притягательному лицу острый драматизм, а не доходящие до плеч волосы необычного гнедого оттенка дополняли чистую, сливочную кожу. Ли надеялся только на то, что у этой женщины, смахивающей на скуластую ирландку, достанет профессиональной этики не спустить на него собаку. А то, что у нее крутой нрав, он не сомневался ни секунды.

Ребекка с ходу села напротив него. За ее спиной открывалась панорама бостонской гавани под чистым майским небом. Столик Ли был лучшим в этом зале. Кабинет его располагался двумя этажами ниже. Он гордился тем, что работает в одном из самых знаменитых и престижных зданий Бостона. И он во что бы то ни стало сохранит за собой эту должность, даже если придется сделать за Квентина Рида, президента фирмы, то, что тот не может сделать сам.

— Простите, я опоздала, — сказала Ребекка.

В ее тоне и в выражении лица не чувствовалось извинения, и ощущение вины, посетившее Ли, потонуло под новой волной раздражения. Ей надобно было знать, что она сама уготовила себе подобный ланч, когда выдвинула себя на заветное место дизайнера в «Вайтейкер и Рид». Лучше бы она удержалась от такого шага.

— Однако, — продолжала Ребекка, — вице-президенты приглашали меня в ресторан только в одном случае — когда собирались объявить об увольнении.

Дерзит художница, подумал Ли. Она улыбнулась ему быстрым взглядом живых синих глаз и поднесла к губам, подведенным коралловой помадой, стакан с водой. В каждой детали ее туалета чувствовался профессионал-стилист. На Ребекке был жакет цвета тыквы и черная юбка. Если верить слухам, она одевается на дешевых распродажах, хотя может позволить себе все, что пожелает. Ли решил не забывать, что перед ним — состоятельная дама. С голоду не помрет.

В ушах у нее были золотые драконники — еще одна демонстрация хваленой блэкберновской независимости. Пусть это трехдолларовая бижутерия — хотя не похоже — серьги напоминали Ли Донигану, что перед ним представительница знаменитого клана Блэкбернов. В «Вайтейкер и Рид» она держалась особняком. Будто заранее знала, что здесь не задержится.

Дониган решил не юлить:

— Вы правы, — сказал он, — фирма намерена расторгнуть с вами контракт, Ребекка.

— Чья идея?

— Это к делу не относится.

Он подозвал официанта и предложил Ребекке сделать заказ. Ли Донигана не мучила мысль, что он слишком торопит ее. Она заказала жареного судака и салат. Ли попросил себе то же самое. Выпитое мартини умерило его аппетит.

— Мне — с собой, — сказала Ребекка, когда официант собрался уходить.

Бедняга ошарашенно переспросил:

— С собой?

Ребекка одарила его одной из самых обворожительных улыбок:

— Да, пожалуйста.

Ли в мыслях проклинал Квентина Рида за то что тот, жалкий трус, не сумел сказать Ребекке, которую знал с детских лет, чтобы она прекратила свои игры и выметалась из компании.

— Вижу, вы даже не хотите взглянуть на мои наработки, — заметила Ребекка.

— Теперь в этом нет никакого смысла.

Однако Ли обрадовался бы, если бы Ребекка Блэкберн разложила свое портфолио на льняной скатерти и дала ему возможность не торопясь посмотреть на то, что она успела сделать для компании. Как дизайнер она не имела себе равных. Эскизы, выполненные ею для «Вайтейкер и Рид», сочетали в себе неповторимые черты бостонского традиционализма с современными смелыми линиями. Ли знал, что замену будет найти нелегко, если вообще возможно.

— Вы не собираетесь дать мне напутствие? — вдруг спросила она.

Вопрос застал Ли врасплох:

— Простите?

— Дело в том, что меня ни разу не увольняли, не дав непрошеных советов насчет того, как надо вести себя в будущем. Больше всего мне понравился совет президента одной далласской нефтяной компании, где я проработала пару месяцев года два тому назад. Он велел мне поскорей выйти замуж и нарожать детей, но потом, изменив свое мнение, сказал, что не пожелает такой язвы даже врагу.

Ли безумно захотелось еще мартини. Ответственный за связи с общественностью перед этой встречей успел познакомить его с головокружительным послужным листом Ребекки. Сколько городов и фирм она сменила с тех пор, как сделала фантастический прыжок из безвестности, в двадцать пять лет став одной из самых удачливых деловых женщин десятилетия. Когда-то, в Бостонском университете, она на пару с подругой по комнате изобрела увлекательную, лишенную дидактизма, динамичную настольную игру «Заумник», коробки с которой появились на полках магазинов в 1980 году и сразу же стали беспримерным бестселлером. Когда они продали права на изобретение бостонскому конгломерату игрушек — это произошло в 1983 году — подруга Ребекки стала вице-президентом компании, и обе они вошли в совет директоров. Но Ребекка на этом не успокоилась и продолжала кочевать по свету. Нью-Йорк, Лондон, Париж, Даллас, Сиэтл, Гонолулу, Сан-Диего, Атланта — всюду она успела поработать, и совсем не потому, что в том была необходимость. За непродолжительный период знакомства у Ли сложилось впечатление, что Ребекка не жалует образ жизни праздных богачей — тех, кто не считает нужным трудиться. В Бостон она возвратилась всего месяцев пять назад и тут же открыла дизайнерскую студию. Чтобы начинание имело успех, надо было отдаться этому проекту полностью, не разбрасываясь. Ли не знал, в чем тут дело. Может, она бежит от себя, от собственной удачи, от тяжелого прошлого. А может вовсе и не бежит, просто не может остановиться. С Ребеккой и такое возможно.

— Я не собираюсь давать вам никаких советов, — сказал он, улыбаясь вопреки воле. — Надеюсь, что в Бостоне вы найдете то, что ищете. Желаю вам удачи, Ребекка. — Он протянул к ней через стол руку. — Правда, желаю.

— Если бы я не была Ребеккой Блэкберн, все вышло бы иначе?

— Все вышло бы иначе, — сказал он, зная, что не должен был так говорить, — если бы вы были кем угодно, только не Ребеккой Блэкберн.

Ребекка была не из тех, кто отказался бы от пищи лишь по той причине, что за нее платит Квентин Рид, но запах рыбы чуть не вывернул ее наизнанку, пока она спускалась в лифте с сорокового этажа на первый. Когда двери мягко раздвинулись, она выбежала в отделанный вишневым деревом, мрамором и бронзой вестибюль.

И застыла. К дьяволу. Квентину от нее так просто не отделаться.

Ребекка опять вошла в лифт, нажала кнопку тридцать девятого этажа и захрустела, уплетая, салатом из шпината. Не боится она Квентина Рида. Было время — она откачивала его раствором кулинарной соды, когда тот с Джедом Слоаном наглотался желтеньких[5], но не сказала ни слова его матери, пожелавшей знать, почему у мальчиков такая странная походка.

Холл тридцать девятого этажа был еще богаче, чем вестибюль, но Ребекка, не глядя по сторонам, шла в святая святых — кабинет президента компании «Вайтейкер и Рид», самой престижной бостонской фирмы в области строительства и торговли недвижимостью. Абигейл Вайтейкер по сию пору сохраняла за собой титул председателя совета директоров, однако реальная власть в компании принадлежала теперь ее тридцатисемилетнему сыну, что немало удивило Ребекку. Ведь Абигейл была невысокого мнения о Квентине.

Его секретарь, безукоризненно одетая негритянка, предложила Ребекке подождать, пока она узнает, готов ли принять ее мистер Рид.

— Я друг семьи, — сказала Ребекка, стараясь прошмыгнуть мимо.

Вскочив со своего места, мисс Уилла Джонсон, гибкая и быстрая, потребовала, чтобы Ребекка оставалась в приемной, иначе ей придется вызвать охрану.

— Мистер Рид и я, — сказала Ребекка, — в детстве падали в пруд в Бостон-Коммон[6], а потом вместе сушили одежду. Ему было пять, а мне два.

Кажется, из пруда их вызволил тогда Джед, и он же доставил их на Бикон-Хилл. Но Ребекка не была в этом уверена.

Уилла, вообразив, как ее благовоспитанный шеф барахтается в пруду, почтительно отступила, и Ребекка беспрепятственно вошла в импозантный кабинет Квентина.

Тот говорил с кем-то по телефону. Когда появилась Ребекка, он положил трубку и уставился на нее водянисто-голубыми глазами.

— Ребекка, — прошептал он.

Прошло четырнадцать лет.

Опомнившаяся Уилла стояла на подхвате, готовая выдворить Ребекку, но услышав, сколько эмоций было в хриплом голосе шефа, почтительно удалилась и тихонько прикрыла дверь.

— Привет, Квентин.

Стал красивее, чем прежде. Коренной американец, унаследовавший черты первых переселенцев: густые пепельные волосы, квадратный подбородок. Элегантный, самоуверенный, хотя Ребекка подозревала, что это скорее на поверхности, чем внутри. Квентин всегда боролся со своей излишней чувствительностью. Костюм на нем — модного покроя, в тонкую полосочку, как это принято у деловых бостонцев.

Он прочистил горло.

— Чем могу служить?

— Это твоя идея, или матушки, — дать мне отставку?

— Ты была у нас на контракте, а не по найму. О каком увольнении тогда идет речь?

— Слова, слова, Квентин. Тебе не удастся увильнуть от ответа. Стало быть, ты узнал обо мне, рассказал маме, а та велела отделаться от меня?

Он поморщился от столь прямого вопроса, но подтвердил ее догадку едва заметным кивком.

— Значит ли это, что длинная рука клана Вайтейкеров-Ридов собирается помешать моему бизнесу в Бостоне?

— Разумеется, нет. — Он поднялся из-за стола. Ребекка с удивлением отметила, какой он высокий. Она успела забыть. — Прошу тебя, Ребекка, взгляни на все с другой стороны.

— Уже. Потому я и здесь. Вам претит мысль, что Блэкберны заработают даже самую малость в вашей фирме.

— Но ты не нуждаешься в деньгах…

— Не об этом речь, Квентин… — Она уже пожалела, что вышла из этого лифта. — Квентин, я думала, мы можем забыть прошлое.

Он на секунду закрыл глаза, вздохнул и покачал головой:

— Ты знаешь, что это невозможно.

Ей надо было это знать. Двадцать шесть лет назад ее отец, отец Квентина и Куанг Тай попали в засаду по вине Томаса Блэкберна. Головорезы Вьет-Конга убили всех троих. Но Ребекка не доставит удовольствия Квентину. Она не заговорит об этом.

Вместо этого она сказала:

— Знаешь, работа над новым проектом была мне интересна с профессиональной точки зрения.

— Ты никогда не умела лгать, Ребекка. Это твой дед…

— Оставь его.

Квентин нахмурился:

— Лучше уходи, не то мы наговорим друг другу такого, о чем после пожалеем.

— Будь проклят ты и твоя матушка.

— Что ж, если тебе станет от этого лучше, — спокойно сказал он.

Лучше не стало. Проклятия не помогут. Ребекка стремительно вышла из роскошного кабинета и по пути к лифту выкинула сверток с рыбой в урну для бумаг, в надежде, что приемная успеет как следует провонять. Пусть Квентин помнит, что у Блэкбернов есть своя гордость.

Глава 3

Сан-Франциско

Джед Слоан проклинал того человеконенавистника, который придумал смокинг. Он вторично попытался завязать галстук-бабочку. Бог знает, сколько лет прошло с тех пор, как он делал это последний раз. С остальными деталями праздничного костюма он справился относительно легко, да и с бабочкой, разумеется, можно совладать, но времени уже не осталось. Хорошо хоть, что смокинг достался ему задаром: пришлось потратиться только на чистку. Мама — не зря же она из бостонских Вайтейкеров — давным-давно настояла на покупке смокинга, и теперь его достаточно было извлечь из дальнего угла гардероба. С бабочкой вновь неудача — и вот коварная вещица летит под стол. Он наденет джинсы. Конечно, отец и сестра будут удивлены. Но он не станет слушать их сетования, что вот он, мол, какой неотесанный, — зато от возни с бабочкой избавится. И не придется шесть, а то и семь часов, провести в несносном смокинге. Он был на волосок от подобного решения.

Но тут послышался милый, несолидный возглас Май: «Папка!», и он улыбнулся. Дочь приглашала его на выход. Потом она спохватилась и придала своему голосу то, что с точки зрения четырнадцатилетней девочки было светскостью:

— Папа, ты еще не готов? Лимузин ждет.

«Только для тебя», — подумал Джед и справился-таки с галстуком, с третьей попытки соорудив простой, в общем-то, узел. Быстро осмотрел себя в зеркале. Классический смокинг скрывал его возраст. И бостонские Вайтейкеры, и сан-францисские Слоаны, увидев его сегодня вечером, с радостью признали бы его своим. У него были крепкие скулы Слоанов, темные волосы, круглые глаза чирка и присущий им всем щегольской вид. А ростом (в нем было под метр девяносто) и телосложением он пошел в маму, вторую из четырех жен Уэсли Слоана, которая несколько лет назад удалилась из бостонского общества и теперь жила на восточном побережье Канады в так называемой добровольной ссылке. И была довольна как никогда.

— О! — присвистнула Май, увидев Джеда во всем великолепии. — Скажи — некрасивый!

Он рассмеялся:

— Да и ты не уродина.

Май наморщила хорошенький лобик. Она была наполовину вьетнамка — американо-азиатка. Невысокая, тоненькая девочка, гибкая и сильная, с вьетнамскими миндалевидными глазами и четко обозначенными скулами. Но широкий подбородок и красноватый оттенок черных волос ясно говорили о присутствии англо-саксонской крови. В азиатском квартале ее сочли бы за белую, в белом квартале — за азиатку. Джед с малых лет учил ее быть самой собой, но недавно обнаружил, что Май не уверена, кто она такая. Он попытался объяснить. Во Вьетнаме американо-азиатов называли «буй дой», то есть пыль жизни. Джед ненавидел это выражение, ведь для него Май была светом всей жизни.

— Вот так комплимент, — сказала она отцу.

— Чтобы ты не слишком заносилась. К концу вечера будешь купаться в комплиментах. Ну что, готова?

Яркий блеск глаз дочери говорил Джеду о том, что его единственный ребенок в предвкушении. Было видно, как хочется ей поскорей сесть в шикарный лимузин, довольно неуместно смотревшийся на фоне их маленького оштукатуренного дома на Рашн-Хилл. Она с трудом сдерживалась. Прилежная девятиклассница, Май не утратила непоседливость раннего детства, направив ее в новое русло. Джед и сейчас ждал, что она подбежит к автомобилю, стукнет ножкой по шинам, залезет под капот, посидит на каждом сиденье, испробует все рукоятки и кнопки. Год назад так бы и было. И бывало, по свидетельству деда.

Сегодня, однако, она величаво подошла к элегантной машине, стараясь не помять платье из гладкой, с холодком, бордовой материи, которое удивительно шло к ее нежной коже. Май вежливо поблагодарила шофера, открывшего перед ней дверцу, назвала его по имени, Джорджем, и села на заднее сиденье совсем как взрослая.

Джед обошел машину и сел рядом с Май. Лимузины он ненавидел еще больше, чем смокинги. С дочерью они обычно колесили по Сан-Франциско на стареньком незамысловатом пикапе «Форд-Эскорт», но чаще ходили пешком или пользовались общественным транспортом.

Проигрыватель компакт-дисков привел Май в дикий восторг. Она всплеснула руками:

— Когда это дедушка успел?

— Он обожает всякие штучки, — спокойно заметил Джед.

Уэсли Слоану было шестьдесят пять. Архитектор с международной известностью, он мог потакать своим дорогостоящим причудам. Предложения войти в его сан-францисскую фирму, которые постоянно получал Джед, вызвали бы у большинства архитекторов черную зависть, но Джед, старший из троих детей Уэсли, упорно отказывался. Он предпочитал работать сам по себе, в маленькой студии на заднем дворе своего дома, специализируясь в реставрации, пристройках, перепланировке — в «изящном плотничестве», как называл это отец. Правда, единокровная сестра Джеда Изабель только что получила диплом магистра архитектуры лос-анджелесского отделения Калифорнийского университета и, кажется, была не против окончательно перебраться в Сан-Франциско. Джед надеялся, что отец удовлетворится хотя бы этим. Уэсли Слоан знал — Джеда не переубедить, но он был не из тех, кто легко мирится с поражением.

Если бы Уэсли мог себе представить, до чего его внучке нравится кататься на лимузине, то он посылал бы к ней машину ежедневно, наплевав на мнение Джеда. Может быть, он даже купил бы такую машину лично для нее и нанял шофера, но за тридцать девять лет Уэсли хорошо изучил характер сына. Если Джед отказывается от материальной поддержки Вайтейкеров и Слоанов, то уж лимузина на своей дорожке он точно не потерпит.

Вечер выдался прохладный, сырой, туманный. В такую погоду Джед с особой силой ощущал свое одиночество. Он молча смотрел в окно, пока автомобиль спускался по извилистой, узкой улице с Рашн-Хилл. Май поставила один из полдюжины компакт-дисков, заботливо приготовленных для нее дедом. Джед улыбнулся, подметив контраст между мягкой обивкой лимузина и песенкой о женщине, которая добивалась, чтобы ее опять взяли на работу официанткой: «Дайте мне веник — и я сотворю чудеса: размету себе дорожку я на небеса…» Май подпевала.

Перед входом в элегантный, недавно открытый отель «Вилла», построенный по проекту Уэсли Слоана, собралась небольшая толпа. Уэсли Слоан и его очередная супруга давали ежегодный благотворительный бал — одно из главных событий в весеннем календаре светской жизни Сан-Франциско. Уэсли посылал приглашение внучке каждый раз с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, но только в этом году Джед смягчился и разрешил принять приглашение. Теперь Май должна, как когда-то и он, сама определить свое отношение и к Вайтейкерам, и к Слоанам, не испытывая давления ни с чьей стороны.

Но мир так жесток, а она — его ребенок. Его ребенок. И это он должен ее защищать, хоть и верил, что Май — сильная девочка.

Май дотронулась до его руки:

— Посмотри, папа…

Джед уже заметил. Когда лимузин подъехал к тротуару, из тумана вдруг возникли десять мотоциклистов на «Харлей-Дэвидсонах», взяв автомобиль в полукольцо.

— Что это, Джордж? — спросил Джед.

— Не знаю, мистер Слоан, — ответил водитель. — Кажется, мы попались.

— Они собираются к нам пристать? — спросила Май, стараясь скрыть беспокойство.

Джед отрицательно помотал головой:

— Нет, тут слишком много народа. Думаю, они просто хотят нас припугнуть.

Парни крутили рукоятки газа, поднимая невообразимый шум, заглядывали в окна лимузина и строили рожи. Вид их был отвратителен: ожиревшие, татуированные, нечесаные. Шпана. Джед заметил двоих полицейских, неторопливо отделившихся от толпы. В стороне щелкал затвором фотокорреспондент.

— Черт побери, — пробормотал Джед и, повернувшись к Май, сказал: — Не выходи из машины.

Он рывком распахнул дверцу, так, что она коснулась переднего мотоцикла, вышел на тротуар и обратился к парню в клепаной кожаной куртке, обтянувшей круглый живот этого создания с бессмысленным взглядом. Джед спокойно спросил:

— В чем дело?

— Нас не пригласили на вечеринку.

Джед улыбнулся:

— Считайте, что в этом вам повезло.

Фотограф, скрываясь за спинами полицейских, не торопившихся применить власть, как безумный щелкал фотоаппаратом.

— А я не люблю пропускать вечеринки, — заявил мотоциклист, отхаркался и сплюнул к ногам Джеда зеленую медузу.

На Джеда это не произвело никакого впечатления. Парень и его приятели решили таким образом поставить на место сборище богатеньких из высшего общества, да только ошиблись в выборе. Джеду приходилось иметь дело и не с такими.

— Можешь пойти вместо меня, — сказал он, почти не лукавя. — Надо думать, ты и фрак приготовил?

Мотоциклист оценил юмор Джеда. Он даже осклабился, но тут из лимузина высунулась Май.

— Папа, сядь в машину…

— А это что за узкоглазая?

Джед почувствовал спиной, как Май захлебнулась от обиды. От наслаждения, вызванного ее страхом, у наглеца задрожали губы. Этого Джед стерпеть не мог.

Он качнул тяжелую дверцу машины и ударил ею по мотоциклу. От толчка в колесо мотоцикл потерял равновесие и завалился, придавив ногу выпустившего от неожиданности руль парня. Джед, не теряя времени, прыгнул на упавший мотоцикл и вцепился в горло обидчика.

Он избил бы его до полусмерти, но парню помогли не приятели и даже не полицейские.

Помогла Май.

— Папа, — закричала она, — пожалуйста, не убивай его!

Джед отпустил дряблую шею негодяя, наступил на мотоцикл и распахнул объятия бегущей к нему плачущей Май.

— Ну что ты, разве я могу кого-то убить? — утешал он ее, а сам думал: «Еще как могу, если это потребуется, чтобы спасти тебя».

Не испытывая желания раздувать скандал, полицейские позволили мотоциклистам уехать. Джед увидел, что его смокинг выпачкан маслом, а злополучная бабочка опять развязалась. И черт с ним, с этим показным лоском.

Он предложил Май взять его под руку:

— Мадам?

Она хихикнула и положила маленькую ладошку на выгнутую кренделем руку отца.

— Мне надо было помочь тебе отлупить этого парня.

— На нашу семью хватит и одной сорвиголовы.

Фотограф продолжал щелкать камерой, но Джед не обращал внимания ни на него, ни на одобрительные взгляды толпы. Он вел свою дочь на ее первый бал.

Глава 4

Почти через неделю после того, как ее выгнали из «Вайтейкер и Рид», Ребекка красила ногти красным лаком «Палома Пикассо» и внимательно просматривала объявления о работе в фениксской газете, купленной на Гарвардской площади в лавке загородной прессы. В Фениксе ей еще не приходилось жить. Она не знала, хорошо ли перебираться туда в самом начале лета, хотя жизнь в уединении привлекала романтикой. В принципе, в Бостоне ее ничто не держит. И маленькая, едва оперившаяся студия сейчас в затишье.

Конечно, чтением объявлений и маникюром студии не поможешь. Она не собиралась делать вид, будто поиски работы ниже ее достоинства. Успев поработать в достаточном количестве студий и приобретя несколько в собственность, — все потом были проданы с выгодой, — Ребекка разбиралась в требованиях, предъявляемых к художественному дизайну. Она знала, что необходимо для того, чтобы преуспеть в этом деле. Одним талантом ничего не добиться: творческие способности Ребекки подкреплялись отточенным профессионализмом и, что греха таить, нахрапистостью. Возвратившись в Бостон, она упорно работала. Не хотела никого нанимать в помощь, пока все не устроит сама. Она была и экономистом, и дизайнером, и модельщиком, и менеджером, и секретарем, и девочкой на побегушках. Второстепенные занятия умаляли радость от главного, того, что ей нравилось больше всего — быть дизайнером, но ей хотелось выполнять также и черновую работу.

Студия занимала несколько просторных комнат в обшарпанном доме на Конгресс-стрит, который был собственностью Ребекки. Это всего в нескольких кварталах от бостонского Детского Музея, правда, не в том направлении, в каком хотелось бы, но место было удобное, хотя район в последние годы стали населять и осваивать «новые американцы» — молодые преуспевающие бизнесмены. Ребекка купила дом задолго до того, как цена на недвижимость в старой части Бостона взлетела до небес. Причина приобретения была сентиментальной: на этом месте некогда стоял единственный пакгауз судоходной компании Блэкбернов. Было это году в 1800-м. Теперешние ее жильцы — ни один из которых не подозревал, что она их хозяйка — были таковы: угрюмый печатник, услугами коего Ребекка ни разу не воспользовалась, оптовик, торговавший оборудованием и материалами для офисов, поставщик продовольствия, трое или четверо бухгалтеров и еще дюжина непонятных мелких бизнесменов, к которым никогда не приходили посетители. Ребекка могла поднять плату за жилье или продать здание. Предложений хватало, в том числе одно весьма привлекательное от вице-президента «Вайтейкер и Рид», которому, очевидно, не пришло в голову, что она одна из тех Блэкбернов и что его босс даже не приблизится к дому, оскверненному ее владением.

Телефонный звонок оторвал Ребекку от размышлений, не стать ли ей главным художником сети международных курортов с представительством в Скоттсдейле. Неслабо. На завтрак — что-нибудь из японской кухни и впридачу заманчивые поездки.

Она поставила кассету с записью делового шума и взяла трубку:

— Ребекка Блэкберн.

— Ребби, что это у тебя там за вокзальная суета?

Ребекка улыбнулась, услыхав голос Софи Менчини:

— Мои подчиненные за работой. Я вычитала где-то, что шумовой фон вызывает у звонящих большее уважение к предприятию, возглавляемому женщиной. Они думают, что здесь и правда работа так и кипит.

— Господи! Выключи скорей, у меня важные новости.

Софи не тратит время на пустяки с девяти до пяти, а сейчас пол-одиннадцатого. Медноволосая, миниатюрная подруга Ребекки, бывшая соседка по комнате, соавтор «Заумника», была женщина сообразительная, выносливая и решительная. Много лет назад Софи, девушка из пригорода, приехала учиться в Бостонский университет. Она была типичной представительницей среднего класса, тогда как Ребекка принадлежала к высшей бостонской знати. В то время Ребекка возвратилась домой после десяти лет ссылки в центральной Флориде, где она прожила эти годы с матерью и пятью младшими братьями.

Обе они — и Софи, и Ребекка — во что бы то ни стало хотели независимости. Софи добивалась ее постепенно, осуществляя заранее продуманные шаги, Ребекка — импульсивно. Когда «Заумник» начал победное шествие, Софи уже получила степень магистра экономики управления и была готова, если представится возможность, погрузиться в круговерть деловой Америки. Она никогда не оглядывалась назад.

— Ты попала на страницы таблоида[7], — сказала Софи, сразу перейдя к делу.

Ребекка засмеялась:

— Неужели «Геральд» пронюхал, что Вайтейкеры сократили Ребекку Блэкберн?

Она усмехнулась, заметив непроизвольную горечь своих слов. До Бостона она никогда не поступала на службу, не будучи уверена в правильности принятого решения, в том, что она занимает свою нишу, что обретает дом. Работала она всегда на пределе возможного. Ее дизайнерские разработки оправдывали самые смелые ожидания заказчиков. Переход на другое место давал ощущение свободы, но вместе с тем вызывал сложное чувство трудно описуемой пустоты. Ей казалось, будто она что-то теряет, будто предает кого-то. А эпизод с «Вайтейкер и Рид» — сюда же надо отнести и возвращение в Бостон, и идею получить наконец ученую степень — был не просто попыткой заиметь работу или придать своей жизни некую устойчивость.

Она знала, что это было просто искушением судьбы.

— Да, об этом я слышала, — сказала Софи. — Во всяком случае, ты не помрешь с голоду без денег Квентина Рида.

— Это уж наверняка. Подумываю о том, чтобы перебраться в Аризону и рисовать кактусы. Если станет совсем худо, смогу продавать свои картинки туристам прямо с прицепа грузовика.

— Ребби, ты сведешь меня с ума.

— Отчего же, ведь я дизайнер, а не художник. Я не могу рассчитывать на то, что мои творения закупят музеи.

— Проклятая акула ты, Ребекка Блэкберн. От такого богатства тебе не придется рисовать ни кактусы, ни фикусы, Не прикидывайся нищей художницей.

Софи вечно посмеивалась над тем, как ее подруга относится к деньгам. При выдающейся рачительности, Ребекка значительно увеличила деньги от «Заумника», инвестировав их в рискованное предприятие, оказавшееся весьма и весьма доходным. Она учитывала каждый грош, но свободно распоряжалась тысячами долларов. И не придавала значения своему богатству.

— Так что пишет «Геральд»? — спросила Ребекка, возвращая Софи к теме разговора.

— Я веду речь кое о чем похуже «Бостон Геральд», — грустно вздохнув, сказала Софи. — Ребби, твоя фотография появилась на первой странице в «Успехе». Там же сообщается, что в настоящее время ты открыла студию близ бостонской гавани. Репортер выудил эту информацию у некоего мелкого чиновника.

Ребекка опустила кисточку во флакон «Па-лома Пикассо». Новость объясняла, почему какой-то газетчик домогался встречи с ней. Правда, он не сказал, из какой он газеты. Ребекка не держала на него зла. Это не имеет значения: уже давно она отказалась от встреч с журналистами.

— Несколько лет я сторонюсь репортеров, — сказала она.

— Знаю.

— Софи?

— Вспомни: семьдесят пятый год.

Падение Сайгона. Там, Май, Джед…

Ребекка закрыла глаза:

— О, черт!..

Квентин Рид после минутного колебания толкнул кованую калитку дома Вайтейкеров на Маунт-Вернон-стрит. Этот особняк да Бикон-Хилл представлял собою квинтэссенцию стиля Чарлза Булфинча: нетронутые линии кирпичного фасада, черные ставни и двери. Два громадных вяза, старых и больных, но любовно опекаемых и обихаживаемых, бросали тень на каменный тротуар и переднюю лужайку. Вязы эти были достопримечательностью Бикон-Хилл.

Квентин возвращался из «Вайтейкер и Рид». Каждая встреча с матерью выбивала его из колеи. Вот и сейчас: позвонила вдруг и потребовала, чтобы он тут же перестроил день и немедленно приезжал. Он еле волочил ноги, но не для того, чтобы оттянуть наступление неизбежного, а чтобы собраться с духом. Он постоял немного в тени, наслаждаясь тишиной Бикон-Хилл. Слышно было, как щебечут птицы. Шум делового Бостона, находившегося в одном квартале отсюда, казался очень Далеким.

Глубоко втянув воздух, он почувствовал аромат цветов и скошенной травы, а не выхлопных газов. Наконец он решительно зашагал по выложенной кирпичом дорожке к брусчатому подъезду для машин. Отношение богатенькой матушки к личной охране вызывало толки среди ее друзей, но она отказывалась перемениться. Она всегда обожала риск и приключения и ненавидела повадки параноидальных старух. Внутреннюю систему сигнализации, замок на воротах и Нгуен Кима, неусыпного телохранителя, шофера и порученца, она полагала достаточной защитой.

Обойдя вокруг обширного дома, Квентин словно ощутил на себе критический взгляд нескольких поколений Вайтейкеров. Он звал их духами. Все они были надменны, верны принципам и на редкость удачливы. Еще до революции они сделали состояние на торговле с Китаем, которую возобновили, отсидевшись в безопасности в Канаде, а недругов своих заставили замолчать, вложив деньги в обескровленную войной экономику Бостона. С началом промышленной революции они сориентировались очень быстро, основав текстильное дело, и, как и большинство торговцев и промышленников Новой Англии, им были ведомы от альфы до омеги способы осторожного обращения с капиталом, позволяющие умножить состояние без особого риска. Женившись на Абигейл Вайтейкер, Бенджамин Рид должен был применить эти принципы к ее значительным активам. Вместо этого он основал компанию «Вайтейкер и Рид».

Квентин до сих пор как наяву видел отца, коннектикутского янки, который никогда не чувствовал себя уютно на Бикон-Хилл. Квентин видел его стоящим на вершине холма с непокрытой головой, а дело было сразу после снежной бури, когда еще не унялся порывистый февральский ветер. Он смотрел, как его единственный сын съезжает по крутому склону на салазках. «Не тормози! — кричал Бенджамин Рид. — Так ты доедешь до самой реки!» Казалось, он забыл о препятствиях, подстерегавших салазки Квентина на пути к реке Чарлз: шумную улицу, изгороди, Эспланаду, Сторроу-драйв. Квентин всегда останавливался на углу Западной Кедровой улицы — как учила его мать перед выходом на прогулку — и мучился при этом мыслью, что тем самым он как бы предает отца. Вот за какого человека вышла замуж Абигейл Вайтейкер: полного идей, но не обладавшего напористостью и дальновидностью, чтобы их осуществить.

В 1966 году, через три года после смерти отца, Квентин навсегда покинул Бикон-Хилл. Сначала учился в закрытой школе-интернате, потом был Гарвард, Сайгон, затем он поселился в кондоминиуме[8] на Коммонуэлт-авеню, потом занял пост в «Вайтейкер и Рид». С тех пор за ним был закреплен огромный номер в пятизвездном отеле «Вайтейкер-Рид» на Паблик-Гарден, однако он всех удивил, предпочтя вид на Парк-сквер более заманчивым и дорогим видам Гарден и Бикон-Хилл. Он и его жена Джейн владели также домом в Марблхеде на взморье; Квентин обожал этот дом. Джейн жила там одна с тех пор, как в их браке возникли трещины, но Квентин надеялся поселиться там вместе с ней, когда трудности уладятся. Идею уехать из города он благоразумно таил от матери, ведь та ждала, что рано или поздно он возвратится на Маунт-Вернон-стрит и войдет в дом, где жили многие поколения Вайтейкеров. Кому же, как не ему, наследовать им?

— Везет же мне, — пробормотал он, предпочитая, чтобы матушка отказала злополучный дом кому-нибудь другому. Но кому? У них с Джейн детей нет. Квентин думал, что появятся в будущем, но теперь сама жизнеспособность их брака под вопросом. Есть еще Джед, но двоюродный брат не показывался в Бостоне с 1975 года, поскольку недолюбливал тетю Абигейл. И дочь Джеда, Май, не годится. Она в честолюбивых представлениях ее двоюродной бабушки не была бостонкой. Как обычно, оставался только Квентин.

Он отыскал мать в каменном садовом домике. Абигейл занималась пересадкой розовых гераний в терракотовые горшки. Квентин догадывался, что садоводство — занятие, которому Абигейл Вайтейкер-Рид вроде бы отдавалась со всей душой, но втайне ненавидела. В шестьдесят лет она выбрала себе роль знатной престарелой дамы, хранительницы традиций старого Бостона, чести, достоинства и очарования былых времен. И, надо сказать, неплохо с ней справлялась, при помощи благородной седины, сдержанного стиля в одежде и необычной красоты. С возрастом она приобрела какую-то особенную привлекательность: резкие черты лица и рост делали ее элегантной без намека на хрупкость. Она состояла в советах попечителей бесчисленных некоммерческих организаций, где щедро расточала время, энергию и жизненный опыт. Люди видели в ней истинную, урожденную даму с Бикон-Хилл.

Но была в Абигейл Рид и вторая сторона — та, что сделала ее успешной, импозантной главой «Вайтейкер и Рид» — компании, которую она вела с 1963 года, когда погиб ее муж. Именно Абигейл превратила ее из небольшой строительной фирмы, зависевшей от контрактов как американского, так и южно-вьетнамского правительства, в главного участника переменчивого, но очень прибыльного рынка недвижимости и строительства северо-востока Соединенных Штатов. Однако она казалась безразличной к собственному могуществу и триумфу в бизнесе. Оставаясь верной традициям своего окружения и эпохи, на людях она благодарила покойного мужа за концепцию, положенную в основу компании, и сына — за умелое руководство. Но в личных беседах с Квентином она не оставляла у того сомнений, кто на самом деле руководит фирмой. И в то же время Абигейл не могла скрыть разочарования тем, что тот всегда подчиняется ее воле, видя в этом не уважение к ее опыту, а признак слабости сына. И Квентин начал понимать, что потребность матери распоряжаться проистекает не из ее ума и силы, как он когда-то думал, а из эгоизма и незащищенности. Что он ни делал — все ей было не так.

— Квентин, дорогой, как я рада видеть тебя. — Абигейл стянула садовые рукавицы. — Ким только что принес лимонаду. Хочешь?

Как будто у него был выбор.

— Конечно, мама.

— Я собиралась прийти к тебе на службу, — сказала она, выводя его из садового павильона, — но потом решила, что о личном лучше поговорить в домашней обстановке.

Квентин ничего не возразил на то, что она считает свой дом и его домом. Она показала ему жестом на стул у белого металлического столика — стул, который он занимал с детства. Квентин покорно сел, молча глядя, как Абигейл наполняет два стакана только что приготовленным, чуть подслащенным лимонадом. На столе, как всегда была непременная тарелка с сахарным печеньем, запах которого смешивался с ароматами необычно большого для Бикон-Хилл сада. Из оранжереи уже были высажены тюльпаны, ирисы, глицинии, лилии и рододендроны. Чтобы высадить другие однолетние растения, надо было ждать лучшей погоды.

Абигейл вытащила из кармана защитной куртки, которую она всегда носила, занимаясь садоводством, сложенную в несколько раз газету.

— Сегодня утром я купила это по пути в аптеку и решила показать тебе, поэтому я тебя и позвала.

Она развернула газету и протянула ее Квентину. Рука ее при этом даже не дрогнула. Квентин тоже постарался скрыть волнение, когда увидел фотографии, занимавшие почти всю первую страницу популярной газеты. Он почувствовал, что бледнеет. Неприятно резануло в животе. Фотография слева была сделана в 1975 году — известный снимок американцев, спешно покидающих Южный Вьетнам. Все эти годы она не выходила у него из головы. На ней — двадцатиоднолетняя Ребекка Блэкберн с американо-азиатским младенцем на руках, поддерживающая серьезно раненого Джеда Слоана при посадке в военный вертолет всего за несколько часов до вступления коммунистических войск в Сайгон. На лице Ребекки тревожное выражение — смесь потрясения, ужаса, горя и решимости. Те же чувства испытывали многие, осознав, что надеждам, которые Южный Вьетнам связывал с американцами, пришел конец.

Фотография справа была недавней. На ней был изображен Джед Слоан, избивающий мотоциклиста, оскорбившего его четырнадцатилетнюю американо-азиатскую дочь, которая высунулась из лимузина дедушки. Взгляд Квентина задержался на Май Слоан. Он впитывал каждую деталь ее хорошенького личика необычных, особых очертаний. Он узнал в ней Там.

Там…

Прошло столько лет, а Квентин по-прежнему чувствовал, что она предала его, и не утихала грусть от того, что они потеряли друг друга. Она погибла в тот последний день в Сайгоне. А ее дочка — ребенок Джеда — осталась жива.

— Тебе больно смотреть на это, знаю, — резко проговорила Абигейл, забирая у него газету. — Как это Джед позволил, чтобы такое случилось… — Она замолчала и возмущенно втянула носом воздух. — Слов тут немного. К счастью, нас не упомянули, зато написали, что Ребекка Блэкберн возвратилась в Бостон. Боюсь, доберутся и до нас. Нам надо быть готовыми к этому, Квентин.

— Мама, не говори глупости. Я не видел Джеда вот уже сколько лет…

— Это не имеет значения. Он — твой двоюродный брат. А если пресса узнает, что Ребекку уволили из «Вайтейкер и Рид», вокруг нашего имени поднимется отвратительная шумиха.

Квентин не сомневался, что мать не даст ему забыть, что именно он неосмотрительно проглядел заключение контракта с представительницей семьи Блэкбернов. Такой оплошности сама Абигейл никогда не допустила бы. Он несмело сказал:

— Ты знаешь, что я позаботился об этой трудности самым благоразумным образом.

Абигейл поморщилась:

— Надо было сделать так, чтобы никаких трудностей вообще не возникло.

— Мама, — мягко сказал он, зная, что попытки защитить себя ни к чему хорошему не приведут, — я уверен, что сумею разобраться с прессой, если кто-то захочет заняться этой историей, но, честно говоря, не думаю, что такие найдутся. Какой смысл? Тема Блэкбернов-Вайтейкеров исчерпана дважды: в 1963 и 1975 годах.

Абигейл сердито фыркнула:

— Брось этот покровительственный тон, Квентин. Твоему кузену надо было хорошенько подумать, прежде чем бросаться с кулаками на этого парня. О нас с тобой подумать.

— Мне кажется, он все эти годы и не вспоминал о нас.

— В этом ты, конечно, прав, — с горечью сказала Абигейл. — Тем не менее, обещаешь быть осторожным?

— Разумеется.

— И держись подальше от Ребекки Блэкберн. В ней причина всех бед.

— Мама, но она во всей этой истории такая же жертва, как ты или я…

— Блэкберны жертва? — Абигейл с нервным смехом откинулась на спинку стула. — Так кто из нас говорит глупости?

Пожалев о своем необдуманном замечании, Квентин погрузился в молчание. Когда он покончил с обязательным стаканом лимонада и сахарными печеньями, мать позволила ему уйти, еще раз взяв с него обещание, что он сделает все возможное, чтобы оградить ее, себя и компанию «Вайтейкер и Рид» от газетчиков. Он вышел на Бикон-стрит, прошел парком Коммон и увидел у станции метро киоск, на стенде которого было немало экземпляров «Успеха». Он купил один.

Походка его замедлилась, он почувствовал слабость, почти болезненное недомогание, когда вновь посмотрел на фотографию четырнадцатилетней Май Слоан. Он ни разу ее не видел. Если бы обстоятельства сложились иначе, он мог бы видеться с дочерью кузена, единственным ребенком Там. Но разве можно нарушить молчаливый уговор с матерью, Джедом и с самим собой? Незаконнорожденная дочь Джеда, девочка-полувьетнамка, не выходила у него из головы. Ничего не прощающая Абигейл Вайтейкер-Рид считала ее чем-то вроде помехи, но никак не членом семейства, И Квентин не мог найти в себе достаточно смелости, чтобы спорить с мнением матери.

Что до Джеда, так тот, кажется, был доволен добровольным отдалением от Бостона, от Вайтейкеров, от мира, который он знал с раннего детства. Иногда Квентин даже завидовал свободе кузена.

Он вновь посмотрел на фотографию, на прекрасные миндалевидные глаза Май и разъяренное лицо ее отца, и печально признался себе, что сам он никогда не подставил бы свою репутацию под удар и не полез бы в драку. Интересно, жалеет ли сейчас Джед, что угодил на первую полосу бульварной газеты? Очевидно, нет. Джед часто действовал под влиянием порыва, но умел мириться с последствиями своих поступков. Квентин всегда восхищался не только мужеством кузена, но и его способностью не оглядываться назад.

Он кинул газету в урну и зашагал к Тремонт-стрит, подставляя лицо ветру, чтобы осушить слезы. «О, Там», — произнес он сдавленным голосом и остановил такси. Ему вдруг захотелось опять на работу — окунуться в настоящее. Мама права: думать о прошлом, перекраивать его — одному, с друзьями, на страницах сплетничающих газетенок — значит мучиться и страдать еще сильнее.

«Лучше всего просто забыть», — сказал он себе. Но Квентин уже знал, что никогда не забудет.

Абигейл сорвала пожелтевший лист герани и смяла его в руке, удивляясь тому, насколько монотонной и скучной стала ее жизнь. Наверное, это расплата за волнующие приключения, которыми порадовал ее затянувшийся средний возраст. Она всегда считала, что умрет раньше, чем наступит время заниматься выращиванием герани. А ведь ей только шестьдесят. До чего безжалостна жизнь.

Выкинув скомканный листок, она разгладила на рабочем столике первую полосу газеты и принялась рассматривать фотографию Май Слоан, Симпатичная девочка — талантливая, умная, веселая. Так было сказано в коротком сопроводительном тексте. Посещает курсы лепки и гимнастическую секцию; в школе, где она учится, у нее много друзей. Марта раньше пыталась вызвать в младшей сестре интерес к ребенку; когда Май была совсем крошка, показывала ей забавные рисунки, рассказывала разные истории, но Абигейл дала ей понять, что позор, который сын Марты навлек на их семейство, не забыт ею. Пришлось быть беспощадной. Подобно большинству людей, столкнувшихся с непримиримостью Абигейл, Марта предпочла отступить. Абигейл помнила последние слова, сказанные сестрой: «Как ты можешь упрекать невинное дитя?»

«Я не упрекаю, — ответила тогда Абигейл. — Во всем виноват ее отец, и если он решил растить ребенка — пусть сам расхлебывает последствия».

Теперь она и Марта обменивались вежливыми письмами между Бостоном и Новой Шотландией. В них не упоминалось ни о Джеде, ни о его дочери, не было ни рисунков, ни бабушкиного хвастовства. Май словно и не существовало на свете, и это очень устраивало Абигейл. Она скучала по старшей сестре, и не боялась признать это. Но их отчуждение было ценой, которую Абигейл добровольно заплатила, чтобы сохранить честь и уважение, каким они с Квентином пользовались в Бостоне. И мир в семье.

И все-таки дочка Джеда не выглядела, словно чей-то стыд. Должно быть, ее племянник неплохой отец, подумала Абигейл и удивилась облегчению, которое почувствовала при этой мысли. Может быть, все и к лучшему. Квентин, вроде бы, не слишком обеспокоился бесцеремонностью прессы. С 1975 года он мало в чем изменился.

Но бедная Там, подумала Абигейл. Стало бы лучше ее дочери, если бы Там осталась жива? Стало бы лучше хоть кому-нибудь?

Абигейл хмыкнула. К чему эти бесполезные размышления? Что прошло, того не вернуть.

Она вновь аккуратно сложила газету, спрятала в карман куртки, сделала над собой усилие, надела рукавицы и возвратилась к постылым гераням. Как бы хотелось и ей иметь внуков. Если бы Квентин положил конец дурацкой размолвке с женой и зажил семьей как следует — тогда, может быть, и она не чувствовала бы себя такой беспокойной и неуверенной в будущем. Может быть, ей надо пригласить Джейн на чашку чая и использовать все свое влияние для того, чтобы примирить сына с женой?

Абигейл улыбнулась, представив, как было бы замечательно иметь внуков. Она играла бы с ними на лужайке перед домом на Маунт-Вернон-стрит, как когда-то с сыном и племянником. Она взяла бы их в свой сельский дом на Ривьере, показала бы им, как растут оливы и лимонные деревья, научила бы их собирать полевые цветы. Да, жизнь вновь стала бы прелестной — такой, какой она была тридцать лет назад.

Абигейл решила, что она вела себя глупо. Не о чем беспокоиться. С 1975 года все спокойно. Жан-Поль Жерар больше не причинит горе ни ей, ни тем, кого она любит. Он умер.

Она сама, сама убила его — четырнадцать лет назад в том аду, каким стал тогда город Сайгон.

Глава 5

Жан-Поль Жерар без труда нашел маленький оштукатуренный дом с элементами из красного дерева, что стоял на Рашн-Хилл. Остановившись напротив, на круто взбегающей вверх улице, Жан-Поль любовался безупречно синим небом Сан-Франциско. Прекрасный город. Он прилетел сюда вчера, сразу после того, как прочитал брошенный кем-то за ненадобностью на автобусной остановке номер «Успеха». Прежде чем явиться к месту обитания Джеда Слоана, он разузнал, как у того дела. Ночь Жан-Поль провел на скамейке в парке «Золотые Ворота», на завтрак съел какую-то холодную мерзость, которая до сих пор неприятно бурчала в животе. Жан-Поль поджидал Май Слоан.

По его прикидкам, она должна возвратиться из школы через несколько минут.

Из-за угла появилась стройная девочка и начала вприпрыжку спускаться по улице, размахивая ранцем. Она кипела энергией, а волосы ее блестели на солнце. У Жана-Поля пересохло во рту. Как она похожа на Там.

Увидев незнакомца, девочка замедлила шаг. Он знал, что она сомневается, стоит ли подходить к дому. Уже много лет он производил такое впечатление, но никак не мог к этому привыкнуть. Даже в самых трущобных районах Гонолулу он вызывал у прохожих нервные взгляды. Ему было пятьдесят четыре, а на вид можно было дать все восемьдесят — если судить по совершенно седым волосам и задубевшей от ветра коже, изборожденной глубокими морщинами, следами болезней, паразитов, плохого питания, бессонных ночей, алкоголя и — что хуже всего — следами, оставленными людьми. Правую половину его лица обезобразил шрам, начинающийся у глаза, пересекающий щеку и уходящий под подбородок к шее. С первого взгляда можно было судить, что человек этот сам не знает, для чего живет.

— Май? — позвал он надтреснутым голосом, стараясь произвести не очень угрожающее впечатление. Он не посмел приблизиться к ней и быстро проговорил: — Я был знаком с твоим отцом во Вьетнаме.

Темные глаза девочки заинтересованно загорелись:

— Правда?

— Да. И с твоей матерью тоже.

Услышав это, она подошла ближе, волоча за собой ранец.

— Я не встречалась ни с кем, кто знал бы мою маму. Как вас зовут?

— Джед дома?

— Да, он у себя в студии. Идемте, я провожу.

Взволнованная Май толкнула калитку и повела его по каменистой дорожке, почти затерянной в буйной растительности, на крохотный задний двор, где стоял маленький сарай, превращенный в студию. Постройка, напоминавшая ящик с большими окнами, утопала в пестрых петуниях.

— Папа! — крикнула Май. — У нас гости!

Жан-Поль услышал шум за дверью дома у себя за спиной и обернулся, сразу заметив Джеда, сжимавшего в правой руке армейский кольт сорок пятого калибра.

Май побледнела и отпрянула на шаг:

— Папа…

— В дом, — приказал Джед, освободив проход. — Сейчас же.

Ее не пришлось просить дважды.

— Сколько лет прошло, — мирно сказал Жан-Поль.

— Убирайся.

— У меня и в мыслях нет причинить вред тебе или твоей дочери.

— Ступай в ту нору, откуда ты выполз, и не приближайся впредь к моей дочери. Ты понял?

Жан-Поль кивнул:

— Как тебе будет угодно.

Он повернул прочь, прошел по дорожке в калитку, стараясь ничем не выдать своего ликования. Джед по-прежнему ненавидит и боится его. Да! А это означает, что его, Жана-Поля, секрет пока не раскрыт.

У него есть козырь.

Ты спятил, если вновь хочешь идти против этих людей. Но что ему терять? Жизнь покатилась под откос много, много лет назад.

Он может получить Камни Юпитера. Еще есть шанс.

Для тебя, мама…

И он может осуществить месть. За мать, за себя. Может быть, наконец тогда он обретет покой в душе. Сколько лет он надеялся, ждал. Теперь надо попытаться…

Захлопнув калитку, он заплакал, да так, что не мог остановиться. Слезы текли по изрытому рубцами и морщинами лицу, застилали глаза, и чем сильней он утирал их, тем больше их становилось. Наконец он побрел по тротуару, дав им волю.

Да, покой еще возможен. И справедливость. Он должен попытаться.

Глава 6

Томас Блэкберн принципиально не читал бульварную прессу, и Ребекка, предвидя позицию деда, прежде чем отправиться на Бикон-Хилл купила два экземпляра «Успеха» в супермаркете «Фэньюэл Холл». По привычке она не пользовалась сабвеем, а также такси, предпочитая проделать путь пешком, причем большую его часть — по обновленной набережной. Она любила задержаться у морского аквариума и понаблюдать за котиками или просто полюбоваться видом бостонской береговой линии. Когда она жила здесь в последний раз, а это было в середине семидесятых, возрождение центральной части города только начиналось.

По пути к дому деда Ребекка удержалась от того, чтобы хорошенько разглядеть первую полосу таблоида. Она и так никогда не забывала известное фото 1975 года, на котором были изображены она, Джед и Май, покидавшие Сайгон. У Ребекки не было этой фотографии. Зачем она ей? Даже по прошествии четырнадцати лет она как наяву слышит плач новорожденной Май Слоан и чувствует, как ребенок ворочается у нее на руках, ищет полную молока грудь, которую Ребекка не могла ей предложить. Она чувствует, как на ее плечо тяжело опирается Джед, бледный от потери крови. На его лице гримаса боли. Она ясно помнит собственное отчаяние, помнит каждое мгновение их мучительного пути домой.

Военный вертолет доставил их на корабль морского флота США, дрейфовавший в Южно-Китайском море. Невольно они стали участниками операции «Выбор-IV» — крупнейшей эвакуации на вертолетах. Вместе с другими американцами, покидавшими Сайгон, их переправили в Манилу. Там из плеча Джеда извлекли две пули. Ребекка была с ним, пока за Джедом не приехали родители. Потом она продолжала путь одна: сперва самолетом до Гавайских островов, оттуда в Бостон за вещами и наконец домой — во Флориду. С тех пор она не видела ни Май, ни Джеда.

И всё-таки Ребекка посмотрела на фотографию в газете. Не на ту, 1975 года, а на недельной давности, на мужчину и девочку, которым она помогла выбраться из Сайгона.

«Боже милостивый, — подумала она, глядя на его упрямое лицо, — неужели он никогда не станет прежним?»

Ей так хотелось этого. Лучше бы судьба не напоминала ей о мужчине, которого она когда-то любила.

Проклятый ублюдок.

Май — необычная девочка, даже по фотографии это видно. У Джеда Слоана не может быть обычной дочери. Ни Май, ни ее отец даже спасибо не сказали Ребекке за то, что она с риском для жизни вытащила их из Сайгона, но, глядя на них теперь, Ребекка вдруг обрадовалась, что так случилось. Благодарность связывала бы их. И для нее, и для Джеда, и для Май лучше, что связи между ними порваны, что их отдаление несомненно, хоть и не безболезненно.

Ребекка повернула влево, на Пинкни, и прошла мимо дома, где когда-то жила Луиза Мэй Олкот, к пересечению с Западной Кедровой улицей, на которую было бы удобнее выйти по Маунт-Вернон, но тогда бы ей пришлось пройти мимо дома Вайтейкеров, а этого Ребекка не хотела. Еще столкнешься с Абигейл Вайтейкер-Рид. Хватит уже. Ребекка была убеждена, что не без влияния Абигейл исторический дом Элизы Блэкберн исключили из пешеходной экскурсии, в которую он входил вплоть до нынешней весны. Наверняка Абигейл не знала, что теперешний владелец дома напрасно добивался этого несколько лет. Томас Блэкберн не делал секрета из того, что группы туристов, постоянно останавливавшиеся напротив его окон, порядком ему поднадоели вместе с их гидами, рассказывавшими об истории и архитектуре дома, а заодно и анекдоты из жизни семейства Блэкбернов. Лекция, как правило, завершалась словами, произносимыми печальным голосом: «В настоящее время стесненные обстоятельства мистера Томаса Блэкберна…» — привели к облупившейся краске на ставнях и наличниках, ободранной двери, потускневшим медным деталям и потрескавшимся витражным стеклам.

Многие годы близкие и дальние соседи, разнообразные научно-исторические комиссии и даже политики присылали ему письма с требованием отремонтировать жилище. И все-таки Томас заставил их замолчать, пригрозив выкрасить дом киноварью. Когда же экскурсовод оказывался особенно наглым, — а такое было не редкостью, — то он, или она, рассказывал группе кровавые подробности скандала 1963 года, приведшего к закату карьеры Томаса Блэкберна. Движимый горячим желанием «раздобыть факты», Томас опрометчиво направил своего сына Стивена, соседа по Бикон-Хилл и друга Бенджамина Рида в дельту Меконга, где они попали в засаду вьет-конговцев. Томас взял на себя всю ответственность за инцидент, но это не спасло его только что созданную компанию от краха и не остановило тогдашнего президента Джона Ф. Кеннеди, который отверг кандидатуру Томаса Блэкберна на должность посла США в Сайгоне. Вместо Томаса в Сайгон отправился другой бостонский аристократ, Генри Кэбот Лодж, а Томас ушел из политической жизни в небытие.

Все это выслушивалось туристами с жадным вниманием. Как-то раз Томас застукал за таким занятием одну экскурсоводку и набросился на нее, но не за то, что она коснулась щекотливой темы, а за то, что переврала некоторые факты. «Надобно отличать, — сказал он потом Ребекке, — исторические события и их анализ».

Ничто не раздражало Томаса Блэкберна более чем поверхностное мышление.

Использовав ключ, который он как-то дал ей без большой охоты, Ребекка вошла в знаменитый дом через главную дверь. Обшарпанный снаружи, внутри дом был в приличном состоянии, хоть и не конфетка. Но деду мало дела до внешнего благолепия. Она сразу прошла в сад, один из «потайных садиков» Бикон-Хилл, и застала деда суетящимся над лотком с примятой рассадой, что стоял на колченогом почерневшем: железном столе. Томас пытался свалить вину за плачевное состояние проростков на ее кота.

— Знаю точно: это он потоптал их, — сказал он Ребекке.

— Ты не прав. Пуховик даже не выходил из дому.

Томас хмыкнул. Он не любил не только ее кота, его воротило от одного упоминания имени, какое для кота выбрала Ребекка. Что общего между серым котищем и пусть даже серым пуховиком?

— Ростки погибли? — спросила Ребекка.

— Спасибо твоему зверюге, нет. Просто они в легком шоке после встречи с ним.

— Больше похоже, что после чрезмерной поливки.

Томас ничего на это не возразил, поскольку не хотел ввязываться в спор и проиграть внучке, которая лучше разбиралась в садоводстве. Сам он был бесстрашным любителем, не одаренным ни талантом, ни везением. И маленький, окруженный стенами сад не помогал ему в этом. Сад был чем-то вроде кирпичного дворика с заботливо ухоженными клумбами, на которых поколения Блэкбернов выращивали кусты, однолетние и многолетние растения. Плакучая береза и красный клен украшали дворик и давали тень, но и без того трудный путь солнечных лучей стал еще труднее.

— Ты не хочешь узнать, почему я так рано вернулась? — спросила Ребекка.

— Думаю, со скуки. Опять ногти накрасила.

Да, раньше чем выйти из студии, надо было смыть «Палому Пикассо». Она швырнула на стол газету.

Томас взглянул на фотографии и состроил гримасу, оторвавшись от рассады.

— Прости, Ребекка, — сказал он своей единственной внучке.

Она удивилась.

— Разве ты виноват?

— Никто из вас не оказался бы в Сайгоне, если бы не я.

Кого он имел в виду: ее и Джеда, или еще и Там, Куанг Тая, ее отца и Бенджамина Рида? Ребекка не стала уточнять. За годы она привыкла не расспрашивать об этом деда. Нет, она не боялась всколыхнуть эту тему, просто знала, что расспросы бесполезны.

— Давай выпьем кофе и поговорим, — предложил дед.

Поговорим? Интересно, какой будет разговор — в его понимании, или в ее? Ребекка вслух не произнесла ни слова. Томас согрел в кофейнике остатки утреннего кофе, наполнил чашки прогорклым варевом, добавил молока и протянул одну Ребекке, а сам устроился в соломенном кресле, которое стояло в саду с незапамятных времен. Ребекка устроилась напротив и отхлебнула кофе. Хуже отравы. Но она не жаловалась, наблюдая за дедом в то время, как и тот изучал ее взглядом. Она знала, что ему видится: талантливая, богатая женщина почти тридцати четырех лет, не устроившая личной жизни, не нашедшая любви. А мог ли он догадываться, что видела она? Семидесятидевятилетнего мужчину, высокого, худощавого, с седой головой, не такого стройного, как прежде, и не такого гордого и самоуверенного. И все же он излучал силу, которая приходит вместе с опытом и страшным осознанием собственных ошибок. Непоправимых ошибок. Из-за своей самонадеянности он лишился единственного сына, оставил шестерых ребят без отца, а сноху — вдовой в двадцать восемь лет. Трудно человеку жить с таким грузом. Томас живет с ним четверть века и еще год.

Ветер развевал его мягкие седые волосы. Он спросил:

— Почему ты пришла ко мне?

— Не знаю.

— Не притворяйся, знаешь.

Она отвернулась и медленно заговорила:

— Когда Софи рассказала мне о фотографиях, первой реакцией были гнев и растерянность. Прошлое опять преследует меня. Мне даже не захотелось взглянуть на эту газету. Но потом… — Она вздохнула и повернулась к деду. — Я подумала, что, может быть, нам представилась возможность поговорить. Ведь мы никогда не говорили об этом. Ни о том, что случилось в Сайгоне в 1975, ни о событиях в дельте Меконга в 1963.

— Ребекка…

— Дед, ты мне когда-нибудь лгал?

Он ответил без колебаний:

— Нет. Разве что про кота…

— Ах, оставь кота. О Вьетнаме.

— Нет, Ребекка, я никогда тебе не лгал.

Она наклонилась к нему ближе.

— Но ты не сказал мне всего, так ведь?

— Мои ошибки и мои победы — это моя жизнь, не твоя. Если ты спрашиваешь, жалею ли я, то я отвечу: да, о многом жалею. И не только о твоем отце или Бенджамине. Я побывал на вьетнамском мемориале и, глядя на пятьдесят восемь тысяч имен, думал о мужчинах, женщинах и детях, которых я знал в Индокитае и которые погибли. И я спросил себя: что я мог сделать, чтобы предотвратить то, что случилось потом? Был слишком самонадеянным. Возможно. А возможно и нет. Все дело в том, что мы этого никогда не узнаем. Все, чему я научился за семьдесят девять лет жизни на этой планете, занимаясь историей, так это то, что нам не дано изменить прошлое.

Ребекке нелегко было слушать его.

— А будущее?

— У меня нет магического кристалла, — сжав губы, процедил Томас. — Хотелось бы его иметь. Но приходится делать как лучше сейчас.

— И как было бы лучше?

— Что бы я ни сказал, ничего не изменишь.

— Дед, — Ребекка с трудом скрывала свое нетерпение, — я не могу понять, как лучше, если не знаю всех фактов. То, что эта фотография могла появиться на первой полосе таблоида, говорит о том, что 1963 и 1975 годы не ушли в прошлое. Они до сих пор преследуют нас. Меня… И я имею право знать всю правду.

— Изучай историю, — посоветовал Томас Блэкберн. — Так ты поймешь, что никто не знает «всей» правды.

Ребекка сцепила зубы, но все равно боялась, что дед догадается, как она сердита и измучена.

— Что ты мне посоветуешь: сделать вид, будто это не моя фотография разошлась в миллионах экземпляров?

— Нет, Ребекка, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Никогда не делай вид, будто ничего не случилось.

Не сказав больше ни слова, он повернулся к ней спиной, вновь занявшись примятой рассадой. Ребекка молча проклинала его — и себя за то, что решила просить у него совета и что понадеялась разузнать у него подробности той далекой истории. Ничего не изменилось за эти годы. Глупо было рассчитывать на откровенность, хоть теперь ей не восемь, как в год гибели отца, и не двадцать, когда она потеряла любимого. В ее версии событий в Индокитае так много провалов. Что это за скандал, из-за которого карьера деда пошла крахом и переменилась вся ее жизнь?

Но она должна знать. За долгие годы она убедилась, что Томас Блэкберн, решившись рассказать правду, выдает ее малыми порциями.

Глава 7

Май Слоан сидела рядом с отцом, скрестив руки, пока они ехали по мосту «Золотые Ворота» и дальше — к холмам округа Марин, где жил дед. С тех пор, как они отъехали от дома, Май не сказала ни слова. Она отказалась собирать вещи, поэтому Джеду пришлось самому торопливо побросать ее пожитки в большую холщовую сумку. И не его вина, если он взял что-то не то. Она кричала, что он поступает несправедливо, но Джед возразил на это: жизнь не всегда справедлива, и пора это знать. Обычно он без труда мог объяснить то или иное свое решение, но не на этот раз. Он просто велел ей собираться, потому что придется провести несколько дней в доме деда. Май назвала его диктатором, но и это не смягчило непреклонный взгляд Джеда.

Она продолжала дуться и когда они миновали охрану уединенного дома Уэсли Слоана, что стоял на Тибероне, господствуя над сан-францисской гаванью. В другой раз Май запрыгала бы от радости, если бы ей представился случай провести несколько дней в доме деда. Ведь у того есть все, что ни пожелаешь. Но отец забрал ее из школы и отказался объяснить, что происходит. Не стал говорить о том белоголовом человеке с лицом, обезображенным шрамом, которого он прогнал, наведя на него пистолет. Май и не знала, что у отца есть оружие. Может, этот незнакомец промышляет похищением детей? Может, он связан с теми бандитами-рокерами? Джед ничего не объяснил. Он только велел ей никуда не отлучаться из усадьбы деда, даже в школу ходить запретил.

— Перестань капризничать, Май, — без всякого сочувствия сказал он, когда они подъезжали к дому Уэсли Слоана. — Есть вещи, которые надо принять как необходимость.

— Мне и так приходится принимать больше, чем другим!

— Противная. Не знаешь своего счастья.

— Знаю, — огрызнулась девочка. — Знаю, что могла бы просить подаяние на улицах Хо Ши Мина, как сотни детей-полукровок, брошенных во Вьетнаме. По сравнению с ними мне нечего жаловаться. Я должна улыбаться и проглатывать все, чем меня ни угостят, особенно ты, мой отец, ведь у многих из нас нет отцов.

Джед вздохнул:

— Ты имеешь право жаловаться на все, что угодно. Страдаешь — страдай, но не жди, что я буду поощрять тебя, если ты вздумаешь считать себя мученицей. И хватит постоянно соизмерять свою жизнь с жизнью тех детей американцев и вьетнамок, которые не смогли покинуть Сайгон. Ты можешь сочувствовать их судьбе, но ты ведь не виновата в том, что они — там, а ты — здесь.

Май отвернулась к окну, не желая смотреть на отца. Она читала книги и видела фильмы о вьетнамской войне, о своей родине, даже пыталась научиться разговаривать на языке своей матери. Отец сказал ей, что в четырнадцать лет растерянность и смятение — вполне нормальное явление. Главное — оставаться собой. А кто она? Иногда ей казалось, что она этого не знает. Иногда она ненавидела себя за то, что испытывает недовольство, тогда как многие ее соплеменники сталкиваются с несправедливостью, жестокостью и нищетой. Они не знают, что такое удобная постель, безопасность, уверенность в завтрашнем дне — а она все это принимает как должное. Иногда она ненавидела себя за то, что недостаточно ценит это. Ей так повезло. Чего же ей еще надо?

— Ты даже не скажешь мне, куда уезжаешь? — спросила Май.

Джед молчал, не зная, что сказать дочери. Он промолчал и когда вышел «Успех» и она увидела на фотографии Ребекку, его и себя грудным ребенком. Потом появился этот человек, который стрелял в него в Сайгоне, и это все изменило. Сначала Джед не узнал его изрубцованного лица, но белые волосы и мертвенный взгляд карих глаз поразили, словно удар, и он все вспомнил. Крики, боль, ужас той удушливой, страшной ночи. Этот человек думал, что убил его тогда, четырнадцать лет назад, в Сайгоне, когда Джед потерял Там… и Ребекку.

Но он не позволит отнять у себя Май.

Все-таки он сказал ей:

— Я еду в Бостон.

Май так и подпрыгнула на сиденье:

— В Бостон! Но папа…

— Больше ни слова, Май! Ты не можешь поехать со мной. Радуйся, что я хоть это тебе сказал.

Он заметил, что она с трудом сдерживается, чтобы не закатить истерику. Это могло бы случиться год назад, но сейчас она почти взрослая. Она закусила губу и опять отвернулась к окну. В Бостон она мечтала попасть уже несколько лет. Это город, где жили поколения Блэкбернов. Там вырос ее отец. И туда он привез ее из Вьетнама, правда, очень ненадолго. Джед пытался понять. Ей уже четырнадцать, и она думает, что частичка ее осталась в Бостоне, где вырос ее отец, и в Сайгоне, где жила ее мать и где родилась сама Май. Но в эти места она не может отправиться в одиночку. А Джед отказывается взять ее с собой.

— Собираешься встретиться с Ребеккой Блэкберн? — спросила Май.

Нет, если удастся. Хотя чего там — это проще простого. Как он хохотал, когда увидел телепередачу, посвященную наимоднейшей игре «Заумник»! Он понял тогда, что Ребекка Блэкберн купается в деньгах. Ей это на пользу — у нее всегда были замашки сноба. И все-таки он ненавидел себя за те страдания, что причинил ей, а встретиться вновь — значит разбередить старую рану.

Поэтому он ответил дочери:

— Едва ли.

Раньше он не рассказывал Май ни о той роли, что сыграла Ребекка в их выезде из Сайгона, ни об известной фотографии, на которой они были запечатлены втроем. Увидев снимок в «Успехе», Май накинулась на него, и он не обиделся на ее гнев. Был сам не свой. Объяснил, что когда-то дружил с Ребеккой.

— Так с кем же ты едешь встречаться? — без обиняков спросила Май.

— Давай поговорим в другой раз, ладно? Я обещаю. Но не сейчас.

— Просто мне…

— Знаю.

Он припарковался у главного входа в дом отца и обнял дочь. Никогда бы не отпустил ее от себя, но это невозможно.

— Ты для меня — всё, — сказал он. — Поверь, я не хотел тебя обидеть.

— Я верю тебе, папа, ты же знаешь.

— Вот и хорошо. Поживи здесь, пусть дедушка побалует тебя несколько дней. Я позвоню. И вернусь как можно скорей.

Она попыталась улыбнуться:

— О'кей.

— А теперь мне пора.

— Ты не войдешь в дом?

Он покачал головой. Если Май не удалось вытянуть из него объяснений, то Уэсли Слоан может оказаться удачливей. Дочь, кажется, поняла причину отказа, обняла его и заставила подтвердить обещание позвонить из Бостона, затем подхватила сумку и выскочила из машины. Он подождал, пока она подойдет к двери, помахал ей рукой на прощание, она помахала в ответ и наконец скрылась в доме.

Он ехал обратно по спокойным холмам Тиберона к мосту «Золотые Ворота» и дальше — к Рашн-Хилл, где без Май дом их показался ему одиноким и молчаливым. С иронической деловитостью он прочистил и зарядил пистолет, моля Бога, чтобы оружие не пришлось использовать по назначению. Потом он посидел в гостиной, перед окном с фантастическим видом на сан-францисскую гавань, наблюдая за тем, как опускается туман. Ему едва ли не хотелось, чтобы этот белоголовый человек вернулся. Если бы тогда Май не было рядом… Джед не знал, что бы он сделал. Но прошло четырнадцать лет. 1975 год не должен стать и ее болью.

— К черту, — пробормотал он, — я этого не допущу.

Ближайший рейс на Бостон — в 8.37 утра.

Это его рейс.

Глава 8

После разговора с дедом Ребекка решила не возвращаться к себе в мастерскую и ушла в свою комнату на третьем этаже, откуда открывался вид на обсаженную деревьями Западную Кедровую улицу. Вот уж не думала, не гадала, что наступит день, когда она будет снимать комнату в доме Томаса Блэкберна. Он начал пускать жильцов несколько лет назад, в основном студентов. В обмен на скромную плату он предоставлял им меблированную комнату, общую ванну, гостиную и возможность готовить на кухне, с удовольствием принимая приглашения к обеду, когда те стряпали что-нибудь вкусное, и обсуждая с ними вопросы политики, если у тех была охота. Сейчас его постояльцы — это экономист из Нигерии, пишущий докторскую диссертацию, студентка медицинского колледжа из Греции и двое китайцев-физиков. И еще Ребекка, которая могла бы позволить себе полностью обновить дом на Бикон-Хилл: заменить древнюю сантехнику, протертую до дыр мягкую мебель и ветхие портьеры, — чтобы все они жили в пристойных условиях. Однако у деда и его жильцов была своя гордость, да и Ребекка не видела необходимости тратить деньги на аренду хорошей квартиры в городе, в котором было самое дорогое жилье. Лучше пожить в семейной обстановке, пока не выяснится, таков ли Бостон, каким она его себе представляла.

Серебристый свет позднего дня лился в узорчатое окно. Ребекка придвинула к окну антикварное виндзорское кресло — высокое, резное, но весьма жесткое и требующее ремонта — и стала смотреть на улицу. Дед разместил Ребекку в ее спальне, где стояла широкая кровать, на которой она спала еще девочкой, туалетный столик с мраморной массивной столешницей и изгрызенной щенком ножкой, с вытертым персидским ковром на полу, вывезенным Элизой Блэкберн из Кантона в 1798 году. Томас Блэкберн не убирал ценный ковер из верхней спальни, где всегда было его место. Элиза, говорил он, отличалась практичностью и приобретала предметы обстановки, чтобы ими пользовались, а не любовались. Ребекка припомнила деду эти слова, когда разлила как-то на персидский ковер темперу. До сих пор были заметны выцветшие красные и желтые пятна. Ее собственная мебель находилась частью в хранении, частью — на старом маяке на маленьком острове недалеко от побережья штата Мэн. Купив сначала маяк, Ребекка дождалась случая, когда весь необитаемый островок был выставлен на продажу, и приобрела его. Ей нравилось владеть землей. Знаешь, что есть на свете место, где можно построить себе шалаш.

У Ребекки было как-то муторно на душе. Глядя на тихую улочку, она вспоминала детство. Вот всезнающий Джед Слоан, двенадцатилетний мальчишка, кричит, чтобы она выходила из дому, а она, тогда девочка семи лет, высунулась вот из этого окна и выстрелила в него из водяного пистолета. «Упадешь, глупая», — крикнул он, но она засмеялась и выстрелила в него еще раз. Потом из-за угла показалась тетя Абигейл и тут же потребовала, чтобы они прекратили безобразничать: разве можно шуметь на улице, как будто они невоспитанные шалопаи. После Ребекка спросила отца, что такое шалопай? Он улыбнулся и ответил: «Вот ты шалопай и есть».

Внизу зазвенел телефон. Ребекка не двинулась с места. У деда по-прежнему только два аппарата: в его спальне и в кухне. На Рождество она подарила ему кнопочный телефон, но с тех пор не видела это чудо техники в доме деда. Видимо, он продал его.

В дверь тихо постучали.

— Ребекка?

Это была Афина, студентка-медичка из Греции. Только что она обсуждала со своим квартирным хозяином отвратительные подробности занятий в анатомическом театре. Разговор происходил за обеденным столом.

— Ребекка, за вами телефон.

Ребекка поблагодарила Афину и спустилась на кухню, где увидела раскрытые учебники с фотографиями расчлененных трупов и почувствовала запах спанакопитты[9]. Афина готовила ее в духовке устаревшей модели и не жаловалась на неудобство. В тесной кухне стояли старомодная фаянсовая мойка и холодильник-ветеран. Почти все место у окна занимал круглый дубовый стол. Отец Ребекки в детстве вырезал на нем свое имя. Буковки получились кривоватые — неумелые, как у дошкольника. Ребекка помнила, что дед перед похоронами единственного сына сидел перед этой надписью и проводил кончиками пальцев по корявым буквам, старательно вырезанным в детстве Стивеном Блэкберном.

Ребекка взяла трубку.

— Дочка, почему ты не предупредила? — без вступления и сильно волнуясь проговорила Дженни Блэкберн. — Сегодня я пошла в магазин и увидела твою фотографию в газете. Господи! Как ты?

— Замечательно, мама, — сказала Ребекка и подумала о том, как хорошо сейчас, в конце мая, в Центральной Флориде: благоухание трав и цветов. Правда, теперь там уже знойно, но мама никогда не станет жаловаться на жару. Этой красивой голубоглазой женщине с серебряными нитями в смоляных волосах, несколько лет назад разменявшей шестой десяток, по-прежнему нравится жаркий климат. Устроившись в кресле, Ребекка сказала:

— А как я могла предупредить? Я не знала, что в «Успехе» появится мое фото. У тебя уже были репортеры?

— Заходили двое. Наши, местные. Молодые и неопытные. Я пригласила их в дом и завела канитель о своей жизни за последние двадцать шесть лет: растила, мол, детей и лимоны. Мне показалось, что будет проще утомить их, чем послать к черту. — Она помолчала и добавила: — Ребекка, возвращайся домой.

Ребекка чуть было не согласилась, но потом передумала. Может быть, ее дом действительно во Флориде, а не в Бостоне. Дженнифер О'Кифи-Блэкберн не делала секрета из того, что не одобряет занятия и образ жизни своего старшего ребенка, однако она не навязывала дочери свое мнение. «Ты взрослая, — обычно говорила она, — и способна сама принимать решения».

Ян О'Кифи — отец Дженнифер, а для Ребекки «папа» О'Кифи — не считал нужным проявлять подобную тактичность. Хватит уже, что он промолчал тридцать шесть лет назад, когда его дочь отправилась учиться в колледж Радклифф и выскочила замуж за бостонского янки. Подобно большинству южан, он испытывал глубокое уважение к традициям и не признавал новомодных веяний. Ему казалось, что Ребекка живет не так, как полагается добропорядочной девушке. В феврале, когда она гостила у матери, он показал ей свою записную книжку. На букве «Б» из-за ее постоянных переездов творилось нечто страшное. Все ее адреса были аккуратно переписаны — от первого, в общежитии Бостонского университета, до последнего, на Западной Кедровой улице. Записи были сделаны чернилами — еще одно свидетельство упрямой приверженности «папы» О'Кифи своим представлениям о том, что правильно. Места на букву «Б» не хватило, и два последних адреса переползли на следующую страницу. У Ребекки было пятеро младших братьев. Они давно бросили пустое занятие — следить за ее перемещением в пространстве. Когда нужно было с ней связаться, они просто звонили «папе».

— Я настаиваю, — продолжала мать, и Ребекка услышала, как в ее голосе нарастает напряженность. — Ты знаешь: я не люблю вмешиваться в жизнь детей, но согласись, Ребекка, — в Бостоне тебе делать нечего.

Ах вот оно что, подумала Ребекка. Фотографии в газете — это только предлог, под которым Дженнифер Блэкберн дает ей понять, как она относится к пребыванию дочери в доме Томаса Блэкберна. Как будто Ребекка и без этого не догадывается. Она набралась терпения и произнесла:

— Мама, эти снимки появились совсем не потому, что я в Бостоне. Это чистая случайность. Джед Слоан опять погорячился. Ко мне это не имеет никакого отношения. Суматоха скоро уляжется.

— Я ненавижу Бостон, — сказала Дженни.

— Догадываюсь, мама.

— В тебе говорит проклятая гордость Блэкбернов, не так ли? Ты должна вернуться. Плохо жить одной. Приходится все время бороться за себя.

Ребекка не стала ничего возражать, зная, что это лишь усилит досаду и отчаяние матери и не принесет успокоения ей самой. Бостон и правда не принес счастья ни Дженнифер Блэкберн, ни ее дочери.

— Что тебя там удерживает? — не унималась мать.

— Не знаю, — сказала Ребекка. — Может быть, мне просто не хочется, чтобы дед умер одиноким стариком.

Прошло какое-то время, прежде чем Дженнифер О'Кифи-Блэкберн сказала:

— Он этого заслуживает, — и повесила трубку.

Глава 9

Ребекка узнала о смерти отца серым зимним днем в начале 1963 года. Тогда ей было восемь лет. В школу, где училась она и двое ее младших братьев, пришел Джед Слоан. Он сказал, что им надо идти домой. Она училась в третьем классе, а Квентин Рид, за которым уже прислали машину, — в пятом, в той же школе.

— Семейные обстоятельства требуют, — вот все, что сказал Джед.

Ему было тринадцать. Он вел за руку семилетнего Зеке и пятилетнего Тэйлора, а Ребекка шла сама по себе, рядом. Джеду, когда он вызвался сходить в школу, позволили это сделать. И его мать, и тетя Абигейл, и Дженнифер Блэкберн от горя мало что соображали. Джед свой, он не напугает.

Ребекка почувствовала, как мерзнет лицо на дувшем с моря ветре.

— Где мама?

— Она осталась с маленькими.

У Ребекки было еще трое младших братишек: Стивен, четырех лет, и близнецы Марк и Джейкоб, по два с половиной года. Однажды Ребекка услышала, как дед ворчал на отца: «Не многовато ли у вас детей? Еще подумают, что мы держим приют». Отец, который, как и Ребекка, никогда не принимал ворчание деда всерьез, спросил, с каких это пор Блэкберны стали оглядываться на то, что подумают люди? Томас Блэкберн обо всем судил излишне резко, но Ребекка знала, что он любит ее и ее братьев. Когда он жил в Бостоне, они вшестером ходили в музеи, по старинным кладбищам, кидали камушки в реку Чарлз.

Не удовлетворившись ответом, Ребекка спросила Джеда:

— Что-нибудь случилось с Фредом?

Фредом звали одного из четырех котов, которые жили в их доме. Дед и на это жаловался, говорил, что Западная Кедровая улица — это не деревня.

Джед побледнел:

— Нет, Ребби, с Фредом все в порядке.

— Хорошо.

Мать встречала их у дверей особняка Элизы Блэкберн на Бикон-Хилл. Подолгу бывая в Индокитае, Томас настоял, чтобы сын, сноха и внуки жили в его доме. Ребекка сразу поняла, что произошло нечто ужасное. Лицо матери было белое, как бумага, с блестящими бороздками высохших слез. Она побежала к ним навстречу, обняла ее, Зеке и Тэйлора, трясясь от сдавленных рыданий. Ребекка с надеждой посмотрела на Джеда. Ей хотелось, чтобы он увел ее куда-нибудь подальше: попить горячего шоколада или в Комон на каток, — только бы не услышать то, что собиралась сказать мама.

Но Дженни Блэкберн, выдавив жалкую улыбку, поблагодарила его и велела идти в дом тети на Маунт-Вернон, где его ждала мать.

— Ты дойдешь один? — спросила она. Как-никак, он потерял дядю и Стивена Блэкберна, который был для него тоже как дядя.

— Не беспокойтесь обо мне, миссис Блэкберн.

Оставшись с детьми, Дженни сказала им, что их папу убили на войне в Южном Вьетнаме, куда он и дедушка поехали, чтобы помочь установить мир. Она взяла старый глобус Томаса и показала эту далекую от Бостона страну. Тщательно подбирая слова, Дженни объяснила, что их отец с Бенджамином Ридом отправились в место, которое называется дельта реки Меконг, и там на них, приняв за врагов, напали партизаны Вьет-Конга.

— А кто такие партизаны? — спросила Ребекка. — Это звери?

— Нет, — сказала мама. — Они такие же люди, как и мы.

Но почему тогда они убили ее папу? Ребекка продолжала думать о партизанах, как об опасных животных.

— А что с дедушкой? — спросила она, не оправившись от потрясения. — Его тоже убили?

Дженни покачала головой, и голос ее дрогнул, когда она ответила:

— Твой дед Блэкберн всегда выйдет сухим из воды.

Дженнифер О'Кифи и Стивен Блэкберн познакомились в Кембридже[10], где она училась в колледже Радклифф как стипендиатка, а он, по настоянию отца, тратил скудеющее состояние Элизы Блэкберн на гарвардское образование, как было принято у потомков знаменитой леди. Стивен был коренной бостонец с безукоризненной родословной. Дженни — живая, прямая в беседе южанка, собиравшаяся после окончания колледжа вернуться домой учительствовать. Когда Стивен показал ей надгробие Элизы на старом бостонском кладбище, она заметила, что ее предки были конокрадами и мошенниками.

Дженни и не предполагала, что влюбится в янки из Новой Англии, но — влюбилась.

И немудрено. Стивен был добрый, умный, смешной, мягкий, чуткий. И, в отличие от отца, не позволял себе колких замечаний о людях. И отец, и сын, как водилось у Блэкбернов, были историками, блестящими интеллектуалами с недосягаемыми моральными устоями, но Томас имел неприятную привычку унижать других за слабость и своекорыстие. С ним было нелегко общаться.

«Он тонкий знаток человеческой натуры», — говаривал Стивен.

И Дженни не сомневалась в его словах.

Они повенчались в исторической церкви на Копли-Сквер теплым весенним днем в 1954 году, вскоре после того, как Вьет-Минь[11] нанес поражение французам под Дьенбьенфу. Стивен, смеясь, предупредил невесту, что свёкор именно по этой мете запомнит год бракосочетания единственного сына. «События творятся не в пустоте», — любил повторять Томас Блэкберн. Дженни он показался вполне безобидным чудаком из тех мозговитых типов, что щеголяют по восточному побережью в дырявых твидовых парах. После смерти жены в 1933 году, Томас проводил в Юго-Восточной Азии столько времени, сколько было возможно, и чем старше становился Стивен, тем чаще Томас бывал в Индокитае. Стивен беспокоился, что отец сует нос в такой опасный регион. Дженни не разделяла его тревоги. Она выросла среди озер и цитрусовых рощ центральной Флориды и с первого взгляда могла распознать человека, который уцелеет при любых обстоятельствах.

В конце 1959 года, когда на подходе был его четвертый внук, Томас удивил всех, кто его знал, тем, что основал собственную консультативную фирму. После Элизы никто из Блэкбернов не пачкал руки в коммерции. Томас в качестве консультанта снабжал правительственные круги и бизнесменов злободневным анализом политической, экономической и социальной обстановки в Индокитае. Пусть нелюбезный в общении, Томас обладал знаниями о регионе, непонятном большинству американцев, хотя руководство страны внушало ее гражданам, что это — район жизненно важных интересов Америки. Томас видел задачу своей компании не в эксплуатации народов Юго-Восточной Азии, а в сотрудничестве с ними. Он считал, что Соединенные Штаты должны помочь им добиться своих целей.

Через два года он пригласил в компанию сына. Получив небезоговорочное благословение Дженни, Стивен согласился.

Еще через два года Стивен погиб.

Томас Блэкберн сопровождал из Вьетнама в Бостон тела сына и Бенджамина Рида. А тремя месяцами раньше Бенджамин, перед тем как основать строительную фирму в Южном Вьетнаме, обратился в компанию Томаса за информацией и советом. «Вайтейкер и Рид» функционировала на деньги жены. Бенджамин хотел, чтобы дела процветали, поэтому и попросил помощи Блэкбернов. Он дружил и с Томасом, и со Стивеном, потому что по возрасту был как раз между ними.

Расследование показало, что Томас ни в чем не виноват. Он устроил Стивену и Бенджамину поездку по дельте Меконга, но и предположить не мог, что они наткнутся на засаду вьет-конговцев.

А вдруг мог?

Ходили упорные слухи, что Томас, в своем стремлении раздобыть информацию, договорился с представителями Вьет-Конга о встрече в тот день, когда была устроена засада. Потом он передумал — умыл руки в последнюю минуту — и отправил Куанг Тая, Бенджамина и Стивена одних, понадеявшись, что не случится ничего плохого, если его не будет с ними. А вьет-конговцы напали на них. Все трое погибли. Видимо, это было тяжелым уроком для Томаса Блэкберна, который понял, что партизанам-коммунистам нельзя не только доверять — их трудно даже перехитрить. Тут на гарвардском интеллектуализме не выедешь. Он считал, что его критика американской, неправильной, по его мнению, политики в Южном Вьетнаме склонит партизанов Вьет-Конга оставить его людей в покое. Ведь он не империалист. Засада показала, что он был или слишком самонадеянным, или просто наивным.

Все: от снохи до корпуса американских военных советников и самого президента Кеннеди — ждали от Томаса оправданий. Думали, что он опровергнет слухи.

А он отмалчивался.

«Я беру на себя, — говорил он Дженни, Абигейл, коллегам, клиентам, военным и репортерам, — всю ответственность за случившееся».

Они и возложили на него эту ответственность.

После похорон сына он ненадолго отправился в Индокитай. Компания его быстро обанкротилась, а президент Кеннеди отказался, как говорили, от смелого шага — назначения Томаса Блэкберна послом в Сайгоне. Томас ничем не выдал своего разочарования, принимая удары судьбы как нечто заслуженное и ожидаемое. Он по-прежнему не отвечал на умозрительные обвинения — просто удалился в свой дом на Бикон-Хилл, посвящая все свободное время садоводству и увлечению редкими книгами.

К лету Дженни пришла в себя от потрясения, вызванного гибелью мужа. Она поняла, что не может долее оставаться в доме свекра. Встречаясь на улице с Абигейл Вайтейкер-Рид, ставшей по милости Томаса вдовой, она не находила слов. С ее детьми перестали водиться сверстники, потому что имя Блэкбернов значило теперь совсем не то, что раньше. И деньги заканчивались. Состояние Элизы, заработанное еще в конце восемнадцатого века, позволяло ей с шестерыми малыми детьми и свекром-парией лишь кое-как перебиваться.

Но главная причина заключалась в самом Томасе. Дженни не могла больше видеть его каждый день за утренним кофе, слышать, как он возится в саду вместо того, чтобы что-то делать. Искать работу. Бороться за себя. Начать все сначала. Хоть что-нибудь делать.

Наконец она твердо решила устроить свою жизнь и жизнь своих детей вдали от Бостона. Дженни позвонила отцу. Конечно, сказал он ей, ты можешь возвратиться домой. В глубине души он всегда на это надеялся.

Она наняла грузовик и договорилась со старшеклассниками из южного Бостона, чтобы они помогли ей погрузить те немногие вещи, какие они со Стивеном нажили за девять лет. В тот же день, но немного позже, приехал отец, который отвез их во Флориду. В грузовике рядом с ним сидели Зеке и Ребекка, а остальных детей Дженни взяла в легковую машину.

Томас бесстрастно взирал за их отъездом с крыльца. Когда Дженни заранее объявила ему, что собирается «домой», он не принял ее слова всерьез, и вот уже узкую улицу перегородил грузовик, и дети играют в пустом кузове. Он приготовился смириться с неизбежностью.

— Вы уезжаете, — сказал он снохе.

— Что в этом такого? — Она решила не позволить ему повернуть разговор так, чтобы ей пришлось защищаться. — По крайней мере, дети подышат свежим воздухом.

— Свежим воздухом? Воздуха предостаточно и в Бостоне. Возьми их на крышу дома, и пусть вбирают в себя воздуха сколько влезет. А чем плоха Эспланада? Дети могут гонять на велосипеде по набережной куда пожелают. Я буду с ними. А парки? В городе полно парков. Это не сравнится ни с каким частным владением.

Дженни понимала, что он хоть и безобидно, но смеется над нею.

— Вы думаете, дети должны играть на улице?

— Почему бы нет? Конечно.

«Жаль, что тебя не переехали в детстве», — злорадно подумала она. Но тогда она не повстречалась бы со Стивеном, и у нее не было бы от него детей. Дженни ненавидела себя за свою ненависть к Томасу. Только по одной этой причине надо было уехать.

— Что ты надеешься найти во Флориде, кроме аллигаторов и ядовитых змей?

— Аллигаторы и ядовитые змеи, — парировала она, — куда приятней иных обитателей Бикон-Хилл.

Он слабо улыбнулся:

— Волнуешься, дорогая.

— Не время сейчас спорить, — вздохнула она. — Я уезжаю, Томас.

— Знаю. — Он дотронулся до ее руки. — Дженни… Господи, как бы я хотел, чтобы все изменилось. Надеюсь, ты знаешь это.

— Нет, Томас. Я знаю только, что мой муж мертв, а вы пожелали взять на себя ответственность за его смерть, когда никто вас об этом не просил. Теперь люди говорят, что вы сотрудничали с коммунистами, что вас обвели вокруг пальца, что вы наивный и самонадеянный человек. Если бы вы думали обо мне и внуках, вы бы отвели эти обвинения!

— Что толку?

Она вырвала руку и язвительно проговорила:

— И до этой трагедии нелегко было носить имя Блэкбернов. Представляете, каково это теперь? Как детям расти, зная, что их дед взял на себя всю ответственность за смерть троих человек, один из которых был их отцом? Даже вдали от Бостона будет нелегко справиться с этим.

Томас пожевал губами и вздохнул:

— Ты права, конечно.

— И, тем не менее, это ничего не меняет?

— Боюсь, что нет.

— Проклятая гордость Блэкбернов, — с горечью проговорила она и отвернулась, чтобы Томас не видел ее слез.

А он, не сказав больше ни слова, ушел в дом. И не вышел, когда приехал Ян О'Кифи и стал помогать дочери собираться. Потом она нашла его в саду, срывающим засохшие ноготки.

— Вы приедете к нам в гости? — спросила она.

Он отвлекся от цветов.

— Нет, — сказал он, — ведь ты хочешь поскорей все забыть.

— Это не так.

— Тогда, наверное, приеду. Если пригласишь.

Она не пригласила.

Глава 10

На следующий день после того, как ее фотография появилась на газетных стендах по всей стране, Ребекка оставила надежду на приличную работу. Да и не слишком она стремилась к этому. Если не уезжать отсюда и не брать новых заказов, работы будет немного. Она сняла красный лак «Палома Пикассо», затратив на это десять минут и несколько ватных тампонов. Потом сделала наброски копии парусника, на котором произошло «бостонское чаепитие»[12], что стоит у моста на Конгресс-стрит. Рисунки получились никуда не годные.

Еще Ребекка отвечала на телефонные звонки.

Телефон в ее студии звонил, когда она открыла дверь в восемь тридцать утра, и продолжал звонить до полудня. Она отказалась от интервью двум бостонским газетам и местному журналу, но согласилась ответить на несколько вопросов студентки факультета журналистики Бостонского университета, которая собирала материал для статьи о знаменитых однокашниках. Звонили трое бостонских бизнесменов с деловыми предложениями. Ребекка записала их координаты и обещала перезвонить. Может быть. Позвонил президент нью-йоркской рекламной компании. Он хотел, чтобы она стала художественным редактором его фирмы на Мэдисон-авеню. Сказал, что знает ее работы и следит за ней уже не один год, но никак не решался связаться, а когда увидел вчера «Успех» на стенде по пути домой, так сразу решил позвонить. Ребекка слушала его лесть и понимала, почему он занялся рекламным делом. Сказав, что его предложение показалось ей заманчивым, она записала его номер.

Позвонил старый друг из Чикаго. В ближайший уик-энд он собирался быть в Бостоне по делам и предложил вместе пообедать. Она поблагодарила и отказалась. Меньше всего ей думалось о мужчинах теперь, после того как она увидела фотографию Джеда Слоана.

Звонили из полдюжины благотворительных организаций с вежливыми, завуалированными просьбами о пожертвованиях. Две она знала как вполне благонадежные и обещала передать чек, о двух ничего раньше не слышала и просила прислать дополнительную информацию, а остальные две показались ей подозрительными, и она велела им больше ее не беспокоить.

Для одного утра звонков было предостаточно. Хватит уже. Ребекка включила автоответчик и отправилась в район старой пристани. Она позавтракала в кафе «Молочная бутылка», название которого полностью соответствовало форме. Кафе располагалось на небольшой площади в окружении красно-кирпичных зданий, напротив бостонского Детского музея. Свой вегетарианский салат она ела, сидя на каменной уличной скамье, чтобы удобно было наблюдать за толпой, состоявшей, в основном, из туристов, детей и белых воротничков, наскоро перекусывающих на улице. День стоял прекрасный.

Когда Ребекка встала, чтобы приправить салат перцем, ее скамейку окружили десятка два дошколят с пакетиками хлопьев. Пикник происходил под неусыпным присмотром взрослых. Ребекка вспомнила о том, как во Флориде она устраивала на пруду пикники для своих младших братьев, как учила их отличать ядовитую змею от безвредной, как они ловили древесных лягушек и ящериц. А вечером, у себя в комнате, она подробно описывала все, что случилось днем, в письмах к деду Блэкберну.

Сначала Флорида ей страшно не понравилась. Изнурительная летняя жара, огромные, незнакомые комнаты в доме «папы» О'Кифи, выстроенном в стиле двадцатых годов, пруд на заднем дворе, нескончаемые рощи цитрусовых, отсутствие соседей, пауки, гигантские тараканы и змеи. Все это так отличалось от Бикон-Хилл. Но мама обещала ей, что скоро она полюбит это место. Ребекка и правда полюбила Флориду, но как-то по-своему. Она не перестала мечтать о том, как могла бы сложиться ее жизнь, если бы они не уехали из Бостона. Суждено ли ей было стать еще одной в длинной череде беднеющих, но гордых бостонских Блэкбернов? По крайней мере их «бегство в пустыню» (выражение Томаса Блэкберна) избавило ее от этого.

Пожевав еще немного салата, Ребекка выбросила остатки в мусорницу и пошла в сторону Конгресс-стрит. Надо возвращаться в студию и принимать все предложения. Может быть, стоит подумать и о работе в Нью-Йорке. Пора браться за дело.

Когда она шла по мосту мимо копии парусника, памятного знаменитым «бостонским чаепитием», в толпе промелькнуло знакомое лицо. Ре-бека застыла.

— Господи, — услыхала она собственный шепот.

Он постарел, стал совсем старым, но — та же легкая хромота, то же крепкое, мускулистое тело.

Да, это он — тот француз из Сайгона.

Или его тень. Помедлив на старой пристани, Ребекка хотела удостовериться, что это не галлюцинация, порожденная обстоятельствами ее возвращения в Бостон, когда фотография, появившаяся в «Успехе», заставила ее вновь пережить кошмар того апреля 1975 года.

Но это была не галлюцинация.

Сердце Ребекки отчаянно заколотилось. Все не случайно. Он здесь из-за нее. Увидел ее фотографию в газете, узнал адрес студии в телефонной книге и теперь идет к ней.

За пристанью народу на улице стало меньше, и Ребекка без труда различала прихрамывающую фигуру в потертых, отвисших джинсах и вылинявшей черной футболке. С его белыми, как снег, волосами и изрубцованным лицом невозможно затеряться в толпе.

Ребекка шла за ним по Конгресс-стрит и думала только о том, как бы не сбить дыхание и не упасть в обморок, что было бы очень глупо. Встреча с ним — это, конечно, потрясение. И сердце не унять. Но должна ли она его бояться — вот в чем вопрос?

Скоро выяснится, надо только не отставать от него…

В ее доме и вокруг достаточно народа, так что нечего опасаться, что он выкинет какой-нибудь номер. И она не такая дура, чтобы идти за ним до самой студий, одиноко расположенной на верхнем этаже. Если он поднимется туда, то сможет рыться в ее вещах сколько его душе угодно.

Он не собирается ее убивать, успокаивала себя Ребекка. У него был шанс четырнадцать лет назад, но он им не воспользовался.

Конечно, за эти годы он мог не раз пожалеть о своей ошибке.

Быстро сверившись с номером дома, француз вошел в подъезд. Ребекка судорожно и крепко сжимала кулаки. Она кралась за ним на цыпочках по тому, что в ее доме сходило за вестибюль. Француз уже вызвал лифт.

Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он повернулся к ней со словами:

— Мне кажется, что вы шпионите за мной.

Он говорил с едва заметным французским акцентом, а густой тембр голоса остался таким же, каким запомнился Ребекке по Сайгону. И глаза были те же: карие, мягкие и удивительно ранимые. Он смерил ее взглядом, но Ребекка знала, что он видит перед собой не испуганную двадцатилетнюю девчонку, которая ждет, что он с минуты на минуту вышибет ей мозги. Теперь позади у нее если не прошлое, то отрезок жизни.

Ребекка подыскивала ответ и старалась не смотреть на изуродованное лицо француза. Что она может сказать? В 1975 году он вместе с каким-то вьетнамцем, жестоким и безжалостным, убил Там и оставил умирать раненого Джеда. Ребекка не забыла той ночи, и он, без сомнения, не забыл.

Француз, кажется, почувствовал ее беспокойство и улыбнулся мягкой и какой-то вымученной улыбкой.

— Я видел вашу фотографию в газете, — спокойно объяснил он. — До этого я так и не знал, удалось ли вам благополучно выбраться из Сайгона.

— Благополучно — это преувеличение, — сказала она, с трудом шевеля пересохшими губами и двигая напряженным языком. — Но мы выбрались. Мне… Мне бы хотелось знать, кто вы.

— Я могу назвать свое имя, — пожал он плечами, и Ребекка отметила, до чего задубела его кожа, а узловатые, как веревки, мускулы напомнили ей боевых петухов, которых держал «папа» О'Кифи. — Но разве имя что-нибудь изменит?

— Одно имя нет, но вы могли бы рассказать мне, кто вы и откуда, и почему оказались в ту ночь в Сайгоне, и почему сейчас вы здесь.

— Лучше не задавайте вопросов, Ребекка Блэкберн. — Ее имя сорвалось у него с языка, словно он привык произносить его. Ребекка старалась скрыть дрожь, но он заметил это и сказал: — Наверное, мне не следовало приезжать.

— А зачем вы приехали?

Лифт, скрипя и вздыхая, подходил к нижнему этажу. Ребекка решила выбежать на улицу, лишь бы не оказаться с ним в лифте.

Но позволит ли он уйти?

Она прогнала эту мысль.

— Прошлое, — сказал он, — иногда сталкивается с настоящим.

Лифт звякнул, и двери отворились, но француз и не думал входить. Вместо этого он сделал движение к выходу. И Ребекке вдруг захотелось, чтобы он не уходил. Ей захотелось, чтобы он остался и поговорил с ней, но потом она вспомнила смертоносную винтовку, которую он так умело использовал в ту ночь в Сайгоне, вспомнила Там, лежащую мертвой в луже теплой крови. Вспомнила свой ужас, свое горе и отчаяние. И Джеда. Истекающего кровью, без сознания, но живого. А если бы погибли и Там, и Джед, она не знала, что бы она тогда сделала.

Но как бы ей ни хотелось получить ответы, нет никакого смысла говорить с этим человеком.

Он оглянулся и посмотрел на нее своими мягкими, удивительными глазами.

— Простите, если напугал вас, — сказал он. — Я этого не хотел. Мы были друзьями с вашим отцом, — добавил он, — и, поверьте, я знаю, что он гордился бы вами.

Француз исчез. Ребекка была так потрясена его словами, что не сообразила догнать его и расспросить, что он имел в виду. Каким это образом один из двоих убийц, застреливших Там в 1975, мог знать ее отца, погибшего в 1963 году?

К тому времени, как она пришла в себя и выбежала на улицу, он исчез из виду.

У Ребекки подкашивались ноги. Она еле доплелась до лифта и вслепую нажала кнопку четвертого этажа. Надо все хорошенько обдумать! У нее тряслись коленки, потом задрожали руки, а когда она вошла к себе в студию и начала рыться в секретере, она дрожала всем телом.

Она нашла серебряный ларец ручной работы, который отец привез из Сайгона в подарок на ее семилетие.

Внутри была рубиново-красная бархатная сумочка. Ребекка вытряхнула ее содержимое на крышку секретера.

Засверкали десять изумительных самоцветов, окрашенных от белого до почти черного.

Ребекка зажмурилась.

Кого она обманывает?

Ведь она никогда не считала всерьез, что цветные камушки, которые она, пойдя на риск, вывезла контрабандой из Сайгона, — это простой сувенир. Камни принадлежали Там, поэтому она и решилась взять их с собой, покидая Вьетнам. Они могли стать подспорьем в новой жизни в Америке. Может быть, именно из-за них убили Там. Может быть, и нет. Как бы то ни было, Там не вернуть, а ее дочь сейчас спокойно живет с Джедом в Сан-Франциско. Ребекка же привыкла делать вид, будто камней вовсе не существует. Так ей казалось проще: ни она не нарушала жизнь Джеда и Май неприятными расспросами, ни они ее.

Но как, черт возьми, эти камни попали к Там?

Четырнадцать лет назад Ребекка была студенткой-стипендиаткой и думать не думала ни о каких драгоценностях. С тех пор ей удалось заработать кое-какие деньги, и она стала разбираться в самоцветах, почувствовала к ним вкус и даже купила себе несколько ювелирных украшений. Но это не более чем предметы роскоши, которые есть у всякой состоятельной женщины.

А сумочка Там была наполнена не просто цветными камушками. Ребекка подозревала, что это корунды: девять сапфиров и один рубин.

Еще она подозревала, что камни очень ценные.

Она со вздохом провела пальцем по сверкающим камням. Такие холодные, такие изумительные. Но все равно они не стоят того, чтобы из-за них умирали и убивали.

Спрятав их на место, Ребекка позвонила Софи.

— У тебя есть знакомые, разбирающиеся в геммах?

— Давид Рабин.

— Мне надо поговорить с ним, — сказала Ребекка. — У тебя через час, идет?

— Кирять будем?

— Нет. Если я окажусь права, это не потребуется.

Жан-Поль появился на Маунт-Вернон-стрит ровно через час после того, как он расстался с Ребеккой Блэкберн. Надо было все получше спланировать, а он, как всегда, действовал по наитию, полагаясь на чувства, а не на трезвый анализ. Увидел «Успех», полетел в Сан-Франциско, оттуда — в Бостон. Сначала — к Ребекке, только затем, чтобы взглянуть на нее. Потом сюда, к дому Вайтейкеров на Бикон-Хилл. Потому что он должен это сделать.

— Этот дом похож на мавзолей, — сказала ему Абигейл много лет назад. — Я ненавижу его. И мой муж тоже. Должно быть, он скоро переедет.

— А ты что же?

Она рассмеялась: «Да ведь я из рода Вайтейкеров, глупый. Если бы у меня был брат, этот дом принадлежал бы ему. Терпеть не могу эти заковыки наследственного права, но в данном случае они очень пригодились бы».

Дом, конечно, великолепен, вовсе не мавзолей или что-нибудь этакое, с чем Абигейл могла бы легко расстаться. Жан-Поль прошел через незапертый въезд для автомобилей к черному ходу, как сказала Абигейл. Он позвонил по ее служебному телефону в «Вайтейкер и Рид». Секретарь сообщил, что босс дома. Жан-Поль уговорил его связаться с Абигейл и оставил номер платного телефона, с которого он звонил.

Абигейл отозвалась незамедлительно. Единственным признаком волнения была хрипловатость голоса.

«Значит, сука действительно считала, что я мертв».

Эта мысль позабавила его.

Она поняла, что им необходимо встретиться лично — хотя бы для того, чтобы убедиться воочию, что разговор с ним ей не приснился. Без желания, но сохраняя выдержку, никогда ей не изменявшую, Абигейл объяснила, как найти ее дом.

Жан-Поль вошел в роскошный особняк с черного хода, миновал стерильно-чистую кухню, прошел коротким коридором, на стенах которого висели портреты в дорогих рамах. И лица на них были все какие-то схожие: улыбающиеся, холеные. Мужчины без шрамов и женщины без страха в глазах. Жан-Поль сцепил руки замком, чтобы удержаться от искушения сбить эти портреты со стен. Тут была и боль, и гнев, и жгучая ненависть. Почти четыре года в Иностранном легионе и пять лет во власти Вьет-Конга, а потом в Северном Вьетнаме, в лагере для военнопленных, научили его контролировать свои эмоции, но он чувствовал, что они готовы вырваться на поверхность.

Время в данном случае не стало лекарем.

Он призвал самообладание, о котором уже забыл, и оторвал взгляд от частной галереи, проследовав в кабинет Абигейл.

Она сидела в кожаном кресле цвета слоновой кости за антикварным обеденным столом французской работы, который использовала как письменный. В высокие окна, выходящие в сад, лился солнечный свет. Казалось, что комната этой богатой женщины очень далека от городской толчеи и грязных улиц.

В первую минуту Жан-Поль не заметил в Абигейл никаких перемен. Он чуть ли не слышал ее рыдания, когда она тридцать лет назад умоляла его любить ее, богатую американку, старше него, замужнюю. Она обрушилась на него, словно скала в глубокие, спокойные воды, утопая в собственной страсти. Глупо, до чего глупо, что он поверил в ее любовь. Слишком поздно он понял, что Абигейл Вайтейкер-Рид любит только себя.

За ее креслом неподвижно, молча стоял вьетнамец, в котором Жан-Поль узнал Нгуен Кима. Ким был низкорослый, чуть выше полутора метров, прилизанный, жилистый и очень выносливый. Жан-Поль не встречал во Вьетнаме другого человека, в таком же совершенстве владевшего искусством выживания, как Нгуен Ким. Он прошел обучение в американских войсках особого назначения, и Абигейл, конечно, представляла его как бывшего офицера южно-вьетнамской армии, которого она великодушно взяла своим телохранителем. Ким с готовностью выслуживался перед каждым, кто мог быть ему полезным, и без колебаний убил бы любого, кто стал бы на его пути. И Абигейл, подумал Жерар, видимо, знает об этом.

Отправляясь к ней он учел то, что у нее может быть оружие или охранник, но все-таки решил, что она не рискнет застрелить его, хотя бы из-за пятен крови, которые останутся на полу.

— Ну, Жан-Поль, — сказала Абигейл, величественно выпрямившись в кресле. Голос ее прозвучал более надменно, чем тридцать лет назад на Ривьере. Тогда она была просто богатой женщиной, теперь к богатству добавилось могущество. — Я начинаю думать, что ты бессмертен.

Он подумал о ней то же самое.

— Я пришел за Камнями Юпитера.

— Отлично. — Она встала с кресла, обошла стол и присела на него спереди. На ней был простой бирюзовый костюм консервативного покроя, а волосы не выбивались, как раньше, из-под заколок, что придавало ей обманчивое выражение невинности. — Возьми, только они не имеют ко мне никакого отношения.

— Ты лжешь, Абигейл.

Она захохотала:

— Ах, как я любила раньше, когда ты произносил мое имя! Подумать только, я проводила бессонные ночи в сомнениях — думаешь ли ты обо мне? Ни одним мужчиной я не была увлечена так, как тобой. Но за тридцать лет я сильно изменилась. Да, ты прав, Жан-Поль: я часто лгу, но не сейчас.

— Ты всегда как-нибудь да сумеешь настоять на своем. — Жан-Поль подошел к персидскому ковру, но наступить на него не решился, словно его густой ворс мог вновь затянуть в мир Абигейл; Жан-Поль боялся опять подпасть под ее чары. — Ты заботишься только о себе, — сказал он ей, — только о своем удовольствии. Даже в постели ты была такой. Мне бы вовремя сообразить, что ты со мною сделаешь!

— Теперь ты ненавидишь меня. — Она холодно взглянула на него, и глаза у нее были такие же гипнотически-синие, какими он их запомнил, только на этот раз отсутствующие, равнодушные. — Это твои проблемы, Жан-Поль. Я ничем не могу помочь тебе.

Обведя взглядом ее кабинет, он отметил, что отовсюду выпячивается безмерное богатство. Жан-Поль подумал о своей нищенской каморке в Гонолулу. За что ей это, чем она лучше него? Но стала ли она от всего этого счастливее?

— У тебя опять под рукой пистолет, ma belle? Или ты поручишь грязную работу телохранителю?

Ему показалось, что она вздрогнула, когда он напомнил ей этими словами, как много он о ней знает и сколько она причинила ему страданий. Однако Абигейл быстро справилась с собой:

— Не вижу причины, по какой мы не могли бы решить этот вопрос цивилизованным способом. Жан-Поль, я не видела Камни Юпитера тридцать лет, и Бог тому свидетель.

— Это слова.

— Не хочешь — не верь. Это твое дело.

Жан-Поль все-таки ступил на ковер. Шаги его были беззвучны, взгляд не отрывался от властной женщины, сидевшей перед ним. Он мягко спросил:

— Ты ведь любишь сына, правда? Конечно, настолько, насколько может любить такая, как ты.

Она возмутилась:

— Сукин сын несносный! Кто ты такой, чтобы говорить со мной о любви? Убирайся из моего дома!

Жан-Поль пропустил мимо ушей ее тираду.

— А компания? — продолжал он. — «Вайтейкер и Рид» — это твой триумф. Ничего бы из нее не получилось, останься твой муж в живых. Какая удача, что он погиб, не так ли? Ты из рода Вайтейкеров. Всегда была при деньгах, и ума не занимать. Но тебе приходилось корчить добропорядочную бостонку и верную жену. Пока смерть Бенджамина не развязала тебе руки. Ведь вдове многое позволено, не так ли? Посмотрите на Абигейл Рид, бесстрашно принявшую на себя груз одиночества.

— Убирайся, Жан-Поль. — Голос ее прозвучал глухо и угрожающе, но вьетнамец-охранник оставался безучастным, ожидая команды хозяйки.

Жан-Поль не успокаивался:

— Тебе всегда нравилось рисковать. И жажду опасности ты, как правило, удовлетворяла, затаскивая к себе в постель таких мужчин, каким когда-то был я. — Он заставил себя улыбнуться и подошел к ней почти вплотную. Можно было схватить ее, но уж лучше взять в руки гадюку, подумал Жан-Поль и понизил голос, утрируя французский акцент. — Ах, ma belle, когда-то тебе было не занимать страсти. Неужто ты вложила всю свою страсть в компанию?

Она оттолкнула его.

— Пошел к черту!

Жан-Поль засмеялся:

— Мы отправимся туда вместе, ma belle. — Он опять приблизился к ней, с удовольствием глядя, как она морщится от его зловонного дыхания и безобразного шрама. — Я могу уничтожить и твоего сына, и твою компанию «Вайтейкер и Рид». Предположим, у тебя нет ни того, ни другого. С чем тогда ты останешься?

Она промолчала, и лицо ее ничего не выражало. Но за спокойной личиной Жан-Поль мог разглядеть и страх и злобу. Правда ли может? И станет ли? Абигейл обожала риск, но хотела, чтобы игра совершалась по ее правилам. Ей не нравилось, когда ситуация выходила из-под контроля. А именно так произошло тридцать лет назад с Жаном-Полем, поэтому она и постаралась вычеркнуть его из своей жизни навсегда.

— Не угрожай мне, — сказала она наконец осипшим голосом. И облизала губы. Без помады они казались бледными и тонкими. Выходит, не напрасно она заботилась о своей внешности. — Никто не поверит тому, что ты вздумаешь наплести обо мне или о Квентине. Я упрячу тебя в сумасшедший дом.

На Жана-Поля ее слова не произвели никакого впечатления. Он лениво шагнул к столу и начал раскачивать тяжелое пресс-папье из розового кварца.

— А Май Слоан — чудная девочка, не так ли? — спросил он, не глядя на Абигейл.

— Не знаю. Я никогда ее не видела, Жан-Поль. Сейчас ей четырнадцать…

Абигейл вдруг замолчала, и Жан-Поль понял, что она разволновалась. Чем больше она нервничала, тем уверенней чувствовал себя он. Абигейл — грозный соперник. Чтобы добиться желаемого, надо лишить ее душевного равновесия. Иначе она победит. Опять.

Он посмотрел ей в глаза.

— Верни мне Камни Юпитера.

— Жан-Поль, — сказала она шепотом, — оставь в покое прошлое.

— Не могу.

Жан-Поль повернулся и ушел под пристальным взглядом вьетнамца.

Абигейл неподвижно стояла, окруженная дорогостоящим антиквариатом, до тех пор, пока не услышала стук двери черного хода и потом, за окном, — шаги по брусчатому проезду. Затем, прижимая ладонь к груди, в которой прыгало сердце, она, спотыкаясь и наталкиваясь на углы, ринулась в гостиную. Взор застилали слезы.

Она подбежала к окну как раз вовремя, чтобы увидеть спину Жана-Поля, выходившего через кованую калитку на улицу.

Жан-Поль Жерар.

Он не был теперь даже тенью того дерзкого, сильного автогонщика, каким был тридцать лет назад. Он снился ей каждую ночь молодым, а теперь будет являться в нынешнем безобразном облике. Побитый, старый и жалкий. А ведь он моложе ее. Его желтозубая улыбка, улыбка скелета, заставила Абигейл со страхом вспомнить о смерти. Чтобы избавиться от него, она отдала бы Камни Юпитера.

Если бы они у нее были.

Она наблюдала за тем, как он, прихрамывая, спускается по Маунт-Вернон в сторону Чарлз-стрит, пока не скрылся из виду. «Будь проклят, Жан-Поль, — сказала она, обращаясь к своему тихому, безлюдному дому. — Почему ты не умер?»

Глава 11

Квартира Софи Менчини в реконструированном каменном доме в районе порта была лишена всякой вычурности, мебель и стены были теплых, неброских тонов, но, несмотря на это, в Бостоне нашлось бы немного столь же эффектных квартир. Вся обстановка была заказная, ручной работы, выполненная в одном стиле, и не потому что Софи стремилась как-то выделиться, а потому что она четко знала, чего ей хочется. И результат превзошел ожидания: квартира особенно в сочетании с дивным видом бостонской гавани, оказалась и симпатичной, и внушающей уважение. Гость сразу понимал, что он в доме богатой, умной женщины, обладающей вкусом и чувством юмора. А с какой-нибудь другой Ребекка и не захотела бы на пару богатеть.

— Мне бы надо было отменить встречу, — сказала Софи вместо приветствия, встречая в дверях бывшую однокашницу. — Можно спросить, к чему такая спешка?

— Нельзя, если хочешь быть хорошей девочкой.

Софи обдумала услышанное и решила, что Ребекка не шутит.

— Давид в кухне.

Давиду, невысокому мужчине с рыжими курчавыми волосами, на вид было лет сорок пять. Ему нравилось флиртовать с Софи, а через полминуты знакомства и с Ребеккой, но в то же время он был целиком и полностью предан жене и детям, которых у них было пятеро. Он владел небольшим ювелирным магазином на Копли-плейс. Именно в этом магазине были куплены обручальные кольца для Софи и ее жениха Хэнка, конструктора игр, непревзойденного изобретателя головоломок, человека столь же неповторимого, как и всё в жизни Софи. Галстуки у растрепанного весельчака Давида вечно были обслюнявлены, в карманах у него оказывалась изжеванная резинка — проделки детей, — но когда дело касалось драгоценных камней, он сразу становился серьезным и очень внимательным профессионалом.

Давид изучал камни Ребекки больше часа.

В это время Софи и Ребекка пили охлажденный чай из трав на балконе. Давид сначала хотел забрать камни с собой, поскольку все необходимое оборудование находилось у него в магазине, но Ребекка не разрешила. Ведь даже то, что она показала свое сокровище ему и Софи, может навлечь на них беду. Зачем подвергать их еще большей опасности? Смирившись с поражением, Давид несколько раз звонил жене, чтобы кое-что проверить. Разговоры звучали таинственно.

— Я не буду задавать вопросов, на которые тебе не хотелось бы отвечать, — сказала Софи.

— Правильно.

— С вами, Блэкбернами, невозможно разговаривать.

Ребекка пожала плечами и отхлебнула чаю, поймав на себе пристальный, испытующий взгляд Софи. В ее подруге росту было немногим больше полутора метров, однако ей удалось преодолеть стереотип миниатюрной женщины — то есть слабовольной, неуверенной и мнительной — при помощи сильного характера и высоких требований к себе и окружающим. Надежная, способная, прямая, она приспособилась к трудностям корпоративной жизни, и все у нее получалось прекрасно.

Ребекка, напротив, любила круто менять судьбу. Она обожала рисковать деньгами, чем повергала в шок своих нью-йоркских банкиров. Один из них сказал, что будет рад, если она наконец решит, как ей распоряжаться своими средствами: как подобает состоятельной даме, что все-таки время от времени случалось, или испытывая терзания золушки, не знающей, на чем ей выезжать — на шестерке лошадей или на тыкве. Ребекка засмеялась в ответ, и этим окончательно вывела его из себя. Потом она узнала, что ее банкиры метнули жребий: кому излить на нее злость. Счастливым победителем оказался тот самый бедняга. Он заявил ей, что это вовсе никакой не бизнес, когда клиент учитывает каждый потраченный грош и те деньги, что лежат на счету. «Хотя, — заметил он, — горбатого могила…» «Вы отказываетесь от меня?» — спросила Ребекка. «О нет, работа с вами дает мне большой материал для светских бесед».

— Ты раздобыла экземпляр «Успеха»? — спросила Софи.

— Угу.

— Джед по-прежнему привлекателен, не правда ли?

Ребекка прихлебнула чай. Несмотря на все недостатки Джеда Слоана, Софи не переставала укорять Ребекку за то, что та с ним рассталась. «У тебя чересчур высокие критерии», — любила повторять Софи.

— Мне кажется, ты должна позвонить ему, — сказала она, не смущаясь тем, что затрагивает щекотливую тему. — Оказаться вместе с ним на первой странице бульварной газеты — это ли не повод?

— Я не нуждаюсь ни в каких поводах.

— Тогда почему ты ждешь четырнадцать лет?

— Софи!

— Знаю, знаю, но я привыкла говорить людям то, что думаю.

К счастью, в этот момент на балкон вышел Давид, который умудрился выглядеть одновременно и взволнованным, и зловещим.

— Как к вам попали эти камни? — спросил он.

Ребекка покачала головой:

— Этого я вам не могу сказать.

— Наверное, это одно из ваших своеобразных капиталовложений?

Оставив вопрос без ответа, Ребекка выразительно глянула на Софи. С Давидом она не знакома, значит, это Софи сболтнула ювелиру что-то насчет нее. Правда, Давид мог прочесть о ней в газете, в том же «Успехе», — благо, за последние годы сплетен появилось немало.

Давид откашлялся и стал очень деловитым.

— Нужна тщательная экспертиза, чтобы подтвердить мои слова, но у меня почти нет сомнений в том, что я только что держал в руках знаменитые Камни Юпитера.

У Ребекки вдруг закружилась голова.

— Что это?

— Десять корундов. Девять сапфиров и один рубин. Заказанные Францем-Иосифом, императором Австро-Венгрии, специально для супруги, императрицы Елизаветы. Последняя была неуравновешенной и эксцентричной особой. Очевидно, она или потеряла камни, или кому-то их отдала, предположительно в середине девяностых годов прошлого века. Существует подробное описание каждого камня, поэтому будет несложно окончательно подтвердить мой вывод. Но предупреждаю: никто не удовлетворится, пока не узнает, от кого вы их получили. Камни Юпитера никто не видел со времен императрицы Елизаветы. Последний раз о них заговорили в конце пятидесятых годов, когда некая венгерская баронесса утверждала, что камни были похищены у нее злоумышленником, орудовавшим в то время на Ривьере. Его так и не поймали. Полагают, что это был известный французский автогонщик, исчезнувший прежде, чем полиция успела его арестовать. Баронесса покончила с собой, и никто всерьез не поверил, что у нее были настоящие Камни Юпитера.

На Софи рассказ Давида произвел сильное впечатление.

— Откуда тебе всё это известно? — спросила она.

Давид не обратил внимание на комплимент:

— Любой уважающий себя ювелир знает о Камнях Юпитера. Красная Луна Марса и Звезда Юпитера — рубин и кашмирский сапфир — сами по себе камни знаменитейшие, а вся коллекция… Что ж, теперь я могу сказать: это фантастика!

— Как вы думаете, ошибки быть не может? — осторожно спросила Ребекка.

— Все может быть, но нет, не должно. Кроме того, что камни полностью соответствуют описанию, бархатный футляр украшен вензелем дома Габсбургов.

— Они ценные?

Давид, будучи прежде всего ювелиром, усмехнулся:

— Назовите ваши условия.

Глава 12

Самолет, поблескивая в ясном вечернем небе над Бостоном, шел на посадку. Джед смотрел на город своего детства. С 1975 года Бостон сильно изменился, но Джед без труда выхватил взглядом из обновленной панорамы здание компании «Вайтейкер и Рид», построенное по проекту Уэсли Слоана невдалеке от порта. Джед подумал, что Квентин, наверное, еще на работе, да и тетя Абигейл, должно быть, припозднилась. Это она только делает вид, что отошла от дел, тогда как все знали, что компания держится именно на ней.

Посадка прошла мягко. Долгий перелет через всю страну утомил Джеда, ему хотелось поскорей оказаться в городе. За семь часов, проведенных в самолете, он много думал о Май, вспоминал того француза из Сайгона, Вайтейкеров и, конечно, Блэкбернов. Господи, неужели Ребекка сейчас в Бостоне? Ведь это из-за нее он когда-то переехал отсюда. А теперь встречи, видимо, не избежать. Он должен увидеться с Томасом Блэкберном. За четырнадцать лет накопилось немало вопросов, так и оставшихся без ответа. Томас обязан ответить на них.

Но надо быть осторожным. Рисковать нельзя. Белый, как лунь, француз прилетел в Сан-Франциско. Очевидно, ему попалась на глаза эта газетенка с фотографией Май. Теперь он увидел Май воочию.

Джед уверенно нашел вход в метро, проехал до центра, а остаток пути до Западной Кедровой улицы проделал пешком. Какие бы изменения не произошли в Бостоне за эти четырнадцать лет, Джед не сомневался, что на Бикон-Хилл всё осталось прежним.

И еще он был уверен, что прежним остался Томас Блэкберн.

После долгого перелета прохладный вечерний воздух и пешая прогулка пошли Джеду на пользу. Не так уж плохо, что он снова в Бостоне. Здесь живут воспоминания. Но дом его теперь в Сан-Франциско. Джед по привычке пошел к Кедровой улице самым коротким путем, даже не испытав искушения подойти к дому на Каштановой, где он жил с матерью после ее недолгого брака с его отцом. Теперь дом принадлежит кому-то еще, и уже давно.

Дом Элизы Блэкберн оказался в ужасающем состоянии. Достойная дама перевернулась бы в гробу. Блэкберны вечно прибедняются. Видимо, скупее их нет не только в Бостоне, но и во всей Новой Англии. Не то чтобы они любили деньги — Джед понял уже давно, что они относятся с большим подозрением к каждому, у кого они водятся. Теперь вот и у Ребекки. Не удивительно, что она никак не может остепениться.

Джед обнаружил, что звонок не работает, и тогда стукнул в дверь бронзовой колотушкой, давно не чищенной.

Ему открыл сам Томас. Из глубин дома пахнуло карри[13]. Томас прищурился на Джеда, затем удовлетворенно кивнул, как будто ждал его.

— Это ты, Джед, — сказал он.

— Привет, Томас, — протянул руку Джед, но этого оказалось недостаточно, и они обнялись. Отступив на шаг, Джед добавил: — А ты не изменился.

Томас хмыкнул и тряхнул головой, потому что он, конечно же, изменился. Ведь ему почти восемьдесят. И стал как будто ниже, и не такой стройный, и появились новые морщины, и в глазах усталость, но они все такие же синие, и Джеда он изучал все тем же колким, бескомпромиссным взглядом.

— Приятно видеть тебя, Джед.

— И мне. — У Джеда перехватило дыхание от нахлынувших чувств. — Сколько воды утекло, Томас. А ты, кажется, не удивился моему приезду.

Томас отмахнулся, но взгляд его оставался серьезным.

— Да нет, вроде. Проходи.

Они вошли в потускневшую элегантную гостиную, где сохранилась обстановка двухвековой давности — приобретенная Элизой Блэкберн мебель в стиле чиппендейл, правда, теперь сильно запущенная. Садиться не стали. После долгого, изнурительного дня Джеду не сиделось. Запах карри усилился. Джед вспомнил, что Томас всегда был большим любителем острой пищи.

— Ты видел «Успех»? — спросил Джед.

Томас кивнул:

— Да, Ребекка показывала.

Ребби. Джед жадно вчитывался в каждое слово коротенькой заметки в таблоиде, но там ничего не говорилось о том, где она живет. Видимо, в одном из новых дорогих многоквартирных домов. За двести лет она первая из Блэкбернов может швырять деньгами, и Джед надеялся, что она не упустит связанных с этим удовольствий. Но теперь не время думать о ней.

— Джед, — прервал его размышления Томас. — Джед, что случилось? Кажется, эти фотографии накликали беду.

— Да, — вздохнул Джед. — Убийца из Сайгона, тот, который стрелял в меня, увидел их и понял, что Май осталась жива.

И Джед, ничего не упустив, рассказал Томасу о визите человека со шрамом на Рашн-Хилл. Даже после четырнадцатилетней разлуки ему показалось правильным излить душу перед этим опытным, надежным стариком. Их дружба, окрепшая в те годы, когда Джед учился в колледже, а Ребекка была еще девочка и жила с матерью во Флориде, осталась в целости, хотя в 1975 между Томасом и Джедом, приехавшим из Индокитая с двумя пулевыми ранениями в плечо, состоялся разговор, затянувшийся за полночь, после которого и тот, и другой решили, что это их последняя встреча. Джед к тому времени понял, что с Ребеккой у него все кончено. Но боль от разлуки с Томасом оказалась мучительнее, чем он мог предположить. И он понял тогда — и понимал теперь — что кем бы ни был человек, стрелявший в него в Сайгоне, он намеревался убить также Май, и может попытаться это сделать еще раз.

Как и в 1975, Томас выслушал его, ни разу не перебив и ничем не выдав своей реакции. Когда Джед закончил, он спросил:

— Где сейчас Май?

— В доме моего отца, под Сан-Франциско.

— Правильно. — Томас похлопал Джеда по плечу. Глаза его сверкали даже в сумрачной гостиной. — И ты возвращайся к ней. Ты должен оставаться с Май. А я разберусь, что делать с этим человеком. Мне кажется, Май его интересует отнюдь не в первую очередь.

Джед разочарованно произнес:

— А я надеялся, что мы поговорим. Мне нужен твой совет, Томас. И ответы на многие вопросы. — Он продолжал с досадой: — Вспомни, после Сайгона я был как помешанный, просто в шоке. Я бы не раздумывая уехал в Перу и открыл бы там мясную лавку, если бы ты сказал, что это именно то, что мне нужно. Я очень верил тебе тогда, да и сейчас верю. Но Томас… Ты никогда не был со мной откровенным. А теперь мне это нестерпимо, потому что этот ублюдок стоит у моего порога. Ради Бога, поговори со мной. — Преодолев раздражение, Джед продолжал более спокойным голосом: — Ты ведь знаешь этого парня, правда?

— Уже много, много лет. — В сдержанном тоне Томаса просквозила тень печали, о какой Джед никогда и не догадывался. Томас Блэкберн казался всем человеком, невосприимчивым к боли, которая кого-нибудь другого, оказавшегося в его положении, просто измучила бы. Может быть, он был достаточно умен, чтобы скрывать переживания от тех, кому его страдания доставили бы радость. Посмотрев на фотографии покойных жены и сына, стоявшие на каминной полке, Томас продолжил: — Мне казалось, что он не выберется из Сайгона.

Джед с трудом убеждал себя не наседать на Томаса, но все-таки поторопил его вопросом:

— Кто он?

Томас помотал головой, словно отгоняя тягостные воспоминания. Явно, что этот жест предназначался не Джеду.

— Ты приехал, потому что доверяешь мне, правда?

Джед кивнул.

Томас положил руку к нему на плечо и сжал с такой силой, какой Джед не ожидал от восьмидесятилетнего старика.

— Тогда поверь мне, — сказал Томас, — что лучше всего для тебя и для твоей дочери, чтобы ты возвратился домой и дал мне возможность самому во всем разобраться. Четырнадцать лет назад ты поступил как надо. Тогда ты понял, что лучше уехать, не требуя ответов. Ради Май. Что ж, с тех пор ничего не изменилось.

— Май в безопасности, — сухо заметил Джед. — А я намерен разыскать этого парня. Мне безразлично, чем он занимался в семьдесят пятом. Я хочу знать, что он задумал сейчас. Если это не касается моей дочери, тогда Бог с ним. Но если…

— Джед, отправляйся домой.

— Не могу. Будь что будет, на этот раз я не уеду.

— Раньше ты таким не был, — решительно сказал Томас. — Ты поступал разумно.

Джед хотел было не согласиться, но услышал в коридоре шаги.

— Дед, ты не переборщил? Такое количество карри может убить даже лошадь. У меня весь рот горит… — Она замолчала, войдя в гостиную.

Джед затаил дыхание. В мандариновой блузке и узкой черной юбке она выглядела великолепно. Сразу видно, что богата и уверена в себе. Постарела, но стала еще красивее. Глаза все такие же синие, а короткие волосы такого же незабываемого каштанового оттенка. Джед с досадой понял, что за четырнадцать лет ему не удалось забыть, что когда-то любил Ребекку Блэкберн. Любил и потерял ее.

— Привет, Ребби, — вот все, что он сумел вымолвить.

— Джед…

Она произнесла это шепотом, и в этот момент Джед понял, что Томас Блэкберн прав в одном: с тех пор ничего не изменилось.

Глава 13

Ребекка приехала в Бостон в 1973 году изнурительно-жарким воскресеньем накануне Дня труда[14]. Она не была в этом городе десять лет — с тех пор, как они переехали с Бикон-Хилл. Она возвращалась в город своего детства одна, на поезде компании «Амтрак». Мать не одобрила ее выбор. «Почему именно Бостон? — спросила она. — Тебя принимают в Стэнфорде, в университете Вандербильта, в Северо-Западном. Почему ты выбрала Бостонский университет?»

Потому что он в Бостоне, и Ребекка мечтала возвратиться туда все время, пока жила во Флориде. Она собиралась специализироваться в политических науках, поступить в школу государственного управления имени Джона Кеннеди, служить своему народу. Она должна восстановить доброе имя Блэкбернов, которое до истории с Томасом пользовалось высочайшим уважением. Она должна начать свой путь именно в Бостоне.

Но матери она всего этого не сказала. Просто объяснила, что в Бостонском университете ей предложили самые выгодные материальные условия, и это было правдой. Стипендии она добилась без особого труда, потому что росла без отца, была старшим ребенком в семье, где, кроме нее, пятеро детей, и еще потому что была способная.

— Не провожай меня, — сказала она матери. Дженни Блэкберн не скрывала своего облегчения. Она не может ехать в Бостон. И Ребекка хотела, чтобы у матери на этот счет не было никаких терзаний.

И вот, с битком набитой дорожной сумкой, оттягивавшей плечо, Ребекка добиралась от вокзала до общежития. В метро она единственная не сетовала на духоту. Конечно, можно было позвонить деду, размышляла Ребекка, и уговорить его встретить ее, но зачем беспокоить его понапрасну? Она ничего не слышала о нем с тех пор, как уехала с матерью и братьями из Бостона. Дед не ответил на шквал писем, которые она написала ему в первые одинокие месяцы во Флориде. О том, что он жив и здоров, она догадывалась по лицу матери, которое по-прежнему становилось напряженным и нервозным при упоминании о Томасе Блэкберне.

И в любом случае Томас не одобрит, что его внучка будет получать образование «не на том» берегу реки Чарлз. Все Блэкберны учились в колледжах Кембриджа[15].

Вот бы сказать ему, что Радклиф был пятым колледжем, куда ее приняли, и первым, который она отвергла!

Соседкой по комнате оказалась маленькая, озорная восемнадцатилетняя девушка, приехавшая из округа Вестчестер. Звали ее Софи-Лоретта Менчини, или просто Софи. У нее было двадцать восемь поясов и дюжина сумочек. Ребекка, у которой того и другого имелось по одному экземпляру, старательно сосчитала их. Софи скривилась при виде убогого гардероба Ребекки и потрепанного толкового словаря, который та привезла из Флориды, и тут же окрестила Ребекку библиотечной крысой. Они сразу подружились.

— Зачем тебе столько карандашей? — спросила Софи.

— Это пастель. Я собираюсь прослушать еще и курс живописи. — У Ребекки, сколько она себя помнила, всегда была тяга к искусству, но она не считала это занятие подходящим для карьеры, назначенной возместить урон, который понесло имя Блэкбернов.

— Ну, ты даешь, — сказала Софи.

— Просто у меня решительный характер, — засмеялась Ребекка.

Промозглым октябрьским днем Томас Блэкберн потерял надежду, что внучка навестит его, и сам отправился к ней. Он нашел Ребекку в библиотеке, просторной и прекрасно спланированной, оборудованной куда лучше, чем он предполагал. Правда, огромные окна с манящим видом реки Чарлз он счел ненужным излишеством и, кроме того, его покоробила необходимость давать объяснения у стола контролера. Неужели он похож на человека, способного пронести украденные книги в подштанниках?

Он сразу узнал ее, свою подросшую внучку. Она расставляла на полках книги из огромных кип, громоздившихся на тележке. Томас с неудовольствием поморщился, увидев ее. Ребекке изменял вкус, равно как и всей нынешней молодежи. На голове у нее пестрела повязка, закрученная в узел на затылке. Его жена сооружала нечто подобное, когда прибиралась на чердаке. А джинсы и яркий свитер были такие дырявые, что даже не стоило их зашивать. И хотя на лице у Ребекки не было косметики, ее кожа выглядела свежей даже под слоем библиотечной пыли, а глаза радостно сверкали. Нос гордо очерченный, прямой — это от Блэкбернов. А упрямый подбородок — чисто ирландский, от «папы» О'Кифи. Ребекка, по мнению деда, даже во рванье отличалась своей породой, но не стоит говорить ей об этом, не то рассердится.

— Прекрасное занятие для субботнего вечера, — пробормотал Томас. — А время на учебу у тебя остается?

Она обернулась, и по искоркам, промелькнувшим у нее в глазах, Томас понял, что она узнала его, только быстро скрыла удивление и, как ему показалось, радость от того, что видит его.

— У всех сутки одинаковые — двадцать четыре часа.

— Как это верно сказано, — похвалил Томас и взял с тележки том Аристотеля. Много лет не перечитывал он греческих философов. — Надо полагать, эта работа и есть часть федеральной программы поддержки студентов из обнищавших семей?

— Не обязательно из обнищавших. Помощь оказывается также студентам из семей со средним достатком. Чем меньше может позволить себе семья, тем больше стипендия.

— И у тебя, конечно, самая большая?

Она натянуто улыбнулась:

— Не самая.

— Работать вот заставляют, — заметил Томас.

— Я и правда чувствую себя словно на работе. С утра здесь. Конечно, если бы у меня был богатый и щедрый дед, который оплачивал бы мои расходы…

Он засмеялся, гордый своей внучкой. За словом в карман не полезет, рубит с плеча. Так и надо, если она собирается жить в Бостоне. Ему захотелось обнять Ребекку, прижать ее к себе, но он удержался и только спросил:

— Когда ты заканчиваешь?

— Через сорок минут.

— Хорошо, жду тебя внизу, у кафедры выдачи.

— Зачем?

— Пойдем вместе обедать, — подмигнул он ей, подумав, как хорошо, если бы все стало так же, как было до смерти Стивена, когда они все делали вместе и понимали друг друга с полуслова. Но те дни давно минули. Он сам положил им конец. — Я приглашаю тебя в «Ритц».

Ребекка захохотала, а Томас отвернулся, чтобы она не увидела его реакции. В ее смехе он услышал Эмилию, и она вспомнилась ему вдруг так отчетливо, как будто последний раз он видел ее не сорок лет назад, а этим утром.

— Куда тебе до «Ритца», — сказала внучка. — А если бы ты даже и мог себе такое позволить, то все равно не стал бы тратить деньги. А вообще-то у меня нет времени на поездку в центр.

— Все двадцать четыре часа расписаны по минутам?

— Еще бы!

— Тогда пойдем в какую-нибудь студенческую забегаловку на Коммонуэлт-авеню. Выбирай, в какую.

И он ушел, прихватив с собой том Аристотеля, чтобы не скучать эти сорок минут.

Ребекка выбрала студенческую столовую рядом с библиотекой, потому что не хотелось мокнуть под дождем и потому что у нее были туда талоны. Дождь нисколько не смущал Томаса, но к талонам он отнесся с пониманием. Не стоило пренебрегать дармовой пищей. Опять же не придется платить по счету в ресторане. Обед оказался относительно недорогим, и он наложил в тарелку столько, сколько осмелился. В углу был свободный столик. Томас поразился, до чего хорошо ему среди студентов. Он даже вступил в спор с соседним столом, за которым шумно разговаривала компания, по поводу неизбежности вьетнамской войны.

— Как ты узнал, что я в Бостоне? — поинтересовалась Ребекка.

— От матери. Не делай удивленные глаза. Поскольку она глубоко меня презирает, то считает своим долгом раза два в год направлять крайне официальные послания с твоими фотографиями и сухим отчетом о том, как у тебя идут дела.

— И ты ей отвечаешь?

— Никогда. Зачем причинять ей лишние неприятности?

Ребекка подобрала губы. Томас знал: это значит, что она задумалась. Он продолжал:

— Я до сих пор храню все твои письма. Я ответил на каждое. Только не отправлял их по почте.

— Из-за мамы?

— Из-за тебя. Ты была совсем ребенок, Ребекка. Тебе надо было приспособиться к новой жизни, и я решил, что подогревать ностальгию по Бостону — не самое лучшее, что я могу сделать. А когда ты прекратила писать, я не захотел быть назойливым.

Она долго не сводила с него ясный, пристальный взгляд.

— Мне кажется это чересчур рационалистическим объяснением.

Он пожал плечами:

— Может быть, и так. Расскажи мне, как ты учишься.

Она рассказала вкратце, но Томас не удовлетворился поверхностными ответами. Ему хотелось знать все: не дураки ли ее профессора, достаточно ли интересно они читают лекции, какую литературу рекомендуют, требуют ли написание курсовой, будут ли зимой экзамены. Где-то он слышал, что люди, появившиеся на свет в период «бума рождаемости»[16], слабы в географии, поэтому он заставил ее рассказать, где находятся остров Борнео, Калькутта, Румыния и Де-Мойн, штат Айова.

— Полагаю, — ядовито спросил он, — что ни один профессор не объяснил вам, какая разница между настоящей курсовой и простой компиляцией?

Ребекка сказала на это:

— Ты никак не успокоишься, что я не в Гарварде.

— Чепуха.

Она не поверила.

— Так знай: на мой взгляд, качество образования зависит в первую очередь от человека. Олух и в Гарварде останется олухом.

Томас презрительно фыркнул:

— Так может говорить только тот, кто не учился в Гарварде.

— Ты ужасный сноб, дедушка.

Она поднесла ко рту пластиковый стаканчик с содовой и не спеша допила воду, вытряхнув в рот оставшиеся на дне кусочки льда, а тем временем ее взгляд сосредоточился на человеке, сидевшем напротив. Твидовый пиджак потертый и измятый, седеющие волосы нуждаются в стрижке. Но даже будь у него миллион в банке, он выглядел бы точно так же. Томас Блэкберн терпеть не мог тратить деньги. И было что-то в его взгляде — едва заметная лукавая улыбка — что заставляло ее думать: а не подначивает ли он ее и такой ли он сноб, какого из себя строит?

— Почему ты решил найти меня?

— Потому что ты моя внучка, — ответил он. — А то, что мы не виделись десять лет, еще не означает, что я о тебе не думал. Думал, каждый день думал.

У нее подступил комок к горлу:

— Дедушка…

— Приходи ко мне в воскресенье на ужин. Я приготовлю такие сандвичи! Можешь привести подружку. Ведь у тебя пока нет молодого человека, я прав?

Улыбнувшись сквозь слезы, она сказала:

— Прав.

— Двадцати четырех часов в сутки, очевидно, не хватает для сердечных увлечений?

— Не хватает, — честно призналась Ребекка, — если поддерживать высокий рейтинг.

К зиме Ребекка немного освоилась в Бостоне и выслушала все, что дедушка рассказал ей о 1963 годе — о гибели Бенджамина Рида, ее отца и Куанг Тая, о своем отходе от общественной жизни. И все-таки он ничего ей не рассказал. Она не обвиняла его в случившейся трагедии, ей просто хотелось узнать его версию тех событий. Что он имел в виду, когда заявил, что берет на себя всю ответственность за инцидент? Была ли хоть доля правды в слухах, утверждавших, что он был связан с Вьет-Конгом? Она много раз собиралась расспросить его, но каждый раз спохватывалась. Дед скажет еще, что она сует нос не в свое дело. Ведь он знает, что ей это очень интересно, и мог бы сам все рассказать.

Даже спустя десять лет мать испытывала к Томасу явную неприязнь, поэтому Ребекка благоразумно решила не упоминать о нем, когда приехала домой на зимние каникулы. Она не сказала и то, что приглашала его с собой во Флориду.

— Стивен, Марк и Джейкоб тебя совсем не помнят, — говорила она Томасу. — А Тейлор и Зеке смутно. Им очень хотелось бы увидеться с тобой. Тебе у нас понравится: там тепло. Мы могли бы съездить в «Мир Диснея».

Томас был непреклонен:

— Твоя мать захлопнет дверь у меня перед носом.

Вполне возможно, подумала Ребекка. Или выкинет что-нибудь похлеще. Дженни Блэкберн не расставалась с надеждой, что дочь переведется в другой университет. Уж что-что, а холод вынудит ее перебраться ближе к югу. «Папа» О'Кифи, толстый, трудолюбивый человек, не разделял оптимизм дочери. «Только не с ее бостонской кровью», — вот и все, что он сказал.

Зима не испугала Ребекку. Продолжая удерживать высокий рейтинг успеваемости и по-прежнему работая в библиотеке, она использовала морозы и метели себе во благо: стала больше времени уделять увлечению искусством, причем ее тянуло не к живописи или скульптуре — «изящным искусствам», — а к графическому дизайну. Больше шансов, что твою работу увидят и что ты будешь общаться с широким кругом коллег. В конструировании она увидела и вызов, и радость, поскольку концептуальная мысль изящного искусства прикладывалась к практике. Причудливое сочетание элементов художества, технической экспертизы, вдохновения и требований заказчика показалось ей очень увлекательным. Многие знакомые отворачивали носы и говорили, что она проституирует на своем даровании. Но ей было мало дела до того, что скажут другие. Она полюбила дизайн, но так, для развлечения.

Однажды, зябким апрельским днем интерес к графическому дизайну привел ее на набережную, — так хотелось думать ей. Здесь собирались строить новое здание, причем разрабатывать индивидуальный стиль поручили одной из самых известных в стране студий графического дизайна. Уже одно это оправдывало появление Ребекки на пресс-конференции на месте будущего строительства.

Архитектором здания был Уэсли Слоан, и предназначалось оно для компании «Вайтейкер и Рид». У Ребекки, когда она, пропустив занятие по микроэкономике, спешила в район порта, было предчувствие, что она вступает в полосу неприятностей.

Она даже не предполагала, каких.

Глава 14

В 1974 году Джеду Слоану исполнилось двадцать четыре года.

С Бостонской гавани дул порывистый ветер. За год, прожитый в Сан-Франциско, он успел забыть, как холодно бывает в Бостоне, даже в апреле. И теперь с трудом переносил перепады погоды. Отец его, напротив, не обращал внимание на колючий ветер. Они наблюдали за тем, как сносят здание, занимавшее участок, выбранный для осуществления совместного проекта Уэсли Слоана и Абигейл Вайтейкер-Рид.

— Чудесное место для пресс-конференции, — сказал Джед.

Штормовой ветер развевал стальные волосы Уэсли Слоана. Этот крепкий пятидесятилетний мужчина, всецело отдавший себя работе, лишь усмехнулся:

— Твоя тетя Абигейл — большая любительница театральных эффектов. Правда, на сей раз это может ударить по ней другим концом. Что если какого-нибудь журналиста сдует с набережной, и придется его откачивать? Хотя она утверждает, что к трем часам ветер утихнет.

— Не то ему это дорого обойдется?

— Я не удивился бы. Знаешь, я очень рад, что ты приехал.

Как будто у него был выбор. Джед служил архитектором-стажером в сан-францисской фирме отца. В проект административного здания компании «Вайтейкер и Рид» он внес очень небольшой вклад. Уэсли Слоан был не из тех, кто с легкостью делится полномочиями, даже с собственным сыном. И Джед не питал иллюзий, по какому поводу он в Бостоне: просто тетя Абигейл представляет проект как семейное дело, а он член семьи. Она даже Квентина вызвала из Сайгона, куда тот отправился в октябре, чтобы поработать в отделении «Вайтейкер и Рид», открытом более десятилетия назад, с началом американского вторжения во Вьетнам. Разумеется, Квентин прилетел. Он всегда исполнял желания матери, да и пребывание в Сайгоне его порядком утомило.

По Парижскому мирному соглашению, «Вайтейкер и Рид» сохраняла деятельность в Юго-Восточной Азии в прежнем масштабе, но Абигейл с трудом примирилась, что ее единственный двадцатидвухлетний сын добровольно поехал улаживать дела компании. Джед понимал Абигейл. Она потеряла во Вьетнаме мужа. Не хватало еще потерять сына.

Джед не раздумывая отказался бы от приглашения тети, но у него была своя причина поехать в Бостон. Родители его редко оказывались в одном городе — мать по-прежнему жила на Бикон-Хилл, и теперь он решил использовать то, что и отец тоже в Бостоне. Джед собирался рассказать им о своих планах. Пригласит их пообедать и выложит все о своей предстоящей поездке на Дальний Восток. В июне должна начаться его оплаченная стажировка в Сайгоне. Ведь пока он не был готов связать жизнь с фирмой отца, да и архитектурное образование не считал уже завершенным. В Юго-Восточной Азии у него появится возможность изучить то, что не могут предоставить ни в Сан-Франциско, ни в Бостоне. Уэсли Слоан, конечно, сочтет бегство сына из фирмы предательством. Может быть, в этом есть доля правды. Но все-таки Джед должен поехать. В студенческие годы он имел отсрочку от призыва, и теперь чувствовал: надо своими глазами посмотреть на страну, где круто повернулись — и оборвались — жизни многих его друзей. И думая о молодых парнях, своих ровесниках; о чувствительном дяде Бенджамине, который казалось, вечно попадал не в то место и в неподходящее время; о Стивене Блэкберне, добродушном как никто из Блэкбернов и отличавшемся острым умом, — Джед понимал, что он должен ехать.

— Какого дьявола ее туда понесло? — проворчал Уэсли Слоан. — Что за дура?

Джед, вслед за взглядом отца, посмотрел в сторону цепей, закрывавших доступ в зону строительных работ, где ветер взметал облака пыли и мусора. Девушка в ярко-красном свитере и красной шапочке влезла на столбик ограды, словно петух на жердь. У ней был фотоаппарат, которым она поминутно щелкала.

— Пойду посмотрю, — вызвался Джед.

Подойдя ближе, он разглядел каштановый хвост, дырявые джинсы и кроссовки. Должно быть, одна из четвертьмиллионной армии бостонского студенчества. Девушка спрыгнула со столба и приземлилась в зоне стройки. Под ветхой одеждой обнаружилась красивая фигурка.

— На вашем месте я не стоял бы здесь без шлема, — сказал Джед.

Она смерила его взглядом живых синих глаз. Ее худощавое, привлекательное лицо показалось ему странно знакомым.

— Боже мой, — прошептала она и ловко, точно обезьяна, забралась на столб, задержалась на секунду и спрыгнула рядом с Джедом. Красная шапочка слетела, и волосы разметались по лицу. — Что ты здесь делаешь?

— Собственно, я на пресс-конференции, — важно проговорил он, силясь вспомнить, где мог ее видеть. — Мое имя — Джед Слоан. Посмотрите, вход сюда воспрещен, и…

Она вскипела:

— Знаю я твое вонючее имя, а ты, видимо, мое позабыл!

— Ваше лицо кажется мне знакомым…

— Ах ты, задница! Еще бы знакомым…

Она сорвала шапочку и выпрямилась — кровь прилила к ее лицу. Джед вдруг узнал ее. Вероятно, в подсознании он вспомнил ее сразу, как только увидел… Лицо, глаза, вспыльчивость — все это он и не забывал. Но кого он не ожидал повстречать в Бостоне, так это Ребекку Блэкберн.

— Ребби, проговорил он.

Но она уже убегала по Атлантик-авеню и не слышала его.

Подъехали Вайтейкеры, и пресс-конференция должна была вот-вот начаться. Джеду полагалось занять место в кругу родни для непременного семейного фото. Он видел, что отец выискивал его взглядом. Квентин, загорелый, одетый в классический костюм, в котором ему можно было дать сорок лет, увидел его и помахал рукой. Джед сделал вид, что не заметил. Тетя Абигейл посматривала на часы. Ей теперь сорок пять, и, как полагал Джед, ей лестно что она — глава процветающей компании, хотя тетя ни за что не призналась бы в этом. Джед помнил ее скорее женщиной свободных взглядов, а не зашоренной, недоступной гранд-дамой, какую она из себя строила в эти дни. Что делает с людьми могущество. А может, вдовство и вытекающая отсюда ответственность. Во всяком случае, она не поймет его поступка.

— Ну и пусть, — пробормотал он. Обойдутся без него. Тетя Абигейл как-нибудь переживет.

Джед пустился за Ребеккой. Он догнал ее на углу широкой улицы, где она нетерпеливо ждала, когда можно будет перейти дорогу, запруженную транспортом.

— Я помню, — сказал он, подбежав к ней, — то время, когда ты не могла перейти улицу без помощи взрослых.

— Поздравляю! — съязвила она.

Он улыбнулся:

— Привет, Ребби.

— Освежил память? — с сарказмом спросила она.

— Лишь только ты назвала меня задницей.

— Но когда мы виделись в последний раз, мне было восемь, и я не употребляла ругательств.

Теперь ей, должно быть, девятнадцать.

— Да, но ты ругаешься теперь так, как я всегда себе это представлял. Хочешь, угощу тебя чашечкой кофе?

— Я и сама могу себя угостить.

Они зашли в кафе и сели напротив друг друга, сжимая в руках чашки с обжигающим, крепким кофе. Десятилетие, минувшее с того дня, когда Джед чуть не плакал, глядя на грузовик, увозивший Блэкбернов с Западной Кедровой улицы, словно улетучилось куда-то. Они поговорили о Сан-Франциско и Флориде, об ее пятерых братьях и его двух единокровных сестрах. Джед сказал что-то смешное, и в ее хохоте он услышал отголосок смеха той девочки, с которой играл, ссорился, выручал из беды и которой уступал давным-давно, но не по прошедшим годам, а по тому, как сильно они изменились. Особенно она. Джед заметил у Ребекки мягкий южный говорок.

— Как твой дед? — поинтересовался он.

— Замечательно. — Она не отвела взгляд, но Джед почувствовал, что у нее было такое искушение.

— Для того, чтобы остаться на Бикон-Хилл, ему потребовалось немало мужества.

— Выходит, ты считаешь, что моя мама струсила?

— Нет. Для того, что она сделала, тоже нужно своего рода мужество. Блэкберны прожили на Западной Кедровой улице двести лет, но все думали, что Томас продаст дом и уедет куда-нибудь подальше. Думаешь, легко ему жить по соседству с тетей?

Ребекка прищурила синие глаза:

— Томас?

Джед улыбнулся:

— Он сам просил его так называть.

— Когда?

— Я учился на первом курсе в Гарварде. Еще перед поступлением встречался с ним украдкой. Мама не возражала, но тетю Абигейл хватил бы удар, если бы она узнала. Мы подружились, а когда я поступил в Гарвард, Томас иногда приглашал меня поужинать с ним и его постояльцами. Обычно подавали что-нибудь такое, от чего в животе начинался пожар.

— Вечером, по воскресеньям?

— Обычно, да. А что такого, Ребби?

Она пожала плечами:

— Думаю, я просто ревную. Столько лет я прожила без него, по вине матери, ну и отчасти по своей. А ты общался с ним, пока меня не было.

— Мне кажется, я понимаю тебя. Я вырос, почти не видя отца, но это даже пошло на пользу. А Томасу нет еще и семидесяти. Господи, да он нас всех переживет. — Джед спохватился, вспомнив, что говорит с Ребеккой Блэкберн. — Прости…

— Не извиняйся. Время исцелило раны. Теперь я не сержусь на деда за то, что случилось с отцом и твоим дядей. Конечно, мне хотелось бы больше знать об этом, но…

— Но Томас ничего тебе не рассказывает…

— Да. И я не могу его заставить. Должно быть, ужасно жить с грузом такой вины. Неважно, что случилось, но, думаю, папа не хотел бы, чтобы все так повернулось. Смотри, ты опоздаешь на пресс-конференцию.

— Нет проблем, быстро проговорил Джед. Ему не хотелось уходить. — Кстати, что ты там делала? Ведь не могу же я тешить себя мыслью, что ты пришла из-за меня!

Ребекка засмеялась:

— Нет, я фотографировала. Занимаюсь в университете фотографией. А вообще-то пришла из-за дизайнерской студии, с которой сотрудничает твой отец. Хотелось задать им пару вопросов.

— Это можно устроить. Ты специализируешься в дизайне?

— В политических науках и истории.

— Как водится у Блэкбернов.

Она покачала головой:

— Я учусь «не на том» берегу.

— А я как раз подумал вот о чем, — сказал он ни с того, ни с сего, и соврал, потому что обдумывал эту идею с того момента, как понял, что Ребби не пошлет его к черту в ответ на его предложение. — Сегодня будет что-то вроде приема по случаю закладки нового здания. Я никого не думал приглашать. Вот если только ты не против?

Усевшись поглубже, Ребекка разглядывала его с прославленной блэкберновской беззастенчивостью.

— В качестве твоей девушки?

Он смущенно покашлял:

— Да, конечно.

— Если бы ты предложил мне нечто подобное, когда мне было восемь лет, я бы отлупила тебя. — Ребекка сдернула закрученную резинку с хвоста и встряхнула распущенными волосами. Джед приподнялся на стуле, совершенно ослепленный. — С удовольствием пойду. Надеюсь, вечеринка будет класс?

Он засмеялся.

— Как водится.

— Тогда надо раздобыть платье.

Она собралась уходить, но Джед положил ладонь на ее запястье.

— Ребби, я рад, что ты не сердишься на меня.

В ее улыбке он с удивлением обнаружил и нежность, и память о прошлом.

— Разве я могу?

У Ребекки не было вечернего платья. Короткая джинсовая юбка, да. Штаны, свитера, водолазки, кроссовки, гетры, да. А вечернего платья нет. Но Софи за час до прихода Джеда предложила решение. Решением был Алекс, студент театрального факультета. Софи заявила, что Алекс подберет ей наряд, и, несмотря на слабый протест Ребекки, Алекс уже рылся в ее шкафу.

Но недолго он этим занимался.

— Твой прикид никуда не годится, — заявил он. Одежда с плеча доярки. Удивительно, куда подевались вилы?

— Плохо копался, — огрызнулась Ребекка.

— Забавно, забавно.

И Алекс обратился к гардеробу Софи. Ребекка предупредила его, что ничего из одежды подруги не подойдет ей по размеру, но Алекс упрямо продолжал свое дело. Он вынимал плечики с блузками, юбками и платьями, и все отверг.

Софи взбеленилась:

— Чем тебе не нравится моя одежда? Половина вещей куплена в «Блумингдейле»[17]!

— Для Нью-Йорка сошло бы, но не для Бостона. Хочется чего-то элегантного, сдержанного. Чего-нибудь такого, что говорит о былом богатстве.

Ребекка засмеялась. Если он о богатстве Блэкбернов, то оно действительно былое. Оскудевшее. И она предложила:

— Тогда мне надо сходить на Бикон-Хилл и позаимствовать старое платье из груды хлама на дедушкином чердаке…

Алекс вдруг хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Конечно!

— Я пошутила, ты что? Спасибо, но я сама что-нибудь придумаю.

— Ребекка, помолчи, пожалуйста! Мне дела нет до старья на чердаке твоего дедушки. Я знаю что нам надо.

— Что?

— Не что, а кто. Ленни.

— Ленни?

Больше Алекс ничего не сказал. Он подхватил Софи и исчез. Ребекка ждала двадцать минут, а когда они вернулись, она уже примеряла джинсовую юбку и позаимствованную у подружки кофточку с золотой нитью. Они ворвались в комнату с Ленни, старшекурсником театрального факультета. Оказалось, что Ленни — уменьшительное имя не от Элеоноры или Леонор, а от Леонарда. Росту в нем было под метр восемьдесят, сложен он был как бегун на дальние дистанции, волосы стянуты на затылке в крысиный хвостик. Он, Софи и Алекс приволокли целую коллекцию вечерних платьев.

— Ленни исполняет женские роли, потому что считает это забавным и поучительным, — объяснила Софи, явно цитируя самого Ленни. — Он уверен, что открытость эксперименту очень поможет ему стать хорошим актером и режиссером.

Ленни тщательно осмотрел Ребекку, пока та крутилась перед ним босая, в ветхом махровом халате, и немедленно забраковал три из принесенных платьев. Ребекка недовольно напомнила, что осталось совсем мало времени. Вздохнув, Ленни выставил Алекса за дверь, караулить. Когда подойдет Джед, он должен стукнуть в дверь три раза.

Наконец Ленни сказал:

— Белое, — и извлек из огромной мягкой сумки тонкое льняное платье. По подолу шли кружева, высокий воротник тоже был отделан кружевом. Ленни изрек:

— Роскошно.

— Но я в нем буду как невеста!

— И хорошо.

— Но…

— Ты и есть невеста, — вынесла свое резюме Софи, что, по мнению Ребекки, было совершенно неуместно.

Ленни деловито поинтересовался:

— И туфель у тебя, конечно, тоже нет?

— Кроссовки и сапоги.

— Бог мой. А у тебя, Софи?

— У меня тридцать второй размер, Ребекке не подойдут.

— У меня сорок первый, — сказал Ленни.

Ребекка, не веря в реальность происходящего, вставила:

— Но у меня-то тридцать восьмой!

— Надо поискать кого-нибудь, у кого тридцать восьмой, — сказала Софи. По-моему, у Эдиты.

— Только обязательно белые, — наставлял Ленни, — и желательно поизящней.

— Как для невесты, — подмигнула Софи и выскочила за дверь.

А Ленни тем временем позвал Алекса, и они стали изображать слуг, словно Ребекка была звездой их студенческого театра. Она чувствовала, что вот-вот откажется от этой затеи, так они ей надоели. Они помогли ей снять банный халат, поклявшись, что ее тело интересует их лишь с профессиональной точки зрения. Алекс не замедлил шепнуть, что Ленни неравнодушен лишь к мальчикам, но это оказалось не так.

— Не волнуйся, — заверил ее очарованный Ленни. — Если этот кретин позволит себе что-нибудь непотребное, я прочищу ему мозги.

— У меня пятеро братьев. Если он позволит себе что-нибудь непотребное, я сама прочищу ему мозги.

Они подняли ей руки и напялили на нее белое платье. По-видимому, Ленни на сцене носил накладную грудь большего размера, чем у Ребекки, но в остальном платье сидело очень ладно. Кружевная кайма доходила до середины икр. Не обращая внимания на страдальческую гримасу Ленни, Ребекка натянула свои единственные колготки.

— Макияжа у тебя, я так думаю, тоже нет? — спросил Ленни.

— Я иногда смазываю губы вазелином.

— Чушь собачья. К счастью, я захватил с собой коробку с гримом. Садись.

Она села. Он накинул на нее полотенце и с помощью Алекса накрасил ей лицо, объяснив, что употребляет только натуральную косметику и что сделает неброский, естественный макияж. Ленни похвалил ее кремовую кожу, но заметил, что это благодаря молодости и хорошей наследственности, так как, по его убеждению, она не утруждает себя должным уходом.

— Ну довольно, — сказала Ребекка. — И так хорошо. За мной придут с минуты на минуту.

— Почти готово. Не волнуйся, тебя с удовольствием подождут. Ведь это парень, я надеюсь? А если женщина, то, боюсь, она может не выпустить тебя за порог этой комнаты.

Ребекка возмутилась:

— Я ненавижу подобные стереотипы! Почему ты считаешь, что женщины вечно соперничают друг с другом? Пожалуйста, я могу отказаться от всего этого и пойти в своей джинсовой юбке!

Ленни оставался спокоен:

— Давай, давай, когда ты сердишься, у тебя розовеют щеки и блестят глаза. Правда, Алекс?

— Мне кажется, я сброшу ее ухажера в лифтовую шахту и сам приглашу ее на ужин. — Он улыбнулся. — Как ты относишься к общажной жратве?

Она не смогла удержаться от смеха:

— Вы невозможные ребята. Спасибо вам. Как я выгляжу, ничего?

— Ты выглядишь сногсшибательно, — сказал Ленни. — А где же туфли? — Он смахнул с ее плеч полотенце и, взяв ее за руку, подвел к зеркалу. — Волосы, правда, словно после смерча, но это даже хорошо. А цвет просто волшебный.

Ребекка была вынуждена признать, что за несколько минут Ленни совершенно преобразил ее, превратив из скромной студентки в женщину, способную блистать на любом приеме, не только у Вайтейкеров-Слоанов. Хотя сама она никогда не додумалась бы до белого кружевного платья.

В комнату скользнула Софи. Она протянула Ребекке белые босоножки с очень узкими ремешками.

— Это лучшее, что я смогла достать. Сегодня для них, конечно, холодновато…

Ленни схватил босоножки:

— Они божественны!

Он захотел непременно сам надеть их на ноги Ребекки. Софи умилялась:

— Ни дать, ни взять — вылитая Золушка!

— Софи!

— Шучу. Ты выглядишь потрясно. Правда-правда. Какие-нибудь ацтеки принесли бы тебя в жертву на своем алтаре.

— Ты очень меня обнадежила.

В дверь постучали. Ленни легонько пожал Ребекке ладонь.

— Желаю приятно провести время.

— Спасибо. — Ребекка обняла его. — Я не привыкла уделять столько внимания своей внешности и очень ценю то, что ты сделал. Постараюсь не испортить платье.

— Надеюсь, твой дружок раздерет его прямо на тебе.

— Ленни, — сказал Алекс, — ты вгоняешь девушку в краску.

— Конечно. Я хочу, чтобы у нее был здоровый цвет лица.

Поблагодарив их еще раз, Ребекка вышла в коридор, прежде чем кто-нибудь из них троих успел произнести напутствие. Она сразу же закрыла за собой дверь, чтобы Джед не увидел ее помощников в комнате, где всюду разбросана одежда, и не догадался, что она специально готовилась к этому вечеру.

На нем был потрясающий черный костюм.

— Извини, я опоздал. Забыл номер твоей комнаты.

— Так ты уже давно здесь?

— Несколько минут. — Он хотел сдержать улыбку, но ничего у него не вышло.

— М-м… Ты не встретил случайно мою подругу Софи?

— Это она бегала по всему этажу и спрашивала белые туфли тридцать восьмого размера?

Ну вот, подумала Ребекка, допрыгалась. Теперь нечего строить из себя искушенную даму.

Но не успев дойти до лифта, они уже весело смеялись.

— Я не хочу ее здесь видеть.

Джед застыл от гнева, услышав слова тети, и посмотрел на Квентина, ища у того поддержки, но кузен промолчал. Абигейл, кажется, едва отдавала себе отчет, что сын находится рядом. Они находились в небольшой комнате, примыкающей к элегантной гостиной, где уже собрались гости. Джед мог видеть Ребекку, которая улыбалась и пила шампанское. Красивее ее не было никого на этом приеме. Тетя, сверкая бриллиантами и шелковым черным платьем, попросила уделить ей пару минут сразу, как только они вошли в дом на Маунт-Вернон-стрит.

Это был ее вечер, она его тетя, и Джед, несмотря на обиду, старался сохранять терпение.

— Тетя Абигейл, почему вы ополчились против нее?

— Дело не в ней. Просто она из семьи Блэкбернов, и хотя в том нет ее вины, но моей тоже нет, так ведь? — Абигейл вздохнула и дотронулась до руки племянника. Взгляд ее стал мягче. — Знаю, это тебя огорчает и ставит в неловкое положение, но попытайся понять меня. Скоро прибудут репортеры. Если они обнаружат здесь Ребекку Блэкберн, такую юную, привлекательную, они от меня не отстанут. И от нее. А мне не хотелось бы ворошить прошлое. Уверена, что и ей тоже. Если не ради меня, то хотя бы ради нее отведи ее домой.

— Мама права, — вступил в разговор стоявший рядом с матерью Квентин.

Джед метнул в кузена гневный взгляд.

— Вы ведь и сами не верите в то, что сейчас наговорили. Ни один репортер и бровью не поведет, появись здесь хоть сам Томас Блэкберн. Они хотят дармовой выпивки и возможности покрутиться в кругу Вайтейкеров и Слоанов, но убей меня Бог, я их не понимаю.

Квентина задели слова Джеда, и он решил было пойти на попятную, но Абигейл подняла руку, и тот замолчал, так и не начав говорить. Джед вздохнул, ничему не удивляясь. На месте Квентина он убрался бы подальше из Бостона. Сайгон как раз то что надо, но Квентин работает там на компанию матери. Он даже не заикнулся о том, чтобы не возвращаться домой. Абигейл дала ему год сроку, и Джед был уверен, что больше Квентин не получит. До гибели мужа Абигейл относилась к материнским обязанностям с прохладцей, предоставляя сыну значительную свободу. Все переменилось, когда Бенджамин Рид погиб во Вьетнаме. Джед был не склонен думать, что Абигейл стала любить сына сильней, чем при жизни мужа. Просто она решила взять его под контроль, хотя, преуспев в этом, она разочаровалась в Квентине. Абигейл упрекала его в слабости характера. Джед несколько лет назад бросил попытки разобраться в их взаимоотношениях, но кузена искренне жалел. Квентин никак не мог угодить матери.

Абигейл сохраняла величавое спокойствие.

— Можешь злиться на меня, — сказала она племяннику, — но уведи эту девушку из моего дома.

Что он и сделал.

Надо отдать должное Ребекке — она прекрасно поняла что происходит:

— Мое присутствие здесь нежелательно?

Ребекка старалась делать вид, что ее это не трогает, но Джед видел по ее глазам и пунцовым щекам, как она возмущена и унижена.

— Прости, — промолвил он через силу.

Ребекка допила шампанское.

— Не надо извиняться.

Однако он почувствовал себя виноватым. Какой он идиот, что подумал, будто тетушка потерпит в своем доме кого-нибудь из Блэкбернов! И если Ребекка старалась вежливо обходить эту тему, то ее дед высказался без обиняков. Потерпев неудачу у Абигейл, они отправились на Западную Кедровую улицу. Томас учтиво поздоровался с Джедом, но выслушивать их жалобы не стал и без всякого сочувствия спросил:

— А чего вы еще ждали?

Ребекка стряхнула с ног босоножки и ступила на персидский ковер.

— Неужели на мне вечно будет лежать проклятие за поступок, которого я не совершала?

Ее риторический вопрос не требовал ответа, но Томас сказал:

— Вполне возможно, — и скрылся в кухне.

Джед в растерянности стоял посреди полутемной гостиной.

Огонь в камине едва смягчал прохладу сырого весеннего вечера. Джед не знал, что делать: уйти или остаться. Ведь он наполовину Вайтейкер, и его присутствие может явиться назойливым напоминанием того, что Блэкберны утратили былой престиж. На протяжении веков благодаря уму и высокой нравственности они вращались в кругу сильных мира сего. С представителями этого клана по многим вопросам советовались даже многие президенты. Они были совестью Бикон-Хилл, блестящим примером того, что значит «поступать праведно». И для сохранения своего особого могущества им не требовалось много денег. Джед помнил то время, когда имя Томаса Блэкберна вызывало уважение, а люди прислушивались к его мнению, задумывались и часто меняли свое изначальное решение.

Засада в рисовых полях в дельте Меконга все перечеркнула. И если Томас Блэкберн мог привыкнуть ко многому, Абигейл Вайтейкер-Рид не позволяла ни ему, ни другим забыть случившееся. Она и в лучшие дни не умела прощать, тем более не могла она простить смерть мужа, погибшего по вине Томаса Блэкберна. Узурпировать влияние Блэкбернов ей не удалось, но она довольствовалась тем, что и от них оно ушло навсегда.

Джед надеялся, что Ребекка поймет: он и ее дед давно все для себя решили. Их дружба говорит о том, что он не разделяет ни мстительных устремлений тетки, ни ее неусыпной ненависти к Томасу Блэкберну. Ему не хотелось уходить из старого дома на Западной Кедровой улице.

И он признался себе, что не прочь возобновить знакомство с Ребеккой. В детстве она тянулась к нему. Может быть, потому что он был на пять лет ее старше, а она общалась, в основном, с маленькими братьями. Она никогда не относилась к нему с пиететом — это не было свойственно Ребби Блэкберн. Иногда она пускала в ход кулаки, царапалась, вопила, — одним словом, вела себя как младшая сестра, утверждающая свою независимость, но часто они находили общий язык, и тогда общались совсем не по-детски зрело… Сегодня Джед вновь почувствовал это.

— Господи, задохнуться можно в этом платье, — сказала Ребекка, расстегивая воротник. Она устремила на Джеда взгляд глубоких, синих блэкберновских глаз. — А ты можешь возвращаться на вечер. За меня не беспокойся.

— Но это было бы свинством, ты не находишь? Возвратиться на вечер, откуда попросили приглашенную мной девушку. За кого ты меня принимаешь?

— Но там твоя родня.

— Я не стану ругать тетушку, — осторожно проговорил он, — но и защищать ее тоже не буду. Я не согласен с тем, как она обошлась с тобой. А иначе разве я пригласил бы тебя туда?

Повернувшись к нему спиной Ребекка крутила на каминной доске бронзовую статуэтку Будды.

— Я верю тебе.

Джед ничего не сказал. Ему не приходило в голову, что она может ему не верить.

— И Квентин тоже хотел, чтобы я ушла?

— Думаю, нет.

— Я знаю, тебе просто не хочется в этом признаться. — Она опять повернулась к нему лицом. Губы ее тронула слабая улыбка. — Я не видела его с тех пор, как мы переехали во Флориду. И даже сегодня не успела с ним поздороваться, но это, наверное, даже хорошо. — Теперь ее лицо расплылось в самой настоящей улыбке, полной энергии и задора. — Он, должно быть, красив как черт?

Джед засмеялся.

— Конечно. Дать номер его телефона? Глядишь, увезет тебя куда-нибудь, и его мать хватит удар.

— А что, правда? — Ребекка тоже засмеялась. — Нет уж, хватит мне одного Вайтейкера.

Из кухни возвратился Том с грудой маисовых лепешек на блюде и домашней паприкой, только от испарений которой у Джеда и Ребекки выступили слезы. Томасу же все было нипочем. Он заявил, что не желает слышать ни одного слова о визите к Вайтейкерам на Маунт-Вернон, и предложил сыграть «в эту твою игру, Ребекка».

Она улыбнулась, окончательно забыв об унижении, испытанном в гостях у Абигейл Вайтейкер-Рид.

— Это потому что он всегда выигрывает, — объяснила она Джеду. — Мой дедушка невероятный заумник.

Вскоре выяснилось, что и Джед не промах.

К ним присоединились иностранные студенты, жильцы Томаса Блэкберна, и они играли до полуночи, пока Томас не попросил всех закругляться. Джед подвез Ребекку до кампуса, проводил до общежития и предложил подняться с ней на ее этаж.

— Сама дойду. Уже поздно. Меня, наверное, ждут не дождутся Софи, Алекс и Ленни.

— Скажи им, — улыбнулся Джед, целуя Ребекку в щеку, — что твои белые босоножки произвели фурор.

Глава 15

В середине мая у Ребекки начались экзамены. Ей исполнилось девятнадцать, и она была по уши влюблена в Джеда Слоана, но голову при этом не потеряла. Он часто ее смешил и не боялся подшучивать над ее необыкновенным рвением к учебе. В это же время Джед был достаточно уверенным в себе, чтобы не опасаться ее амбициозности. С ним она могла быть самой собой. Не просто одной из Блэкбернов, не просто стипендиаткой, не библиотечной крысой, не только молодой, привлекательной синеглазой женщиной. С ним она совершенно не комплексовала.

Джед оставался в Бостоне еще несколько дней после торжественной закладки здания фирмы «Вайтейкер и Рид». Они в эти дни были неразлучны. Гуляли в парках, рассматривали витрины на Ньюбери-стрит, ходили по пустынному Музею изобразительных искусств, заглядывали в знакомые с детства уголки на Чарлз-стрит. Ребекка умудрялась выкраивать на это время и не забрасывать учебу и работу. Однажды Джед зашел за ней в библиотеку и, пока она занималась расстановкой книг, терпеливо читал один из туманных опусов Дэвида Халберстама.

Из Калифорнии он прислал ей открытку с видом моста «Золотые ворота». На обороте была только одна фраза: «Сан-Франциско — это рай для влюбленных».

— Э-э! — сказала Софи. — Да ты разбила сердце этому парню.

И он Ребекке.

Но она знала: что бы у них не сложилось, все должно оборваться первого июня, когда Джед улетит в Сайгон.

— Тебе не кажется, что провести год во Вьетнаме — это сумасшествие? — спросила она у деда.

— Да, — ответил Томас Блэкберн, — особенно теперь, когда сайгонский режим доживает последние дни.

И он пустился разъяснять недавние события, приведшие к осаде страны, в которой он провел много лет и с которой у него было связано столько потерь. Он прочитал Ребекке лекцию о губительных последствиях сокращения американского военного присутствия в 1973 году и о влиянии на экономику страны эмбарго на поставку арабской нефти, о самоубийственном упорстве и близорукости режима Тьеу, о безудержной коррупции, об отсутствии интереса к Вьетнаму у американцев, озабоченных уотергейтским скандалом и будущим своего президента. Ребекка сочла за лучшее не прерывать его разглагольствований. Она знала, что дед, несмотря на публичное молчание, в частной беседе излагал свои взгляды, никого не стесняясь. Особенно ее.

— И все-таки, — сказал он под конец, — я понимаю стремление Джеда поехать туда. Я чувствовал то же самое более полувека назад. — Он испытующе посмотрел на нее холодным, прозрачным взглядом. — А ты, Ребекка, не хотела бы поехать с ним?

— Не сейчас, — отвечала она. — Я должна думать об учебе и работе. У меня нет ни времени, ни денег, чтобы разъезжать по свету.

А у Джеда Слоана, все это, конечно, было.

Он возвратился в Бостон теплым, солнечным майским днем и застал Ребекку за подготовкой к экзамену по микроэкономике. Она расположилась с учебниками на лужайке с видом на Сторроу-драйв и на реку Чарлз, испещренную множеством маленьких белых парусов.

— Привет! — сказал он вдруг, напугав ее.

Ребекка оглянулась, жмурясь на яркое солнце, и сердце ее забилось чаще при виде его хитрой ухмылки и черных, как смоль, волос. Улыбаясь, она отложила учебники и накинулась на него, повалив с ног.

Джед захохотал:

— Не думал, что сдержанные янки умеют так демонстрировать свою любовь на людях!

— Не забывай: я наполовину южанка. Откуда ты?

— Из Сан-Франциско.

— Приехал навестить мать?

— Тебя глупышка.

Они приникли друг к другу губами и покатились по траве. В конце концов Джед оказался на верху. В волосах у него запутались травинки. Ребекке было приятно ощущать на себе его вес. Его горячий, влажный язык трепетал на ее языке. Джед пробормотал:

— Хочу заняться с тобой любовью прямо здесь.

— Тебя арестуют.

— За такое не жалко.

Она засмеялась, заметив жадный блеск его глаз.

— Господи, я так по тебе соскучилась.

К ее удивлению, он скатился с нее и сел рядом, отдуваясь с довольным видом.

— У тебя есть какие-то сомнения? — спросила она, пораженная.

— Да, — признался он, — есть. Вы, Блэкберны такие гордецы, я знаю. И ты, Ребекка, — мисс Высокий Рейтинг, мисс Будущий Дипломат, мисс Круглая отличница — ты почти такая же несносная, как и они. Что дед, что ты — оба любите гнуть свою линию.

Ребекка не была уверена, что это комплимент, однако замечание было метким. Однако она пожертвовала микроэкономикой ради прогулки с Джедом по набережной реки Чарлз. На Коммонуэлт-авеню они купили у уличного торговца хот-доги и пошли к ней в общежитие, без умолку болтая. Войдя в комнату, Джед обвел взглядом неприбранную постель Софи, шкаф, стол и конторку.

— Она вчера, сдала последний экзамен, — сказала Ребекка, — и укатила домой в Вест-честер.

— Так ее сегодня не будет?

И он посмотрел на нее при этом наигранно-алчуще, обвил руки вокруг ее талии и повалил Ребекку на аккуратно заправленную кровать. Ребекка смеялась, пока не увидела его глаза. Тогда она поняла, что он отнюдь не валяет дурака.

У нее перехватило дыхание.

— Джед…

Тело его было сильным, и оно нависало прямо над ней. Ребекка слышала, как он дышит, чувствовала, как он хочет ее. Острое желание пронзило ее. И еще ей было немного страшно. «Не делай глупостей и не говори, что ты девственница, — предупреждала ее Софи перед отъездом. Не то парень наложит в штаны с испуга». Ребекка возразила на это, что она даже не уверена, встретится ли с ним опять. Софи вздохнула и назвала подругу наивной.

Джед улыбнулся и нежно убрал волосы со лба Ребекки.

— Вот уж не думал, не гадал, что придется снова заниматься этим на койке в общежитии.

— Браво! — выпалила Ребекка. — А я этим вообще ни разу не занималась! — Слишком поздно спохватилась она. — Я хочу сказать…

— Ребби, все будет хорошо. — Приблизив свои губы к ее губам, он неторопливо, мягко поцеловал ее. — Обещаю.

Она кивнула, дав понять, что верит ему, но ее прагматическая натура проявилась и тут:

— Ты подготовился?

Он засмеялся:

— А ты сомневаешься?

— Я имею в виду не «готов», а «подготовился».

— Шучу. Я прекрасно, понимаю, что ты имеешь в виду. Да, мисс Отличница, я подготовился.

Он вытащил из заднего кармана джинсов упаковку презервативов и положил на край постели. Ребекка не знала, что ей делать, восхищаться или ужасаться.

— Так ты заранее все предусмотрел?

— Лучше сказать, что я всегда во всеоружии. Господи, Ребби, — смутился он, и этим помог ей, — тебе говорили, что ты чересчур простодушна?

Она взглянула на него с деланной невинностью:

— Представь себе. Я прямая, как все Блэкберны.

Как ни простодушна она была, но раздеться пред очами Джеда оказалось не очень-то легко. Она стеснялась, чувствуя свою неопытность, но препоручить эту миссию Джеду не хотела. Слишком удобно сложить с себя ответственность за свои поступки. Нет уж, пусть все, что они сделают, — они сделают вместе. Опыт старшей сестры и хваленая беззастенчивость не помогли ей, когда начал раздеваться Джед. У него было мускулистое, смуглое тело, отнюдь не лишенное волосяного покрова. Ребекка не знала, разглядывать ли его, отвернуться, сказать что-нибудь подходящее или просто промолчать.

Наконец он подошел к сиротской кровати Ребекки и провел кончиками пальцев по ее обнаженным плечам.

— Если ты захочешь, чтобы я остановился… Если я сделаю тебе больно…

Она покачала головой.

— Не сделаешь.

Но, вопреки собственным словам, она не чувствовала уверенности. Ей с трудом удалось сдержаться и не ляпнуть что-нибудь такое, что сняло бы напряжение, от которого онемел язык и по коже бегали мурашки. Из открытой форточки тянуло свежестью, отчего Ребекка почти дрожала. Но Джед стал поглаживать ей плечи, и ей снова стало тепло. Они легли на кровать. Ощущение от соприкосновения обнаженных тел показалось Ребекке упоительным. Не надо спешить, подумала Ребекка. Она хотела запомнить каждый миг.

Но Джед, видимо, думал иначе. Его нетерпение передалось Ребекке, когда он начал ее целовать. Он изучал ее рот своим языком, согласуя его зондирующий ритм с движением бедер, пока она не почувствовала, что у него возникла эрекция. И тогда куда-то исчезли и застенчивость, и нервозность. Да, подумала она, я хочу этого…

Он ласкал ее всюду, шептал, какая она красивая, какая у нее замечательная грудь, какие сильные бедра, и она скоро забыла о своих душевных терзаниях, удивленная и захваченная внезапно пробудившейся страстью. Она сгорала от желания, ей хотелось и смеяться, и плакать, и вечно сжимать его в объятиях. Она ни на мгновение не сомкнула глаз, наблюдая даже за тем, как он надевает презерватив. Он взял ее нежно, бережно, и сразу отступил в тот момент, когда она поняла, что это нечто больше, чем непривычная стесненность, но она притянула его к себе, сама проявляя настойчивость. Он только и ждал такого сигнала. Удары его становились сильнее, глубже, быстрее, и она отвечала на каждый с вожделением, которое лишь час назад показалось бы ей немыслимым. Но теперь она не размышляла, а чувствовала.

Он кончил первым, она на несколько секунд позже, разливаясь блаженством, пока он продолжал ради нее и шептал ей на ухо: «Наслаждайся, наслаждайся, наслаждайся…» Она и наслаждалась, исторгая радостные крики, — от новизны и вечной прелести единения.

Много позже, когда они, уже в джинсах, сидели, скрестив ноги, на узкой кровати, Джед сосредоточил на Ребекке гипнотический взгляд и спросил:

— Поедем вместе в Сайгон?

— В Сайгон? — подумав, что он шутит, засмеялась Ребекка. — Да, конечно, сейчас я позвоню в авиакомпанию и закажу билет, а, пока его не принесли, объясню, что не смогу работать летом. Пускай увеличат мне стипендию.

Но он был серьезен.

— Ведь всего на год. Я оплачу твои расходы. Считай это ссудой. Учебу продолжишь, когда вернешься. Ребби, с твоим умом к тридцати ты будешь купаться в деньгах. Зато сейчас мы могли бы целый год провести вдвоем.

— Если НАВ[18] нас не опередит. Тебе надо послушать, что говорит на этот счет дедушка. Так или иначе, но что стану делать я, пока ты будешь заниматься архитектурой? Вести хозяйство? Готовить тебе обед? Я не собираюсь из-за этого терять год учебы.

Джед посмотрел на нее и отвернулся, немного раздосадованный.

— Ну, работу мы тебе найдем. Мне вовсе не нужна прислуга. У меня есть связи…

— Этого как раз и не хватало! — вскричала она в отчаянии. — Джед, неужели ты не понимаешь? Я не могу использовать связи Вайтейкеров! Я должна сама пробивать себе дорогу. И не позволю, чтобы ты платил за меня или искал мне работу. Пусть даже это тебе не трудно, мне все равно. Я не могу это позволить, и все тут.

— Я не хочу принуждать тебя, если, приняв мою помощь, ты перестанешь чувствовать себя независимой, — спокойно сказал Джед. — Но, Ребби, неужели тебе не хочется посмотреть на Вьетнам после всего, что случилось с твоей семьей?

Она проглотила ком, стоявший в горле, и с трудом удержалась от слез. Удивительно, прошло уже одиннадцать лет, а она все так же скучает по отцу. И в девятнадцать она ощущала то же одиночество. До сих пор она, словно наяву, видит день, когда он улетал в Юго-Восточную Азию, чувствует его последнее объятие.

Но не помнит его лица. Странно, почему. С восьмилетнего возраста она пыталась представить себе, как он выглядел в тот жаркий день в аэропорту, но не могла.

— Да, я хочу побывать во Вьетнаме, — сказала она. Потом, взглянув на Джеда, добавила: — Но не на деньги Вайтейкеров.

К чести Джеда, он не отступился от Ребекки, а наклонился к ней ближе, так что она могла разглядеть светлые крапинки в его голубых глазах.

— Ребекка Блэкберн, такой, как ты, зануды еще свет не видывал. Если хочешь знать, я весь год откладывал деньги из жалованья на эту поездку. А к деньгам Вайтейкеров мне нет доступа до двадцати пяти лет. — Затем он улыбнулся и самодовольно добавил: — Чего не скажешь о деньгах Слоанов, должен признаться. На их средства я купил лодку.

— Гедонист[19], — засмеялась Ребекка.

— Отнюдь, ведь это парусная шлюпка. Чтобы куда-нибудь добраться, приходится потрудиться. — Разрядка оказалась короткой. Он снова посерьезнел, положив голову к ней на колени и поглаживая кончиками пальцев ее плечо. — Понимаешь, другого случая может не представиться. И проклятая гордость мешает тебе согласиться на то, что бывает лишь раз в жизни.

— Может, и так. Но и я не прошу тебя остаться в Бостоне и смотреть, как я мучаюсь тут в университете.

— Знаю, Господи… — Он замолчал и отвернулся. В глазах у него блестели слезы. — Я не думал, что так случится. Я буду скучать по тебе, Ребби.

Ей хотелось расплакаться, но она сдержалась.

— Будем считать, что между нами все кончено.

— Нет, Бог мой, нет. — Он очень разволновался и все гладил ее волосы. — Нет, Ребби, все у нас только начинается.

Они съездили во Флориду, взяв машину у Марты Вайтейкер-Слоан. Путь был неблизкий. По дороге они часто останавливались. Все делили пополам: время за рулем, расходы, еду, себя. Ребекка узнала, что быть Вайтейкером-Слоаном тоже непросто, но трудности при этом иные, чем у Блэкбернов. Джед, как и она, хотел сам найти свое место в жизни, а это было нелегко в тени Уэсли Слоана и нескольких поколений богатых, церемонных бостонских Вайтейкеров. Но он не жаловался на недостаток денег и не чувствовал себя обделенным, что очень нравилось Ребекке. Джед сказал, что он привык сам принимать решения и не подлаживаться при этом под мнение семьи.

Ребекка провожала его в аэропорту Орландо. Ему предстояло проститься с отцом в Сан-Франциско, затем отправиться в долгое путешествие в Юго-Восточную Азию. Несколько дней после его отъезда Ребекка хандрила, гуляла по апельсиновым рощам и старалась вообразить, что пот, который струился у нее по спине, не от жары раннего лета, а от долгих часов любви.

Джед позвонил ей сразу по приезде в Сайгон. Ее не порадовал его голос: в нем чувствовалось одиночество. Квартира у него была тесная и душная, но, по его словам, он как последний эгоист мечтал о том, чтобы она была рядом, такова была к ней его любовь. Они поняли друг друга. Он сделал то, что должен был сделать. То же самое можно было сказать и о ней.

Все лето они обменивались письмами. В это время Ребекка подрабатывала в «Мире Диснея», помогала «папе» О'Кифи на цитрусовых плантациях, устраивала пикники, рыбачила и ловила с братьями древесных лягушек. Осенью, когда она возвратилась в Бостон и приступила к учебе и работе в библиотеке, а по воскресеньям ужинала с Софи у деда на Бикон-Хилл, переписка продолжалась. Томас Блэкберн по-прежнему обыгрывал в настольную игру Софи и Ребекку, авторов этого развлечения, и отказывался как-либо комментировать отношения внучки и Джеда Слоана. Однако Ребекка была убеждена, что происходит это отнюдь не из-за отсутствия собственного мнения.

— Ты считаешь, у нас нет будущего? — спросила она его как-то в феврале, почти через год после встречи с Джедом.

Томас, посопев, изрек:

— Это не мое дело.

— С каких это пор ты стал таким щепетильным? Последнего дружка Софи ты, помнится, обозвал выскочкой.

— Что ж, так оно и есть, и Софи со мной согласилась.

— А что ты скажешь о Джеде?

— Я считаю Джеда Слоана другом.

— И что?

— Вас связывают общее прошлое.

— Это мне не о чем не говорит.

Вздохнув, он похлопал ее по руке.

— Твоя жизнь, тебе и жить.

— Ты считаешь, я должна была поехать с ним во Вьетнам?

Это было просто, Томас ответил, не задумываясь:

— Нет.

— Дед…

— Вьетнам, — продолжал он, отсекая возможность сведения разговора к подробностям его поездок в эту страну, — не место для Блэкбернов.

Может быть, это замечание, этот вечер скорее, чем тоска по Джеду, заставили Ребекку принять решение. Через две недели ей все было ясно.

Она должна лететь в Сайгон.

Глава 16

Хотя Джед Слоан приближался к сорокалетнему возрасту, он был все так же привлекателен, что и в двадцать пять, когда Ребекка имела глупость влюбиться в него. Но даже в сумрачной гостиной она могла разглядеть тонкие морщинки у глаз и блестки седины в черных волосах. Он сохранил прекрасную форму: на животе не было ничего лишнего, а мускулистые руки и плечи говорили о том, что он по-прежнему занимается парусным спортом и бегом. На нем были отличные джинсы и простой пуловер темно-синего цвета. В девятнадцать Ребекка удивлялась его безразличию к деньгам. Он предпочитал, чтобы о нем не судили по величине семейного состояния.

Джед быстро опомнился от потрясения, вызванного встречей с Ребеккой после стольких лет разлуки.

— Ребби, что ты здесь делаешь?

— Я здесь живу.

— Она снимает свою прежнюю комнату на верху, — уточнил ее дед.

Джед не сумел скрыть улыбки.

— Мне надо было догадаться, что прижимистые Блэкберны вроде тебя экономят на дорогостоящих бостонских квартирах и считают за благо жить у родственников. Извините за вторжение. Я ухожу…

Томас недовольно проворчал:

— Прошу, оставь свои глупости. Где ты намерен остановиться?

— В отеле «Ритц».

— На моей совести и так немало, — проговорил Томас сухим, будничным голосом, — чтобы усугублять это еще и ненужными расходами на ночевку в «Ритце». — Он обратился к внучке, приросшей к месту в дверном проеме. — Ребекка, Джед — мой гость. Буду очень признателен, если ты пойдешь к себе в комнату и дашь нам поговорить с глазу на глаз.

Нечего сказать — вежливый способ отделаться от нее. Ребекка решила проявить твердость.

— Я никуда отсюда не уйду, пока не узнаю, что Джед делает в Бостоне.

— Если он захочет посвятить тебя в свои дела, — парировал Томас, — он сам тебе скажет.

— Лучше не пытайся, Ребби, — сказал Джед, не то чтобы нагловато, просто Ребекке так показалось.

Она с детской непосредственностью выразила взглядом все свое возмущение, которое не улеглось с тех пор, как они с дедом говорили об этом французе, появившемся на Конгресс-стрит. Томас отказался объяснить, каким образом один из двоих головорезов, четырнадцать лет назад убивших Там, мог быть знаком с ее отцом в начале шестидесятых годов. По реакции Томаса Ребекка даже не поняла, узнал ли он в ее подробном описании человека, о котором идет речь. Он не стал предполагать, что француз может делать в Бостоне и чего он хочет. Лекарство от тревоги, какое он предложил Ребекке, — это чашка горячего чаю и совет взять отпуск. Продолжительный. И лучше провести его где-нибудь вдали от Бостона. Например, в Будапеште.

Она, в свою очередь, ни словом не обмолвилась ни о Камнях Юпитера, ни о разговоре с Давидом Рабином. Многое еще оставалось неясным, и не было никакой гарантии, что в ответ на ее доверие дед отплатит ей тем же. Вполне возможно, что он станет еще более скрытным. Кроме того, сказанное Давидом нуждалось в дополнительной проверке. Одно дело — думать, что Там берегла сапфиры, чтобы нелегально провезти их в Штаты в качестве запаса на черный день. Но к чему ей запасы, если она собиралась жить с Джедом? А может быть, она хотела устроить свою жизнь и жизнь Май без него? В конце концов, что Ребекка знает об их отношениях? О чем они договорились накануне гибели Там? Джед почти ничего ей не рассказывал.

И совсем другое дело — если Там знала, что у нее в руках Камни Юпитера императрицы Елизаветы.

Ребекка решила молчать, пока во всем не разберется сама.

Джеда не тронуло ее скверное настроение.

Не сумев проиграть достойно, Ребекка выскочила из гостиной и стала подслушивать, стоя на лестнице. Уловить удалось немного. Она уж собиралась бросить это дело, как вдруг дверь отворилась и в проеме появился Томас.

— Мне больно видеть, — сказал он, глядя на нее пылающим взором, — что Блэкберны настолько утратили честь и забыли о приличиях, что моя внучка унизилась до того, чтобы подслушивать конфиденциальный разговор.

Ребекка перевесилась через перила красного дерева и сказала:

— Джед тоже видел этого человека, правда? Он побывал в Сан-Франциско до того, как приехать в Бостон.

— Ребекка, если ты настаиваешь, Джед отсюда уйдет, и ни ты, ни я ничего не узнаем. Не усложняй себе жизнь и, прошу, уйди к себе в комнату. Я в состоянии разобраться с Джедом самостоятельно.

Ее дед всегда напускал на себя строгость, когда чувствовал, что вот-вот вспылит. Ребекка не считала нужным сдерживаться. Она взбежала по лестнице и захлопнула за собой дверь, зная, что весь этот несносный дом, в том числе Томас и в особенности Джед Слоан, видит ее позор.

Она провела бессонную ночь. Вспомнила улыбку Джеда, слова, какие тот ей шептал, когда они занимались любовью, чувства, которые он ей внушал. Ребекка была уверена, что он не мучится воспоминаниями о ней. Ведь она у него была не первая.

А еще ей не давали спать вопросы. Сомнения и страхи. Мысли о французе и о том, что так взбудоражило Джеда, что он приехал в Бостон после стольких лет, — в дом Элизы Блэкберн, где его, наверное, тоже одолевают неприятные воспоминания. О своем дедушке, который двадцать шесть лет таит в себе то, чем не поделился ни с кем, тем более с ней.

О Камнях Юпитера.

И о Май, новорожденной девочке, которую она спасла из сайгонского хаоса в апреле 1975 года. К утру Ребекка включила лампу на прикроватной тумбочке и внимательно рассмотрела симпатичное, умное лицо дочери Джеда Слоана на первой странице «Успеха». Если бы Там дожила до этих дней!

«Мой ребенок значит для меня все», — сказала она Ребекке незадолго до смерти.

Может быть, этот француз хотел погубить Май?

Сон никак не приходил. Ребекка проклинала деда за его неразговорчивость и беспощадность. Причем жестоким он был по отношению к тем, кого любил. К самым близким, и прежде всего — к самому себе.

К половине шестого Ребекка сдалась. Приняла душ, оделась, не озаботившись приданием себе чопорного вида: надела ярко-оранжевую рубашку, джинсы и кроссовки. Волосы, высохнув, торчали во все стороны. Сойдя вниз, она заглянула в гостиную. На диване спал Джед, укрывшись ветхим афганским пледом. Рядом на полу лежала одежда. Во сне он не метался и даже не ворочался. Ребекка еле сдержалась, чтобы не войти в гостиную и не сбросить его с ложа.

На кухне уже сидела Афина. Она штудировала учебник по анатомии. Ребекка налила себе чашку кофе и села рядом с ней, стараясь не смотреть на ужасные фотографии. Целеустремленная, сильная девушка, Афина была твердо убеждена, что в жизни каждой женщины хоть раз должен встретиться мужчина — искуситель. Ребекка не удержалась и сказала, что ее искуситель дрыхнет сейчас на диване в гостиной.

— Правда? — изумилась Афина. — Это он? Такой прекрасный. Красивый, нет? Он разбил многие сердца, я знаю. Что он с тобой делал?

Ребекка налила в чашку с кофе молока из бумажного пакета. Обычно она пила черный кофе, но исключительно крепкое варево Афины надо было чем-нибудь смягчить.

— Он сделал ребенка другой женщине, притворяясь, будто влюблен в меня.

Пылкая душа Афины воспламенилась, Ребекке было приятно, что не одна она не приемлет двоеженства. Афина клеймила, выражала искреннее сочувствие Ребекке и предложила использовать Джеда Слоана в анатомическом театре в качестве наглядного пособия, но, уходя в институт, ограничилась лишь тем, что фыркнула в сторону спящего изменника.

Через несколько минут Джед, пошатываясь со сна, вошел в кухню. На нем была нижняя рубаха и джинсы. Ребекка, чуть дыша, вспомнила, как они ехали во Флориду летом, когда она закончила первый курс Бостонского университета. По утрам он бывал такой же сонный. С тех пор она многих бросала, бросали и ее, но никого она не любила так доверчиво, так наивно, с такой самоотдачей, как Джеда Слоана. Может быть, потому, что он был ее первым любовником, а, быть может, потому, что он был ей настоящим другом. А какая разница между тем и другим? Все, что они ни делали, они делали вместе.

Джед налил себе кофе.

— Я правильно расслышал, что эта греческая головешка собиралась меня раскромсать?

Ребекка улыбнулась:

— Так, слегка.

— Мне было очень приятно, проснувшись, услышать это. Как будто мало того кота, от которого мне пришлось всю ночь отбиваться. Я думал, что твой дед ненавидит кошек.

— Нельзя сказать, что он их любит, но к Пуховику он относится терпимо.

— Пуховику?

— Это мой кот.

— Я должен был догадаться. — Он сел к столу напротив нее. Выглядел он действительно усталым и невыспавшимся. — Ты по-прежнему ненавидишь меня?

Тон его сразу же стал серьезным, но Ребекка улыбнулась, прикрывшись дымящейся чашкой.

— Только когда думаю о тебе.

— Что ж, это по-блэкберновски честно. И я заслужил такой ответ. — Он вдруг поставил чашку и стал вращать мизинцем внутри ее ручки, словно это было в данный момент самым важным занятием на свете. Наконец он сказал: — Ребби, прости меня за эту историю с газетой… Если бы я знал.

— Ты все равно накинулся бы на того рокера.

Он неожиданно рассмеялся.

— Может быть.

— Не может быть, а наверняка, Джед Слоан. Ты не изменился с тех пор, как — помнишь? — изметелил одного мальчика из богатой семьи, за то что тот дразнил моих братьев, будто они ходят в обносках. Тебе тогда было десять лет. Я не помню, как звали того мальчика — он каждый год отмечал день рождения в Луисбергском парке — с горничными в униформах, серебряной посудой, с клоунами.

— Куда тебя не приглашали, — заметил Джед, посмеиваясь глазами.

Ребекка дернулась, не желая признавать это.

— А я поливала их из водяного пистолета.

— Я слышал, он стал адвокатом, очень известным. Уверен, что сам устраивает теперь пикники в парке для своих детей.

— Как ты считаешь, что он подумал о нашей фотографии в «Успехе»?

Джед внимательно на нее посмотрел:

— Тебя это волнует?

— Нет.

Он улыбнулся решительности ее ответа.

— У тебя после этой истории остался неприятный осадок?

Ребекка глубокомысленно скривила рот, откинулась и уставилась на Джеда.

— Все неприятное связано с тем, кто сидит сейчас передо мной.

Джед взял в руку чашечку и с веселым прищуром посмотрел на Ребекку.

— По всей видимости, ни один мужчина не осмеливается приближаться к богатой, прекрасной, знаменитой Ребби Блэкберн?

— Немногие, — ответила она и не смогла не улыбнуться. Он остался во многом все тем же Джедом, которого не пугали ни ее ум, ни происхождение, ни высокие критерии.

Вдруг взор его потемнел.

— В «Успехе» сказано, что ты не замужем.

— Нет, и никогда не была. Но уж конечно не из-за тебя. Перспектива остаться в тридцать пять без мужа не лишает меня ни сна, ни покоя. А как ты?

Он принужденно улыбнулся:

— И меня не лишает сна перспектива остаться без жены в сорок. — Он неожиданно переменил тему: — Твой дед еще не проснулся, вроде бы?

— Нет, хотя обычно встает он рано. Вероятно, сидит у себя наверху и изобретает способ отделаться от меня, чтобы вы со спокойным сердцем могли забыть о моем существовании.

— Никак не можешь успокоиться?

В отместку она не предупредила его, что кофе, приготовленный Афиной, обладает крепостью, достаточной, чтобы снимать краску со стен. Джед отхлебнул и лишь слегка поморщился. Держит марку Вайтейкеров-Слоанов, подумала Ребекка.

Джед продолжал:

— Это была не моя идея — прогнать тебя вчера вечером.

— Я не слышала, чтобы ты просил меня остаться.

— Упаси Бог становиться между тобой и твоим дедом.

Ребекка скептически посмотрела на него.

— Да, ты прав.

— Признаюсь, я надеялся, что ты утерла нос моему кузену и тетке и всем остальным, кто считает, что Блэкбернам уже не подняться, признаюсь, думал, что ты живешь, в самом дорогом доме, какой только можно сыскать. Признаюсь также, что я не хотел встречаться с тобой. Но ты ошибаешься, если думаешь, будто Томас рассказал мне больше, чем тебе. Слушай же, если тебе от этого станет легче: он велел мне отправляться назад в Сан-Франциско.

— Приятно слышать. — Ребекка знала, что поступает как последняя сволочь, но не могла сдержать себя. — Когда же ты уезжаешь?

— Я не еду.

— Почему же?

— Джед облокотился на стол, чуть не навис над ним, и Ребекка увидела, что его глаза чирка так же прозрачны и светлы, как в ту ночь, когда они впервые занимались любовью. — Ты видела этого парня из Сайгона? Он в Бостоне?

— Тебе дед сказал?

— Нет. О твоих делах он поведал мне не больше, чем тебе о моих. Однако по его реакции догадаться было не трудно.

Ребекка отхлебнула кофе, обхватив чашку обеими руками, чтобы не дрожали пальцы. Отпила еще немного. Старалась глотать бесшумно. Со стороны Джеду покажется, что она в полном порядке. Но это не так. Время и человек, которые, казалось, остались в прошлом, возникли опять, а Ребекка даже не представляла, что ей делать.

— Ребекка, перестань дуться, — сказал Джед, не умоляя, не требуя. Это была простая, честная просьба. Взгляд его оставался напряженным, взывающим. — Жизнь моей дочери в опасности.

Ребекка шумно вздохнула:

— Ей угрожали?

— Нет, но тот человек, который пытался убить ее в Сайгоне, может предпринять еще одну попытку. Он приходил к нам в дом в Сан-Франциско позавчера и не дотронулся до нее, но это ни о чем ни говорит. Сейчас она у моего отца, поэтому в полной безопасности. — Он поставил чашку. Взгляд его оставался твердым, серьезным и очень решительным. — С Май ничего не случится. А сам я не знаю, что делать.

Ребекка поразилась его суровой непреклонности. Он очень сильно любит дочь. И теперь она вдруг поняла (хотя и раньше думала, что понимает) — четырнадцать лет назад Джед Слоан поступил точно так, как должен был поступить, когда взял на себя безоговорочную ответственность за новорожденную девочку. Май — его дочь. И дочь Там. Джед никогда не оправдывался и ничего не объяснял Ребекке. Он просто сделал то, что должен был сделать. Это означало потерять Ребекку, но как ни болезненно это было тогда, теперь все стало неважно.

— Ты прав, — сказала она ему, — я видела этого человека.

Джед угрюмо, не перебивая, слушал ее рассказ о вчерашней встрече; Ребекка пока что не упомянула о том, что француз знал ее отца. Не стала она рассказывать и о заключении Давида Рабина насчет цветных камушков из сумочки Там. Ребекке требовалось время, чтобы разобраться в обоих обстоятельствах и решить: надо ли знать о них Джеду Слоану или даже обязана рассказать ему об этом. Может быть, камни не имеют никакого отношения к нему и Там и к ее ужасной смерти, а незаконнорожденность Май и так довлеет над ними, чтобы еще и она совалась с нежданным сокровищем, нелегально ввезенным в Штаты. Так Ребекка думала в 1975 году, так продолжала думать и теперь.

— Не представляю, зачем он явился, сказала она под конец своего рассказа. — А ты что думаешь? Он говорил тебе что-нибудь?

— Нет. Я не дал ему такой возможности. Май была рядом. Я просто выгнал его и сразу же вылетел в Бостон.

— Встретиться с моим дедом?

Джед промолчал.

— Но почему именно с дедом? — настаивала Ребекка. — Ведь его не было в Сайгоне в семьдесят пятом. Он не был во Вьетнаме после гибели отца. Послушай, Джед…

— Ребби, я не собираюсь становиться между тобой и твоим дедом.

— Удобный способ ничего мне не говорить. Ну что ж, прекрасно. И не говори. — Она со стуком опустила на стол чашку и резко поднялась. — Мне надоело биться головой о стену, пытаясь заставить тебя играть честно. А теперь прошу меня извинить — дела.

Когда она обходила стол, он поймал ее руку — ненавязчиво, слабо. Но она вырвалась, словно ее ударило током. Прикосновение Джеда напомнило ей о жарких ночах любви, о боли утраты, о том, как она его любила. И явилось предупреждением: он по-прежнему чертовски привлекателен. Недолго вновь почувствовать к нему желание.

А это было бы глупо.

— Держись от всего этого подальше, — спокойно произнес Джед. Голос его показался Ребекке непривычно низким, скрежещущим. Она поняла, что и его растревожило это случайное прикосновение. В глубине души она никогда не сомневалась, что их любовь и для него осталась лучшей порой жизни, что бы ни случилось потом между ним и Там.

Ребекка прищурилась, одарив его холодным взглядом бостонской аристократки.

— Да будет тебе известно, что я не ребенок. Будь я сто раз клята, если позволю тебе помыкать мною!

Джед удивленно отстранился:

— Но я никогда тобой не помыкал.

— Врешь, Джед. Я с двух лет выслушивала от тебя, что надо делать.

— Черта с два. Ребби, да второй такой упрямицы не было на Бикон-Хилл. Тебя поди заставь делать то, чего ты не хотела. Кроме того, ты, верно забыла, что мы не виделись десять лет после того, как вы переехали из Бостона во Флориду, и четырнадцать — с того дня, как ты оставила меня гнить в манильском госпитале. Я не досаждал тебе две трети твоей жизни. — Хотя он подавил улыбку, в глазах бегали озорные огоньки, те самые, от которых в ней всегда просыпалось неодолимое желание. — Можно считать, что мы почти посторонние люди.

— Как бы не так. Посторонний не стал бы скрывать, — знать и скрывать, — что не кто иной, как ты, разжег тот памятный костер в Бостон-Коммон.

Джед улыбнулся общим воспоминаниям детства.

— Разве то был костер, так — пара хворостинок и сухая листва.

— Ты, Квентин и Зеке играли в салемский процесс над ведьмами. Я изображала ведьму. Собирались сжечь меня, привязав к столбу. Сколько мне тогда было лет, пять?

— Мы не собирались сжигать тебя взаправду.

— Да, но этого не знал разъяренный полицейский, учуявший запах дыма. Вы удрали, а меня оставили привязанной к дереву.

— Ребби, тебе прекрасно известно, что ты могла освободиться в любое время. Кроме того, огонь не мог тебе повредить. Костер был в стороне.

— У полицейского сложилось иное мнение. Он хотел вас найти и поджарить на этом костре ваши пятки, но я держала язык за зубами.

— Но не из чувства товарищества, — возразил Джед, — а лишь потому, что это характерно для всех Блэкбернов — держать язык за зубами.

— Главное не в этом, а в том, что ты вовсе не посторонний. И никогда им не будешь, как бы редко мы ни виделись друг с другом. — Она задумчиво улыбнулась, размышляя о том, смогут ли они с Джедом, люди друг другу не посторонние, стать когда-нибудь вновь друзьями. Если бы они не были такими глупцами, что вздумали влюбиться друг в друга, то это было бы вполне возможно. А теперь? Ребекка не знала. — Желаю удачной беседы с дедушкой. Да, и если мы не увидимся до твоего отъезда, — передавай привет дочери.

Джед посмотрел ей в глаза и сказал:

— Непременно передам, Ребби. Спасибо.

Она почувствовала, что вот-вот разревется, и выбежала из кухни на свежий воздух. Было сыро и зябко — типичное весеннее утро в Новой Англии — и только половина восьмого. Можно пойти к себе в студию и часов десять кряду красить ногти, читать рекламные объявления, пытаться завербовать новых клиентов, думать о Томасе Блэкберне и Джеде Слоане. Можно дойти до такого отчаяния, что покажется заманчивым проектирование автомобильных свалок и посуды для микроволновых печей. Для нее скука была одним из двух верных способов достижения творческого вдохновения. Другим верным способом было безденежье, но с безденежьем ей не приходилось сталкиваться уже много лет.

К несчастью, скука не всегда пробуждала в ней желание работать. Иногда она приводила ее в кабинет очередного шефа с заявлением об уходе и далее — в аэропорт, на первый самолет, а, бывало, что и ввергала в пучину какого-нибудь рискованного капиталовложения. Однажды она чуть не приобрела команду второй бейсбольной лиги, а один раз на самом деле купила чрезвычайно дорогое болото во Флориде, которое в конце концов пожертвовала обществу «Одюбон».

Сегодня, однако, ничто не предвещало утомительного, выматывающего бездействия.

«Я не желаю обсуждать с тобой обстоятельств, при которых этот француз познакомился с твоим отцом», — сказал ей вчера дед.

Ну и ладно, Бог с ним.

Надо подумать, что можно выяснить без его помощи.

Прежде всего, надо плотно позавтракать на Чарлз-стрит, затем сходить в Бостонскую Публичную Библиотеку. Как-то один из ее профессоров политических наук, обмолвился, что в БПБ собрано впечатляющее количество информации о человеке, на котором Джон Ф. Кеннеди не остановил свой выбор в качестве посла в Сайгоне, а именно, о Томасе Иезекиле Блэкберне.

И еще она была уверена, что найдет там кое-что об императрице Елизавете и Камнях Юпитера и, быть может, какую-нибудь информацию о череде краж на Лазурном Берегу в конце пятидесятых годов.

Джед сварил себе более терпимого кофе и направился в сад. Там он тщательно вытер со стула выпавшую за ночь росу. Воздух был сырой и прохладный, но дождя пока не ожидалось. Кофе обжигал горло — как раз то, что ему нужно. Он вдыхал пар и старался успокоиться. Ребби… Ох, как с ней непросто.

Через несколько минут из дома вышел Томас. На нем был древний гарвардский свитер и китайские шаровары. Выглядел он в это утро лет на сто.

Он придвинул стул и сел, не удосужившись протереть его.

— Ты, как я вижу, не собираешься возвращаться в Калифорнию.

— Нет. Вчера вечером я позвонил Май — с ней полный порядок. Сердится, что я не взял ее с собой в Бостон, но, кажется, уже пережила обиду.

Томас вздохнул:

— Я слишком стар, чтобы силой навязывать тебе дельный совет. Где Ребекка?

— Ушла. Сказала, дела.

— Да, она невероятно деловая женщина. Уверен, что жизнь у нее была бы куда проще, если бы признала себя мультимиллионершей с обширными инвестициями и не разыгрывала бы из себя графического дизайнера, но это ее дело. Я же намерен наслаждаться ее обществом и терпимо относиться к ее животному. Ты видел Пуховика?

— Да. Очаровательный.

— Вот как? Обыкновенно, мои приятели отзываются о нем не столь высоко.

— Ребби тебе говорила, что наш знакомый из Сайгона побывал вчера у нее в студии?

Томас откинулся на стуле, зевнул, затем бросил на Джеда колючий взгляд.

— Да, что-то такое было.

— Мог бы мне рассказать.

— Не имею привычки пересказывать содержание частных бесед между мной и внучкой. Даже тебе, Джед.

Джед выслушал мягкую нотацию с полной невозмутимостью и сказал таким же мягким тоном:

— Это замечательно, до тех пор, пока твои представления о чести и благоразумии не становятся угрозой для моей дочери. Томас, я знаю, что Ребби тоже не была со мной вполне откровенна. Она что-то знает, — знает и не говорит.

— Что ты от меня хочешь? — спокойно спросил Томас.

— Не знаю, черт меня подери. Может быть, она тебе намекнула…

— Нет. Я согласен с тобой: она что-то знает, но не говорит.

— Проклятье! — Джед втянул в себя воздух, пытаясь совладать с собой. — Ребби надо уехать из Бостона. Пока этот парень тут околачивается, ей грозит опасность.

Нагнувшись к Джеду, Томас внимательно посмотрел на него, причем взгляд его был на удивление ласков.

— Не строй из себя защитника и сам не крутись здесь, — он помолчал, смахивая со стола сухие веточки и желтую пыльцу. — Ребекка этого не переносит.

— Мне плевать, что она переносит, а что не переносит.

Томас улыбнулся:

— Ой ли?

Взбешенный, Джед вскочил, оставив свой кофе недопитым. Эти Блэкберны видят его насквозь.

— Я уйду ненадолго. Хочу прогуляться, обдумать все на свежем воздухе. — Он посмотрел вниз, на старика, сидевшего за щербатым садовым столиком, и ему захотелось сказать, как он сожалеет о том, что Томас Блэкберн последние двадцать пять лет живет трудно, в полной изоляции. Но Томас на это ответил бы, что он заслужил тот остракизм, какому его подвергают с 1963 года. Однако Джед сомневался, правда ли заслужил. И он добавил: — Может быть, зря я сюда приехал.

Томас оставался невозмутимым:

— Есть два места на девятичасовой самолет в Сан-Франциско. Я только что звонил. Мне кажется, Ребекка никогда не была во Фриско.

Джед ясно представил себе, как он провезет Ребби но мосту «Золотые Ворота» — впервые в жизни, — как они возьмут Май и отправятся все вместе в ее любимый китайский ресторанчик.

Надо освободиться от чар Блэкбернов.

— Поговорим позже, — сказал он Томасу внезапно охрипшим голосом. И не стал ждать ответа.

Глава 17

Май поняла, что для осуществления ее плана нужны деньги. А где их взять? Дедушка богатый, но в его доме сколько-нибудь значительные суммы не лежат где попало, чтобы можно было незаметно положить их в карман. Все, что ей удалось раздобыть со вчерашнего вечера, когда в голове у нее созрел план, — это жалкие пять долларов, лежавшие на холодильнике. И то она боялась, что это деньги Сандры, экономки, которая служила у Уэсли Слоана последние двадцать лет и пережила на этом посту нескольких его жен. Май непременно возвратит ей долг. И дедушке тоже. Она вернет ему все, что позаимствовала, до последнего цента.

Поставив будильник на четыре утра, Май положила его под подушку, чтобы никто не услышал трезвона, а когда он зазвенел, у самой чуть сердце в пятки не ушло. В доме было холодно, по углам затаились странные тени. Уэсли Слоан и Джулия не держали домашних животных, так что ни собака не затявкает, ни кошка не выскочит из темноты. Май надела бы халат и тапочки, но отец забыл их положить, когда собирал сумку, в чем она должна винить, как он правильно заметил, только себя.

Первой комнатой, какую она обследовала, была гостиная с впечатляющим видом на Сан-францисскую гавань, поблескивавшую в предрассветном тумане.

Ничего.

Столовая оказалась столь же бесплодной. На дне стакана она нашла десятицентовик. Здесь не как дома, где отец всегда оставлял десяти-двадцатидолларовые банкноты и мелочь. Но Май ни разу не взяла ни цента. Ей не приходило в голову красть у собственного отца; хватало карманных денег и того, что она иногда зарабатывала.

Отец звонил ей из Бостона.

— Привет, — сказал он. — Ну как, дедушка кормит тебя шоколадом и разрешает играть с компьютером?

Май ответила: да, кормит, да, разрешает, но ей хотелось бы быть с ним в Бостоне.

— Откуда ты звонишь? — спросила она.

Отец не сказал, где остановился. Ему просто хотелось убедиться, что с ней все в порядке, только и всего.

— Можешь дуться сколько влезет, — прибавил он под конец, — от этого не умирают.

Интересно, если бы мама была жива, неужели отец все равно поступал бы с ней по-свински?

Дрожа, Май прошла в кабинет деда, не такую большую комнату, как остальные в этом доме, но все равно громадную, особенно по сравнению с их домами на Рашн-Хилл. Из кабинета открывался вид на сад, — волшебный, экзотический при свете солнца, а сейчас темный и загадочный. Май приступила к поискам, проверила все ящики письменного стола, стаканы с карандашами, скоросшивателями, папки, — все, где могли оказаться наличные.

И очередь дошла до гладкой деревянной груши, разнимавшейся посередине. Внутри оказалось пять стодолларовых банкнот.

А Май надеялась самое большое на пятьдесят-сто долларов.

Издав приглушенный возглас победы, она заграбастала все деньги.

Но как потом вернуть пятьсот долларов? У нее есть сбережения — она откладывала на колледж. Можно подработать, посидеть с соседскими детьми, но не пятьсот же долларов! К совершеннолетию она получит страховку, однако ясно, что ни дед, ни отец не станут ждать так долго.

Лучше взять только двести.

Остальные триста она положила на прежнее место, соединила половинки груши и вернулась в комнату. Довольная, при деньгах, она нырнула под теплое одеяло.

Глава 18

Квентин Рид заканчивал пятимильную пробежку по остывшим за ночь тропинкам среди лужаек поместья Вайтейкеров на Марблхед-Нек, севернее Бостона. Здесь он провел ночь, один. Построенный в двадцатые годы, этот колоссальный, серый, точно океанская волна, деревянный дом вызывал неприкрытое отвращение у Абигейл, которая считала его непрактичным и показушным — как и своего деда, построившего этот дом. Шестьдесят лет назад Вайтейкеры уже не делали деньги, как в предшествующие два столетия, а заняли позицию, господствовавшую среди бостонской знати. Позиция эта заключалась в том, что сохранять состояния — благоразумно и прилично, а создавать их — недостойно, хотя еще на рубеже веков никто этим не гнушался. Такая политика привела к застою в бостонской экономике первой половины двадцатого века, пока в конце пятидесятых годов доверие к ней не оказалось подорвано. Именно тогда Бенджамин Рид на деньги Вайтейкеров и основал компанию «Вайтейкер и Рид».

К моменту его гибели в 1963 году даже Абигейл пришла к выводу, что делать деньги не позор. Она приняла руководство молодой компанией, добившись результатов, каких не мог предвидеть покойный Бенджамин. В семидесятые она перестроила дом на Марблхед-Нек, но продолжала жить в уютном особняке на Бикон-Хилл и в хижине на Ривьере. Квентин не впадал ни в ту, ни в другую крайность по поводу этого дома: важно, что особняк стоит на возвышенном месте, выступающем в океан, и это главное. Джейн временно жила отдельно в их доме на взморье, ожидая разрешения семейных проблем. Вчера они вместе обедали.

— Тебе пора восстать против матери, — поучала его Джейн. — Квентин, тебе уже тридцать семь. Ты заслуживаешь большего, нежели подписывать распоряжения Абигейл. Неужели ты не понимаешь? Она зауважает тебя куда сильней, если ты перестанешь во всем ей уступать и начнешь хоть изредка спорить. Я люблю тебя за скромность, сдержанность, чуткость, но только в том случае, когда это качества, сопутствующие силе, а не слабости. Пришло время, чтобы и она поняла это. То, что она деловая женщина и глава крупной корпорации, еще не означает, что ей нравится упиваться властью. Думаю, на самом деле она придерживается весьма старомодных воззрений. В глубине души твоя мать хочет, чтобы над ней главенствовал мужчина.

У Квентина не нашлось контраргументов. Может быть, он скромен, может быть, чуток. Люди так говорят, ну и что? Он слаб, как отец. Вот мама сильная. Джейн ее просто недопонимает: Абигейл Рид никогда не допустит, чтобы кто-то над ней главенствовал. Ее уважают за непогрешимость, честность, благородство, деловую хватку и прозорливость. Квентин ей не соперник.

Газон резко обрывался каменистым уступом, нависавшим над скалистым берегом. Квентин подошел к самому краю и посмотрел вниз, словно с высоты пятиэтажного дома. Начинался прилив, и вода бушевала на крупных камнях, пенилась, клокотала. Ветер Атлантики обдувал разгоряченное после бега лицо, развевал влажные волосы, но Квентин не замечал холода. Как страшно оказаться среди пенных бурунов! Ведь он такой слабый пловец. Но даже если бы его прибило к какой-нибудь суше, вряд ли бы он долго протянул. И прилив увлек бы его за собой.

Квентин содрогнулся от страшных мыслей. Надо срочно взять себя в руки.

Прошлой ночью ему снилась Там. Впервые за много лет. Он видел ее как наяву. Каждая черточка запечатлелась так ясно. Блестящие черные волосы рассыпались по плечам, когда она оборачивалась к нему с белозубой улыбкой. Лицо нежное и несказанно прекрасное. Искристые черные глаза и маленький чувственный рот. Она почти не пользовалась косметикой и выглядела словно красивая девочка. Квентин без устали кадил ей фимиам. Она обзывала его расистом, американской свиньей, а он соглашался и оправдывался, расхваливая ее ум и самостоятельность. Заканчивалось это обычно в постели, где она проявляла себя искусной, опытной любовницей. Весьма взрослой.

«Я не могу жить без тебя», — повторял он ей много раз.

Проснулся Квентин весь в поту, разбитый, с этой же фразой на устах. И долго еще ему казалось, что он чувствует легкий аромат ее дорогих духов. Она никогда не говорила, что это за духи, — это секрет, говорила она. Квентину не нравилась ее чисто вьетнамская склонность к загадкам и тайнам.

Утренняя пробежка оказала волшебное расслабляющее воздействие. Утром он позвонил секретарше и предупредил, что будет позже, но теперь подумывал о том, чтобы вовсе не ехать в город. Можно остаться здесь, пройтись вдоль скалистого берега. Камни скользкие от сырости, надо быть осторожным.

Или не надо?

Он горько усмехнулся. Это будет трагической случайностью, не так ли? Станет ли тосковать по нему мать, или, упиваясь всеобщим вниманием, позабудет печаль? Сначала молодая вдова, теперь безутешная мать.

— Господи, — пробормотал Квентин, стараясь отогнать мрачные мысли.

Он быстро зашагал к дому. Влажные кроссовки хлюпали на каждом шагу. К ногам прилипли мокрые травинки. Он вспомнил, как когда-то мечтал жить здесь с Там, хотел, чтобы огромный дом наполнился детьми. Квентин шагал по напитанной влагой лужайке и почти наяву видел, как они бегут к нему навстречу и кричат «Папа, папа!», а он берет их в охапку.

Почему Там вдруг разлюбила его? Почему она не смогла простить?

Оказалось, что к нему по газону и правда кто-то идет. Но не ребенок, — мужчина. Квентин похлопал глазами, подумав, что видение приняло другой облик. Но чем ближе он подходил, тем ясней различал мужскую фигуру: белые, как снег, волосы, прихрамывающая походка.

Тот сам француз. Жан-Поль Жерар.

Квентин замедлил шаг, но не побежал прочь, что было бы не лишено смысла. Ведь он мог с легкостью удрать от этого немолодого человека. Однако, как он не хитрил, француз всегда доставал его в Сайгоне. И в Бостоне он его отыщет, если уж задумал.

Когда они поравнялись, Квентин прочистил горло и сказал:

— Вы пришли убить меня.

Жерар захохотал страшным смехом из самых кошмарных снов Квентина.

— Можешь не продолжать: ты тоже думал, что я мертв. Или только надеялся?

— Я много лет не думал о вас.

Опять смех. Но глаза француза оставались мертвенно-тусклыми. Отсмеявшись, он сказал:

— Лжец.

А ведь правда.

— Что вам угодно?

— Во всяком случае, не твоя смерть, — сухо произнес Жерар. — Нет, друг мой. Это было бы слишком просто для нас обоих. Я не причиню тебе вреда. Наша Сайгонская договоренность потеряла силу.

«Договоренность» эта была не чем иным, как заурядным шантажом. Квентин прибыл в Сайгон в октябре 1973 года — почти через восемь месяцев после подписания Парижского мирного соглашения. Он с презрением отнесся к американцам, которые, вместо того чтобы помогать, эксплуатировали эту страну. Они поддерживали и насаждали тайную проституцию, наркобизнес, ввергали народ в нищету. Они были американцами, позорившими свою нацию. А потом Квентин так просто, так глупо, стал одним из них. Сыграв на страхах прекрасной вьетнамки, он заставил ее вступить с ним в интимные отношения. По крайней мере она делала вид, что любит его. Когда он улетел в Бостон и не торопился возвратиться, она предположила худшее. И не стала ждать, оказавшись в объятиях Джеда Слоана. Квентин задним числом спрашивал себя, кто кого использовал?

Но Жерар шантажировал его вовсе не по причине любовной связи с Там. По собственному недомыслию Квентин оказался втянутым в сеть американских граждан, организовавших доставку наркотиков в Соединенные Штаты. Жан-Поль Жерар это пронюхал и пригрозил «засвидетельствовать» участие Квентина в преступной организации главе компании «Вайтейкер и Рид» — если Квентин не откупится. И Квентин заплатил. Он передал Жерару не одну тысячу долларов, пока не убедился, что единственный выход — во всем признаться матери и просить ее о помощи. Она приняла решение: сын должен остаться дома. Он так и поступил, а в августе 1974 года стал управляющим компании «Вайтейкер и Рид», он надеялся, что Там поймет — он любит ее и непременно возвратится, чтобы забрать ее к себе.

Однако он так и не вернулся в Сайгон. Ведь для этого пришлось бы пойти против матери, да и риск встретиться с Жераром был велик. А Там тем временем нашла другого мужчину.

Квентин с завистью смотрел на француза, не обращавшего внимания на изморось и промозглый ветер.

— У твоей матери кое-что есть, — спокойно произнес Жерар, — и я хотел бы это получить.

— Глупости, — не в силах скрыть потрясение, сказал Квентин. Что общего может быть у Абигейл Рид с этим бродягой? — У моей матери нет ничего, что пригодилось бы такому, как вы.

Жерар усмехнулся, открыв ряд просмоленных, щербатых зубов.

— Ты и правда так думаешь? Она очень богатая дама, друг мой.

— Так вам нужны деньги…

— Нет, отрезал Жерар. — То, что мне нужно, тебя не касается, но если она откажется добровольно это отдать…

— Держитесь подальше от мамы, — сказал Квентин, собрав все свое мужество. — Если вы…

Жерар жестом приказал ему замолчать.

— У меня нет времени выслушивать всю эту дребедень любящего сына. Твоя мать не нуждается в защите. Во всяком случае, в твоей. У нее имеется ценная коллекция сапфиров. Я приехал за ними. На твоем месте я убедил бы ее отдать их мне.

— Вы рехнулись.

— Пока нет, но скоро я перестану за себя отвечать. Однако не важно, друг мой. Сапфиры. — Взгляд Жерара стал вдруг живым, сверлящим. — Скажи ей, хорошо?

Ошеломленный Квентин смотрел вслед страшному человеку, удалявшемуся прихрамывающейся походкой не торопясь, с большим достоинством. Француз пересек газон и пошел по асфальтированной дороге, пока не скрылся за посадками елей, придававшими усадьбе уединенность и скрывавшими дом от посторонних взглядов. Квентин, если бы захотел, мог бы без труда догнать его. Потребовать объяснений. Мог бы задушить этого тощего, изможденного человека. Но несмотря на шрамы, хромоту и годы, Жан-Поль Жерар показал себя очень ловким человеком.

Интересно, есть ли у него доказательства того, чем занимался Квентин в Сайгоне? Неужели опять надо идти к матери и умолять ее о помощи — чтобы никто не узнал об ошибке, которую он совершил по глупости пятнадцать лет тому назад и которая, словно дамоклов меч, продолжает нависать над ним?

Квентин судорожно передернулся. Как обычно, он не знал что ему делать.

Жан-Поль влез в «субару», угнанную со стоянки близ Бостон-Коммон. У него не было денег на прокат. Довольный тем, что нагнал страху на Квентина, он выехал на скоростное шоссе и направился в сторону Бостона, выдерживая разрешенную скорость. Пусть Абигейл знает, что он не собирается сдаваться. Он будет закручивать штопор все сильней, пока она не отдаст «Камни Юпитера».

— Да, — мадам, — прошептал он, — успех будет за нами.

Он остановился у придорожной закусочной. Заказал кофе и сахарное печенье, обычную пищу последних нескольких дней. С того момента, как в Гонолулу ему попался на глаза «Успех», он спал час-другой, не больше. Ничего, после отоспится. Сейчас надо бодрствовать. Прошлую ночь в комнате Абигейл свет горел почти до утра. Жан-Поль представлял, как она строит планы извести его. Еще он видел Джеда Слоана, входившего в дом Томаса Блэкберна на Западной Кедровой.

Вот еще проблема: Джед Слоан и Ребекка Блэкберн.

С ними он разберется позже.

В Бостоне он оставил «субару» на Кембридж-стрит, близ Бикон-Хилл, совершенно не испытывая угрызения совести: угнал он машину почти с пустым баком, а возвратил наполовину полным.

Квентин принял душ, побрился и надел свой лучший костюм. Не то чтобы успокоившись, но овладев собою, он набрал номер матушки (дома на Маунт-Вернон) из своей спальни.

И повесил трубку, прежде чем она ответила. Нет, к черту, не станет он ей звонить!

Она непременно заедет сегодня в свой офис. Там они и поговорят с глазу на глаз. Надо быть осторожным. Даже в затруднительном положении Абигейл умеет сохранять самообладание, но Квентин надеялся, что он сможет сквозь любую завесу разглядеть какие-нибудь подробности, касающиеся француза и этих сапфиров.

Неужели мама однажды сделала глупость, за которую Жан-Поль осмеливается шантажировать ее?

Нет, это невозможно.

Более вероятно, что Жерар хочет использовать компромат на Квентина, чтобы тот склонил мать расстаться с ценностью — а именно, с сапфирами, — приобретенными вполне законным путем. Квентин опять окажется в проигрыше: мать отдаст камни, чтобы спасти его и сохранить в тайне то, что он совершил пятнадцать лет назад, и это усилит напряженность в их отношениях. Абигейл будет попрекать его всю оставшуюся жизнь.

Этого нельзя допустить. Абигейл Вайтейкер-Рид не из тех, кто понимает и прощает. Нельзя допустить разоблачения сайгонских дел, если он хочет когда-нибудь вновь обрести уважение матери.

Что если самому заполучить сапфиры и передать их Жерару?

Размышляя над такой возможностью, Квентин подошел к выводу: какой бы путь он ни выбрал, ошибки не избежать. А француз только того и ждет. И мама тоже.

«Бог знает, чем была бы эта компания, если бы был жив твой отец, — сказала она как-то сыну. — Не уподобляйся ему, Квентин».

Слишком поздно, мама, подумал он. Я уже уподобился.

Глава 19

Впервые за двадцать шесть лет Томас Блэкберн прошел по Западной Кедровой до поворота на Маунт-Вернон-стрит. Во время своего добровольного отшельничества он предпочитал не приближаться к дому Абигейл Вайтейкер-Рид. Это было чем-то вроде неписаного правила. Незачем им было встречаться, даже случайно. А если кому-то и придется уехать с Бикон-Хилл, так уж скорее ей. Иногда он замечал ее издали на Чарлз-стрит, любимом месте прогулок состоятельных дам, но всегда ему удавалось уклониться от встречи, не прячась при этом за уличный фонарь и не теряя достоинства. Томас полагал, что и Абигейл поступает точно так же.

Солнце скрылось за серыми кучевыми облаками. Становилось холодно, хотя день только начинался. Неприятно посасывало в груди. Не хватало только сердечного приступа. Хорош же он будет, если грохнется бездыханным на Маунт-Вернон, перед домом Абигейл. Она оскорбится, а внуки никогда не простят ему этого.

Известный бостонец скончался на мостовой в одном из самых престижных городских кварталов.

Он мрачно усмехнулся. Интересно, как поступит Ребекка с домом Элизы Блэкберн? По завещанию дом будет принадлежать ей. Она — старшая среди его внучат, а с ее состоянием можно позволить себе расходы на содержание особняка. Иногда он подумывал о том, чтобы отбросить упрямую гордость и взять у Ребекки деньги на починку дома, но нет — это не в его правилах. Кроме того, в этом случае он лишится некоего, извращенного удовольствия, какое он получил от того, что был чем-то вроде бельма на глазу всяких там Вайтейкер-Ридов: потому что пускал квартировать студентов и упорно отказывался покрасить ставни и прочее. И все же Томас надеялся, что после его смерти все переменится. Он надеялся, что внучка с радостью потратит деньги на реставрацию знаменитого особняка и что его потомки поймут, почему он поступил так, а не иначе, и вновь будут с гордостью носить имя Блэкбернов.

Вот чего он хотел: чтобы в будущем прекрасный дом Элизы, даже если Блэкберны не пожелают оставаться в нем, воссиял в первоначальном изяществе и очаровании и вновь вошел в программу пешеходной экскурсии по Бикон-Хилл. Это стало бы достойным символом восстановления доброго имени Блэкбернов.

Он догадывался, что и Ребекка хочет того же. Хотя она не признавалась в открытую, Томас был убежден, что в Бостон она приехала главным образом по этой причине. Время, ее успех, деньги, ее выдающийся талант и несгибаемый характер — всего этого достаточно, чтобы стереть пятно, посаженное Томасом Блэкберном на их семью. Два столетия превосходства, высоких стандартов и достижений были с потрясающей легкостью перечеркнуты одной-единственной ошибкой.

Но Ребекка очень наивна, да и он, вероятно, тоже. Чтобы все на Бикон-Хилл пошло по-прежнему, мало его смерти и ее усилий. Что бы ни делали Блэкберны, Абигейл Вайтейкер-Рид будет напоминать всем и каждому о том, что ее несчастный супруг погиб вместе с сыном Томаса и их вьетнамским другом и что виновником их гибели был Томас Блэкберн.

Сердце его билось еще довольно учащенно, но когда он подошел к ее дому на Маунт-Вернон, холодный пот почти прошел, а боль в груди уже не чувствовалась. С этого мгновения он должен быть в превосходной форме. Будь он проклят, если доставит ей удовольствие тем, что упадет мертвым к ее ногам.

Калитка была не заперта. Цветы у нее не в пример его цветам, да разве в саду Абигейл может себе позволить увянуть даже распоследний тюльпан? Томас помнил, как еще мальчиком ходил с матерью в дом Вайтейкеров. Мать обращала внимание сына на то, что этот особняк-образчик высокого стиля американской архитектуры. С особенным трепетом она приводила в пример эллиптическое слуховое оконце и палладианские окна второго этажа над богато декорированным главным входом, а также дымовые трубы, балюстраду на крыше, дентикулы и модильоны карниза. Историк искусств, она с готовностью подписалась бы под письмами протеста против отношения Томаса к дому Элизы Блэкберн.

Во время короткой лекции, мать как-то заметила что Вайтейкеры строят большой дом в Марблхед-Нек, а недавно приобрели каменный особняк в сельском стиле на Ривьере. «Нет ничего плохого в обладании недвижимостью, — сказала она сыну, — или в большом состоянии. Однако надо быть осторожным в оценках и не измерять значение человека по степени его богатства. Знай Томас: то, что ты делаешь, гораздо важнее того, что ты имеешь. Надеюсь, ты всегда будешь помнить об этом».

Его мать дожила до свадьбы единственного внука и до появления на свет правнучки. Она обожала Дженни О'Кифи не меньше самого Стивена и даже понимала ее двойственное отношение к жизни в городе, вдали от отца, оставшегося бобылем во Флориде.

Дженни было нелегко оправдывать высокие ожидания людей, которые они предъявляли ко всем, принадлежавшим к семье Блэкбернов. Бабушка, именно так называла ее Дженни, часто предупреждала Томаса, чтобы тот не был чересчур крут со снохой. Ведь Томас проводил так много времени в Индокитае, что он мог знать о ежедневных стрессах, подстерегающих на Бикон-Хилл представителей семейства Блэкбернов?

«Быть замужем за Блэкберном — это тяжкий крест», — любила повторять мать Томаса.

Томас прогнал воспоминание и нажал на звонок, стоя у сверкающей, безупречной двери дома Абигейл.

Дверь отворил Нгуен Ким. Томас слышал о нем от соседей и от одного постояльца-студента — в начале восьмидесятых. Тогда этот студент, вьетнамский беженец, учился в Массачусетском Технологическом Институте. Он встретил Нгуен Кима на Маунт-Вернон. Это очень взволновало его.

Он был уверен, что Нгуен Ким — продажный, корыстный человечишка из тех, кто довел страну до ее теперешнего состояния. Наверное, предположил студент-вьетнамец, в 1975 он спасал собственную шкуру, не думая о том, что же станется с его соотечественниками. Томас согласился с этими суждениями, хотя не сомневался, что Ким — лучшее, что могла выбрать Абигейл в качестве телохранителя.

Томас вежливо поклонился вьетнамцу.

— Я хотел бы поговорить с Абигейл.

— Пусть войдет, — раздался женский голос из глубины гостиной. Ким почтительно отступил, и к дверям подошла Абигейл. — Что ж, Томас, прошло столько лет. Я уже не рассчитывала встретиться с тобой. Что же ты стоишь, входи, а то еще соседи увидят.

— Им плевать. Ты по-прежнему думаешь, что людям до тебя больше дела, чем до самих себя.

Абигейл изобразила веселье:

— Уже начал читать лекцию?

— Просто уточнил истинное положение дел.

— Иди к черту, — примирительно произнесла Абигейл.

Оставив дверь открытой, она прошла в гостиную. Томас предположил, что его пригласили пройти за ней, чему он не замедлил последовать. Впервые более чем за четверть века он смотрел в лицо Абигейл Вайтейкер-Рид. Время сделало свое дело, но она по-прежнему оставалась потрясающей женщиной, лишь стала более царственной, недоступной. Девочкой она была взбалмошной и неуправляемой, в юности — авантюрной и своенравной. Ей бы раньше приложить свою энергию к созданию компании. А что, если бы она родилась в семье без денег, влияния и высокой репутации? Все равно она основала компанию вроде «Вайтейкер и Рид». А может быть, нет. Урожденная Вайтейкер — благодаря этому ей прощались многие ошибки. В юности она была не только веселой, но и эгоистичной и самовлюбленной. А для того, чтобы обладать этими пороками, вовсе не надо быть богатой.

Играя роль гостеприимной хозяйки, Абигейл предложила Томасу шерри, но он отрицательно покачал головой.

— Ты превратилась в тот тип гранд-дамы, который всегда презирала.

Она недовольно дернула плечами.

— Люди со временем меняются. Я становлюсь старше, Томас.

Решив не ходить в этот день в офис, она надела костюм для работы в саду. Ей казалось, что в нем она выглядит так же, как любая домохозяйка с Бикон-Хилл. Зачем выделяться? Томас и так знает ее вдоль и поперек. Ей не нужно специально наряжаться, чтобы утвердиться перед ним. После бессонной ночи она рассчитывала, что день, проведенный в саду, поможет ей многое обдумать. Злополучные фотографии в «Успехе» и ультиматум, предъявленный Жаном-Полем, разрушили хрупкий статус-кво, сложившийся в ее жизни — и в жизни тех, кто был к этому причастен — за последние четырнадцать лет. И то, что Томас Блэкберн выбрал именно этот момент для своего вторжения, не было неожиданностью: он всегда прекрасно чувствовал время.

Абигейл поймала на себе его пристальный взгляд. Она сидела на краешке старинного дивана времен королевы Анны. Зная, что за спиной стоит верный страж, она произнесла обычным голосом:

— Ким, принеси, пожалуйста, кофе.

Томас продолжал стоять — старый и какой-то помятый.

— Почему ты впустила меня?

Она холодно улыбнулась:

— Думаешь, пожалела?

— Нет.

— И правильно. Ты старая развалина, Томас. И ты прав: я не должна беспокоиться, видел ли кто-нибудь, как ты входил в мой дом. Люди в округе не говорят больше о тебе. Многие даже не ведают, жив ты или умер. — Она откинулась на спинку дивана, желая казаться столь же невозмутимой и спокойной, каким был Томас. — Нет, Томас, единственная причина, по которой я разрешила тебе беспрепятственно войти в дом, так это желание избавить себя от мучительного выслушивания угроз и увещеваний, какие ты наверняка подготовил, чтобы убедить меня согласиться на разговор. Итак, начинай. Что ты хочешь мне сказать?

— Жан-Поль в городе.

— Да, я знаю.

Ее реплика прозвучала очень резко, отрывисто, голос оставался ледяным. Абигейл самой не понравилось, так как выдавало ее беспокойство из-за того, что Жерар вновь объявился в Бостоне. Абигейл предпочитала продемонстрировать Томасу, что она ничего не боится и полностью владеет собой, что преимущество на ее стороне. Ким вошел в гостиную с красивым подносом с кофе, горячими лепешками, вазочкой с земляничным вареньем и взбитым маслом. Он поставил поднос на антикварный столик перед Абигейл, налил кофе в две чашки китайского фарфора, одну из которых протянул гостю. Томас принял. Ким удалился. Абигейл стала угощать Томаса сама. Она ценила абсолютную предупредительность и выучку Кима.

С нелегко давшимся безразличием она отхлебнула кофе, поставила чашку и положила на колени вышитую подушку. Когда-то она сама расшила ее цветками арбутуса, символа Массачусетса. Это было одним из утомительных занятий, приличествующих даме ее круга. При помощи вышивания она коротала одинокие часы в то время, когда еще взялась за исправление ошибок Квентина в компании «Вайтейкер и Рид».

Томас продолжал:

— Он хочет получить Камни Юпитера, не так ли?

— Очевидно. Однако это не моя проблема. У меня их нет. Мне все равно, веришь ты мне или нет, Томас, — сказала Абигейл, — но уверяю тебя: если бы они у меня были, я вернула бы проклятые камни сто лет назад. Ведь с моей стороны это было чем-то вроде неудачной попытки отомстить ему за то, что он мне сделал. Я понятия не имела, что он затаил злобу на тридцать лет.

— Ты сломала ему жизнь, — заметил Томас.

— Он сам себе сломал жизнь.

— Полагаю, все зависит от того, с какой точки зрения на это взглянуть. Для тебя стало ударом, что двадцатичетырехлетний француз, твой любовник, — похититель драгоценностей. Как ты себя чувствовала, когда сдала его полиции?

Абигейл пропустила мимо ушей наполовину язвительный, наполовину критический тон.

— Я сделала то, что должна была сделать.

— Да, как всегда, — вздохнул Томас. — А что промелькнуло в твоей сообразительной головушке, когда полиция не застала его на месте?

— А ты как думаешь? Я испугалась…

— Испугалась, что он вернется за Камнями Юпитера? Испугалась, что он будет мстить? — Томас, казалось, развеселился. Он сделал ровно один глоток, прежде чем поставил чашку на столик. — Нет, Абигейл, ты не учла возможные последствия своих действий. Ты просто ощутила облегчение. Когда Жан-Поль убежал от полиции, отпала необходимость свидетельствовать против него в суде и публично рисковать своим добрым именем. Возможно даже, — продолжал он спокойно и надменно, — что это ты помогла ему бежать от полиции и из страны.

Абигейл нервно расхохоталась, протянув руку вдоль спинки дивана.

— Ты считаешь только себя способным признаться в неблаговидных фактах. Когда я поняла, что Жан-Поль и есть тот самый Кот, я поступила правильно. Почему ты отказываешь мне в доверии?

— Тот, кто уверен, что поступил правильно не нуждается в доверии, — сказал Томас.

— Подонок проклятый.

Томас улыбнулся:

— Вот уж не предполагал, что тебе интересно мое мнение.

«Пусть себе кипятится», — подумал он и отвернулся к камину, отделанному превосходным мрамором. Надо во что бы то ни стало сохранять хладнокровие. Общение с Абигейл Рид всегда было непростым делом: она выводила его из себя еще тогда, когда была маленькой девочкой. Он молил Бога, чтобы она сумела преодолеть самовлюбленность и неуверенность — от преувеличенного страха совершить ошибку — и позволила проявиться своей беззаботной, дерзкой, смелой натуре.

Взгляд Томаса привлекла фотография Бенджамина и Квентина, что стояла на каминной полке. Они составляли прекрасную пару: отец и сын. Оба тонкие, чувствительные, отважные в мечтах, ранимые в жизни — ничуть не похожие на Абигейл. Та обожала риск и приключения — в противовес врожденной неуверенности в себе. В юности она испытала многое. В зрелые годы жила одиноко, занималась делами компании. А как все повернулось бы, если бы Бенджамин был жив?

И Квентин. Как отнесся бы отец к чувствительному характеру сына? Помог бы ему увидеть положительные стороны мечтательной натуры?

Томас отвел взгляд от фотографии. «Если бы да кабы» — худшая из мук, уготованных пожилому человеку. Бенджамин Рид погиб, когда его сыну было десять лет. Воспитанием занялась молодая, эгоцентричная вдова.

— Так уж вышло. Вспять не повернешь.

— Я верю, — сказал он Абигейл, — что у тебя нет Камней Юпитера, иначе не было бы причины, помешавшей тебе швырнуть их в лицо Жану-Полю.

Абигейл наклонилась над столиком, намазывая на лепешку земляничное варенье.

— Томас, ты меня ненавидишь, потому что теперь я влиятельная женщина и могу плевать на то, что ты обо мне думаешь. Ты ведь не любишь сильных женщин, не правда ли?

— Дорогая, — сказал он утомленно, — если бы ты родилась мужчиной, ты была бы столь же влиятельной и эгоистичной. Здесь нет двойного стандарта. Не льсти себе.

— Как нет? Часто ли мужчин упрекают в себялюбии? Я что-то не слыхала. Их называют целеустремленными, поглощенными работой, решительными. Это женщин считают эгоистичными.

— Не буду с тобой спорить, но я знавал эгоистичных мужчин, однако это не оправдывает твое поведение.

— Поведение? Ты хочешь сказать, что я оказалась недостаточно ревностной женой и матерью?

Томас вздохнул, понимая тщетность дискуссий с Абигейл Рид.

— Ты ищешь оправданий там, где их нет. Да, ты была плохой матерью Квентину, но ты была такой задолго до того, как взяла бразды правления компании. Твой эгоизм не зависит от того, работаешь ты или нет. Ты хороший предприниматель, но это не снимает ответственности за неудачи в остальном. И не сняло бы, даже если бы ты была мужчиной.

— Убирайся из моего дома, Томас. — Она отбросила лепешку, с удовольствием отметив при этом, что ее руки не дрожат. — Не хочу выслушивать оскорбления и маразматический бред.

— А я не хочу, чтобы твоя распря с Жаном-Полем повредила кому-нибудь еще. Ты это понимаешь, Абигейл? — В сердцебиении Томаса опять начались сбои. Боже мой, не дай ей радости видеть, как она выводит меня из себя. И Томас продолжал спокойнее: — Если ты не должна поддаваться давлению.

— А ты? — Она откинулась глядя на Томаса ненавидящими глазами, но не в силах оторвать взгляд от его дряхлеющего лица. — Черт тебя подери, Томас, если ты всерьез думаешь, что мои дела с Жаном-Полем могут кому-нибудь повредить. Да, я уверенна, что он охотится за Камнями Юпитера. Должно быть, он принял за истину глупые россказни Гизелы и решил, что камни очень ценные. А вдруг, так оно и есть? Жаль, что я их потеряла. Но он знает, что я готова заплатить, лишь бы он отстал от меня. Стало быть, в его действиях есть нечто большее, нежели просто корысть.

— Это ничего не меняет…

— Для тебя, да. А я сдала его полиции и, как ты выразился, сломала ему жизнь. Тебе не приходило в голову, что он не преследовал меня все эти годы лишь потому, что был убежден: Камни Юпитера хранятся у меня. Он хочет не только вернуть их. — Абигейл выдержала напряженную паузу, стараясь придумать способ, как овладеть собой, но потом оставила попытки. — Он хочет отомстить, Томас. Разве ты не понимаешь? Как только он получит камни, сразу возьмется за меня.

Надеюсь, так и произойдет, подумал Томас. Он пошел к Абигейл, шагая тяжело и скованно, словно после долгого дня. Но по выражению лица Абигейл, он понял что она смотрит на него не как на мужчину восьмидесяти лет, чье тело уже начало подводить его. Абигейл помнила дни, которые они провели вместе в Сайгоне. Тогда она больше всего на свете хотела, чтобы всеми уважаемый, блестящий Томас Блэкберн любил ее.

Он наклонился над ней так близко, что она могла разглядеть его желтоватые белки, морщины и пигментные пятна на руках и лице, набрякшие мешки под глазами, чтобы она могла понять, что время никого не щадит. Он не сожалел, что дряхлеет. Он повидал немало смертей, сам не раз был в опасной близости от гибели, поэтому он не боялся старости. Но Абигейл и старческая немощь несовместимы.

— Поймите меня правильно, миссис Рид, — сказал он ледяным тоном. — Мне дела нет, будет ли Жан-Поль преследовать вас. Мне все равно, даже если он убьет вас. Меня заботит лишь одно — чтобы его интерес к Камням Юпитера и ваше желание во чтобы то ни стало сохранить их не перехлестнули через край и не поломали жизнь дорогих мне людей. — Он распрямился и старался не делать глубоких вдохов. — А я сделаю все, что смогу, чтобы удержать его подальше от вас. Но не ради вас.

Она вдруг посмотрела на него, словно капризный ребенок, собирающийся показать язык.

— Ты заблуждаешься насчет меня, Томас. Я тоже много страдала…

— Ты не знаешь, что такое страдание.

— Из-за твоей самонадеянности я потеряла мужа!

— Вот видишь, Абигейл, ты на все смотришь со своей колокольни: я страдала, я потеряла. Страдание — это не тогда, когда больно тебе. Это когда больно тому, кого любишь. Но, к несчастью, одно в тебе очевидно и неискоренимо: ты любишь только саму себя.

Она задрала подбородок и грязно выругалась.

— Ах как умно! Избавь меня от дальнейшей брани. Просто сделай, как я просил, — сказал Томас.

— Черта с два.

Он подарил ей омерзительную улыбку:

— Подумай, дорогая моя.

— Ким!

Неслышно появился вьетнамец, но Томас отмахнулся от него и вышел сам.

Абигейл плеснула в чашку еще кофе и залпом выпила. Руки отчаянно тряслись. Проклятый самонадеянный мерзавец! Надо было пустить в него пулю. У нее есть пистолеты. И она умеет пользоваться оружием. Надо было накормить Томаса Блэкберна свинцом и посмотреть, как проклятый сукин сын истекает кровью. Кто такой, чтобы судить ее?

И никто не обвинил бы ее за то, что она застрелила его.

Бедная миссис Рид, сказали бы про нее, ей пришлось терпеть приставания этого отвратительного старого неудачника, погубившего ее мужа.

Всякий в подобной ситуации застрелил бы его.

Она так любила Бенджамина! И любит сына. Квентин — ее единственный ребенок…

Не обращая внимания на Кима, она ринулась к себе в кабинет и вынула браунинг из ящика письменного стола.

Томас оставил входную дверь открытой. Она побежала на крыльцо с пистолетом в руке. Но он уже ушел.

«Я ненавижу тебя, Томас Блэкберн. Будь проклят… Ненавижу тебя!»

Ах, если бы она еще и верила своим словам.

Глава 20

Около двенадцати часов дня Джед вошел в непритязательное здание на Конгресс-стрит, где находилась студия графического дизайна. Когда он не обнаружил никаких указателей, то спросил, как пройти в студию, у тощего, испачканного краской рабочего типографии.

— Четвертый этаж, вот все, что сказал этот малый, весьма нелюбезно.

Не сочтя нужным поблагодарить его, Джед вошел в скрипучий лифт и, пока поднимался, занимал себя тем, что прикидывал, как можно было бы обновить здание, будь у его владельца достаточно денег и воображения, чтобы справиться с этой задачей. Даже несколько галлонов краски могли бы сотворить чудеса.

Вход в студию напоминал старый фильм с участием Хемфри Богарта: застекленная дверь, черные готические буквы и медная щель для почты, никогда не использовавшаяся. Джед посмотрел сквозь молочное узорчатое стекло, но ничего не разглядел. Внутри, кажется, совсем не горел свет. Он постучал.

Нет ответа. Джед не удивился. По пути сюда он на все лады прокручивал разговоры с Томасом и Ребеккой, пытаясь составить ясную картину. Он уже понял, что Томас рассказал ему далеко не все, но от Ребекки подобного не ожидал. И вовсе не потому, что она более общительная, чем дед. Вся в Блэкбернов, она умела быть откровенной, а также держать язык за зубами — когда что нужнее. Джеда озадачило то, что ей известно нечто, чего не знает он. С его стороны это было глупым просчетом.

Он вытащил связку ключей, которые выудил из спартанской комнаты Ребекки на Западной Кедровой. Надо было раньше догадаться, что здесь она неспроста. Джед решил проверить ее студию: вдруг найдет что-нибудь, что натолкнет его на честный, исчерпывающий ответ, какой не дадут ему ни она, ни ее дед. Может быть, удастся что-нибудь отыскать, может быть, нет. По крайней мере, он не будет сидеть без дела, попивая кофе-динамит, приготовленный Афиной.

Третий ключ подошел.

Студия оказалась вполне в духе Ребекки Блэкберн. В просторной комнате все свидетельствовало о том, что женщина, работающая здесь, точна, энергична, напориста и, чаще, чем следовало бы, малопочтительна.

Но ничто не говорило о том, насколько она богата.

Джед включил верхний свет. Если бы день был не такой хмурый, вполне хватило бы дневного света от огромного окна, выходившего на улицу. Ребекка могла бы позволить себе куда более заманчивые виды: панораму Бостона, Скалистые горы, Альпы, Центральный парк… Сан-Францисскую гавань. Она могла позволить себе все, что пожелает. Но тут-то и крылась загвоздка, благодаря которой Ребекка Блэкберн была не только пленительной, волнующей женщиной, но и весьма непредсказуемой особой. Одна половина в ней хотела тратить деньги, окружать себя добротными вещами, какие только можно приобрести, пожинать плоды творческого таланта, деловой сметки, организаторских способностей. Эту ее сторону Джед мог усмотреть в эстампах Уилла Барнета на стенах студии, в камерах «Никон» последних моделей, проигрывателе компакт-дисков, компьютере, принтере, в качественных карандашах и ручках и всех орудиях ее ремесла. В углу на стене на всеобщее обозрение были выставлены награды и премии, полученные за игру, сделавшую ее богатой: настольную игру, придуманную ею с Софи в восемнадцать лет, чтобы коротать воскресные вечера, проводимые в доме деда. Там же лежал и оригинальный макет ручной работы, первая печатная реклама «Заумника» и обложка журнала «Лайф», вышедшего во время пика популярности детища Ребекки.

Другая же половина в ней полагала, что назначение Блэкбернов в этой жизни — сделать мир лучше. Но об этой миссии пришлось забыть, когда в 1963 году Томас Блэкберн взял на себя всю ответственность за гибель троих мужчин в дельте Меконга. Джед вспомнил, что Ребекка сначала намеревалась посвятить себя дипломатии и возвратить имени Блэкбернов его высокую репутацию. Потом она всерьез занялась искусством; занятия дизайном были просто увлечением, так говорила она. Джед спрашивал себя, не вступали ли в конфликт ее представления о том, чем должны заниматься Блэкберны, с ее богатством, которое свалилось на нее после того, как она придумала настольную игру и вошла в число лучших графических дизайнеров страны.

Но Блэкберны с гордостью выполняли любую нелегкую работу, неважно, приносила она деньги или нет. Еще студенткой Ребекка решила для себя, что если все ей будет даваться легко, без труда, что если ей придется заниматься только приятными делами, то от этого она превратится в безвольное создание. Прошло пятнадцать лет, но Джед без труда различал эту ее сторону и легендарную блэкберновскую бережливость в функциональном обустройстве студии, в ее непритязательном местоположении, в том, что Ребекка не расставалась со старыми вещами, которые любой другой давно бы выбросил на свалку.

Однако противоречивый характер Ребекки Блэкберн — это ее личное дело. Единственной заботой Джеда было выяснить, что она недоговорила этим утром. Он не мог утверждать, что она лгала: Блэкберны никогда не лгали. И тем не менее чувствовалось, что она вводит его в заблуждение.

Он начал с методического просмотра однообразных записей и библиографических карточек, сам толком не представляя, что ищет. И вдруг его внимание отвлекли фотографии братьев Ребекки. Некоторые снялись с женами и детьми. Джеда удивило, что он не сумел понять, кто есть кто. Он помнил их совсем малышами и никогда не видел их взрослыми мужчинами. Рядом с фотографией братьев стоял снимок Дженни и Стивена Блэкбернов в день их бракосочетания в 1954 году. Джед, тогда ему было четыре, подносил жениху и невесте обручальные кольца.

Лифт со скрипом поехал вниз. Джед не беспокоился, что его застанут врасплох: он запер за собой дверь. Но когда он услышал шаги и увидел за матовым стеклом силуэт Ребби, то понял — деваться некуда. А ведь она перепугается до смерти.

Разумеется, надо принять во внимания, с кем он имеет дело.

Ребекка распахнула дверь со словами:

— Следовало бы заявить о тебе в полицию, Слоан.

Черта с два ее испугаешь. Джед осел на стул. В руках у Ребекки были какие-то ксерокопии; на щеках играл густой румянец. Сердце у Джеда забилось сильней. Господи, как это некстати.

— Как ты узнала, что это я? — спросил он.

— Догадалась.

— Печатник?

— Он сказал, что какой-то симпатичный парень спрашивал Ребби. Насчет симпатичного ничего не знаю, но только Софи и ты называете меня Ребби. Ты воспользовался отмычкой?

Джед помахал связкой ключей. Ребекка впилась в них глазами и выхватила из пальцев Джеда. Он сказал:

— Твоя спальня похожа на комнату восьмилетней девочки. Если бы не дорогое нижнее белье.

— Очень любезно с твоей стороны отметить это.

— А мог ли я поступить иначе?

— Нечего было копаться в моих вещах, — огрызнулась Ребекка и положила кипу ксерокопий на письменный стол.

— Где ты была?

— Не твое дело. Что ты здесь искал?

Он неопределенно пожал плечами и ничего не ответил. Ребекка никогда не жаловала лицемерие, поэтому он и не предполагал, что она решит намеренно опускать важные детали — другими словами, скрывать правду, если уж не может пойти на несомненную ложь. Последние слова, сказанные ею в манильском госпитале, — а он запомнил их навсегда — были таковы: «Иди ко всем чертям, Джед Слоан. Мне нечего тебе сказать».

Наконец он ответил:

— Я искал то, что тебе известно про нашего общего знакомого из Сайгона и что ты не удосужилась мне открыть.

Лицо у нее стало крайне неприветливым — верный признак, что он попал в самую точку.

— О чем это ты?

— Не будем ходить вокруг да около. Впрямую ты не лгала, но и правды не сказала. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты с ним говорила.

— И ты это знаешь. Он был здесь вчера…

— Ты мне сказала — цитирую — «я узнала в нем того француза, что стрелял в тебя в Сайгоне».

Ребекка плотно сомкнула губы, по-блэкберновски упрямо посмотрев на Джеда.

Тот начал терять терпение.

— Не хочешь объяснить мне, как ты догадалась, что это и есть тот самый француз?

— По его акценту, — ответила она, подравнивая стопку ксерокопий. — В ту ночь, когда он стрелял в тебя, он что-то говорил.

— Что?

— Не помню точно.

— Опять двадцать пять! Ты не помнишь точно. Но я прошу — скажи мне в общих чертах, умоляю! Черт возьми, Ребекка, имею я право знать?

Она глубоко вздохнула, сосредоточилась.

— Тебе ли вспоминать о своих правах, промолвила она с истинно бостонским высокомерием.

Он вскочил на ноги и погрузил обе пятерни в волосы — отчаянно и виновато. И не сумел найти подходящего ответа. Ребекка в выигрышном положении, и она это знает.

— Ты не был в Бостоне четырнадцать лет, — продолжала Ребекка, — но как встретил этого француза у своего дома, сразу же вылетел к деду. Почему?

— Ты должна поговорить об этом с ним, а не со мной. — Джед некоторое время изучал ее. Он вынужден был признать, что Ребекка Блэкберн столь же безумно, неизъяснимо очаровательна, что и в девятнадцать лет. Его беда в том, что он никогда не мог забыть ее. — Хочешь верь, хочешь нет, но я и пальцем бы не тронул того мотоциклиста, если бы знал, как это скажется на твоей жизни. Поблагодари от меня деда. — Он вздохнул: от Блэкбернов, очевидно, ничего не добьешься. И какое у него право впутывать их в свои проблемы? — Сегодня я не буду ночевать на Западной Кедровой.

Идя к двери, он чувствовал на себе взгляд синих блэкберновских глаз Ребекки. Какие слова он бы хотел от нее услышать? Останься… Я все скажу тебе, Джед… Я думала о тебе все эти годы…

К чертям. Пора избавить ее от своего навязчивого присутствия.

— Ты видел сегодня деда? — спросила она.

Джед уже распахнул дверь.

— Он вышел ко мне через несколько минут после твоего ухода и посоветовал нам обоим уехать в Сан-Франциско.

Улыбка Ребекки удивила его.

— А Будапешт он, случайно, не рекомендовал?

Джед помимо воли ответил ей улыбкой.

— Нет. Должно быть, он посчитал Сан-Франциско более романтическим местом.

И поспешил уйти, чтобы ненароком не наговорить чего не следует, чтобы поскорее забыть о своей досаде на Томаса Блэкберна и его богатую, прекрасную и совершенно непостижимую внучку.

Ребекка устояла перед искушением уйти вместе с Джедом только потому, что у нее было много работы. Не дизайнерской. Об удачных клиентах она и думать забыла. Два часа, проведенные в Бостонской публичной библиотеке, прошли не зря: она нашла биографию императрицы Елизаветы, в которой упоминалось о Камнях Юпитера и несколько статей о кражах драгоценностей на Лазурном Берегу в 1959 году. Все эти материалы Ребекка скопировала, а также подобрала немало информации о Томасе Блэкберне и в особенности о закате его политической карьеры. Все, что успела, прочитала, с остального сняла ксерокопии. Вот с этими бумагами она и пришла в студию, чтобы изучить их в спокойной обстановке. Приехав в Бостон в 1973 году она планировала сделать подборку материалов БПБ о своем деде — человеке, о котором один выдающийся журналист выразился как о «поколебленном столпе нравственности и интеллекта». Но отвлекла учеба и работа, а потом она начала узнавать деда как бы заново и вроде бы отпала необходимость копаться в прошлом. Потом в ее жизни появился Джед Слоан. И Сайгон.

Наверху стопки лежала статья из журнала «Тайм» от 1963 года. Там была фотография Томаса Блэкберна, относящаяся к 1938 году, когда он служил профессором в Гарварде. Еще был снимок, сайгонского периода, где Томас стоял рядом со своим вьетнамским другом Куанг Таем; и фото, сделанное в Бостоне в 1963 году на похоронах единственного сына Томаса. У края могилы стояла несчастная вдова Стивена Блэкберна в окружении шестерых детей. Все они выглядели измученными, объятыми горем и потрясенными. Раньше Ребекке не приходилось видеть эту фотографию. Ее мать не собирала никаких документов, относящихся к этой трагедии. И никогда не заводила о ней разговоров.

Справившись с волнением, Ребекка приступила к чтению.

Здание компании «Вайтейкер и Рид» господствовало над районом бостонской набережной. В то же время оно казалось каким-то недосказанным, изощренным. Это было одно из лучших творений Уэсли Слоана. На Джеда здание произвело должное впечатление. Он впервые видел его в законченном состоянии и должен был признать, что фотографии и модели не вполне передавали его достоинства. Его отец — классный архитектор, но отсюда не следует, что непременно надо служить в его фирме. Джед был доволен своей работой в собственной маленькой студии в доме на Рашн-Хилл.

Испытывая боль после встречи с Ребеккой, Джед вошел в роскошный вестибюль и поднялся на лифте на тридцать девятый этаж. Он не представлял, что скажет своему кузену Квентину. Ребенок, который мог бы быть твоим, ни в чем не виноват, и я не позволю, чтобы с ее головы упал хоть один волос.

Неплохо для начала.

Будучи Слоаном, Джед без труда прошел пост охраны и почти миновал Уиллу Джонсон, секретаршу Квентина. Но босс предупредил, чтобы она сообщала обо всех посетителях. Сегодня Квентин был не в духе.

Уилла связалась с хозяином. Оказалось, Квентин не имеет желания видеться с двоюродным братом.

— Сожалею, — сказала Уилла, дав понять, что разговор окончен.

Не тут-то было. Джед ответил, что он тоже сожалеет и прошел мимо Уиллы в кабинет Квентина. Он услышал, что секретарша позвала охрану, но Джеда это уже не беспокоило. Не медля, он распахнул тяжелую дверь орехового дерева.

— Остынь, кузен.

Квентин казался таким жалким, что Джед чуть не посочувствовал ему, но лицо Май возникло перед ним. Он вспомнил ее недовольную гримасу, когда прощался с ней в Тибероне, и слышал, как она подпевала группе, сидя в лимузине деда, и как восклицала: «Ну, папа!», словно Джед был величайшим идиотом на свете.

И лицо Там возникло перед ним. Правдивое и наивное, даже когда оно исказилось от боли и страха в тот момент, когда ее поразила пуля наемника. И лицо Ребекки, бледное от испытанного удара, краха, вероломства.

У Джеда не было сочувствия к Квентину Риду.

— Джед… — голос Квентина дрожал от волнения. Он впервые видел кузена с тех пор, как погибла Там. В строгом костюме, посреди огромного кабинета с захватывающим видом бостонской гавани, он казался не на месте, словно мальчик, переодевшийся во все отцовское и играющий роль босса. Он откашлялся и отъехал назад в начальственном кресле. Но не приподнялся. — Джед, мне приятно видеть тебя, но сейчас у меня нет времени. Зря ты вломился так.

Джед подошел ближе, отметив походя, как ужасно выглядит Квентин.

— Что тебя так испугало? Уж конечно не моя персона. Наверное, к тебе приходил белоголовый человек со шрамом, пересекающим все лицо? Успокойся, Квентин. Дай отбой охране, нам надо поговорить.

— Тебя не касается, кто ко мне приходит.

— Этот человек был у меня, в моем доме, и это меня очень даже касается.

Квентин тут же вскочил на ноги, но, поднявшись, словно не знал, как себя вести. Он то шевелил пальцами в карманах брюк, то вытаскивал ладони. Отвернувшись к застекленной стене, он вдруг развернулся и посмотрел в лицо Джеда, как будто спохватился, что кузен может выстрелить ему в спину.

— Давай поговорим, Квентин, — сказал Джед, сдерживая гнев и отчаяние.

Квентин подтянулся и сразу же вновь стал высоким, надменным, властным бостонцем.

— Мне не о чем говорить с тобой, Джед. Ты порвал все узы с нашей семьей. Если ты думаешь, что можешь здесь распоряжаться, то сильно ошибаешься.

Джед покачал головой, словно отказываясь верить услышанному:

— Ты знаешь, многие годы я очень жалел тебя. Ты потерял отца, который верил в тебя, и остался с матерью, которая…

— Мама тоже верит в меня!

— Ты рассуждаешь, словно четырехлетнее дитя. Думай что хочешь. А я скажу тебе, что думаю я. Моя жалость к тебе кончилась, когда мы оказались вместе в Сайгоне, где ты ловко использовал Там.

— Я любил ее!

— Ты прав. Господи, а как же, конечно, ты любил ее. Тогда какого черта ты на ней не женился?

— Из-за тебя Джед, — сказал Квентин. Он произнес это как нечто очевидное, с такой болью и печалью в голосе, что Джед подумал, не ошибается ли он в Квентине, но потом вспомнил, что Квентин верит в то, во что ему хочется верить. Тот продолжал таким же скорбным тоном: — Ты — отец ее ребенка. Я приехал бы за ней, но Там я был не нужен. Ей нужен был ты. Как я мог жениться на ней, если она меня не любила?

Приход двух упитанных охранников избавил Джеда от необходимости отвечать. Они обращались к нему «сэр» и были примерно вежливы, но не поверили его слову, что он уйдет сам, а, получив знак своего насмерть перепуганного шефа, проводили Джеда к лифту, спустились с ним в вестибюль и довели его до дверей, сказав напоследок, что будут приглядывать, если ему вздумается еще раз побеспокоить мистера Рида.

Перейдя площадь перед зданием компании «Вайтейкер и Рид», Джед оглянулся. На клумбах цвели тюльпаны. Прохожих было немного. В дверях все еще стояли два дюжих охранника.

Джед послал им воздушный поцелуй.

И зашагал прочь. Быстрой походкой.

Квентин зашел в ванную при рабочем кабинете, плеснул в лицо холодной воды, присыпал вспотевшие подмышки порошком без запаха, потом подумал и сыпанул порошка на спину, по которой ручьем стекал пот. Сначала Жан-Поль Жерар, теперь вот Джед. Господи, дойдет до того, что завтра пожалует дух Там, покажет на него пальцем и потребует дать ответ: почему он убил ее.

Господи, не допусти до такого!

— О, Там, — всхлипывал он, промокая лицо полотенцем с фирменным знаком отеля. — Там, Там… Что с нами случилось?

Принудив себя хоть немного успокоиться, он возвратился в кабинет и попросил Уиллу, чтобы его никто не тревожил. Если она не в состоянии перехватывать все звонки и посетителей, то пусть ищет новое место работы. Профессионал высшей пробы, Уилла беспрекословно подчинилась.

Затем он набрал номер Маунт-Вернон и, затаив дыхание, ждал, когда ответит мать. Она сняла трубку на пятом гудке. Даже ее «алло» прозвучало как всегда внушительно и властно. Квентин почувствовал, как к глазам подступают слезы. Почему именно ему всегда не везет?

— Мама, это я, — сказал он и понял, как мелко, невнушительно прозвучал его голос. — Я хотел бы поговорить с тобой… Думаю, ты уже знаешь, что Джед в городе…

Абигейл не пропустила этой подставки:

— Как замечательно, — сказала она с грубым сарказмом. — И твой вымогатель из Сайгона тоже.

Квентин почувствовал, как заколотилось сердце. Он был уверен: еще чуть-чуть, и он лишится чувств. Он не мог говорить.

— Очаровательный субъект, не правда ли? — продолжала мать. — Он уже приходил к тебе?

— Мама…

— Квентин, прошу тебя, не испытывай мое терпение. Мы оба прекрасно знаем, что произошло в Сайгоне в 1974 году. Ты вел себя как настоящий дурак, а за твои ошибки пришлось расплачиваться нам обоим. Но это все в прошлом. Теперь меня заботит день сегодняшний. Мы должны вести себя умно и продумать, как с честью выйти из этой ситуации.

Абигейл всегда видела его насквозь: и когда он был маленьким мальчиком, и когда юношей, и сейчас, когда стал зрелым мужчиной. Не удивительно, что, видя его насквозь, она презирала его.

— Так он к тебе приходил? — повторила Абигейл.

— Да.

Зачем отрицать?

— Я предполагала, что рано или поздно он придет к тебе. А Джед?

Квентин облизал губы, но язык у него был сух. Лучше бы ему не звонить, а уж если позвонил, то набраться смелости и послать мать ко всем чертям. Но вместо этого он сказал:

— Думаю, Джед опасается за Май.

— Глупец. Что ж, в любом случае это не наши проблемы.

— Жерар… Он сказал, что ему нужна коллекция сапфиров, которая хранится у тебя.

— Знаю, — вздохнула Абигейл.

— Что это за сапфиры?

— Не имеет значения. У меня их нет.

— Он настаивает на обратном.

— Он может настаивать на чем угодно, но он ошибается. Если уж на то пошло, Квентин, то, боюсь, этих сапфиров едва ли оказалось бы достаточно, даже будь они у меня.

Голос ее вдруг стал очень измученным, и Квентин отругал себя за то, что даже это незначительное проявление слабости обрадовало его. Он ничего не имел против сильных женщин. Джейн тоже сильная. И Там была сильная, хотя по-своему. Но почему тогда его так беспокоит сила материнского характера?

Наконец Абигейл заговорила снова:

— Жан-Поль охотится вовсе не за сапфирами.

— За чем же тогда?

Она ответила, почти про себя:

— За мной.

Глава 21

Томас Блэкберн смотрел в высокое, с частым перелетом, окно Конгрегационалистской библиотеки на кладбище «Олд Грэнери», на котором были похоронены родители Бенджамина Франклина, жертвы бостонской бойни[20] и Элиза Блэкберн. Давно, в 1892 году, Конгрегационалистская ассоциация присмотрела участок за старым кладбищем для постройки библиотеки, полагая, что читатели и в далеком будущем станут наслаждаться миром и покоем.

По пожарной лестнице второго этажа пробежала белка и прыгнула на одно из огромных деревьев, что затеняют «Олд Грэнери», излюбленное место туристов, во все времена года. Томас помнил, как отец еще в 1915 году водил его на могилу Элизы, как он ходил туда во время войны, а потом сам приводил Стивена, когда тому было лет пять или шесть, как он приходил на кладбище с Ребеккой и Зеке в 1960 году во время одного из редких приездов домой. Дженни назвала его тогда вурдалаком и отобрала у детей копию надписи на надгробии знаменитой прародительницы, сделанную на листке при помощи мягкого грифеля. Впоследствии сводить рельефные изображения таким способом запретили, потому что это наносило вред камню. Томас славился тем, что выслеживал нарушителей из окна читального зала. Если окно было открыто, он останавливал злоумышленников криком, если закрыто — выбегал на Бикон-стрит, срезал угол по Парк и Тремонт и прочитывал им нотацию.

Томас рассматривал Конгрегационалистскую библиотеку с ее лепным потолком, персидскими коврами, камином и портретами знаменитых церковных деятелей восемнадцатого века одной из неявных достопримечательностей Бостона. Собрание книг носило богословский характер, но немало здесь было и исторической литературы. Томас часто ходил в читальный зал. Иногда просто для того, чтобы подумать.

Как сегодня.

Ни разу не обходилось без воспоминаний, и чем старее он становился, тем живей вспоминались Гизела, Куанг Тай, жена Эмилия, сын Стивен. Ночью, когда сон никак не приходил, он блуждал по саду среди теней и разговаривал с друзьями, которых потерял, с семьей. Ему надо было объяснить, повиниться, излить душу. Они ничего не отвечали, оставляя Томаса наедине с его болью. Он не осуждал их за это. А что могли они сказать ему?

Ах, если бы в свое время он не был таким самонадеянным глупцом!

Томас изводил себя, прокручивая в голове возможные варианты. Он видел перед собой друзей и близких как живых, вспоминал, как они ему доверяли, как верили в него. Эмилия, прильнув к нему, рассказывала, как она страшится предстоящих родов, а он говорил ей, что все будет хорошо. А вышло иначе. Гизела — плакала на его плече, разбитая и опустошенная после того, как у нее украли Камни Юпитера. Он, как обычно, дружески утешал ее.

Стивен, Бенджамин, Куанг Тай. Все погибли — потому что Томас настаивал на том, что в дельте Меконга с ними ничего не случится.

Все справедливо, подумал он. Ему пришлось взвалить на себя тяжелейшую для отца ношу — взять ответственность за гибель единственного сына.

Никому он не позволял измерить глубину своего отчаяния. Бессонные ночи, мучительные блуждания по саду, неисчислимые мгновения, когда, он обливался потом и дрожал, словно один из множества стереотипных костлявых стариков. Он не ждал ничьей жалости. Даже в самые страшные моменты отчаяния ему не приходило в голову, что все это можно как-нибудь оборвать. Он никогда не сдался бы, хотя бы потому, что никто кроме него не должен расплачиваться за его ошибки.

— Дедушка!

Белка опять прыгнула на пожарную лестницу и дразнила оттуда другую белочку, поменьше. Томас наблюдал за ними, чтобы успокоиться, перед тем как повернуться к внучке. Дома он оставил записку, объяснявшую, где его искать. Еще одна ошибка?

Ребекка держала сверток. Лицо у нее было бледным и необыкновенно серьезным.

— Я принесла сандвичи. Ты ведь еще не завтракал?

— Нет. Ребекка, творится что-то…

— Можем мы поесть где-нибудь в сторонке?

Они направились к стеллажам, развернули сандвичи на дубовом библиотечном столе. Томас часто работал в зале для редких книг, где поддерживался особый микроклимат. Он разлил кофе по стаканчикам и сел напротив Ребекки.

— Ты сегодня угрюмая, — сказал он ей.

— Все утро я провела за интересным занятием: читала давние публикации о той памятной засаде. — Ей не надо было уточнять, о какой именно засаде идет речь: они оба отлично это знали. — Я обнаружила несколько совпадений, которые насторожили меня.

Он кротко посмотрел на нее, но внизу живота резануло что-то острое, горячее.

— Неужели?

В полумраке ее глаза казались огромными. Она не улыбалась.

— В этот день за рулем джипа сидел француз, бывший солдат Иностранного легиона. Из четверых он один остался в живых, но попал в плен к вьетконговцам. Я не сумела выяснить, как его звали и что с ним случилось потом. — Ребекка помолчала и с усилием закончила: — Думаю, однако, что он еще жив.

Томас отложил сандвич: ростбиф с кольцами красного лука. Он не возражал бы, даже если бы Ребекка сдобрила свое произведение серной кислотой.

— Ты как бы спрашиваешь меня, что я о нем знаю?

— Я не закончила. Покопавшись глубже, я обнаружила старую фотографию из «Бостон Глоуб» от 1959 года. Ее сделали во время нашей с тобой поездки по Францию. Мне тогда было всего четыре года, поэтому я мало что помню о том путешествии. Но одно помню хорошо: ты присутствовал на похоронах баронессы Гизелы Мажлат.

Она замолчала, чтобы проследить за реакцией Томаса на ее сообщение, но за долгие годы он научился скрывать свои эмоции. Проклятая фотография. «Глоуб» поместила ее по одной-единственной причине: потому что на ней был запечатлен он, Томас Блэкберн.

— Твои научные изыскания впечатляют, — проговорил он. — Особенно ежели учесть, что их автор так и не закончил колледж. Исследования требуют упорства, а его тебе не занимать.

— Гизела покончила жизнь самоубийством.

— Да, я знаю, — вздохнул Томас. Его воспоминание о том ужасном дне были живы по сию пору. — Она была моим другом.

Ребекка с заметным усилием сдерживала себя.

— Ты мне об этом никогда не рассказывал.

— У меня было много друзей, про которых я тебе никогда не рассказывал. Ведь я намного старше тебя, дорогая. Моя дружба с Гизелой была неприметной.

Глаза ее вспыхнули:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты очень настойчива.

— Настойчива — это слово из репертуара Калвина Кулиджа.

— Я знал Калвина в последние годы его жизни…

— Дед, Гизела, по ее словам, стала жертвой похитителя драгоценностей по прозвищу Кот.

Томас осторожно снял с сандвича колечко лука и принялся разжевывать его передними зубами.

— Почему так всегда бывает, — задал он риторический вопрос, — что молодым неоперившимся птенцам кажется, будто то, что они только что узнали, неизвестно другим? Да, Гизела заявила в полицию, что Кот украл у нее какие-то драгоценные камни из семейного собрания…

— Камни Юпитера.

Ребекка была до утомительности точна.

— Правильно.

— Но ей никто не поверил, тогда она бросилась в море.

— Несколько огрубленно, но, в общем, тоже правильно.

— В общем?

— Я сам при этом не присутствовал.

Ребекка обдумала услышанное и спросила:

— Ты не хочешь рассказать мне про Кота?

— А почему я должен это делать? — раздраженно заметил Томас. Очевидно, что нам известно одно и то же.

Ребекка в таком взвинченном состоянии, подумал Томас. В любую минуту может взорваться.

— Полиция собиралась арестовать некоего француза, популярного автогонщика, обладателя Гран-При по имени Жан-Поль Жерар. Полагали, что он и есть Кот. Однако он исчез, не дожидаясь, пока его арестуют.

— И ты предполагаешь, что он объявился во Вьетнаме в 1963 и потом в 1975 году?

— Я знаю, что это он, — сказала Ребекка, по-прежнему прилагая немало усилий, чтобы держать себя в руках. — Мне удалось отыскать фотографию Жерара в журнале «Лайф» от 1958 года. На ней — наш белоголовый француз, разве что нет шрамов на лице и седины в волосах.

Чтобы не встречаться с тревожным взглядом внучки, Томас уставился на матовое стекло, отделявшее стеллажи от читального зала. Хитрить он не любил, поэтому годами боялся такого вот откровенного разговора с внучкой.

Наконец он произнес:

— Ребекка, тебе удалось раскопать уже немало. Остановись. Брось это дело, пока не стало хуже тебе или кому-то еще. Да, Жан-Поль Жерар — тот самый француз, который участвовал в покушении на Там в 1975 году. Да, это он сидел за рулем джипа, когда погиб твой отец, Бенджамин и Куанг Тай. Это его взяли в плен. Он провел в джунглях пять лет, в 1968 году ему удалось бежать из лагеря для военнопленных.

— И он обвинял тебя во всем, что случилось с ним?

— Несомненно.

Ребекка шумно втянула воздух — несомненный акт самоконтроля.

— Он приходил к тебе?

— Еще нет. Я не видел Жана-Поля Жерара вот уже двадцать шесть лет.

Взгляд ее стал холодным.

— Тебе повезло.

Томас пожал плечами. А что он мог сказать? Они с Ребеккой никогда не говорили о 1963 годе. Будь его воля, и этот разговор не состоялся бы. Некоторое время они провели в напряженном молчании. Кофе и два сандвича остались нетронутыми.

Наконец Ребекка спросила:

— Ты знал, о ком я говорю, когда вчера я описала тебе Жана-Поля Жерара, но ты сделал вид, что не узнал, о ком идет речь.

— Верно.

В ее несравненных глазах стало еще больше льда.

— Но почему?

— А почему я должен был узнавать?

— Ради истины, справедливости…

— Оставь, пожалуйста, — досадливо оборвал ее Томас. — Твои требования к близким всегда были непомерно высоки. И, — добавил он, как будто это только что пришло ему в голову, — я не понимаю, по какой такой причине я должен оправдываться перед собственной внучкой.

Ребекка обиженно скривила губы:

— Что ты рассказал Джеду Слоану такого, чего не рассказал мне?

— Ничего.

— Врешь.

— Ребекка, Жан-Поль Жерар еще до того, как попал в плен, был весьма опасным, отчаянным человеком. Каков он теперь — даже представить трудно. Ты должна во что бы то ни стало стараться избегать его. Это все, что тебе нужно знать.

— Ты меня оберегаешь, — спросила она сердито, — или себя?

Томас поднялся, не выказав ни обиды, ни гнева, просто дал понять, что у него имеются другие дела, кроме как защищаться перед неистовой внучкой.

— Я поступаю так, как мне подсказывает совесть. Если тебе этого недостаточно, можешь сама решить, что тебе делать. Я дал тебе совет. А теперь прошу простить, если мне что-то не хочется.

И Ребекке не хотелось. Отложив сандвич, она смотрела, как дед возвращается в читальный зал. Ну и черт с ним! С детства она старалась разобраться в том, что же на самом деле случилось с ее отцом, а теперь вот поняла, что не знает и половины правды.

Француз — Жан-Поль Жерар — был похитителем драгоценностей на Ривьере в 1959 году и одновременно автогонщиком.

В 1963 году он сидел за рулем джипа в тот день, когда устроили засаду, в результате чего погибли Бенджамин Рид, Куанг Тай и Стивен Блэкберн.

Через двенадцать лет Жерар стрелял в Джеда Слоана в Сайгоне.

Еще через четырнадцать лет он объявился в Сан-Франциско и в Бостоне.

Почему?

Есть ли связь между 1959, 1963 и 1975 годами?

Да, черт возьми: есть Жан-Поль Жерар.

И семья Блэкбернов. Томас Блэкберн присутствовал на похоронах одной из жертв Жана-Поля. Он организовал поездку в дельту Меконга. Его сын — еще один Блэкберн — был убит. И в 1975 году Ребекка Блэкберн спасла Май Слоан и помогла ей и Джеду бежать из Сайгона.

И увезла с собой Камни Юпитера. Нельзя забывать об этом. Может быть, это еще одна связь?

«Мы были друзьями с вашим отцом, и, поверьте, я знаю: он гордился бы вами».

Бессмыслица! Разве могли Стивен Блэкберн и такой человек, как Жан-Поль Жерар, быть друзьями?

Вот так, прямо в лоб, и собиралась спросить Ребекка Томаса Блэкберна.

Она завернула остатки завтрака и пошла за дедом.

Дежурный библиотекарь сказал, что он уже ушел.

— Но вы еще можете его догнать, — добавила она.

— Он не сказал, куда идет?

— Нет. За ним зашел приятель.

Слоан.

— Высокий, темноволосый, приятной наружности?

— О, нет. Волосы у него совсем белые, на лице большой шрам…

— Бог мой!

Ребекка побежала за ними.

Солнце, пробившись сквозь пелену облаков, сверкало на омытой дождем лужайке перед Массачусетским Государственным Домом. Томас сжимал в левой руке зонт, используя его как трость. Глядя на Жана-Поля, он не мог не отметить, что время и войны сделали свое дело — в этом потрепанном жизнью, старом, грубом человеке не осталось ничего от беззаботного, презиравшего опасность молодого гонщика, каким он был тридцать лет назад. Томасу нелегко было смотреть на человека, испытавшего столько страданий, и притом зряшных, сколько выпало на долю этого несгибаемого француза. Но до сих пор в мягких карих глазах Жерара угадывалось что-то от Гизелы, а также в его чувственных губах, и Томас пытался понять, осталась ли в этих глазах хоть малая толика надежды после суровых жизненных коллизий.

«Я хочу, чтобы он был счастлив, Томас, — говорила Гизела, — это все, чего я хочу».

Она так гордилась своим единственным сыном. И тем не менее она — Томас так и не мог понять, почему, — упорствовала в своем нежелании официально признать его своим сыном, объясняя это тем, что Жан-Поль предпочитает окутывать себя покровом тайны, делать вид, будто он появился ниоткуда, и давать возможность людям — особенно женщинам — строить догадки о своем происхождении. Это было частью его загадочного образа: то, что он — незаконнорожденный сын венгерской аристократки из числа перемещенных лиц. Это обстоятельство придавало романтическую окраску образу бесстрашного гонщика. И лишь только после того, как оба они исчезли, удалились — Гизела в могилу, а Жан-Поль в Сиди-бель-Аббес как беглец в Иностранный Легион, — только тогда Томас начал понимать, что Жан-Поль, видимо, защищал мать, а не иначе. Ибо если бы популярный молодой гонщик признался, что он сын Гизелы, то это привлекло бы к ее особе повышенный интерес, которого она не перенесла бы.

— Ты теперь совсем старик, — не без удовлетворения заметил Жан-Поль. — Небось, уже чуешь запах кладбищенской землицы?

— Не думаю, что я так стар, как ты, Жан-Поль. Жизнь у тебя была, по всей видимости, нелегкая. Мне жаль, — мягко добавил он. — Гизела этого не хотела.

— Мне не нужно твоей жалости, старик.

— Считай это замечанием по ходу, вовсе не жалостью. — Томас чувствовал усталость, поэтому тяжело опирался на старый, видавший виды зонтик. — Так она не собирается отдавать тебе камни?

Глаза Жана Поля — такие подозрительные, а некогда полные жажды жизни, огня доверия — сузились, пока он обдумывал вопрос Томаса.

— Я даже не виделся с ней.

— Я тебе не верю, Жан-Поль, — спокойно произнес Томас, адресовав ему слабую, полную сочувствия улыбку. — Ты никогда не умел лгать. Может быть, если бы ты признал это много-много лет назад, то избавил бы себя — и других — от ненужных мучений.

— А ты? Подумай, от скольких мучений избавился бы ты если бы бросился в Средиземное море вместо Гизелы!

Томас внимательно посмотрел на него.

— Ты прав.

Жан-Поль сжал кулаки.

— Мне нужны Камни Юпитера, так и знай старик. Больше мне ничего не нужно. Они принадлежали Гизеле, и я намерен получить их назад. Не пытайся мне препятствовать.

— Ты ее не одолеешь. И тебе первому это известно.

— Я не собираюсь одолевать ее.

— Играешь с огнем, Жан-Поль, — сказал Томас обманчиво мягким тоном. Он редко говорил так серьезно. — Ты играл с огнем тридцать лет назад и обжегся, и вот опять повторяешь ошибку. Господи, пора, наконец, забыть об этих камнях и жить так, словно их никогда не существовало.

Француз шумно вздохнул не спуская глаз с Томаса, и предпринял новый заход, изменив тактику:

— Абигейл сказала, что их у нее нет.

Томас пожал плечами:

— Возможно, она говорит правду.

— Нет, — тихо проговорил Жан-Поль. — Ей неведомо, что такое правда. Однако я пришел к тебе не за тем, чтобы получить твое одобрение моих поступков. Я знаю, что Джед Слоан в Бостоне, и твоя внучка тоже. Скажи им, чтобы убирались с моей дороги. И ты убирайся. Дай сделать то, что я задумал.

— Ах, Жан-Поль… — вздохнул Томас, уступая. Он протянул руку своему более юному собеседнику, но Жерар отошел в сторону, словно убоявшись дружеского жеста. — Я совершил немало страшных ошибок. Я вел себя самонадеянно и глупо, но как и ты, я никогда не думал, что мои решения будут иметь столь негативные последствия. Жан-Поль, не повторяй моих промахов.

— Возвращайся к своим книгам, старик. Я все сказал.

— Если понадобится, я сумею тебя остановить, — негромко произнес Томас.

Француз расхохотался, и в наждачном, надтреснутом смехе послышалась не угроза, а, скорее годы страданий.

— Попробуйте, месье Блэкберн. Вперед.

Оставив Томаса на тротуаре перед Государственным Домом, Жан-Поль заковылял через Бикон-стрит в сторону Бостон-Коммон, где исчез в тени, поскольку облака опять скрыли солнце. Его маниакальный смех, казалось, все еще доносился из-за деревьев. На щеки и нос Томаса упали первые капли дождя. Он хотел было раскрыть зонтик, но почувствовал, что без опоры будет трудно: дрожали коленки. Дождь усиливался, а идти, не опираясь на зонт, он не мог. Взвесив ситуацию, Томас в конце концов зашагал к Государственному Дому, к той стене, на которой висел портрет Элизы Блэкберн работы Гилберта Стюарта. Взгляд ее был такой же, что и у Ребекки. Изучая лицо Элизы, Томас почувствовал, как утомились и начали слезиться глаза.

— Прости, Элиза, — хрипло проговорил он, — я превратил имя Блэкбернов в черт знает что.

Ему почудилось, что знаменитая прародительница улыбнулась ему и сказала: «Все к лучшему, сын мой». Но, он знал, что этого, конечно же, не может быть. Это были всего лишь слова какие ему хотелось бы услышать, хотя бы от кого-нибудь, но никто никогда не скажет их ему.

Дыхание у Жана-Поля совершенно сбилось, когда он наконец добрался до станции метро «Парк-стрит» на Тремонт, близ Бостон-Коммон. Он едва волочил ноги, запыхался, был недоволен собой. В бытность свою в Иностранном Легионе марш-бросок в десять миль он совершал без всякого труда, причем на хребте была поклажа в два пуда, а всякую свободную минуту, днем и ночью, он крепко выпивал, и несмотря на это, наутро мог разглядеть паука за полмили. Солдаты завидовали его необычайно острому зрению, благодаря которому он прослыл лучшим стрелком батальона. Даже после пятилетнего заточения в лагере для военнопленных, недоедания, авитаминоза, побоев, зрение у него осталось на зависть многим, хотя и не такое, как прежде.

— Привет. Вы — Жан-Поль Жерар, не так ли?

Он обернулся и увидел Ребекку Блэкберн. Она стояла рядом. В лице у нее не было ни кровинки.

— Я следила за вами, — сказала она. — Видела, как вы беседовали с дедушкой.

Жану-Полю вдруг захотелось прикоснуться к ней, но вовсе не для того, чтобы удовлетворить сексуальный или даже романтический позыв. Ему захотелось прикоснуться к ней как к той девушке, фотографии которой показывал ему Стивен Блэкберн жаркими, томительными ночами в Сайгоне. Жан-Поль не мог выдавить из себя ни слова.

— О чем вы говорили с дедом?

— О том, что с твоей стороны очень глупо выслеживать меня, — спокойно сказал Жан-Поль.

Ребекка холодно посмотрела на него, и щеки ее обрели живой оттенок.

— Глупо или нет — это мое, а не ваше, дело. Я читала о вас. Вы были в дельте Меконга с моим отцом в день, когда его убили.

Так она знает. Жан-Поль вдруг почувствовал тщету своих стремлений. Возможно, лучше было бы оставить тот стенд с «Успехом» без внимания и не выезжать из Гонолулу.

Ребекка бросила на него нетерпеливый взгляд.

— И еще вы — похититель драгоценностей.

Однако голос ее дрогнул и она в нерешительности замолчала, испугавшись, когда он сделал шаг в ее сторону. Жан-Поль увидел, какие у нее голубые глаза, какие длинные ресницы, какая нежная кожа. Знать бы, что она в Бостоне — так и не прилетал бы сюда. Где бы он не появлялся — всюду приносил с собой страдание и смерть. Может быть, прав был Томас Блэкберн, он никогда не будет победителем.

— Держись от меня подальше, — сказал он, обращаясь к прекрасной дочери Стивена Блэкберна. Она не обращала внимание на дождь, промочивший ее каштановые волосы и кофточку. Под влажной тканью ясно вырисовывалась грудь. Он протянул руку, как Томас протягивал ему, и не обиделся на Ребекку, когда та отшатнулась. Он просто сказал: — Я могу причинить тебе боль.

Она гордо подняла волевой подбородок.

— Я вас не боюсь.

— А следовало бы.

Пока она подбирала подходящий ответ, Жан-Поль понял, что эта женщина — не из тех, кого можно легко обескуражить. Ребекка Блэкберн будет гнуть свое, до тех пор, покуда не узнает то, что ее интересует. Она заметила, как он беседует с ее дедом, и шла за ним по пятам до Бостон-Коммон. Смелый поступок, если учесть, как мало она его знает. А ему следовало бы проявить большую бдительность.

— Я не собираюсь отступать, — сказала она ему.

— Тогда ты дура.

Он занес руку и, прежде чем она смогла отреагировать, отвесил ей смачную оплеуху. Выражение лица Жана-Поля оставалось угрюмым и злобным, хотя он старался сохранять нейтральный вид. От сильного удара Ребекку качнуло в сторону.

Вокруг собрались прохожие.

Из рассеченной губы Ребекки потекла кровь. Жану-Полю казалось, что это его собственная кровь — так он мучился.

Она не заплакала. Просто прикрыла лицо ладонью в запоздалой защите, но Жан-Поль не смог бы ударить ее во второй раз. Он огляделся, чтобы удостовериться, что лишь немногие стали свидетелями его поступка. Еще один удар — и кто-нибудь позовет полицию.

— Держись от меня подальше, — сказал он сквозь зубы и вышел на проезжую часть Тремонт-стрит. Завыли гудки, взвизгнули тормоза. Он не боялся попасть под машину. Не обращая внимания на рвущую боль в груди, он неторопливо перешел на другую сторону и смешался с толпой.

Ребекка пробилась сквозь строй любопытных, собравшихся вокруг нее, и побежала под дождем, стараясь догнать исчезнувшего Жана-Поля Жерара. Она хотела расспросить его о Камнях Юпитера — и вернуть их ему, если это все, чего он хочет. Пусть возьмет свои камни и убирается ко всем чертям. Пусть оставит их в покое.

Но она потеряла его след.

«Дура набитая», — ругала она себя, утирая рукой кровь, все еще сочившуюся из рассеченной губы. Закончилось тем, что она расковыряла ранку, и вид ее стал ужасен. Вот несчастье. Кровь стучала в виски. Она чувствовала себя совершенной ослицей. Разве не предупреждал ее дедушка? Конечно, но ее не остановит зуботычина.

Все еще что-то бормоча про себя, она наконец оставила пытки настигнуть француза в полуденной толпе и поплелась на Бикон-Хилл. Ребекка думала о дедушке и его отказе поговорить с ней, о Джеде Слоане и его нежелании открыть все, что он знает, о Жане-Поле и его молчании, когда речь заходила об интересующих Ребекку вещах. Впервые в жизни Ребекка подумала, что понимает разведывательные организации, использующих в своей практике детекторы лжи и сыворотку правды.

Глава 22

Жан-Поль.

Джед.

Квентин.

Бывший любовник, племянник, сын. И Томас. Кто он? Отец, старший брат, любовник, друг. Абигейл когда-то хотелось, чтобы он был для нее всем.

Она надеялась, что разрозненные мысли выстроятся у нее в голове в связный план, если ей удастся позабыть о существовании этих людей. Но как это непросто. Может быть, физический труд — работа в саду — поможет отвлечься. Сидеть и ждать сложа руки — это не для нее. Она — деятельная натура.

Лишь только дождь перестал, Абигейл отправилась в сад, где, сидя на корточках, начала высаживать семена в мягкую, влажную почву. И услышала за спиной шаги. Предвидя неприятную встречу с Жаном-Полем или Квентином, Абигейл внутренне подготовилась дать отпор.

— Добрый день, тетя Абигейл.

Она развернулась на четвереньках и выдавила улыбку:

— А, Джед, какой сюрприз.

Джед был из тех немногих, кто умел распознавать уловки и лживую любезность Абигейл. И он скептически произнес:

— Разве Квентин не предупредил, что я в городе?

— Да, он говорил что-то, — сказала Абигейл, поднимаясь с грядки. — Но я не назвала бы это предупреждением.

Джед промолчал.

Стянув садовые рукавицы, Абигейл с сожалением подумала, что зря не пошла сегодня на службу. Тогда она избежала бы неприятной встречи с Томасом и была бы поблизости, когда Джед вторгся в кабинет Квентина. Но она заботилась вовсе не о том, чтобы защитить сына от племянника. Просто предпочла бы, чтобы первая после 1975 года встреча с красавцем племянником произошла бы не здесь, в саду, где вид ее так неказист.

— Мне надо подумать о приличной охране, — продолжала Абигейл. — В последние дни все время жду непрошенных гостей, поэтому волнуюсь. Как давно мы не виделись, Джед. Мне казалось, что ты уже никогда не приедешь в Бостон.

Его глаза чирка — отцовские глаза — так и сверлили тетку.

— Почему же? Потому, что вы приказали мне не возвращаться сюда?

Она справилась с раздражением. Джед с малых лет был таким несносным. Но то, что простительно малышу, трудно терпеть во взрослом мужчине. А Джед — взрослее некуда: красив, умен, ответствен. Ее бы сыну хоть половину его достоинств.

Абигейл изобразила удивление:

— Можно подумать, что ты когда-нибудь слушался моих или чьих-то еще приказов. — Она поднялась, отметив, что Джед не предложил ей руки. — Помнится, я только выразила озабоченность и разочарование из-за того, что ты связался с вьетнамкой и признал себя отцом незаконнорожденной полукровки.

— Не будем ворошить прошлое, — сухо произнес Джед. — И не надо притворяться, что нам приятно видеть друг друга.

— Как скажешь.

Абигейл прошла к садовому столику и ловко отряхнула клеенку. Она всегда была деятельной натурой. Джед в детстве чувствовал, что она томится от неудовлетворенности судьбой. И теперь это заметно, под внешним лоском и скрытностью. Он помнил времена, когда Абигейл Рид была не столь чопорной, меньше заботилась о приличиях, о правилах, заведенных среди представителей высших классов, не так ограничивала себя. Тогда она не боялась сказать не то, что нужно, и даже получала удовольствие, если в результате ее слов возникал скандальчик. Так было до смерти Бенджамина и до той поры, когда она поняла, что сын не собирается оправдывать ее ожиданий. Джед полагал, что он вправе не прощать ей пренебрежение к Май, но что до остального — как знать? Когда тетя Абигейл стала главой процветающей компании «Вайтейкер и Рид», ей оказалось нелегко иметь сына вроде Квентина.

— Садись, пожалуйста, Джед, — сказала она, указывая на стул. — Посидим, посмотрим друг на друга. Солнце опять скрылось, самое время сделать перерыв.

Она тоже села, очистив от налипшей грязи садовый костюм цвета хаки. Одета она была небрежно, но дорого — в желтую хлопчатобумажную кофточку от «Брук Бразерс» с закатанными по локоть рукавами, плотные поплиновые штаны и спортивные тапочки на босу ногу. На лице не было ни следа косметики, пряди волос выбились из-под заколок — во всем этом слышались отголоски той свободолюбивой Абигейл Вайтейкер-Рид, какой она была в молодости. Но потом трагедия, стрессы и ответственность большого бизнеса, а также напрасные поиски своего места в жизни придали усталость, даже суровость, глазам и губам.

Джед сидел напротив Абигейл.

— Я приехал в Бостон из-за фотографий в «Успехе». Вы, должно быть, видели ее. После публикации вновь возник тот человек, что стрелял в меня в Сайгоне.

— Неужели? Как неприятно. — Абигейл с сочувствием посмотрела на Джеда. — Но при чем тут Бостон?

Какая простота. Просто наивность, да и только.

— Тетя Абигейл, вы прекрасно знаете, что мне известно все об участии Квентина в незаконных операциях с наркотиками…

— Ты откровенен, Джед. Но не могу поверить, что настолько простодушен. В 1974 году Квентин уже был богатым, но весьма уязвимым молодым человеком. Он позволил втянуть себя в грязные делишки. Самым простым способом выпутаться — было вернуться домой, что он и сделал. А если ты думаешь, что это имеет какое-нибудь отношение к тому человеку, который стрелял в тебя, то ты очень ошибаешься.

Ее прямоту, доверительный тон и полную уверенность в собственной правоте трудно было игнорировать. Даже Джед ощутил себя чуть ли не идиотом. Может, и впрямь не Жерар шантажировал Квентина?

Он только собрался обсудить это подробнее, как в саду появилась Ребекка Блэкберн.

Джед, увидев ее, окаменел.

Ее волосы, мокрые и спутанные, закрывали пол-лица. Из разбитой губы сочилась сукровица. Щека распухла. Она была бледна и вся дрожала, но бесподобные глаза сверкали. Горели решимостью.

И она была так прекрасна, что Джед понимал — когда он вскочил со стула, чтобы спросить, что, черт возьми, стряслось, — потребуется еще четырнадцать лет, прежде чем у него появится хоть слабая надежда забыть ее.

— Семейный совет Вайтейкеров? — с насмешкой спросила Ребекка. Даже в таком состоянии она полностью контролировала себя. Она подвинула к себе стул, но не села. — Ах, забыла поздороваться, миссис Рид.

— Добрый день, Ребекка, — царственно промолвила Абигейл.

Ребекка не считала нужным оставаться невозмутимой под стать престарелой женщине. Всю дорогу от Коммон на Бикон-Хилл она пыталась остыть. А теперь — плевать. Она тяжело дышала, голова гудела, лицо ныло от боли. А то, что Джед сидит рядком с Абигейл, отнюдь не улучшило ее настроение.

— Бросьте ваш постный вид, — сказала она председателю компании «Вайтейкер и Рид». — Если бы вы не заставили Квентина уволить меня, то я сейчас трудилась бы над новым графическим имиджем фирмы, и у меня не было бы времени ходить по библиотекам, получать пощечины и докучать вам всякой чепухой.

Абигейл захлебнулась от возмущения.

— Я прошу тебя уйти из моего дома.

— Из дома или из сада? Что ж, превосходно. Но прежде вам придется ответить на пару вопросов. Давайте начнем с 1963 года. Некий человек — наемник из Иностранного Легиона — сидел за рулем джипа в день злополучной засады. Знаете что-нибудь про него?

— Какого дьявола я должна о нем что-то знать? Опомнись, Ребекка…

— Он француз. Вьетнам был сто лет французской колонией. А у вас дом во Франции.

— Дорогуша… — Абигейл как могла сдерживала гнев и страх. Милосердный Боже, что известно этой маленькой дряни? Овладев собой, она продолжала: — Дорогая моя, очевидно, ты не в себе после всего… Надо приложить лед к синяку. Да, вспоминаю, я слышала что-то о водителе-французе, но откуда мне его знать? Да, у меня дом на Ривьере и я немало времени проводила во Вьетнаме, но едва ли я была знакома со всеми французами, которые там побывали. Джед — холодильник стоит там же, где и раньше. Будь любезен, сходи за льдом.

Он не спускал глаз с Ребекки. Что-то случилось, и он должен увести ее отсюда, но очень осторожно. Она готова взорваться в любой момент.

— Конечно, — с готовностью отозвался он.

— Мне не нужен лед, — отрезала Ребекка.

— Ребби…

— Я не знаю, что именно все вокруг недоговаривают и почему. Но знаю, что тут не все чисто. Поэтому я не успокоюсь, пока не выясню, что произошло на самом деле с моим отцом в 1963 году и с Там в 1975-м. А если вам, миссис Рид, не нравится то, что я делаю — или тебе, Джед, а также деду, Квентину или кому-нибудь еще, то мне плевать, так и знайте.

«Браво!» — подумал Джед, когда Ребекка закончила.

Абигейл смотрела на Ребекку с нескрываемым изумлением. Насколько было известно Джеду, тетя обвиняла в гибели мужа не только Томаса Блэкберна, но и Стивена — потому, что тот был другом Бенджамина, потому что пригласил его с собой в роковой день — и просто потому, что он Блэкберн. В глазах Абигейл Рид все Блэкберны были виноваты. И она подчеркивала это год от года, раз от раза.

— Ребекка, — сказала она, — я не имею представления о том, что с тобой случилось и на что ты намекаешь, но поверь: никто ничего не скрывает и не умалчивает. Впрочем — поступай, как знаешь. Блэкбернам это свойственно. — Взгляд ее стал холодным. — А страдают от вашего упрямства простаки вроде меня.

— Кем-кем, — заметила Ребекка, — а простушкой вас не назовешь.

— Ничего другого от внучки Томаса Блэкберна я и не ожидала услышать. Хочешь откровенно? Не понимаю, как ты можешь жить под одной крышей с убийцей твоего родного отца. — Абигейл сделала глоток лимонада и добавила: — Но это, конечно, не мое дело.

— Довольно, — вполголоса проговорил Джед.

Тогда свирепый взгляд тети остановился на нем:

— Я не позволю указывать мне в моем собственном доме. Полагаю, ты проводишь мисс Блэкберн до дома.

— Сама дойду, — огрызнулась Ребекка, собираясь уйти отсюда тем же путем, что пришла.

Джед нагнал ее у калитки. Это был самый короткий способ покинуть владение тети.

— Ребби, подожди…

Она сделала вид, что не слышит.

— Ребби!

Она вышла на тротуар и зашагала, не оглядываясь.

— Черт! Что произошло, Ребекка?

— Тебя не касается.

Глаза ее блестели, а припухшая щека и губа выглядели ужасно, хотя и чуть лучше, чем вначале. Джед провел пальцем по корочке запекшейся крови:

— Все, что касается тебя, касается и меня, Ребби…

Она остановилась и сказала:

— Не надо, Джед.

Но он не мог отойти от нее. Не хотел. Он провел рукой от ее подбородка к кончикам пальцев, тихо сжал ей ладонь со словами:

— Ребби, я тебе не враг. Кто тебя ударил?

Ребекка закрыла глаза. Она уже не доверяла даже самой себе. Джед такой сильный и надежный. Ей вдруг захотелось, чтобы он обнял ее. Она устала от одиночества, устала от странствований, от полуправды и секретов. Она из рода Блэкбернов — внучка Томаса, пария.

— Ребби, — повторил Джед, — кто тебя ударил?

Ребекка посмотрела на него:

— Тот человек из Сайгона. Француз.

Он почувствовал, как все в нем ожесточается.

— Мне надо было пристрелить ублюдка. В Сан-Франциско был удобный случай.

— Нет, все гораздо сложнее. Его зовут Жан-Поль Жерар. Одному Богу известно все, что он сделал, но тогда он не только стрелял в тебя. Я думала, ты видел. Все эти годы я думала, что ты знаешь.

Джед застыл от напряжения.

— Знаю что?

— Тогда, в 75-ом году в Сайгоне, он спас мне жизнь. И маленькой Май.

Глава 23

С самого первого мгновения, как Джед увидел запеленатую Май в руках обессиленной матери, он понял, что это крохотное ворочающееся дитя способно изменить всю его жизнь. Он уже отсрочил отъезд из гибнущего Южного Вьетнама из-за этого ребенка. Она должна была появиться на свет две недели назад. Тогда еще оставалась какая-то надежда на то, что удастся договориться с Ханоем о приостановке победного шествия на юг.

Но ребенок не спешил появляться на свет, а коммунисты брали одно селение за другим, пока наконец, в начале седьмого, в туманных сайгоновских сумерках 26 апреля 1975 года, не родилась черноволосая девочка под материнские стоны муки и радости — и под артобстрел гигантской военной базы Тан-Сон-Нат, что всего в четырех милях от центра города.

Война подступила к Сайгону.

Монахиня-француженка, которую пригласили к Там в качестве повивальной бабки, после завершения трудных родов отвела Джеда в сторонку. Ребенок и Там заснули. Артиллерийский обстрел стихал. Но монахиня — сестра Джоанна — выглядела озабоченной.

— Ребенок здоров, но Там очень слаба, — сказала она по-английски. — Беременность длилась дольше положенного и, боюсь, роды были для Там тяжелы. Думаю, она поправится, но вы должны подождать с возвращением в Америку.

Джед удивился:

— Откуда вы знаете…

— Вы должны увезти ее отсюда, — сказала сестра Джоанна с настоятельностью, несвойственной тем, кто, подобно ей, за последние несколько месяцев повидал немало страха, болезней и смертей. В город десятками тысяч стекались беженцы. Теперь им некуда было бежать, разве что навсегда покинуть землю предков. Молодая монахиня схватила Джеда за руку: — Она должна уехать из Сайгона ради ребенка. Таких, как эта девочка, вьетнамцы называют буй дой. А это значит — пыль жизни.

Джед впервые услышал это выражение, но сразу понял его смысл. В коммунистическом Вьетнаме детям американских отцов, будь они белыми, черными или коричневыми, придется хлебнуть немало горя.

Отпустив руку Джеда, сестра Джоанна продолжала:

— Ходят разговоры, что ответственные за эвакуацию будут проводить вьетнамских женщин, имеющих детей от американцев, через свою систему, не задавая им никаких вопросов. Даже laissez-passer[21] ей выправлять не придется.

Джед тоже слышал нечто в этом роде. В ожидании появления ребенка со дня на день он рассчитывал, что наполовину американское дитя поможет Там с выездом, и не торопился делать последние приготовления к отъезду из Сайгона, хотя поступила директива эвакуировать весь «второстепенный» американский персонал. А кто может быть «второстепеннее» архитектора и студентки-второкурсницы? Тем не менее, ни он, ни Ребекка — прекрасная и задиристая, как всегда — не уехали бы из Сайгона без Там, для которой ребенок мог послужить чем-то вроде выездного билета.

И все же, если бы Там могла выдержать тяготы дороги, он и Ребекка увезли бы ее как можно скорее — любым способом. У Там не было особого статуса, позволившего бы ей эвакуироваться из страны, но они что-нибудь да придумали бы.

Проблема заключалась в том, что Республика Вьетнам гибла стремительно и неотвратимо. Американский посол Грэхем Мартин не имел ни времени, ни возможностей эвакуировать всех тех вьетнамцев, кому при коммунистическом режиме грозила тюрьма. Первой его заботой были остававшиеся в стране американцы. Но и их надо было эвакуировать без лишнего шума, иначе среди населения, увидевшего, что американцы удирают, поднялась бы паника. Вьетнамцы боролись бы с американцами и друг с другом за дефицитное место на самолетах и вертолетах… перегрузки, стрельба, гибнущие, смятые в давке дети… Вьетнамские солдаты, призванные защищать мирных жителей, убивали и калечили бы их, спасая собственную шкуру. Одним словом, паника.

Все это уже случилось месяц тому назад в Дананге.

Джед обещал монахине, что он сделает все возможное, чтобы помочь Там. Они оформили документы на новорожденную, и Джоанна ушла в сырую, парную ночь, не боясь ни комендантского часа, ни возобновления артобстрела.

Квартира показалась вдруг Джеду слишком тихой и пустой. Он с нетерпением ждал, когда возвратится Ребби, которая отправилась на поиски еды и «прочих сладостей». Что она имела в виду, Джед не знал. Большинство жильцов этого дома были американцы. За исключением писательско-дипломатической четы с верхнего этажа все уже выехали из страны, передав неугомонной Ребекке Блэкберн право распоряжаться тем, что осталось у них в буфетах. Таким способом она раздобыла белоснежные простыни для родов и даже принесла какую-то лохматую куклу (?) для ребенка.

Джед на цыпочках вошел в спальню, но Там уже проснулась. Веки у нее припухли, отяжелели, лицо было бледно, но сохраняло непобедимую прелесть вопреки страху, истощению, только что перенесенным непростым родам. Исхудалое, вытянувшееся лицо — и на нем глаза, огромные и такие печальные, с любовью и нежностью смотрели на безмятежно спящее дитя.

— Ребби отправилась на промысел, — весело сказал Джед. — Как самочувствие?

Там заставила себя улыбнуться:

— Устала, и немного больно.

Джед и не ждал другого ответа. Впервые он присутствовал при родах и как бы заново убедился в силе и терпеливости женщин. Ребби сказала только, что она не может поверить в то, что ее мать прошла через такое шесть раз. Но, конечно, появление Май все оправдывало. Джед не сводил глаз с девочки.

— Принести тебе что-нибудь?

— Если можно, воды.

Поблизости стоял кувшин, и он тут же наполнил два стакана. Там поморщилась, приподнимаясь в кровати, но не жаловалась. Она с благодарностью взяла стакан и отпила немного.

— Как в городе? — спросила она.

Он понял, что она имеет в виду.

— Плохо. Пока ты рожала, «большой» Мин дал присягу в качестве нового президента. Твердолобые консерваторы считают, что он способен договориться с Ханоем, но я в этом сильно сомневаюсь. Выражаясь языком ковбоев, нас жмут со всех сторон. Все, что может Мин, так это вручить противнику ключи от города и тем самым предотвратить кровавую бойню. — По мере того, как Там становилась все бледнее, Джед все больше жалел о своих беспощадных словах. — А может, «освобождение» будет не таким страшным. В Дананге, например, большинство смертей явились результатом паники, а не коммунистических зверств.

Естественно, память о зверствах коммунистов во время наступления в 1968 году, когда в Хуэ было убито три тысячи мирных жителей, помогла в раздувании истерии, погубившей Дананг. Но Джеду не требовалось рассказывать об этом Там. Вьетнам — ее страна. Как и во многих других, в ее семье были убитые, истерзанные пытками, хлебнувшие немало горя под французами, вьет-конговцами, северными вьетнамцами, коррумпированными южанами. С 1963 года, когда погиб ее отец, известный во Вьетнаме человек, и в результате скандала закатилась звезда Томаса Блэкберна, не менее известного человека в Сайгоне, Там старалась жить тихо и неприметно. У нее был небольшой доход, поскольку Томас убедил Куанг Тая перед возвращением на родину застраховать свою жизнь. После школы Там использовала свои языковые познания, работая на французские, австралийские и американские фирмы. Однако ни среди американцев, ни среди северных вьетнамцев она не заимела ни друзей, ни врагов.

Там отвела взгляд от Джеда, дотронувшись до нежной, красной щечки своей маленькой дочери.

— Я видела для своей страны совсем другое будущее, — тихо сказала она. — Мы совершили так много ошибок.

— Мне очень жаль. — Джед не знал, что еще ему сказать. — Там, мы заберем отсюда и тебя, и ребенка…

Она с улыбкой обернулась к нему:

— Я не боюсь, Джед. Квентин обо мне позаботится.

— Пойми, Там, скоро по всему городу развешают портреты Хо Ши Мина. Это случится раньше, чем ты поймешь, что Квентин сюда не вернется, что он не собирается забирать тебя отсюда. Прости, что в такой момент говорю неприятные тебе вещи, но ты должна взглянуть правде в глаза. — Он замолчал, измученный, покрытый испариной. — Чтобы взять в жены вьетнамку, Квентину пришлось бы пойти против матери, а это для него невозможно.

— Все образуется, — промолвила Там с непостижимой уверенностью, но тут же повернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Джед понял, что у нее нет сил спорить. Ничего, очень скоро все это будет неважным. Теперь, когда ребенок родился, они при первой же возможности уедут из страны.

И, судя по сложившейся ситуации, медлить с отъездом никак нельзя.

А сейчас надо последовать совету сестры Джоанны и дать Там отдых и покой. Ей необходимо набраться сил перед долгим путешествием в Соединенные Штаты. После одиннадцати месяцев, проведенных во Вьетнаме, ему не терпелось возвратиться домой. Он снимет в Бостоне квартиру, найдет работу и уговорит Ребби переехать из кампуса к нему. Она сводила его с ума, и ему столько всего хотелось повидать в этом мире, но для этого еще будет время, когда Ребби закончит учебу и подпишет контракт с государственным департаментом или что-нибудь в этом роде. Может быть, ее пошлют в какое-нибудь интересное место. Да что говорить раньше времени. Будущее само о себе позаботится. Первым делом ей надо доучиться два года в Бостонском университете, а потом неизвестно сколько в аспирантуре.

Нет, поправил он себя, первым делом им всем надо благополучно выбраться из Сайгона, прежде чем всех тут, как говориться, накроет.

Джед обрадовался приходу Ребекки. Она вошла в душную, тесную квартирку, до сих пор отдающую дезинфицирующим средством, которым сестра Джоанна обработала помещение перед родами. Волосы у Ребекки были собраны в хвост, на лбу блестели капли пота, но за полтора месяца, проведенных ею во Вьетнаме, она сохранила прежнюю энергичность почти неизменной. В первые два дня она поняла, почему в тропиках надо одеваться так, а не иначе. Она остановила свой выбор на шортах, полотняной рубахе полувоенного образца и нитяных тапочках.

Она стала выкладывать из бумажной сумки на стол в комнате, служившей Джеду одновременно и кухней, и гостиной, то, что ей удалось раздобыть во время своей вылазки.

— Вот несколько баночек апельсинового сока, какие-то высохшие конфеты и, ты только посмотри, банка растворимого кофе.

Джед засмеялся:

— Ты просто рождена для этих суровых условий.

— Блэкберны всегда умели приспосабливаться к обстоятельствам. Только делать деньги они не научились. Как Там?

— Хорошо, — сказала Там, появившись в дверях кухни.

Джед озабоченно посмотрел на нее:

— Не рано ли вставать с постели?

— Если мы утром хотим уехать отсюда, лучше мне быть на ногах, — промолвила она печально. — Мне не хочется быть вам еще большей обузой.

Ребби возразила:

— Там, ты для нас никакая не обуза, не думай, пожалуйста, так. — И она улыбнулась, словно бросая вызов желающим охладить ее пыл: — А теперь к столу, полуночники!

Ребекка приехала в Сайгон в середине марта, когда в результате наступления северовьетнамской армии, первой крупной операции с 1972 года, по сути, расколовшей пополам Южный Вьетнам, пал Бан-Метуот, городок в плоскогорье, которое американцы называли Центральным плато. После свертывания американского военного присутствия два года назад Вьетнам перестал быть главной темой международных новостей, и взятие заштатного городка, почти деревеньки, осталось незамеченным. Бытовало мнение, будто Нгуен Ван Тьеу, некомпетентный политик, непримиримый президент Республики Вьетнам, предпримет контрнаступление и отобьет деревеньку. Он и раньше частенько нарушал договоренности о прекращении огня.

Однако Тьеу не использовал шанс возвратить Бан-Метуот. Следом пали Плейку и Контум, наступление продолжилось в направлении Хуэ и Дананга.

Впервые за десятилетие Дженни О'Кифи-Блэкберн согласилась со свекром хоть в чем-то, а именно: они решили, что Ребекке нечего делать в Сайгоне, особенно в такое время. Тогда она заняла деньги на поездку у отца Софи. Софи сказала ему, что ее талантливой, некурящей, бедненькой подружке необходимо удалить зубы мудрости, но ее страховка не позволяет ей лечь в больницу для этой операции… Он расщедрился на нужную сумму. Ребекка уже спланировала, каким образом она будет возвращать долг из тех денег, что заработает машинописью и халтурой на ниве графического дизайна. Все это, разумеется, в свободное от учебы время.

Когда она добралась до квартиры Джеда на улице Ту-До, внешний вид ее являл жалкое зрелище. Больше, чем на две недели, она не собиралась задерживаться, но ее тут же увлекло то, что она попала в самую гущу событий, туда, где творилась история. Она просто не могла возвратиться в мир и покой Бостона. Ей казалось, что она обязана помогать беженцам и сиротам, поэтому не гнушалась любой работой.

И еще нельзя было оставить Джеда и Там. Она категорически отказалась возвращаться домой без них.

Ребекка неприятно удивилась, когда увидела в квартире своего возлюбленного прекрасную вьетнамку, к тому же беременную. Ну и что с того? Она доверяла Джеду. И едва помнила Там с 1959 года, когда видела ее на Ривьере. На Там хорошо помнила Ребекку. Их связывало то, что в трагический день 1963 года у обеих погибли отцы. Эта ниточка не разорвалась за то время, что они прожили вдали одна от другой, в столь непохожих мирах.

Они возобновили дружбу в тот тяжелый час, когда коммунисты продолжали «освобождение» братьев с юга.

После панической сдачи Дананга Томас Блэкберн сделал то, чего никогда не делал с 1963 года: он попросил об одолжении. Его старый друг, ветеран государственного департамента, пришел уговаривать Ребекку и Джеда немедленно покинуть страну.

— Если забеспокоился Томас Блэкберн, — сказал он, — то, значит, настало время беспокоиться.

Ребекка несколько раз звонила матери, чтобы убедить ее, что с ней все в порядке, но Дженни не поверила словам дочери. Она потеряла мужа во Вьетнаме, не дай Бог потерять там еще и дочь. Ребекка старалась внушить ей, что она не собирается лезть под пули и что она вовсе не бесчувственная. Как только Там родит ребенка, она возвратится домой.

— Возвращайся сейчас же, — говорила мать. — Тебе не место в этом кошмаре. Дождешься, тебя схватят и посадят в тюрьму.

— Пусть только попробуют.

— Заносчивая Блэкбернша.

Страшнейшее из ругательств в устах матери. Ребекка почувствовала себя виноватой — из-за нее страдает мама. Но она возненавидела бы себя, если бы бросила свою беременную вьетнамскую подругу.

В четыре утра Ребекку, Джеда и Там разбудили разрывы артиллерийских снарядов. Шло наступление на военно-воздушную базу Тан-Сон-Нат. Там, пошатываясь от слабости, вышла из спальни к Ребекке и Джеду, которые, не раздеваясь, дремали на кушетке. Джед помог ей дойти до кресла. Ребекка приготовила кофе.

— Пойду посмотрю, как там девочка, — сказала Ребекка.

Там слабо улыбнулась и поблагодарила:

— Вы оба так добры ко мне.

— Ты поступила бы точно так же, оказавшись на нашем месте.

— Я верну вам долг, обещаю…

— Нечего возвращать.

Малютка Май, запеленатая в хлопчатобумажное одеяльце, посапывала на середине кровати Джеда. Ребекка прилегла рядом, наблюдая, как спит малышка. Там рассказывала ей очень немного о том, как она жила до приезда Джеда, а приехал он прошлым летом. Ребекка не удивилась бы, если бы узнала, что обстоятельства вынудили Там стать «платной девочкой» какого-нибудь богатого американца или европейца, а то и обыкновенной проституткой. Как это похоже на Джеда, думала Ребекка, что он помог одинокой женщине в беде — своему другу. То, что ему было известно о Там, он держал при себе, и это вызывало у Ребекки уважение, хотя ей было любопытно узнать подробности.

Девочка заворочалась. Ребекка распустила одеяльце, из-под которого Май тут же высунула крохотные красивые ножки.

— Какая ты малюсенькая, — ворковала Ребекка, не сводя глаз с ребенка, поглаживая прямые и довольно густые черные волосы, спутанные после родов.

Артобстрел становился громче. Казалось, содрогается весь дом. Ребекка задумалась: что будет, если северяне разбомбят Тан-Сон-Нат? Смогут ли они эвакуироваться? Самолетам нужны взлетные полосы, чтобы оторваться от земли.

— Мы так устали, правда? — бормотала она, обращаясь к Май, которую гладила по нежной щечке тыльной стороной ладони. Во рту у Ребекки пересохло от страха и тревоги. — Так трудно ты появилась на свет, но не бойся. Мы увезем тебя отсюда.

Силы у Там таяли на глазах. Она сделала круг по кухне и гостиной и повалилась на кушетку. В лице у нее, казалось, не осталось ни кровинки.

— С рассветом мы должны выйти из дома, — сказал ей Джед, протягивая чашку кофе.

Там кивнула. В глазах у нее стояли слезы. Джед видел, что она сильно напугана. На него бомбежка уже не действовала, но ведь это не его страна летит в тартарары. Он сел рядом с Там.

— Послушай, — сказал он, — у Квентина много достоинств, и я понимаю твое чувство к нему. Но Там… — Он вздохнул. Его двоюродный брат бросил Там. Удрал — вот что он сделал. Стиль Квентина Рида с детства. — Он непохож на рыцаря в сияющих доспехах. Ребби и я поможем тебе обосноваться в Соединенных Штатах. Все будет в порядке.

— Я очень его любила, — прошептала она, чуть не плача. — Я думала, и он меня любит.

Джед не знал, что сказать на это. Он не хотел ни защищать, ни обвинять кузена. Приехав в Сайгон в 1973 году, тот разыскал подругу детства, вместе с которой играл на Ривьере в 1959-м, дочь человека, погибшего от руки тех, кто убил и его отца, Бенджамина Рида. Квентин влюбился в Там с первого взгляда. Он снял для нее роскошную квартиру, преподносил богатые подарки и давал не менее щедрые обещания. Джед приехал во Вьетнам в июне следующего года и сразу узнал о тайне Квентина, но к этому времени Квентин был озабочен последствиями еще одной своей тайны: участия в переправке наркотиков, для чего использовались самолеты компании «Вайтейкер и Рид». Неприятностей у Квентина было выше головы. Джед пытался помочь, но Квентин попросил его лишь об одном: ничего не рассказывать Абигейл.

— Я сам справлюсь, — сказал он Джеду.

Вскоре Джед узнал, что Квентина шантажируют. Ситуация ухудшалась, и в августе Квентину пришлось вернуться в Бостон. Джеда потрясло то, что кузен так запросто бросает Там, но когда он прямо высказал ему это, Квентин повторил, что любит ее и что непременно за ней вернется.

Черта с два.

Квентин легко верил в то, во что ему хотелось верить.

Там пришлось съехать с квартиры. Без Квентина она совсем растерялась. Когда он вернется? Джед старался не говорить плохо о кузене, он просто пригласил Там пожить у него в квартире, пока она сама не станет на ноги. Из его окон не открывался захватывающий вид на реку, в комнатах не было элегантной французской мебели, не было бесценных азиатских диковин. Не стяжатель по природе, Джед старался не выходить из бюджета стипендии и собственных накоплений. Он не брал ни доллара из денег Вайтейкеров-Слоанов.

Прошло несколько недель, и Там поняла, что беременна.

Джед вызвался лететь в Бостон, чтобы силой заставить Квентина приехать к ней в Сайгон, но Там не позволила. Если бы Квентин хотел, то сам вернулся бы к ней. Ей не по душе, что на его решение может повлиять лишь известие о будущем отцовстве. Она будет ждать.

Беременность протекала тяжело. Там часто впадала в депрессию, потому что от Квентина не было никаких известий. В ожидании его возвращения месяцы тянулись невыносимо долго.

В начале апреля настроение Там улучшилось, хотя она была очень тяжела, ноги у нее распухли, ей было трудно ходить, а родина ее оказалась на грани краха.

Там по-прежнему верила, что Квентин увезет ее из Вьетнама и они счастливо заживут в Бостоне.

И теперь Джеду было очень трудно лишать ее иллюзий. Он молчаливо успокаивал ее во время артобстрелов, сжимая ей ладонь.

В холле за дверью в квартиру раздались шаги. Почти рассвело. В городе комендантский час, а дом почти необитаем. Неужто за работой еще один мародер вроде Ребекки?

В дверь постучали. Один раз. Кто-то за дверью говорил по-вьетнамски.

Глаза Там вдруг осветились радостью. Она живо спрыгнула с кушетки.

— Что он сказал? — спросил Джед.

Улыбаясь во весь рот, Там обернулась к нему через плечо:

— Помощь из Бостона! Я же говорила, Джед, говорила!

Джед усомнился, но Там уже распахнула дверь.

И тут же закричала и метнулась в глубь квартиры, а Джед, вскочивший на ноги, почувствовал, как в животе что-то резануло при виде автомата АК-47, направленного на Там.

Прежде чем Джед смог что-либо сообразить, жирный вьетнамец выстрелил.

Там упала навзничь, и кровь окрасила ее рубашку. Она упала почти беззвучно. Джед закричал и рванулся к ней, но знал, что слишком поздно.

— Проклятый ублюдок!

Он опустился на колени рядом с Там. Кровь была, казалось, повсюду. Ему даже не пришлось дотрагиваться до Там, чтобы понять, что она мертва. Слезы, смешиваясь с потом, сбегали у него по щекам. Она была убита сразу — наповал. Со знанием дела. Помощь из Бостона… Квентин… Поганый трус!

Вьетнамский наемный убийца направил дуло на Джеда.

Конечно, подумал он с неожиданным, страшным спокойствием. Там — одна из тайн Квентина, но Джеду известны оба его секрета.

Ему, но не Ребби, не ребенку. Оставайтесь в спальне, не шевелитесь!

Убийца промедлил с выстрелом, потому что к нему подошел белоголовый, прекрасно сложенный человек. В руках у него тоже был АК-47.

У меня нет выхода, подумал Джед.

Увидев распростертое на полу тело Там, белоголовый человек сказал что-то по-вьетнамски напарнику и ухмыльнулся. Они подмигнули друг другу.

Джед воспользовался моментом и быстро отполз в кухню. Убийцы блокировали дверь, но оставался еще путь через балкон…

Щелкнул затвор, и Джед почувствовал, словно он летит. Он утратил всякий контроль над собственным телом. Наверное, он ранен… Он не знал, что делать, упал на пол, с силой прижимаясь к грубой циновке. Несколько секунд ему все казалось нереальным, кроме обжигающей циновки. В плече возникла какая-то непонятная, холодная онемелость.

Потом пронзила резкая боль.

При звуке первого выстрела Ребекка схватила «Смит энд Вессон» 38-го калибра, который ей чуть не силой вручил тот самый друг деда из государственного департамента — на всякий случай. Она, по крайней мере, не просила. Даже сочла это несколько мелодраматичным. Но поблагодарила его и положила пистолет в свой рюкзак.

Еще один выстрел прозвучал прежде, чем она успела достать патрон. Счастье, что «папа» О'Кифи научил внучку, вопреки сопротивлению Дженни, обращаться с оружием. Во Флориде она упражнялась, стреляя в пустые банки из-под кофе.

Ребекка с трудом сдерживалась, чтобы не распахнуть дверь и не ворваться в гостиную с пистолетом в руке на манер киногероев.

Чуть приоткрыв дверь, она увидела Джеда. Около него на циновке собралась лужица крови. Только инстинкт самосохранения позволил ей не закричать, не ринуться к нему. Но ее неудержимо затрясло. Джед… Господи, нет! Хотя было видно, что он дышит. Он еще жив. Но где Там?

Кто-то невидимый заговорил по-вьетнамски.

Во рту у нее пересохло, а живот свело. Как бы не скрючило, с испугом подумала Ребекка. Она отступила, держа пистолет в вытянутых руках, как учил «папа» О'Кифи, и решила, что лучшая стратегия сейчас — это наблюдать за дверью и ждать, что будет дальше. А если кто-нибудь откроет дверь в спальню, она выстрелит.

Все будет хорошо. Они уберутся отсюда — кто бы там ни был… С Джедом все в порядке… И с Там…

Сердце ее колотилось, возникло неприятное ощущение тошноты, но ей не пришлось долго ждать.

Дверь распахнулась, и в спальню ввалился низенький вьетнамец бандитского вида. Сначала он не заметил Ребекку, которая понимала, что ее револьвер — ничто по сравнению с его АК-47. Ей хотелось слиться с деревянной панелью, исчезнуть.

Убийца направил ствол на спящего младенца.

Ребекка в ужасе вскричала:

— Нет!

Она выстрелила, заранее приготовившись выдержать отдачу мощного револьвера. Пуля задела плечо жирного вьетнамца. Тот выругался и переключил внимание с девочки на Ребекку. Ей не удалось даже сбить его с ног. Руки у Ребекки дрожали, в глаза стекал пот, застилая взгляд. Она знала, что ее второй выстрел должен быть удачнее первого, и надо торопиться, пока вьетнамец не пришел в себя и не вскинул свой автомат.

В спальню ворвался еще один человек. Ребекка подумала, что это, должно быть, Джед, но увидела белые, как снег, волосы и АК-47 в руках. Я погибла… Мы все погибли…

Вторжение напарника отвлекло вьетнамца. Ребекка воспользовалась этим и выстрелила еще раз.

Вторая пуля попала вьетнамцу в ногу. Он упал, стиснув зубы, но немедленно перевернулся и вскинул автомат.

Белоголовый человек закрывал дверной проем. Ребекке было некуда бежать. А между ней и ребенком — вьетнамец. Каким надо быть законченным мерзавцем, чтобы выстрелить в ребенка?

Она не могла оставить Май на верную смерть.

И еще она знала то, что было неизвестно ни вьетнамцу, ни белоголовому: в ее револьвере кончились патроны.

«Здесь только два патрона», — сказал ей друг деда, вручив револьвер.

Все это промелькнуло в голове Ребекки за долю секунды, потребовавшуюся вьетнамцу, чтобы определить цель.

Она метнулась под кровать.

Но выстрелил белоголовый. Не в Ребекку — во вьетнамца. Ребекка протянула руку — схватиться за расшатанное бюро Джеда. И повернула голову к распростертому телу. Грудь того была вся в крови. Ребекка слышала, как этот человек упал на пол — молча, с окончательностью, от которой Ребекку затошнило.

На кровати заплакал ребенок.

Она не имела понятия, что станет следующим шагом белоголового, поэтому старалась выдавить из себя слова — просьбы, мольбы — но у нее ничего не получалось.

Он опустил ствол, взял автомат в одну руку и медленно приближался к Ребекке.

— Вы должны взять ребенка и вашего друга и уехать из Сайгона, — сказал он с мягким французским акцентом. Он взял ее ладонь, дрожащую, холодную, влажную. — Теперь все зависит от вас. Вы поняли?

Она старательно вглядывалась в его лицо.

— Там?

— Я не сумел спасти ее. — Голос его дрогнул, а в глазах появились слезы. — Простите.

— Что… — Ребекка начала всхлипывать, стараясь сдержать волны приближающейся истерики. — Почему?

Француз нежно провел пальцами по ее губам.

— С вами все будет хорошо, — сказал он с твердой уверенностью. — Забирайте ребенка, забирайте вашего друга. И с рассветом уезжайте из Сайгона. Отправляйтесь домой.

— Не знаю, смогу ли я…

— Вы — сможете.

Она внимательно посмотрела на него.

— Кто вы?

Но он уже шагал к двери и вышел быстро, беззвучно.

Май все плакала, не переставая. Ребекка оглядела квартиру, чувствуя себя совершенно беспомощной. С чего начать? Всхлипывая, она взяла на руки ребенка — крошечный, теплый комочек — стала баюкать девочку. Там погибла… Малышка, твоя мама погибла…

С трудом подавив в себе новую волну страха, Ребекка с девочкой на руках пошла в гостиную.

И увидела тело Там, неестественно раскинувшееся на полу близ входной двери. С первого взгляда она поняла, что Там мертва.

— Там… О Господи…

Джеду удалось перевернуться на спину. С искаженным от боли лицом он пытался сесть. Ребекка, придерживая ребенка у плеча, опустилась рядом с ним на колени. Он был страшно бледен. Но направленный на Ребекку взгляд оставался ясен.

— Боже мой, Ребби… — сказал он.

— Молчи. Береги силы.

— С тобой все в порядке?

Она кивнула. Слезы струились по ее лицу.

— Мы выберемся отсюда. Я люблю тебя, Джед.

Он прислонился к стене, не в состоянии ответить.

В 10.48 утра по сайгонскому времени 29 апреля 1975 года посол Грэхем Мартин уведомил государственного секретаря Генри Киссинджера, что началась операция «Выбор-IV». Это было последним и наименее предпочтительным вариантом полномасштабной эвакуации американцев из Сайгона: на вертолетах. На вертолет не посадишь столько людей, сколько в самолет. А это означало, что не все вьетнамцы, желающие выехать из страны, смогут сделать это.

Знакомый Ребекки из государственного департамента заверил ее, что она и ее друзья получат возможность покинуть этот ад, однако он удивился, обнаружив ее с новорожденным ребенком на руках и серьезно раненым Джедом. Ребекка как могла забинтовала его, используя то, что подвернулось под руку в покинутом доме. Она сделала все, что можно было сделать. Но в плече у Джеда сидели две пули. Он нуждался в немедленной операции, испытывал страшные боли, лихорадку, находился между явью и бредом, но все-таки держался и был настроен очень решительно.

— Господи Иисусе, — сказал друг деда, когда она объяснила ему, что произошло. — Послушай, девочка, ты должна как можно скорее забыть обо всем. Мертвых не вернуть. Думай о живых.

Он помог им добраться до автобуса, сам же вернулся в американское посольство.

Бледная, оцепеневшая Ребекка поблагодарила его. Он просил передать наилучшие пожелания Томасу Блэкберну.

— Скажи ему, что если бы люди знали то, что знал он в 1963-м, тогда… Ну да ладно. Ничего. Береги себя, Ребекка, позвони мне, когда получишь степень.

Она обещала позвонить.

Затем, с узорчатой полотняной сумкой на плече, обхватив Май одной рукой, а другой поддерживая Джеда, она втиснулась в автобус; колонна осторожно двинулась через город к взлетной площадке, где уже ждали вертолеты военно-морских сил США.

В полдень, под щелчки фотографических затворов, они влезли в переполненный военный вертолет, поднявший их над Сайгоном и взявший курс к американскому кораблю, дрейфовавшему в Южно-Китайском море. В вертолете было очень тесно и душно. Май кричала не переставая. Ребекка, используя весь свой опыт старшей сестры, пыталась успокоить ее, ворковала, распускала пеленки. Там хотела кормить ребенка грудью, но сестра Джоанна все-таки оставила несколько бутылочек молочной смеси на всякий случай. Ребекка положила их в сумку, но надеялась, что ребенок потерпит, пока они не доберутся до военного корабля. Голодный, кричащий ребенок избавит от неприятных расспросов начальства. С раненым Джедом и Май, которой едва минул день, Ребекке не придется вдаваться в объяснения, кто они и почему до последнего оставались в осажденном городе.

Май продолжала кричать.

Ребекка знала, что новорожденным все равно, мокро им или сухо, лишь бы не было на тельце сыпи, поэтому она перестала пытаться успокоить Май и отдалась собственным невеселым размышлениям. Затем проверила содержимое узорчатой полотняной сумки Там. И извлекла оттуда завернутый в пластиковый пакет бархатный рубиново-красцый футляр.

Заглянув внутрь, Ребекка увидела десять поблескивающих самоцветов.

Чем они были для Там — шансом получить свободу?

Ребекка положила камни в карман, запеленала ребенка и баюкала его, пока Май не надоело плакать. Девочка заснула.

Джед кривился от боли и тихонько кашлял. Когда они ждали вертолет, кто-то дал ему немного морфия. Выглядел он очень плохо, хотя и бодрился. Ребекка видела, что он на грани шока, и не только от ран, но и от того, что на его глазах убили Там. Ребекка была даже рада, что ей есть о ком заботиться. Так она отвлекалась от своих невеселых мыслей.

— У Май есть все документы, — сказал Джед. — Они в полотняной сумке.

— Успокойся, сейчас у нас никто не спросит никаких документов. Обо всех формальностях мы позаботимся после.

— Нет. Я обещал Там, Ребби. Я не могу откладывать.

Ребекка порылась в сумке и достала документы. Просмотрев бумаги, она спросила:

— Здесь говорится, что отец девочки — Джед Слоан.

— Знаю.

— Это ошибка?

Он посмотрел ей в глаза ясным, чистым взором и сказал:

— Нет.

Глава 24

Встреча с Абигейл Рид и Жаном-Полем Жераром, после стольких лет, и с трудом проделанный обратный путь на Западную Кедровую вызвали у Томаса одышку и повышенное потоотделение. Дома он поставил чайник и терпеливо ждал, пока закипит вода. Нервы, усталость. Как это некстати, подумал он. Томас с отвращением готовился встретить то время, когда по городу придется передвигаться не иначе, как на такси, а для ухода за садом надо будет нанимать специального работника. Это потребует средств, но что еще невыносимее — так это ощущение собственной беспомощности. Нет, уж лучше сидеть дома и наблюдать за приходящим в негодность садом, если уж такому времени суждено наступить.

— Ты сегодня в отвратительном настроении, — сказал он себе, бросив в жестяной заварник дополнительную ложку дешевого листового чаю и залив в него кипящей воды. Хозяйствование помогло ему успокоиться. Он вынес поднос с чайником и чашкой в сад и поставил на пропитанный влагой столик.

Ветер и дождь прибили к земле молодые побеги, фактически сведя на нет кропотливый труд Томаса.

— Никакие цветы не выживут при такой погоде, — проворчал Томас. Лучше оставить их в покое, вырастут сами собой. И все же, преодолевая усталость, он сходил за лопатой и приступил к работе.

Вскоре он услышал, как в кухню вошли Ребекка и Джед. Они о чем-то спорили. Хлопали двери, слышался стук шагов. Она назвала Джеда сукиным сыном, который не заслуживает, чтобы с ним делились секретами, а он обвинил ее в ханжестве, окрестил заносчивой Блэкберншей, расшаркивающейся и уступающей, чуть возникнут трудности. Из всего этого Томас вывел, что они наконец-то начали разговаривать друг с другом. Долгие годы он питал надежду, что дети встретятся где-нибудь в Большом Каньоне или в каком-нибудь другом месте, совершенно случайно. И выяснят свои отношения. И тогда или разойдутся навеки, или поймут, что не могут жить друг без друга.

Хотя, уж это точно не его проблема.

Ребекка выбежала в сад и плюхнулась в кресло, не удосужившись смахнуть воду. Подняв глаза от грядки, Томас понял, почему. Она сама была вся мокрая. Томас, кряхтя, поднялся с тяпкой в руке. К заостренному стальному краю тяпки прилипли комья сырой земли.

Приподняв пальцем подбородок Ребекки, Томас повернул ее голову так, чтобы лучше рассмотреть рассеченную губу и синяк.

— Я же говорил тебе, что он может быть опасным.

Ребекка недоуменно посмотрела на деда:

— Кто он?

— Месье Жерар. Что, досталось от него на орехи?

— Не делай поспешных выводов, дедушка, — сказала Ребекка. Сегодня ей тоже было невесело. Она сняла крышку с закопченного заварника и заглянула внутрь, на непомерно крепкий настой, в котором плавал набухший чайный лист. Водрузив крышку на место, Ребекка сказала: — Я поскользнулась на лестнице в библиотеке.

Томас положил тяпку на стол.

— Ложь не к лицу Блэкбернам.

Ребекка метнула на него быстрый, пронзительный взгляд, и было в ней что-то — какая-то сдержанная грация, внутренняя сила — напомнившее Томасу Эмилию. Ах, если бы она была жива. Томас нередко удивлялся, как ему удалось прожить без этой красивой, смелой, умной женщины, в которую он влюбился более полувека назад. И часто он приходил к выводу, что хоть прожить-то и удалось, да не очень складно.

— Ложь никому не к лицу, — парировала Ребекка, — но едва ли не хуже скрывать правду. Я не понимаю твоего упорства.

— Ребекка… — Томас замолчал, понимая, что никакое объяснение своей скрытности не покажется Ребекке убедительным. Да и настроение сегодня не способствует подобным разговорам. — Скажи, Ребекка, неужели ты действительно считаешь, что имеешь право знать все, что известно мне? Быть посвященной во все мои дела?

Она не замедлила с ответом:

— Только в те, что касаются меня.

— А где провести границу? Можно сказать, что все происходящее на свете так или иначе касается каждого из нас. Существует взаимосвязь…

— Ах, дед, уволь меня от этой лекции.

— Ты права, я заболтался, — с легкостью согласился Томас. — Наливай себе чаю.

Он отчистил грязь с рукавов и коленей и пошел в кухню. Ребекка повернулась к нему, не вставая с кресла:

— Куда ты?

— К себе, — он глянул на нее. — Мне нужно получить у тебя разрешение?

— Конечно, нет, — вздохнула она.

— Прекрасно.

— Дед…

— Лед в холодильнике, — сказал он и оставил ее в саду, приходить в себя в одиночестве.

На кухне Джед уже наполнял льдом пластиковый мешочек, зная, что Ребекка будет не в восторге от его заботы. Он хотел что-то сказать, но Томас поднял руку, и Джед уловил смысл этого жеста и не задержал старика.

Глава 25

Весь день Май провела в нервном возбуждении и к вечеру была готова осуществить свой план. Она вышла к бассейну, где Джулия, возвратившаяся из своей галереи раньше обычного, составляла чудовищный букет в напольной вазе и что-то мурлыкала себе под нос. Джулия была красивая, добродушная женщина, лет, наверное, на двадцать моложе Уэсли Слоана, хотя это трудно было утверждать. У нее был сын-студент от первого брака. В разговоре с Май Джулия призналась, что считает ее скорее подружкой, а не приемной внучкой.

— Я неважно себя чувствую, — заявила Май.

— Что с тобой? У тебя температура?

— Нет, просто живот болит. Останусь лучше в своей комнате. Можно, не пойду обедать? Есть совсем не хочется.

— Конечно, девочка моя. Дать аспирину?

— Нет, спасибо. Думаю, мне надо просто полежать.

— Ну что ж… Скажи, если что-нибудь понадобится.

Пообещав именно так и поступить, Май пошла к себе в комнату, с трудом сдерживаясь, чтобы не запрыгать от радости. Жаль, что отец и дед станут укорять Джулию за то, что она не раскусила ее хитрость, но скорее всего, решила Май, они будут слишком заняты ее персоной и не вспомнят про Джулию.

Ведь, как сказал папа, иногда необходимо делать то, что необходимо, и брать на себя ответственность за последствия.

А в Бостон ей совершенно необходимо. Сейчас это важнее, нежели вести себя как хорошая, послушная девочка. Она побаивалась отца, сердилась на него, что он оставил ее вне своих важных дел… и была уверена — убеждена — что тот белоголовый человек, реакция отца на его неожиданное появление и сама поездка в Бостон каким-то образом связаны с ней, с Май. Она собиралась разыскать отца и заставить его рассказать, в чем тут дело. Заставить его поступать справедливо. У нее тоже есть право. Она не ребенок. Она объяснит ему, что гораздо хуже оставаться в неведении, гадать и бояться, хуже думать, что, может быть, это она стала причиной смерти мамы и ссоры отца с Ребеккой Блэкберн.

Она должна узнать обо всем, что он от нее скрывал, чего бы ей это не стоило.

Вместо того, чтобы идти к себе в комнату, она вышла из дома через парадную дверь.

Джордж, водитель лимузина, готовился ехать в аэропорт, куда из Парижа должна была прилететь некая супружеская пара, приглашенная Уэсли провести уик-энд в Тибероне. Сейчас он получал последние указания от Джулии.

Май скользнула в задний отсек просторного автомобиля и свернулась калачиком на полу, накинув на себя покрывало из шерстяной шотландки. Было жарко и душно, но она вытерпит. Джордж не рассчитывает на пассажиров. Он не заметит ее.

Май оказалась права.

Он сел за руль, включил музыку, и через минуту Май почувствовала, что лимузин плавно поднимается и опускается по холмам округа Марин. Затем они проехали по мосту «Золотые Ворота» и через Сан-Франциско — в международный аэропорт.

Глава 26

Ребекка отказалась от предложенного Джедом пакета со льдом и попыталась забыть о сильной головной боли, занявшись дедовой рассадой. Приближалось время ужина, а Томас так и не выходил из своей комнаты. Ребекка надеялась, что он не принял их разговор слишком близко к сердцу. Наверное, она обошлась с ним слишком круто. Ей надо было помнить, что он пожилой человек, и хотя за свою жизнь он не привык к тепличным условиям, все-таки ему скоро восемьдесят.

Из университетов возвращались постояльцы Томаса. Вернулась Афина, которая, увидев разбитое лицо Ребекки, сказала, что ей самой никогда не доставалось так сильно.

— Мало ей, — нисколько не сочувствуя, заметил Джед.

Афина засмеялась, позабыв, что утром собиралась разрезать Джеда на части. Они вместе пошли приготовить что-нибудь к ужину. Джед чувствовал, что Ребекке нужно время, чтобы взять себя в руки.

Она рассказала Джеду все, что знала о французе и о том, что случилось ранним утром 29 апреля 1975 года — все, кроме одного: она ни словом не обмолвилась о футляре с самоцветами, найденном в сумке Там, и о том, что ей удалось узнать о Коте, о Камнях Юпитера от Давида Рабина и в библиотеке.

Теперь он не просто безымянный француз, напомнила она себе. Его зовут Жаном-Полем Жераром. Теперь она знает его имя. Она повторяла его не потому, что боялась забыть, а потому что хотела, чтобы оно слетало у нее с уст с такой же легкостью, как у него — ее имя. Четырнадцать лет она надеялась, что он не был злонамеренным участником событий той ночи в Сайгоне. Это вьетнамец охотился за драгоценными камнями, внушала она себе, это он убил Там и был готов убить ее и Май — и убил бы, если бы не этот француз.

Если бы не Жан-Поль Жерар.

Она даже нафантазировала, что француз был агентом Интерпола и что он стрелял в Джеда намеренно, опережая вьетнамца, который убил бы его, если бы не вмешался Жерар.

Какая наивность.

Жан-Поль — преступник, пытавшийся овладеть десятью ценными корундами, известными под названием Камни Юпитера. Неважно, что многое усложняет эту схему: присутствие Томаса Блэкберна на похоронах баронессы Гизелы Мажлат, дружба француза со Стивеном Блэкберном, его участие в трагических событиях 1963 года, то, что он спас Ребекку и Май и затем ушел из квартиры на улице Ту-До без девяти сапфиров и рубина императрицы Елизаветы.

Это все неважно. Основная мысль достаточно проста: в ту ночь Жан-Поль не был случайным участником событий.

Ребекка попыталась освободиться от тягостных раздумий и высадила в грядку еще один росток. Может быть, она должна была передать эти камни властям еще четырнадцать лет назад? А может быть, надо это сделать сейчас?

Что подумают Джед и Май, когда узнают, что Там готовилась нелегально вывезти из Вьетнама собрание знаменитых, редчайших драгоценных камней?

И как они попали к Там?

По руке Ребекки полз червь. Она стряхнула его и начала приминать землю вокруг цветка. Черви никогда не пугали ее. Там…

— Господи.

Ребекка застыла, глядя на червяка, уходящего в мягкую, влажную почву.

Закрыв глаза, она ясно представила, как в возрасте четырех лет копала с дедом червей… ясно представила слезы у себя на глазах и вспомнила, почему она была так расстроена.

Вспомнила Джеда, который, когда она показала ему свою добычу, пошутил, что он приготовит ей этих червей на ужин.

Вспомнила Там.

Она приглашала Там пойти за червями.

Там тоже плакала, а Ребекка старалась ее ободрить, и…

И она обнаружила в комнате тети Абигейл красивую красную бархатную сумочку.

«Это просто игральные камушки, — шепотом проговорила она. Было больно стоять на коленях на каменном полу. Черви расползались. — Это просто игральные камушки».

Нет, не игральные камушки — это Камни Юпитера.

— Ребекка?

Голос Джеда напугал ее. Он подхватил ее под мышки, прежде чем она потеряла равновесие, и помог ей подняться на ноги. Ребекка знала, что выглядит ужасно. Она постаралась улыбнуться, откинула волосы со лба ладонью, покрытой коркой грязи. Ну и что: она высаживает цветы.

— Как ты? — спросил Джед.

Взгляд ее сосредоточился на настоящем, на нем. Черные волосы, ясные глаза чирка. По ночам она часто просыпалась и смотрела на него спящего, пытаясь разгадать, что ему снится. Она любила слушать, как он смеется, видеть его улыбку. Она верила ему так, как может верить только девятнадцатилетняя девушка своему первому возлюбленному.

А он воспользовался ее доверием, но — но это было так давно.

То, что она ему сегодня рассказала, лишило его душевного покоя. Человек, которого он ненавидел и боялся четырнадцать лет, оказывается, спас жизнь его дочери. С этим непросто свыкнуться. Это не укладывается в его собственную версию событий той ночи и обстоятельств возвращения Жана-Поля Жерара.

— Я в порядке, — сказала она ему и поняла, что в его присутствии ей спокойнее. А каково ему?

— Что это ты про какие-то игральные камушки?

— Ничего. Думала вслух.

Он с сомнением посмотрел на нее, но допытываться не стал. На принесенном им подносе были собраны эклектичные продукты из холодильника Томаса: голубцы из виноградных листьев, разогретая, хрустящая пицца, дымящиеся китайские пельмени, свежий аспарагус и мягкие хлебцы. Готовя ужин, Джед получил возможность разобраться в том, что поведала ему Ребекка о роли француза в той сайгонской ночи. Она молчала все эти годы не специально: просто не знала, что ранение не позволило ему видеть, что тогда произошло на самом деле.

«Кто, по-твоему, убил того вьетнамского ублюдка?» — спросила она.

«Ты».

Она изумленно переспросила: «Я?»

«Из того револьвера, что дал тебе друг Томаса из госдепартамента».

«Не думала, что ты знал про револьвер».

«Трудно не заметить в студенческом рюкзаке «Смит энд Вессон» тридцать восьмого калибра, дорогая».

«Теперь я догадываюсь. Ты подумал, что это я заставила Жерара убраться».

Джед кивнул.

Ребекка усмехнулась: «Если бы в револьвере была еще пара пуль, то, может быть, так оно и случилось бы».

Ах ты, мой герой, подумал Джед.

Ребекка прошла в дом, вымыла руки и возвратилась в сад с тарелками и вилками. Сев к столу, она насадила на вилку пельмень.

— Джед, мне очень жаль, что после Сайгона мы так толком и не поговорили. Думаю, было бы правильно тогда же выяснить отношения, но ты был ранен, я — обижена, зла на весь свет, убита горем… Если откровенно, то мне в те дни было не до «правильных» решений. Если бы нашелся кто-нибудь, кому можно было сбыть тебя с рук, я, наверное, послала бы тебе воздушный поцелуй и пожелала всего хорошего.

— Понимаю, — сказал Джед.

Она метнула в него взгляд, полный сомнения, так ли уж он хорошо понял, о чем она сказала. Ведь, по сути он предал ее. Зная, что Ребекка решила закончить второй курс в Бостоне, он, в своей Юго-Восточной Азии, предпочел интрижку с Там верности и половому воздержанию. То, что годилось для Ребекки, очевидно, не годилось для него: пресловутая двойная мораль. Да, он очень обрадовался, когда она приехала в марте. Там поняла расклад. В ее планы не входило, что Джед пригласит свою бостонскую подружку. Что она передумала за те долгие ночи, когда через стенку Джед и Ребекка занимались любовью, а она лежала одна, на последних месяцах трудной беременности?

Только когда его приперли к стене — убили Там, и некому было позаботиться о новорожденной дочери — только тогда Джед поступил по чести и взял ответственность за свои действия.

В двадцать лет Ребекка была беспощадна. Она считала, что за это Джеда мало даже посадить на кол. Если бы Там не погибла, разве признал бы он Май своей дочерью?

Но Там погибла, и он поступил как мужчина. И после, очевидно, по-настоящему полюбил Май. Они оба сильно изменились с тех пор, хотя Ребекка по сей день вся вскипает, стоит ей подумать о двадцатилетней себе и двадцатипятилетнем Джеде. Людям свойственно делать ошибки. Иногда ошибки непоправимые.

Да и сама она не святая.

Ребекка продолжала:

— Мне надо было немедленно рассказать обо всем, что произошло со мной, с Май и этим французом, но я честно думала, что ты сам все видел.

— Ребби, у меня в плече была дыра величиной с Род-Айленд…

— И на твоих глазах убили любовницу. Теперь я понимаю.

Джед поморщился при этих словах Ребекки. Ничего она не понимает. Но как рассказать ей о себе, о Там и Квентине? С чего начать? И имеет ли он право, после всех этих лет?

Порывистый ветер поднимал волосы Ребекки. Она потянулась за голубцом, положила фаршированный виноградный лист к себе на тарелку и наконец взглянула на Джеда.

— Джед, — сказала она, — я тебе не во всем призналась.

Он разламывал хлебец, крошил его в пальцах, внимательно смотрел на Ребекку и ждал.

Вздохнув, Ребекка открыла сумочку и вынула оттуда красный бархатный футляр.

Когда она вытряхнула его содержимое на стол, в глазах у Джеда потемнело.

Десять камней заблистали на неожиданно ярком закатном солнце.

— Ребби, объясни ради всего святого, что это?

Она облизала пересохшие губы.

— Я нашла это в сумке Там, когда мы вылетели на вертолете из Сайгона.

В сад тихо вошел Томас Блэкберн. С болезненным выражением на лице он подошел к столу и провел ладонью по рассыпанным девяти сапфирам и одному рубину.

— Дед, я сейчас тебе все объясню.

— Можешь ничего не объяснять, — сказал он. — Это Камни Юпитера.

Томас прогнал Ребекку и Джеда из сада, а сам налил себе стаканчик черничного вина, которое он по случаю прикупил прошлым летом во время поездки по восточному побережью. Тогда он чувствовал себя особенно одиноким и несчастным. Через четыре месяца после той поездки в его доме появилась Ребекка, задумавшая открыть в Бостоне студию графического дизайна. Но Томас понял, что не это главное. Ей надо было наконец разобраться в нем, в себе, в родном городе, в том, что значит для нее носить фамилию Блэкбернов, быть богатой, но бездомной, в свои тридцать с лишним лет.

Вино было сухое, отменного качества, не то пойло, с каким обыкновенно ассоциируют плодово-ягодные вина. Может, стоит съездить в Мэн, в тот погребок, и купить еще несколько бутылочек? Томас поудобней расположился в кресле. На его костлявом теле болтался теплый свитер. Ветер крепчал, и в воздухе опять запахло дождем. Томасу показалось даже, что собирается буря. В гостиной его дома шумели студенты и студентки. Пятница, вечер. Они наслаждались отдыхом, расслабляясь попкорном, «Заумником» и телевизором, но Джеда и Ребекки с ними не было. Они ушли на прогулку. Видимо, чтобы переварить то, что рассказал им Томас. И то, что не рассказал.

А Томасу хотелось побыть одному.

Новые встречи с Жаном-Полем, Абигейл, Камнями Юпитера — все это нарушило размеренную жизнь Томаса Блэкберна. Теперь он задним числом сомневался: не многовато ли рассказал Джеду и Ребекке? О самоубийстве Гизелы Мажлат после утраты Камней Юпитера, о том, что на след Кота навела полицию Абигейл Рид, о том, что через четыре года популярный автогонщик появился в Сайгоне.

«Он пробыл там некоторое время, — объяснил Томас. — После бегства из Франции он записался в Иностранный Легион, — где не задавали лишних вопросов, — который стоял в то время близ Сиди-бель-Аббеса, пока в 1962 году Алжир не обрел независимость. Тогда он оставил службу в Легионе и уехал в Индокитай, где занялся мелкой торговлей. Он знал, что я часто бываю там. Не думаю, что он рассчитывал встретить во Вьетнаме Абигейл Вайтейкер-Рид».

«Они с отцом дружили?» — спросила Ребекка.

Томас ответил утвердительно. И признался, что не предупредил сына о темном прошлом его нового друга. Надеялся, что молодой француз признал свои ошибки и оставил их позади.

Но как Томас ошибался!

Внимательно выслушав Томаса, Джед спросил:

«Жерар знал, что его выдала Абигейл?»

Томас неохотно кивнул.

«В таком случае, — заключила Ребекка, — он точит на нее нож за это. И на тебя за ту злополучную засаду. Сколько лет он провел в лагерях для военнопленных?»

«Пять. В 1968 году ему удалось бежать».

«И между 1968 и 1975 годом ему каким-то образом удалось выяснить, что у Там оказались Камни Юпитера, и он отправился за ними. Все это правильно и прекрасно, но это не объясняет некоторые обстоятельства. — Ребекка продолжала, загибая палец при каждом новом вопросе. — Во-первых, почему Жерар не перевернул вверх дном квартиру Джеда, когда вьетнамец и Там были мертвы? Коммунисты обстреливали Тан-Сон-Нат, но у него было время. Разве он не знал, что Камни Юпитера у него под носом? Во-вторых, почему он ждал вплоть до настоящего времени и не искал Камни Юпитера? В-третьих, у кого они, по его мнению, сейчас? В-четвертых, та фотография в «Успехе» чем-то привлекла его внимание и навела на мысль, что у него есть шанс возвратить Камни Юпитера, — но чем?»

Томас похвалил вопросы Ребекки, но наотрез отказался строить догадки, отвечая на них. Это рассердило Ребекку. Прежде чем она разошлась, Томас намекнул, что ему почти восемьдесят и что в любой момент он может умереть, если они не оставят его в покое и не дадут побыть одному. Ребекка фыркнула и пожала плечами. Джед, однако, понял, что они уперлись в каменную стену, и увел Ребекку.

Теперь, потягивая вино на прохладном свежем воздухе, Томас напоминал себе, что, коль скоро он захотел облегчить душу и поговорить о прошлом, не стоило так рисковать. Ему тягостна мысль потерять еще кого-нибудь из тех, кого он любит.

Тридцать лет назад он принял решение.

И лучше придерживаться его.

Глава 27

Похороны Гизелы сильно расстроили Томаса поэтому, возвратившись в дом Абигейл, он был рад увидеть свою четырехлетнюю внучку Ребекку, которая показала ему, сколько она накопала червей и взяла обещание пойти на прогулку. Томас избегал Абигейл. У него по-прежнему оставались нехорошие предчувствия после их утреннего разговора. Между ней и Жаном-Полем Жераром было нечто большее, нежели просто отношения жертвы похитителя драгоценностей к своему обидчику, красивому, молодому вору. Томас мимоходом подумал, что это не его дело, поскольку Абигейл он знал с самого ее рождения, а Жан-Поль был сыном Гизелы Мажлат. Этим секретом баронесса поделилась лишь со своим давним другом Томасом Блэкберном. Пора было возвращаться с Ребеккой в Париж, но вот как неожиданно закончился их визит на Ривьеру: Гизела с утеса бросилась в море, Абигейл хранит какое-то страшное молчание, а Жан-Поль пустился в бега.

Хорошо хоть Куанг Тай наконец согласился вернуться во Вьетнам. Прекрасно образованный, незлословящий Тай считал правительство Нго Динь Зьема параноидальным, дубиноголовым, но и планы коммунистов по коллективизации всего Вьетнама он не одобрял, равно как и их упрямую веру в то, что только их путь является правильным. Тай понимал, однако, что его народ питает глубокое, неизменное неприятие иностранного господства. К американцам во Вьетнаме относились не лучше, чем к французам, японцам или китайцам. Томаса не надо было в этом убеждать, но в правительстве Соединенных Штатов сидели ослы, которые не видели дальше предполагаемой глобальной коммунистической угрозы законным национальным целям вьетнамского народа. Он надеялся, что Тай, пусть даже один не воин, заставит выслушать его доводы разумных людей с той и другой стороны.

Хоть один, да ведь должен кто-то начать.

Томасу вдруг страшно захотелось вновь попасть в Сайгон. Он вернется с Ребеккой в Бостон, повидается с внуками и постарается убедить сноху Дженни, что он был совершенно искренним, когда говорил, что она вольна поступать с домом на Западной Кедровой, как ей заблагорассудится, в том числе может подвязать в саду гамак, а в детской повесить занавески с изображением веселых хрюшек. Какого черта ему вмешиваться? Да и что толку, даже если вмешаться?

— Дедушка, я хочу поехать в Сайгон, в гости к Там, — заявила Ребекка.

Томас крепко держал внучку за сильную, чумазую ручонку, так как они преодолевали крутой спуск к полянке под лимонным деревом, откуда открывался вид на Средиземное море. Вид, от которого заходилось сердце.

— Надеюсь, когда-нибудь ты побываешь в Сайгоне, — сказал Томас внучке.

— Там очень грустит, что ей надо уезжать.

— Понимаю. Она почти всю свою жизнь провела во Франции, но ее родина — Сайгон.

— А может, она приедет ко мне в Бостон, тогда мы покатаемся на велосипеде.

Томас улыбнулся важности, с какой Ребекка всегда произносила имя родного города.

— Там плакала, — продолжала Ребекка, когда они расположились под лимонным деревцем, глядя на синюю гладь моря с виднеющимися тут и там парусными шлюпками. — Она даже не захотела копать со мной червей. Осталась в комнате тети Абигейл и плакала.

Для неунывающей Ребекки это повод обидеться, подумал Томас. Ребекка между тем продолжала:

— Но ей стало веселее, когда я показала красивые камушки тети Абигейл.

Томас уставился на девочку:

— Что за камушки?

— Красивые игральные камушки, — терпеливо повторила Ребекка. — Я их нашла.

— Большие?

Ребекка развела большой и указательный пальцы на неправдоподобное расстояние, размером в булыжник:

— Вот такие. Некоторые даже больше.

— Разноцветные?

— Угу. — Польщенная вниманием деда, Ребекка наморщила лобик и стала перечислять: — Голубой, красный, розовый, белый, желтый, зеленый… м-м-м… черный! Остальные не помню.

— И что вы с ними сделали?

— Мы положили их обратно, — важно сказала Ребекка и вдруг вскочила, показывая пальцем на морскую гладь: — Посмотри, дедушка, какая большая лодка!

Томас кивнул, сбитый с толку. Внучка только что описала Камни Юпитера, принадлежавшие Гизеле. Настоящие ли, поддельные ли, но то, что они оказались у Абигейл, подтверждало подозрение, возникшее у Томаса в последний день: у нее был роман с Жаном-Полем Жераром. Должно быть, Жан-Поль украл камни у матери для своей любовницы. Неудивительно, что несчастная Гизела пережила страшное потрясение: сын оказался вором, лишившим собственную мать самого ценного и дорогого, что у нее было, ради богатой, самовлюбленной женщины вроде Абигейл Вайтейкер-Рид.

А та, чуть узнала, что ее любовник-француз и есть знаменитый Кот, — так сразу сдала его полиции, не упомянув при этом характер их взаимоотношений. Однако Томас не считал себя вправе винить ее за это.

Он только осуждал ее за то, что она не возвратила камни Гизеле. Что теперь намеревается делать с ними Абигейл, после самоубийства баронессы Мажлат и бегства Жана-Поля?

Почти час Томас с Ребеккой смотрели на море и лодки, прежде чем возвратились в дом Абигейл.

Наутро они уехали в Париж, а через два дня уже были в Бостоне. Еще через неделю Томас вернулся в свою тихую квартиру в Сайгоне.

До следующей встречи с Абигейл оставалось два года.

И еще три года прошло, прежде чем он лег с ней в постель.

Это случилось, потому что он устал от одиночества, потому что его молодая приятельница делала скромные успехи, помогая американским бизнесменам понять устройство Южного Вьетнама в степени, достаточной, чтобы делать деньги, но не могла помочь им, или кому бы то ни было в Вашингтоне или Сайгоне, понять серьезность ошибок, которые они совершали. Надежды и чаяния Томаса, что эта многострадальная страна найдет свое место в мире как свободная и независимая, таяли по мере того, как возрастала коррупция и изоляция правительства Зьема, а в Сайгон прибывали тысячи и тысячи американских военных советников, боеприпасы, вооружение, вертолеты, самолеты и с невероятной легкостью раздавались посулы. Томас Блэкберн направлял письмо за письмом в администрацию президента Кеннеди. Тогда же возникли слухи, что его хотят назначить послом Соединенных Штатов в Сайгоне.

Тем временем горели стратегические деревушки, а президент Зьем продолжал противиться необходимым политическим и экономическим реформам, вызывая враждебное отношение со стороны своего народа, которому он был призван служить. По меткому выражению Томаса, горшок завонял. Второго января 1963 года превосходившее силой и вооружением, — по крайней мере, на бумаге — пользовавшееся услугами американских военных советников подразделение Республиканской Армии Вьетнама потерпело сокрушительное поражение от маленькой группы Вьет-Конга близ деревни An-Бак. Не только правительство погрязло в коррупции, но и большая часть вьетнамской армии. Томас видел, как все рушится, а Вьет-Конг с успехом продолжал партизанские действия под покровом ночи.

В разгар этого бедственного положения, в середине января прибыла Абигейл Рид, чтобы, по ее словам, самой посмотреть, как ее муж управляется с делами компании «Вайтейкер и Рид», которую он основал на ее деньги. Это была у нее не первая поездка в Индокитай. Осенью она пробыла тут две недели, но Томас не смог увидеться с ней по причине крайней занятости.

На этот раз он решил встретиться с Абигейл.

Они поужинали в ресторане отеля «Континенталь-Палас». Абигейл была очарована красотой Сайгона, особенно тенистыми улицами и пастельными провинциальными зданиями, которые напоминали ей ее любимый юг Франции. Томас посоветовал ей съездить в Хуэ, старинную резиденцию королей, город на Сонг-Хуонг, Благоуханной Реке, который когда-то был религиозным и культурным центром страны. Еще он хотел, чтобы она посмотрела на рисовые плантации в дельте Меконга и на необычайной красоты берега Южно-Китайского моря. Томас давно был влюблен в эту живописную, опасную, поделенную надвое страну — с 1934 года, когда он, вскоре после смерти Эмилии, впервые приехал сюда.

Абигейл, однако, было вполне достаточно Сайгона.

— Я не любительница шляться, — так она выразилась. — Не то попадешь на мушку снайпера из Вьет-Конга.

Томас спросил, почему она приехала в Сайгон одна.

Абигейл закурила сигарету. Эту привычку она приобрела совсем недавно.

— У Бенджамина деловые встречи в Бостоне. Он обещал подъехать, как только освободится, но я не собираюсь сидеть тут и ждать его.

Она проговорила это с заметным раздражением. Томас непроизвольно решил успокоить ее, принять покровительственную роль. Ему показалось, что Абигейл нуждается в этом. Он сказал:

— Уверен, что Бенджамин неохотно отпустил тебя одну.

— Мне скоро тридцать четыре. Я уже не ребенок. — Она вдруг улыбнулась и, протянув через покрытый крахмальной скатертью стол руку с ярким маникюром, дотронулась до ладони Томаса. — Кроме того, ты ведь позаботишься обо мне, Томас? Ты всегда опекал меня.

Она намеренно неверно истолковала его слова. Он только хотел сказать, что Бенджамин, будучи ее мужем, видимо, разлучился с ней не по доброй воле, а по необходимости, а вовсе не то, что она нуждается в его или чьей бы то ни было защите. И все же Томас был умилен и польщен, когда женщина девятнадцатью годами моложе, всегда называвшая его «неисправимым педантом», готова пуститься с ним во флирт. Во время пребывания в Юго-Восточной Азии он был очень занят и озабочен тем, как развиваются события, чтобы думать о флирте. А с Абигейл это довольно безобидно. Бенджамин, по возрасту находясь как раз между Томасом и Стивеном, был другом обоих. Да и сам Томас помнил Абигейл с пеленок.

После обеда они отправились на прогулку по улице Ту-До, дошли до французского посольства и возвратились в квартиру Томаса. Вечер был теплый и безветренный, полный романтической прелести. Томас почувствовал, как в нем возникает знакомое ощущение одиночества.

Отель, где остановилась Абигейл, был через дорогу, но когда она попросила Томаса напоить ее кофе, он смягчился. Квартира не слишком шикарная, объяснил он, всего две комнаты, балкон, простая мебель и много книг. Абигейл понравилось.

— Я устала от Бостона, — сказала она, проводя кончиками пальцев по книжным корешкам. — Все эти бессмысленные вечеринки, приемы, по пятницам — симфонические концерты. Иногда хочется волком взвыть. Я хочу сделать что-нибудь такое, что изменило бы мою жизнь. Надоело плыть по течению.

— Ну так делай.

— Что, Томас?

Он засмеялся и налил два стакана бренди.

— Это тебе решать, Абигейл.

Она усмехнулась:

— Может, пойти в монахини?

— А что на это скажет Бенджамин?

— Ему все равно. — Она отошла от книжного шкафа и взяла предложенное бренди. — Он больше меня не хочет.

Томасу стало неловко.

— Абигейл…

— Мы не спим вместе уже полгода. — Потягивая бренди, она нагло смотрела на Томаса из-за стакана; она даже не покраснела, и казалось, наслаждается его дискомфортом. — Тебя шокирует моя откровенность?

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто я не знаю, чего от тебя ждать, что ты скажешь в следующую минуту. Ты и ребенком была своенравна. Совершенно непредсказуема.

Абигейл пожала плечами:

— Я эгоистка. Люблю поступать так, как мне хочется.

— Пожалуй, с этим можно согласиться.

— Я хочу, чтобы меня любили, Томас, — сказала она надломившимся голосом.

Он откашлялся:

— Каждый человек этого хочет.

Она презрительно фыркнула и вдруг спросила:

— А что бы ты стал делать, если бы я сейчас скинула с себя одежду?

Пораженный Томас не нашелся, что ответить.

Она засмеялась, довольная его реакцией. Отставила бренди и начала неторопливо расстегивать блузку.

— Абигейл, не надо.

— Когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать, — продолжала она, — я любила прохаживаться мимо твоего дома и мечтать, представлять себе, как ты дотрагиваешься до моей груди. Я становилась старше, мне хотелось, чтобы ты касался языком моих сосков. Ужасно, правда, Томас? — Она расстегнула блузку, вытащила ее из-под юбки и бросила на пол. На ней был кружевной бюстгальтер, но сквозь двойной слой тонкой материи Томас прекрасно различал коричневые соски. Абигейл улыбнулась. В ее невозможно синих глазах сверкнули капельки слез. — Я ужасная, я знаю.

— Нет, вовсе нет, Абигейл. Ты в незнакомой стране, ты растерялась…

— Я не растерялась. Я прекрасно знаю, чего хочу.

— Абигейл…

Она сняла с плеч бретельки, и бюстгальтер соскользнул вниз. На груди и руках блестели крошечные капельки пота. Ее груди были полные, красивые, соски удивительно темные, вытянувшиеся. Бюстгальтер последовал за блузкой.

— Бенджамин просит, чтобы я дала ему развод.

По щекам у нее полились слезы. В теплой, сыроватой квартире Томаса было так тихо, что слышалось дыхание.

— Полюби меня, Томас, — прошептала Абигейл. — Не отталкивай меня.

Предощущая в себе пробуждение страсти, Томас поспешно поднял с пола бюстгальтер и протянул его Абигейл:

— Я провожу тебя до отеля.

— Нет!

С внезапностью и энергичностью, поразившей Томаса, она привлекла его к себе, взяла его ладонь и приложила к своей груди.

— Полюби меня, — молила она. — Прошу тебя, Томас… Пожалуйста!

Он убрал руку.

— Но не так же, Абигейл! Потом я возненавижу себя за то, что воспользовался тобой. И ты себя возненавидишь. — Он смотрел как бы мимо нее. — Давай забудем этот эпизод.

Она проворно надела бюстгальтер.

— Мне не забыть.

И она действительно не забыла. Пришла к нему на следующий день. И через день. Не разоблачалась, не умоляла, просто рассказывала Томасу, как за последний год намучилась в браке, как ей одиноко, как хочется ей быть хорошей матерью Квентину, несмотря на грозящий развод.

— Разумеется, я разрешу ему встречаться с сыном, — говорила она. — Мы постараемся, чтобы наш разрыв привлек как можно меньше внимания. Просто мы не сошлись характерами с Бенджамином. Нет смысла поддерживать отношения, которых, по существу, уже нет.

— Очень жаль, Абигейл, что у вас так вышло. Я люблю и тебя, и Бенджамина.

— Нечего жалеть. Поверь, все к лучшему. — Она храбро улыбнулась, но скоро помрачнела. — Боюсь, я уже непривлекательна для мужчин. Я прекрасно понимаю, что не красавица…

— Брось. Ты очень интересная женщина.

Абигейл вскинула брови:

— Тогда почему ты отвергаешь меня?

Он улыбнулся:

— Уверяю, вовсе не потому, что не испытываю искушения.

Это ей и хотелось услышать.

На следующий вечер она пришла к Томасу с пластинками Фрэнка Синатры и Дюка Эллингтона. Включив старенький проигрыватель, они танцевали до полуночи. И занимались любовью до рассвета.

Так продолжалось до конца ее десятидневного визита в Сайгон.

И хотя Томаса заворожили ее молодость, оптимизм и симпатичная развязность, все-таки он не мог освободиться от мысли, что совершает нечто дурное. Ведь Абигейл замужняя женщина. Никаких формальных подтверждений разрыва, а тем более развода, не было. Томас считал, что она должна разобраться с одним мужчиной, прежде чем пускаться во что-либо серьезное с другим, но, вспомнив Жана-Поля Жерара, он понял — Абигейл не из тех, кого смущает адюльтер[22].

Проводил ее Томас со смешанным чувством печали и облегчения.

Она обещала скоро вернуться.

— Я обожаю тебя, Томас, — сказала Абигейл, поцеловав его в аэропорту. Даже когда он повернул прочь, она продолжала стоять с полуприкрытым ртом.

Но через две недели прилетела не Абигейл. Прилетел Бенджамин. Он объявил, что вице-президентом его компании стала его жена, а «Вайтейкер и Рид» добился выгодного контракта от правительства Соединенных Штатов.

— Абигейл любит повторять, что мы сделаем состояние, покуда в Индокитае идет война, — радостно изрек Бенджамин.

Стивен предупредил отца, чтобы тот не принимал болтовню Бенджамина слишком серьезно:

— Абигейл возвратилась из путешествия, полная идей, как «Вайтейкер и Рид» может делать деньги в этой стране, и все эти идеи так или иначе подразумевают, что американское военное присутствие в регионе будет наращиваться. Сейчас она, вероятно, сочиняет депешу в Конгресс. Бенджамин совсем с ней свихнулся. Но ничего — несколько дней в обществе Блэкбернов, и он вновь придет в норму.

Потрясенный вероломством Абигейл, Томас больше не мог ей верить ни в чем.

— Судя по тому, что она говорила, когда была здесь, у меня сложилось впечатление, что Бенджамин просит развод…

— Бенджамин? — расхохотался Стивен. — Она над тобой посмеялась. Да он боготворит Абигейл! Что до меня, так я не доверил бы ей своих детей, даже если бы отправился всего-навсего в соседнюю комнату.

Томас кивнул. Ну и болван же он.

Он решил не думать больше об Абигейл. Бедственное положение в Южном Вьетнаме занимало все его мысли.

Вскоре, теплым, дивным вечером его сын привел ужинать Жана-Поля Жерара.

Фактически, это была первая встреча Томаса Блэкберна и Жана-Поля Жерара, родовитого бостонца и французского гонщика. До этого их связывала только Гизела. Она с любовью рассказывала им друг о друге. Томас был ее благородным приятелем, чья обстоятельность ее и восхищала, и забавляла. Они познакомились в Париже в 1931 году, когда он был безнадежно влюблен в Эмилию. Гизела и несколько ее обожателей — иногда по отдельности, чаще все вместе — показывали ему город. Естественно, это случилось задолго до того, как Гизеле вздумалось объявить себя репрессированной венгерской баронессой. Тогда она была просто Гизелой Жерар, шаловливой, очаровательной молодой женщиной, которой нравилось танцевать, смеяться и любить. После смерти Эмилии Гизела не послала ни цветов, ни формального соболезнования. Она написала Томасу, что передаст деньги в некий монастырский приют в Провансе в память его супруги, и сестры-монахини обещали назвать одну из сироток Эмилией. Томас не мог поручиться, что так оно и произойдет, ибо Гизела легко загоралась новыми идеями, но редко их осуществляла. Однако он оценил ее красивый жест.

Жан-Поль был ее единственным сыном — ее «капризом», как она называла его, появившимся на свет потому, что ей вдруг очень захотелось иметь ребенка. Кто его отец, она не говорила, поскольку презирала социальные конвенции вроде замужества и моногамии. Вторая мировая война ее несколько отрезвила, но Гизела сумела сохранить жажду жизни. Когда Жану-Полю исполнилось шестнадцать лет и он пожелал жить самостоятельно, она искренне обрадовалась. Ее сын стал профессиональным автогонщиком, обладателем Гран-При. Это ее не огорчало и не радовало, поскольку Жан-Поль не признавал ее матерью. Она поселилась на Ривьере под именем баронессы Гизелы Мажлат и наслаждалась новым периодом своей жизни.

Томас часто спрашивал себя, знала ли Гизела, что Жан-Поль развлекается под личиной Кота? Не это ли разочарование толкнуло ее на самоубийство? Или она не смогла примириться с потерей Камней Юпитера?

Однако все эти вопросы не относились к разряду тех, что можно задать гостю, а посему Томас любезно сделал вид, будто не узнает сына покойной приятельницы, а ныне вора в бегах. Очевидно, он или покинул Францию без украденных драгоценностей, или успел промотать добычу. Годы, проведенные в Иностранном Легионе, ожесточили его. Хотя ему было всего двадцать восемь, вокруг глаз легли глубокие морщины, а огрубевшая кожа делала его много старше. Но он был крепок и мускулист — сказывалась постоянная тренировка. Интересно, подумал Томас, увиваются ли вокруг него женщины, как прежде, или они узнают в Жане-Поле Жераре человека, много повидавшего и испытавшего, которому практически нечего терять? Во время разговора он сообщил, что уволился из легиона и приехал во Вьетнам, потому что здесь его знание французского и армейская выучка могут пригодиться, как ни в одном другом месте.

Томас подумал, что выбор француза пал на Индокитай еще и потому, что здесь развернула свою деятельность компания «Вайтейкер и Рид».

— Вам нравится убивать людей? — спросил Томас.

В ответ на него посмотрели влажные глаза Гизелы на обветренном лице Жерара:

— Нет, просто я хочу выжить.

Стивен был смущен резким вопросом отца, но остаток вечера Томас вел себя вполне корректно. Он понял, что молодые мужчины прониклись друг к другу симпатией. Ну так что ж? Четыре года, проведенные и Иностранном Легионе, — это достаточное наказание за любые грехи.

Через неделю в Сайгон прилетела Абигейл Рид. Томас разнервничался при мысли о том, что произойдет, если она случайно столкнется с Жераром. Хватит того, что Томасу придется самому встретиться с ней и посмотреть прямо в глаза.

— Ты меня обманула, — заявил он ей с упреком. — Бенджамин не просил у тебя развода.

Она закурила сигарету и выдохнула дым в стиле Бетт Дэвис.

— Но это не означает, что он этого не хочет, уверяю тебя. Просто он трус. Томас, ну перестань сердиться. Когда еще у тебя появилась бы возможность быть соблазненным женщиной на двадцать лет моложе тебя? Она улыбнулась, совершенно не чувствуя за собой вины. — Ты должен быть мне благодарен.

Что мог возразить Томас? Он знал Абигейл всю жизнь и обязан был понять, что она изо всех сил борется со скукой, что у нее особые представления о чести и порядочности. Он должен был отдавать отчет, во что ввязывается, ложась с ней в постель, а если не сообразил это, то он еще больший болван, чем думал.

— Надеюсь, — сказал он, — что ты не расскажешь Бенджамину о нашей глупости. Этим ты лишь причинишь ему боль.

Она отмахнула сигаретный дым.

— Не волнуйся, он ничего не узнает. Хотя, — добавила она с упреком, — я не считаю это глупостью, Томас. То, что мы совершили, называется…

— Я знаю, как это называется, — оборвал он, не позволив ей произнести намеренную грубость. — Ты ведешь себя точно гадкая девочка десяти лет. Зачем ты вернулась в Сайгон?

— По той же причине, по какой прилетала сюда в прошлый раз: своими глазами посмотреть, что делает Бенджамин с моими деньгами. Не будь назойливым, Томас. Я сыта тобой по горло.

— Возвращайся в Бостон.

Она погасила окурок.

— Только когда сочту нужным.

Наутро после первого визита Жан-Поль опять пришел в квартиру Томаса Блэкберна. Томас предложил выпивку на выбор, но молодой француз явился не за этим. Он открыл папку и разложил на кухонном столе шесть черно-белых фотографий.

— Как видите, я не вчера прибыл в Сайгон, — сказал Жан-Поль.

— Вижу.

На фотографиях были Абигейл и Томас во время своей короткой, изнурительной связи. За ужином в ресторане, прогуливающиеся за ручку по бульвару Нгуен-Хуэ, целующиеся в аэропорту и одна, самая компрометирующая, — на ней Абигейл снимала блузку в то время, как Томас открывал дверь в свою квартиру.

— Не замечали меня? — спросил Жан-Поль, довольный собою.

— Никогда. Вы изменили внешность?

— Я был с бородой. А вообще за последние годы я научился сливаться с окружающей обстановкой.

— Надо полагать, — спокойно сказал Томас. — Однако для чего все это?

Лицо Жана-Поля стало серьезным.

— Мне нужны Камни Юпитера.

— Вы думаете, что они у меня?

— Нет, — он показал взглядом на фото Абигейл с голой грудью. — У нее.

Против этого Томас не мог ничего возразить: мало того, они с Абигейл никогда не обсуждали эту тему. Каждый раз, как Томас пытался перевести разговор на Кота, Гизелу и Камни Юпитера, Абигейл уклонялась, увиливала или просто отмалчивалась. А Томас был до глупости деликатен и не настаивал.

— А если она не согласится отдать Камни Юпитера, — сказал Томас, — то вы, надо полагать, покажете эти фотографии Бенджамину?

— Совершенно верно. Но это только начало. В голову приходит немало людей, заинтересованных в компромате на Томаса Блэкберна, к примеру, из администрации президента Кеннеди, посольские служащие, и может быть, даже сам президент.

— Вы хотите, чтобы я оказал давление на Абигейл?

— Мне надо получить Камни Юпитера любой ценой, месье Блэкберн, — холодно проговорил Жан-Поль.

Томас отодвинул фотографии.

— Если бы вы пришли ко мне как сын Гизелы, может быть, я помог бы вам. А теперь нет.

— В смелости вам не отказать, — горько усмехнулся Жерар. — Понятно, почему вы связались с Абигейл. А мне нужно лишь одно — Камни Юпитера, принадлежащие моей матери.

— Тогда ступайте к Абигейл.

Жан-Поль привалился к спинке стула и стал едва различим в сумерках удушливого рассвета.

— Я уже был у нее.

Естественно. Томас не удивился. Но Абигейл не приходила к нему за помощью.

— И что она сказала?

— Пожелала сгореть мне в адском пламени.

Через два дня Абигейл улетела в Бостон, ни словом не обмолвившись о Камнях Юпитера. Не прошло и недели, как сбылась ее мечта: Жан-Поль Жерар, единственный, оставшийся в живых после нападения вьет-конговцев, убивших Стивена Блэкберна, Бенджамина Рида и Куанг Тая, попал в плен к коммунистическим партизанам.

Томас организовал поездку по дельте Меконга с целью сбора информации. Место это считалось относительно безопасным, хотя известный риск все же существовал. А как исключить риск, будучи в стране, где идет война? Водителем джипа Томас пригласил Жана-Поля. Он сноровистый, отчаянный. Видимо, он блефовал, когда сказал, что приходил к Абигейл с фотографиями. Стивен и Бенджамин стали его друзьями, и он, как бы ни ненавидел Абигейл за то, что она предала его в 1959 году, не захочет подвергать их опасности. Томас надеялся, что Жан-Поль, пусть медленно и трудно, но прощается со своими ошибками.

Первоначально поездка задумывалась с участием Томаса, Жана-Поля и Тая. Однако в последний момент Бенджамин решил тоже поехать, посмотреть, что делается в провинции, а посол Нолтинг вдруг захотел встретиться с Томасом.

И вместо отца в дельту Меконга отправился Стивен.

В ходе последующего анализа восстановили, как разыгрывались события во время трагического инцидента: Тай был убит сразу, а Стивена ранили в ногу, и он умудрился подстрелить одного из нападавших из армейского кольта, прежде чем был убит выстрелом в голову. Еще двоих партизан уничтожил Жан-Поль из своего автомата.

Раненый в живот Бенджамин Рид принял медленную, ужасную смерть.

Его вдове решили не сообщать об этом. И Томас сначала с готовностью поддержал это решение.

Через несколько дней, однако, он передумал. Не стоило скрывать от Абигейл ни одной подробности этой бойни.

«Ты ложишься в постель с гадюкой», — сказал ему Тай вскоре после второго визита Абигейл во Вьетнам.

«Ты знал?»

«Да, но я знал также, что твой здравый смысл предохранит тебя от ее чар».

Томас улыбнулся. Тай отработал на Абигейл пять лет. Он имел право ненавидеть ее.

«В следующий раз, как я воспылаю любовью, непременно покажу тебе свою избранницу».

Но Тай говорил совершенно серьезно.

«Томас, у нее контакты по всей столице. С преступными главарями, с полицией, с Вьет-Конгом. Она добьется всего, чего ни пожелает. Она может уничтожить кого ей вздумается. Она в Сайгоне зря время не тратила. У нее есть средства получить все, что она захочет».

«Господи, да она так неопытна, что с трудом могла найти дорогу в свой отель…»

«Она быстро делает успехи, мой друг. Поверь мне. У нее есть деньги, и ей нужна война — для того, чтобы пощекотать себе нервы. Боюсь, она разыгрывает очень опасную комбинацию. Она употребит связи, чтобы взять под контроль мужа и самой делать деньги для «Вайтейкер и Рид». Но не верь ей, Томас, — сказал Тай и несмело улыбнулся. — И не наступай ей на мозоль».

Но это было сказано слишком поздно.

У Томаса не было ничего, кроме своих нехороших предчувствий, слов Куанг Тая и знания Абигейл Вайтейкер-Рид, добытого за долгие годы, но он верил — был уверен — что она разузнала о его планах и послала весточку партизанам.

Он прочесал весь город в поисках информации и обнаружил достаточно фактов, которые убедили его в правоте Куанг Тая. У нее были контакты, деньги, хватка. Если бы все получилось так, как она задумала, она одним махом избавилась бы от двух бывших любовников: Жана-Поля, похитителя драгоценностей и шантажиста, и Томаса, твердолобого дурня средних лет.

Но он не сумел собрать доказательств того, что Абигейл Рид была кем-то иной, кроме как богатой, скучающей дамой из Бостона, потратившей в Сайгоне уйму денег и наговорившей кучу такого, что прежде никому не приводилось слышать. Томас вывернул весь Сайгон наизнанку, поставил все с ног на голову, но не нашел ничего, что можно было бы представить в уголовном суде.

Тогда же начали циркулировать слухи.

«Томас, о тебе говорят нехорошие вещи, — сказал ему его друг из государственного департамента. — Люди думают, что ты имел в тот день тайную встречу с представителями Вьет-Конга».

Стараниями Абигейл. Ее запашок чувствовался повсюду, хотя сама она пребывала в безопасности в Бостоне, оплакивая мужа и призывая направить дополнительную военную помощь правительству Южного Вьетнама.

В конце концов Томас взял на себя всю ответственность за трагедию, унесшую жизни троих людей, которых он любил, и, возможно, четвертого, с которым был только знаком. Если он прав, и Абигейл имела тайную связь с Вьет-Конгом, то показать на нее пальцем, когда нет никаких существенных доказательств, — это безумие. Значит, надо позаботиться об оставшихся членах своей семьи: Дженни, ее детях. Если он сделает попытку вывести Абигейл на чистую воду, разве она остановится и не станет угрожать им?

Томасу казалось, что он понемногу сходит с ума, что он всячески ищет, как бы не думать о собственной вине. Здравый смысл должен был подсказать ему: держись подальше от ее постели. Здравый смысл должен был подсказать: будь осторожнее, устраивая поездку по дельте Меконга.

Томас собирался взять с собой в Бостон десятилетнюю дочку Куанг Тая Там, но друзья погибшего Тая обещали позаботиться о ней во Вьетнаме. Томас погоревал об ее судьбе, вспомнив, как она мечтала о каменном сельском доме на Ривьере, о прекрасных розах, которые разводил ее отец, о запахе лимонов, цветов и Средиземного моря.

Правильно ли он сделал, когда уговорил их покинуть юг Франции?

«Я и сам непременно вернулся бы, — сказал ему Тай. — Запомни это, мой друг. Ты суровый человек, Томас, но к себе ты суровее, чем к другим. Что бы ни случилось со мной или с моей родиной, я не хочу, чтобы ты винил себя».

Господи Боже мой, да как он может себя не винить?

Через месяц после гибели мужа Абигейл стала председателем совета директоров и президентом компании «Вайтейкер и Рид».

После той трагической засады Томас Блэкберн перестал пользоваться доверием. Его фирма прогорела, а шансы стать послом испарились. Что-что, а став послом, он сделал бы Вьетнам главной темой американских газет, а этого ох как не хотели в правительстве. Оставалось немало людей, кто предпочитал творить свои дела во Вьетнаме быстро, тихо, неприметно, и уехать из страны, прежде чем им начнут задавать трудные вопросы.

Томас возвратился на Западную Кедровую улицу, в свой дом, что располагался в какой-то полумиле от дома Абигейл Рид. Он молил Бога, чтобы она, устранив со своей дороги его и Жана-Поля, наконец успокоилась.

Глава 28

Абигейл со стаканом бренди в руке бродила по комнатам своего огромного, пустого дома, избегая заходить лишь в ту часть в полуподвале, что она отвела Киму. Она сшибала углы, сердилась, разговаривала сама с собой, думая, что так, наверное, сходят с ума старые одинокие женщины. Но это у нее было не в первый раз, ведь Жан-Поль настигал ее сначала в 1963 году, потом в 1974, в 75-м и вот сейчас опять.

Будь ты проклят, ненавистный Жан-Поль Жерар! У меня нет твоих Камней Юпитера!

И она не позволит ему разрушить свою жизнь из-за того, что она когда-то совершила в качестве самозащиты.

Прошлое ушло.

Она уже не та, что была тридцать лет назад. Неужто он не заметил? И Томас не замечает? Люди взрослеют, подумала она. У каждого своя жизнь. Они забывают о совершенных ошибках и о зле, которое им причинили. Никто не копит ненависть вечно.

Сама она прожила ну просто образцово. Она не заслуживает подобного отношения.

И ты будь проклят, Томас Блэкберн! Я уже довольно настрадалась!

Всякий раз, когда она вспоминала мягкого, доброго, немного скучного Бенджамина… Нет, это просто невыносимо. После его смерти у нее не было ни одного любовника. Двадцать шесть лет безбрачия — это дань, какую она отдала в память о муже. Так она наказала себя за просчет, приведший к гибели Бенджамина, хотя на самом деле это вина Томаса. Он знал, что Бенджамину не место в дельте Меконга. Он должен был отговорить его от поездки.

Томас виноват. Не она. Последние слова Бенджамина, обращенные к ней, навсегда застряли у нее в голове: «Ты всегда добиваешься чего хочешь, Аб. Мы с тобой как бы уравновешиваем друг друга».

Да, именно так оно и было. Теперь она ясно понимает это.

Может быть, не стоило давать обет воздержания? Она не испытывала никакой вины за краткую связь с Жаном-Полем и Томасом. Если и были ошибки в плане моральном, то их не было в сексуальном. Оба оказались невероятными любовниками. Бенджамин ничуть не пострадал по этой причине, ибо понятия не имел, что жена ему неверна.

Ночь за ночью, в течение двадцати шести лет, она просыпалась и рыдала, вспоминая не о Бенджамине и интимных минутах с ним, но о Жане-Поле и Томасе Блэкберне.

Абигейл налила еще бренди и скинула туфли. Босиком она чувствовала себя раскованней, легче.

После незадачливой связи с Томасом и гибели мужа она, гордая, безутешная вдова, с головой ушла в работу в компании «Вайтейкер и Рид». Родители и друзья простили ей ее нескрываемые амбиции, когда она с мукой в голосе объяснила им, что решила брать одну вершину в бизнесе за другой в память о погибшем муже.

И поскольку американское военное присутствие в Индокитае возрастало, «Вайтейкер и Рид» действовала с большой прибылью, а Абигейл параллельно вкладывала капитал в Соединенных Штатах. После 1963 года она не бывала в Сайгоне, даже по делам. Там у нее работал доверенный, опытный персонал из американцев, была налажена сеть контактов с вьетнамцами.

После достижения парижских мирных соглашений она начала сворачивать дела компании «Вайтейкер и Рид» в обреченном, по ее убеждению, Южном Вьетнаме. Продолжать инвестиции в стране, которой скоро не станет, — это рискованный бизнес. У нее не было никакого желания оставлять свое имущество коммунистам.

Когда Квентин решил поехать в Сайгон, а это случилось в октябре 1973 года, она долго отговаривала его от этого шага. Конечно, она могла ему просто запретить, но от Жана-Поля десять лет ничего не было слышно, американское военное присутствие сворачивалось, поэтому она решила — и поступила очень неумно — что бояться нечего. Абигейл предположила, что Жан-Поль, должно быть, сгнил в лагере для военнопленных.

Она даже представить себе не могла, что любимая дочь Куанг Тая Там станет для нее проблемой.

Весной 1974 года Квентин с ней сошелся, и Абигейл начала беспокоиться. Когда он приехал домой, всего на несколько дней, чтобы участвовать в церемонии закладки нового здания компании «Вайтейкер и Рид», она предупредила сына, чтобы он не связывался надолго с вьетнамкой.

«Но это Там», — возразил Квентин.

Да, в самом деле: это Там. Его подруга детства, с которой он играл на Ривьере и отец которой погиб в тот же день, в том же месте, что и Бенджамин Рид. Хватит того, что Абигейл приходится сносить присутствие в Бостоне Ребекки Блэкберн и очевидный интерес к ней ее племянника Джеда Слоана. Но их-то она не может держать под контролем. А Квентин — ее сын. Она не потерпит, чтобы он продолжал отношения с дочерью Куанг Тая.

Однако наступила осень, а Там и Квентин по-прежнему были вместе. Абигейл обдумывала возможные формы ультиматума, который она предъявит сыну, чтобы заставить его бросить Там.

И тут объявился Жан-Поль Жерар.

Он раскрыл участие Квентина в нелегальной переправке героина. Квентин отправился к матери, чтобы та заставила француза держать язык за зубами.

Непрестанно облизывая губы, нервный и жалкий, Квентин обрисовал ситуацию.

«Он велел мне передать: ты знаешь, что ему нужно».

Она знала. Камни Юпитера.

Единственное, что ее утешило во время этого испытания — то, как описывал сын изможденный вид осунувшегося, изъеденного паразитами Жана-Поля. Волосы его совершенно поседели, он перестал быть тем лихим французом, который свел ее с ума пятнадцать лет назад на Ривьере. Она узнала, что Жерар бежал из затерянного в джунглях лагеря для военнопленных. Это произошло в 1968 году, чему предшествовало пять томительных лет заключения. Очевидно, он остался во Вьетнаме, но за эти годы не сумел или не захотел вылечить болезни, полученные во время заточения.

Может быть, он сам собой сдохнет, подумала Абигейл.

Однако, она была не из тех, кто ждет помощи провидения. Всяческими околичностями Абигейл дала понять самым отъявленным своим знакомым во Вьетнаме, что весть о смерти Жана-Поля Жерара придется ей как нельзя кстати. Ким собственноручно пытался дважды его убить, но оба раза потерпел неудачу.

Тем временем Абигейл изобрела способ, как выманить сына из Сайгона, из лап Там и Жерара.

«Я помогу тебе, — сказала она, — но с одним условием».

Он не спросил, что это за условие. Знал.

Но она все равно уточнила:

«Ты не должен возвращаться в Сайгон».

Абигейл вышла в прохладный, сыроватый сад, потягивая дорогое бренди. Она как наяву видела выражение боли на красивом лице Квентина во время того страшного обеда, за которым она разрушила его мальчишеские фантазии о том, как он вернется домой вместе с Там.

«Но что будет с Там?» — спросил он.

«Последние одиннадцать лет она жила сиротой в истерзанной войной стране. С ней ничего не случится. Верь мне, Квентин. Ты будешь думать о ней еще долго, гораздо дольше, чем она, которая скоро влюбится в какого-нибудь богатого, красивого мужчину».

Когда Квентин не вернулся во Вьетнам, Жан-Поль утратил рычаги. Абигейл ждала, что он воспользуется фотографиями или доказательством замешанности сына в наркобизнесе, однако больше она ничего не слышала о Жане-Поле Жераре.

Опять увернулся от пули, подумала она.

Квентин долго тосковал, пока в один прекрасный день Абигейл не позвала его в офис «Вайтейкер и Рид», где представила его как нового управляющего. Кроме того, она решила развеять некоторые сомнения насчет Там.

«Я никогда не говорила об этом раньше, — сказала она, — но в Сайгоне у меня остались люди, которые следят за Там, потому что я считала ее отца своим другом и очень любила ее, хотя мне совсем не нравится, что она использует моего сына для достижения своих далеко идущих целей. Так вот, мои люди передали мне, что она сошлась с другим мужчиной».

Квентин заметно взволновался.

«Ты уверена?»

«Совершенно. Более того, она ждет ребенка».

«Мама…»

«Полагаю, ты знаешь, кто отец. Они живут вместе».

Квентин не сказал ни слова.

Абигейл с сочувствием посмотрела на него.

«Надо было, чтобы ты понял — следует относиться с большой осторожностью к тем, кому ты доверяешь».

«Там…»

«Речь не о Там. Тот человек, с которым она сошлась — это твой кузен Джед».

Абигейл было безразлично, правда ли то, что она сказала. Она действительно знала, что Там беременна и что она перешла жить к Джеду Слоану после того, как была вынуждена съехать со своей квартиры. А что до остального — мало ли кто в Сайгоне мог оказаться отцом этого ребенка: Квентин ли, кто другой…

«Помни — твердила она Квентину во время тех мучительных недель, — единственный человек, которому ты можешь доверять — это твоя мать. Она всегда желает тебе самого лучшего».

Абигейл почувствовала, как по ее похолодевшим щекам стекают горячие слезы. Да, Квентин, ты можешь мне доверять… Я твоя мать… Я люблю тебя…

И вдруг возник голос Томаса:

«Ты любишь только себя, Абигейл».

Она швырнула стакан в каменную террасу. Это неправда!

— Браво, дорогая.

На сей раз голос Томаса звучал не в ее воображении. Быстро оглянувшись назад, она увидела, как он вышел из тени за террасой. Он выглядел точно привидение: тощий, бледный, старый. Сердце ее забилось, защемило. Она подумывала, не убежать ли в дом, задернуть все занавески, запереть все замки, потушить свет и сидеть в одиночестве, словно в огромном гробу, одной против большого, злого, мерзкого мира.

Он самодовольно сказал:

— Это не лучший способ унять переживания.

— Пошел к черту…

— Я устал от пререканий и взаимных оскорблений. Абигейл, у меня есть предложение.

Она с подозрением посмотрела на него, но ничего не сказала.

Томас воспринял это как разрешение продолжать.

— Я хочу, чтобы ты сказала Жану-Полю: Камни Юпитера у меня.

— У тебя?

— Скажи ему, что Там взяла их перед тем, как уехать из Франции в Сайгон. Она не знала их ценности, они ей были дороги как память. — Томас вошел в прямоугольник света, лившегося из дома, но от этого стал казаться еще старше, бледнее, измученней. — Скажи Жану-Полю, что Там перед смертью передала их мне на сохранение.

Абигейл не могла пошевелиться. Сердце ее пустилось в галоп, глаза не могли сосредоточиться, но она не хотела доставлять удовольствие Томасу Блэкберну тем, что упадет замертво у его ног. Она сказала:

— Я не понимаю…

— Я не хочу, чтобы ты взяла контроль над ситуацией, Абигейл. Если ты направишь Жана-Поля ко мне, то обещаю: я сделаю все, что в моих силах, чтобы заставить его забыть о мщении и справедливости и оставить тебя в покое.

— Почему я должна тебе верить?

Он некоторое время внимательно смотрел на нее.

— Когда-нибудь я нарушал свое слово?

Она не ответила, не желая признавать его исключительную честность, но зная, что та безупречна. Томас всегда был фанатично предан «своему слову».

— Абигейл…

Не собирается ли он упрашивать ее? Она улыбнулась при этой мысли. Но Томас замолчал и отступил в тень.

— Хорошо, — сказала она, — я по крайней мере подумаю над твоим предложением. Дам тебе знать.

— Как пожелаешь, — сказал он.

— И брось свой назидательный тон. Мне меньше всех хотелось, чтобы все так вышло…

— Почему же, Абигейл? — саркастически спросил Томас, глядя словно сквозь нее. — Ведь это весьма острое ощущение.

— Иди к черту, проклятый гордец!

Он подарил ей едва заметную загадочную улыбку, самое малое, что он мог ей дать. Выйдя на ночную улицу, глотнув свежего воздуха, глядя на дома, в которых бурлила жизнь, Томас думал, что вот за этими окнами люди смеются и любят друг друга. Это была отрадная мысль. Час назад он передумал допивать бутылку черничного вина и вместо этого отправился на Маунт-Вернон-стрит — во второй раз за последние двадцать шесть лет. Во второй раз за последние полсуток.

Ничего не изменилось с прошлого утра. По правде говоря, ничего не изменилось и с 1963 года.

Помня о своем больном сердце, он тем не менее спешил на Западную Кедровую что было сил.

Глава 29

К трем часам утра Джед был готов обезглавить кукушку на старинных ходиках Томаса и задушить Пуховика, любимого кота Ребекки, который все время стаскивал с него плед и норовил прогуляться по лицу. Джед слышал, как пробило полночь, час, два, каждые полчаса и теперь, в очередной раз сбросив Пуховика, ждал, когда пробьет три.

Вот, наконец-то: «Ку-ку…ку-ку…ку-ку…»

Он скинул плед и сел. В голове мелькали вопросы, образы, Ребекка с очаровательной улыбкой и голубыми глазами. Они гуляли до заката, стараясь во всем разобраться, но чаще говорили ни о чем: о сухонькой старушке, которая когда-то держала кондитерскую лавку на Чарлз-стрит, о том, правда ли в антикварном магазине в витрине выставлено серебро миссис Колдуэлл и верно ли, что она разорилась, об урожае цитрусовых во Флориде в этом году, о платье с вырезом до ягодиц, что красовалось в небольшом магазине моды. Камни Юпитера лежали в сумке, которую Ребекка беззаботно повесила на плечо.

— Не боишься, что нападут грабители? — спросил Джед.

— Это стало бы решением всех наших проблем, не правда ли? Мы натравили бы на несчастного грабителя Жана-Поля Жерара.

Когда они возвратились, Томас по-прежнему сидел в саду. Джеду не понравился его вид: пепельно-серое лицо, за которым скрывалось невысказанное знание. Сейчас ему можно было дать лет сто.

Он знал, что составляло тайну Джеда, но ничего не сказал Ребекке.

И оттого, что Джед увидел ее вновь, ему не стало легче смириться с ложью, в которую он заставил ее поверить. Однако Джед понимал, что выбора у него нет.

В 1975 году, ослабший после месяцев госпиталя сначала в Маниле, потом на Гавайях, Джед пришел к Томасу Блэкберну за советом. Он не знал, к кому еще пойти, кто еще мог бы понять, что случилось с ним, с Квентином, Ребеккой и Там, кто понял бы, почему он взял ответственность за невинное дитя.

«Поступай так, как тебе подсказывает совесть, — порекомендовал Томас. — По совести и спрос».

Он так и поступил. А поступив так, потерял Ребекку. У нее уже горели две незаживающие раны, одна — это отец, обещавший вернуться домой и не вернувшийся, вторая — дед, опозоривший доброе имя семьи. Поэтому ей было трудно простить любимого человека, когда тот признался, что у него ребенок от другой женщины.

Джед запустил пятерню в густые волосы. Хватит об этом. Он натянул джинсы и на цыпочках поднялся на третий этаж, к комнате Ребекки, озираясь, как бы не выскочила Афина с разделочным ножом.

Из неплотно прикрытой двери Ребекки падала полоска света. Джед осторожно постучался.

— Открыто, — сказала она.

Она стояла у окна и смотрела на улицу. У Джеда защемило сердце при виде Ребекки в новой шелковой ночной рубашке. Он вспомнил жаркое лето среди цитрусовых рощ «папы» О'Кифи. Сорочка была кремового цвета, в мелкий желтый цветочек, с расшитым воротом, нежность которой смягчала окаменевшее выражение угловатого лица Ребекки. Какая она суровая, эта женщина, которую он когда-то любил. Суровая к другим, еще суровее к самой себе. «Дай себе поблажку, — говорил он ей во время недолгой близости. — Быть человечной не так уж плохо». И позволь мне быть человечным, хотелось ему добавить. Позволь совершать ошибки, заблуждаться.

На ее взгляд он и так состоял сплошь из ошибок.

Глядя на дорогую изысканную сорочку, Джед лучше понимал, как сильно изменилась Ребекка. Четырнадцать лет назад она не могла потратить на себя десять центов без того, чтобы не вспомнить о расходах на учебу, о пятерых младших братьях, бедных, полуголодных, бездомных. И сейчас Джед спрашивал себя, терзалась ли она, покупая эту ночную рубашку, или научилась не отказывать себе в лишних десяти долларах.

— Я думала, это дедушка, — сказала Ребекка.

— Для дедушки я недостаточно стар. Можно войти?

— Конечно, входи, садись. — Она отошла от окна и забралась в кровать, свою детскую кровать. Поймав взгляд Джеда, засмеялась. — Знаю, что это кажется странным — живу здесь, словно восьмилетняя девочка, но мне нравится.

Он удивленно вскинул бровь.

— Ты не видел мое манхэттенское pied-à-terre[23] в «Архитектурном дайджесте» несколько месяцев назад?

— Да нет, пропустил как-то. — Не зная, шутит она или говорит всерьез, Джед придвинул к кровати виндзорское резное кресло. — Готов поспорить, что в сравнении с другими людьми твоего достатка ты живешь как монахиня.

— Смотри, проиграешь. Просто я не транжирка.

— Что понимают под транжирством Блэкберны, мне хорошо известно.

Она хитро улыбалась, словно подначивая его:

— Что?

— Есть с одноразовых тарелок, покупать консервированный тунец, ездить на такси…

— Все, что ты перечислил, вызывает у меня стойкое отвращение.

— Ребби, признай, что ты — барракуда.

— Просто не умею сорить деньгами, — беспечно проговорила она.

Он заметил на ее лице легкий слой пудры, которую она использовала после душа. На шее остался пыльный штрих. Но волосы ее были распущены, щеки разрумянились, а в этой умопомрачительной сорочке она выглядела, точно принцесса из сказки. Правда, Джед счел за лучшее оставить свое мнение при себе.

— Синяк уже не такой страшный, — сказал он.

— Все в порядке. Не можешь заснуть?

— Нет.

Она привалилась к спинке кровати.

— Я все ходила и думала, и вот… Хотя нет, неважно. Иногда мне кажется, что я слишком требовательна к тебе, Джед. Проще обвинять тебя, чем присмотреться к самой себе. Господи, все было так давно. Жизнь развела нас так далеко друг от друга. — Она вдруг улыбнулась. — Не обращай внимания. Тебе, видимо, не хочется все это выслушивать?

— Нет-нет, продолжай.

Она говорила довольно долго, раскрыв себя с такой стороны, которая была неизвестна Джеду. Поездка в Сайгон, крушение Южного Вьетнама, завершившееся на ее глазах, произвели на Ребекку неизгладимое впечатление, а Джед был или слишком слеп, или глуп, или чересчур уверен в ее упрямстве, чтобы заметить это в свое время.

— Я озиралась вокруг в этой опустошенной стране и понимала, что мой отец погиб здесь, стараясь сделать добро, но все это ни к чему не привело. Ни к чему, Джед. Люди по-прежнему боролись и страдали, а я ничем не могла им помочь. Меня переполняли чувства. В Америке я ставила перед собой вполне определенные цели. Прежде всего — впереди были годы учебы. Я была готова перевернуть мир, лишь бы восстановить доброе имя Блэкбернов, но когда я прилетела в Сайгон, все это показалось мне бесполезным, мелким, эгоистичным. Вокруг меня были люди, цеплявшиеся за свою жизнь, без крова и пищи. Маленькие дети, о которых было некому позаботиться. Я озиралась вокруг и понимала, что должна трудиться всю оставшуюся жизнь, чтобы добиться — и то, если повезет! — какой-то малости. Так зачем суетиться?

Глаза ее были широко раскрыты и блестели в мягком свете комнаты, когда она говорила, что даже без Там и Май не знала бы, что делать, после того как вернулась домой из Сайгона. Она бросила университет и начала самостоятельную работу в качестве дизайнера, продолжала углубленно изучать искусство и трудилась над своим детищем, настольной игрой «Заумник».

— Это меня на какое-то время отвлекло, — призналась Ребекка, — и теперь я рада, что сделала состояние на игре, которая собирает вместе друзей, чтобы отдохнуть и посмеяться. Я стреляла в человека. Я видела страдания и жестокую смерть. И меня нисколько не задевает, что я придумала всего лишь развлечение. В дизайнерской работе тоже не создашь вечные ценности, ну и пусть. — Ребекка улыбнулась Джеду. — Для меня не зазорно сделать даже ресторанное меню, лишь бы это было хорошо.

— Жалеешь, что не получила степень? — спросил Джед.

— Сама не знаю. Иногда мне кажется: вот устроюсь где-нибудь постоянно и вернусь к учебе. Может быть, ты не знаешь: в последние годы я все время в разъездах. Тебя я тоже считала вечным скитальцем. И это очень беспокоило меня. Не только то, что ты наполовину Вайтейкер, а Вайтейкеры и Блэкберны вот уже четверть века не общаются. Ты ведь еще и наполовину Слоан — потомственный архитектор. Твой отец постоянством не отличался, и вообще, об архитекторах говорят: не вздумай привязаться. Тебе было двадцать пять. Не будем больше об этом. Просто мы не подошли друг другу.

Она поморщилась, произнося последние слова. Словно через четырнадцать лет могло что-нибудь измениться. За эти несколько дней то были самые тяжелые мгновения. Когда она увидела в газете их фотографию и встретила его в Бостоне, Ребекка поняла, что она все еще любит Джеда Слоана.

— А ты, я теперь вижу, прочно устроен, — как бы между прочим сказала Ребекка.

Джед улыбнулся.

— Думаешь, легко сняться с места с ребенком?

— Наверное, нет. Тебе нравится в Сан-Франциско?

— Очень.

— По Бостону скучаешь?

— Иногда. Здесь я вырос, здесь моя память. — Он внимательно посмотрел на нее. — Есть вещи, которые не забываются.

Ребекка встрепенулась, вдруг почувствовала неловкость от того, что она обнажила душу, и поспешно спросила:

— Не собираешься приехать сюда как-нибудь вместе с Май?

— Она много бы отдала, чтобы побывать в Бостоне, но об этом пока нет и речи.

Он встал и подошел к Ребекке, присел рядом с ней на кровать, зная, что он должен ей что-то сказать. Может быть, именно поэтому он и поднялся к ней в комнату, а вовсе не потому, что одолела бессонница, и не за тем, чтобы выслушивать от нее объяснения, почему она не дала ему шанс после возвращения из Сайгона, нет, просто ему нужно было с ней поговорить.

Лучше поздно, чем никогда.

Он легко коснулся пряди волос у нее за ухом, осторожно провел пальцем по синяку на щеке.

— Ребекка, — сказал он, изменив привычке называть ее «Ребби», — обещай выслушать меня.

Она нахмурилась, и в ее богатейших глазах промелькнула знаменитая блэкберновская язвительность. Однако она сказала просто:

— Говори.

— Я никогда не спал с Там.

— Итак, Квентин Рид — он для Май кто? Биологический отец?

Порыв ветра хлопнул ставнями. Сидя на краешке кровати Ребекки, Джед закрыл глаза и молча кивнул. Впервые он слышал, как произносят вслух: Квентин — отец Май.

— И Май не знает?

Он вслушивался, но не заметил в голосе Ребекки ни тени осуждения. Неужели Ребекка одобряет сделанный им когда-то непростой выбор? Господи, подумал Джед, неужели она поняла? Он рассказал ей все: о тайной связи Квентина с Там, о том, что кузен по глупости влип в махинации с наркотиками, о его возвращении на родину. Джед до сих пор помнил то отвращение, какое он испытывал к кузену, когда тот отнесся к Там так, словно ее никогда не существовало. Джед не понимал, почему она продолжала верить Квентину. И он дал ей слово не говорить никому — даже Ребекке — о ее связи с его кузеном. Горячая голова вроде Ребекки ни за что не стала бы молчать, если бы узнала всю правду. И тем самым убила бы надежду Джеда на то, что после рождения ребенка Там начнет новую жизнь.

— Нет, Май не знает, — сказал он и посмотрел на Ребекку. — Думаешь, мне будет приятно, если она постучится в дверь Квентина, чтобы взглянуть на своего отца? Как ни крути, он ведь бросил Там, тем самым дав ей понять, что знать ничего не хочет о своем ребенке, и еще хорошо, если только это. Я не исключаю, что именно он подослал наемного убийцу, погубившего Там и едва не лишившего жизни маленькую Май.

Джед рассказал Ребекке, слушавшей его в напряженном молчании, что в ту ночь, когда погибла Там, он понял, что она, должно быть, каким-то образом связалась с Квентином и умоляла, упрашивала, а, может, угрожала ему, требуя, чтобы тот увез ее из Сайгона и снова был вместе с ней. Может, она предъявила ему ультиматум, но возможно, что Квентин оказался просто малодушным сукиным сыном, подлецом, который не нашел в себе мужества отвечать за свои поступки. В любом случае появление наемных убийц в квартире Джеда на улице Ту-До не было случайностью. Мерзавцы убили Там, пытались убить Май, а также Ребекку и Джеда, оказавшихся у них на пути.

— Теперь я не уверен, — с усилием продолжал Джед, — что Там верно перевела слова вьетнамца, стоявшего за дверью. Может быть, она услышала то, что хотела услышать. Она так измучилась, была так напугана. Ей до конца не верилось, что Квентин может оставить ее и ребенка. Однако многое до сих пор неясно: как в сумке Там оказались Камни Юпитера, какова во всем этом роль Жана-Поля Жерара, Гизелы Мажлат… — Джед в сердцах воскликнул: — Господи, я ничего не знаю. Есть ниточка, которую мы упустили.

Ребекка подобрала колени к груди и кивнула. Она очень побледнела и не сказала ни слова. Пыталась понять, как мог Квентин бросить молодую женщину, ждавшую от него ребенка. И лишь зная Абигейл Рид, она понимала, но никоим образом не оправдывала поступок Квентина.

Еще она думала о цветных «игральных камушках», найденных ею в спальне тети Абигейл тридцать лет назад. Как они обрадовали Там!

Может быть, это и есть та самая ниточка?

Ребекка отбросила эту мысль. В этом она разберется потом, когда на нее не будут смотреть бирюзовые глаза Джеда Слоана, пытавшегося отыскать на ее лице ответы на мучившие его вопросы и хоть чуточку понимания.

— А деду ты все рассказал о Квентине?

Джед кивнул.

— Ребби, я до смерти испугался. Я не знал, отказался ли Квентин от мысли вновь попытаться убить Там — и даже меня. Он помнил, что мне известно о его делах с наркотиками, он помнил, что я знаю все про него и Там. Вдруг он решил, что опасно оставлять меня в покое — а если я проболтаюсь? Самое плохое: я не знал, что у него на уме.

— И тогда дед посоветовал тебе уехать вместе с Май из Бостона?

— Нет, это было мое решение. Он его только поддержал. Я оформил документы Май на себя, чтобы легче было вывезти ее и Там из Сайгона. В те последние недели это было сделать очень просто. Но все бумаги были подлинные. — Он не мог продолжать: к горлу подступил комок, он словно наяву видел двухлетнюю Май, взбирающуюся к нему на колени со словами «Папа, папа!» — Она моя, и больше ничья.

Ребекка вытянула ноги, коснувшись мысками Джеда. Он почувствовал, как она при этом смутилась.

— Ты поступил так, как требовал долг.

— Я убегал.

— Ты спас ребенка от человека, который ее не хотел и даже пытался убить. Не думаю, что это бегство.

— То же и я говорил себе все эти годы. Несколько месяцев после того, как мы переехали в Сан-Франциско, я вздрагивал от каждого шороха и думал: что если это убийца, подосланный Квентином? — Он вздохнул, стараясь избавиться от переживаний. — А если я ошибаюсь? Может, Жерар и тот вьетнамец явились за драгоценностями, и это не имеет ничего общего с Квентином? Дело в том, что кузен при встрече со мной вел себя так, словно я украл у него Там. Кажется, он думает, что я действительно отец Май.

— Игра?

— Не исключено. Он всегда с легкостью верил в то, что сам же выдумывал. Бог мой! — Джед вдруг печально рассмеялся, подивившись запутанности и неправдоподобию всего, о чем они вели речь. — Убийства, похитители, тайны, сироты, драгоценные камни. Сейчас бы впору сходить в цирк, развеяться. Но ничего, Ребби, авось прорвемся.

— Сообща, — сказала она. Это не было вопросом. Это было утверждением.

Джед долго не спускал с нее глаз и с удивлением обнаружил, что, несмотря на прошедшие четырнадцать лет, Ребекка Блэкберн все та же, какой он ее помнит.

— Да, сообща. Что тебя гложет?

Она опять уткнулась подбородком в колени.

— Ничего.

— Будет хорохориться. Стараешься показать, что ты в полном порядке, но меня не проведешь. Ребби, скажи мне правду. Ты считаешь, что после госпиталя я должен был прийти к тебе, а не к твоему деду?

— Вовсе нет, — сказала она.

— Но ведь к тому времени тебя уже не было в Бостоне.

— Ну так что? Я была во Флориде. С Гавайских островов долететь туда так же просто, как и до Бостона. Просто ты не верил, что я могу помочь тебе справиться с трудностями.

— Но тебе тогда было всего двадцать лет!

— Подумаешь! Все мы когда-то были молодыми.

— Я боялся, что Квентин и тебя захочет устранить.

— Значит, ты меня оберегал, — огрызнулась Ребекка, опять вытянув ноги, чуть не спихивая Джеда с кровати. — Позволь напомнить, что в ту ночь в Сайгоне именно я оказалась храбрым парнем с револьвером в руке. Я подстрелила вьетнамца-наемника и тем самым спасла жизнь Май, в то время как ты корчился на полу с парой пуль в плече.

Она никогда не страдала ложной скромностью, подумал Джед.

— Но если бы не тот француз, то и ты, и Май были бы мертвы.

— Только потому, что у меня кончились патроны, а промахнулась я потому, что беспокоилась о тебе.

— Знаешь поговорку, дорогая моя, почти не считается.

Ребекка пропустила это замечание мимо ушей.

— Я росла старшим ребенком в семье. Моего отца убили партизаны Вьет-Конга, когда мне было восемь лет. Мой дед был изгнан из общества. Я жила во Флориде, а там не одни пляжи, кондиционеры и «Мир Диснея». Там ядовитые пауки и змеи, москиты и крокодилы, ящерицы и гигантские тараканы. И со всей этой гадостью я имела дело, Джед Слоан, так-то. — Она скрестила руки на груди и одарила его едким взглядом — фирменным взглядом всех Блэкбернов. — Ты был обязан рассказать мне правду о Квентине.

— А чем я мог это подтвердить? Ах, Ребби, ты повидала так много грязи, так получай еще ушат!

Ребекка ухмыльнулась:

— А оставить меня в уверенности, будто у тебя с Там что-то было, тем более, что это неправда — это, по-твоему, честно?

— А Камни Юпитера, про которые ты молчала четырнадцать лет?

— Это совсем другое.

— Одно и тоже. — Джед посмотрел Ребекке в глаза. Отчуждение последних четырнадцати лет постепенно исчезало. — Когда ты прилетела в Сайгон, ты знала, что я люблю тебя. Если бы и ты любила меня по-настоящему, то могла бы простить мне мою «связь» с Там, не задавая вопросов.

Он видел, что Ребекка колеблется, однако она была не из тех, кто легко уступает.

— И что потом? — спросила она. — В наш дом пришел бы Жерар, и ты сказал бы: «Ах, в 1975 году я забыл тебе сообщить, что у меня с Там ничего не было?»

— Считаешь, что мы могли бы прожить вместе четырнадцать лет?

— Да, если бы ты мне не солгал, — твердо сказала Ребекка.

— А я и не лгал. Ты спросила, не ошибка ли, что я записан как отец Май? Я ответил, нет.

— Твоей целью был обман, — возразила она, — а это все равно что ложь.

— Моей целью, — сказал Джед, забравшись на кровать с ногами и мало-помалу надвигаясь на Ребекку, — было избавить тебя от страданий из-за выбора, сделанного не тобой. Моей целью, да будет известно этой маленькой ханже, было спасти двадцатилетнюю женщину, которую я любил, от насильственной смерти, грозящей ей за то, что не она, а я слишком много знал. — Джед нависал над Ребеккой, уперевшись расставленными руками в спинку кровати, словно поймав ее в ловушку. — В моих поступках просматриваются благородные намерения, и только ты этого не замечаешь.

— Ты попал в самую точку. Вот именно, не замечаю! Какое ты имел право делать выбор за меня?

Он был от нее так близко, что чувствовал на своем лице ее дыхание и огненный взгляд.

— Хорошо, но что бы ты предприняла, если бы я примчался после госпиталя к тебе во Флориду и все выложил как на духу?

Она на минутку призадумалась.

— У тебя не было бы такой возможности. Я рассказала бы «папе» О'Кифи и братьям, что ты за фрукт, и мы зарядили бы ружья, заминировали дорогу и позвали шерифа…

Джед засмеялся. Давно на душе у него не было так легко.

— Я люблю тебя, Ребби. — Он вдруг стал серьезным. Он не сводил с нее глаз, вдыхал ее запах, вбирал в себя каждое мгновение близости, шептал: — И Бог свидетель, никогда не переставал любить.

Воспоминания, преследовавшие Ребекку часами, постепенно отступили. Осталось лишь настоящее. Сбывалось то, о чем она давно мечтала.

Джед затворил дверь. Ребекка потушила свет. В наступившей темноте она прислушивалась к вою ветра и отдаленному звуку сирены. Услышала, как скрипнула кровать, когда Джед опять сел на нее, наступая босыми ногами на ковер Элизы Блэкберн. Ребекка вытянулась на кровати ближе к краю, чтобы прижиматься бедром к ноге Джеда.

— Мы наведем ясность и с Квентином, и с Жераром, и с Камнями Юпитера, — мягко проговорил он. — И в своих чувствах тоже разберемся.

Она положила холодную ладонь на его руку.

— Знаю, что так и будет.

Повернувшись к ней, Джед поглаживал ее бедро через шелковистую, тонкую ткань ночной рубашки. Ребекка видела, что его плечи и грудь такие же мускулистые, как и раньше. В Джеде Слоане была нешуточная крутизна, внешне часто казавшаяся беспечностью и озорством. Он не убегал от трудных решений. Он их принимал.

Его рука скользнула вверх по ее талии и остановилась, немного не дойдя до ее груди.

— Я не хочу принуждать тебя, пользуясь моментом.

Она улыбнулась и повернулась на спину, так, что его рука оказалась у нее на животе.

— А ты пользуйся.

Именно это он и хотел услышать.

Он торопливо снял джинсы, а когда оглянулся, увидел, что Ребекка повернулась к нему спиной и собрала волосы на затылке.

— Эти пуговицы меня с ума сведут, — сказала она. — Помоги.

Казалось, там сотня тысяч мелких, похожих на жемчужинки, пуговиц.

— Эта сорочка нравится мне все меньше и меньше, — пробормотал Джед. — Вещица в духе королевы Виктории.

— Определенно. Раньше я никогда не думала, что пуговицы способны стать такой помехой. Но ничего, тебе надо расстегнуть штук десять. Тогда я смогу снять ее через голову.

— А можно, я просто сорву с тебя эту гадость?

Она оглянулась через плечо и подарила ему укоризненный блэкберновский взгляд.

Джед расстегнул пуговицы. Они были такие маленькие и им не было конца, это занятие было сущей пыткой, но в конце концов он был вознагражден…

Ребекка удостоила его чести снять с нее ночную рубашку и бросить ее на пол. Он вдыхал запах ее кремовой кожи, целовал грудь… Как он жил без нее?

— Ребби…

— Знаю, ничего не говори. — Голос ее звучал хрипловато. Она провела пальцем по его колючему, точно наждак, подбородку. — Теперь мы всегда будем вместе.

Свежий ветерок поднял занавеску, ворвался в комнату и остудил горячую кожу Ребекки. Она задрожала, пока Джед не привлек ее к себе. Они легли на узкую кровать. У Ребекки от счастья кружилась голова, она ощущала необыкновенный подъем. В поцелуях Джеда чувствовалась неутоленная жажда. Прикосновения его влажного, горячего языка обжигали. Она не забыла ни тепло его тела, ни вкус его кожи. Казалось, вот так же было не далее, как вчера.

Он шептал ей, что она прекрасна, что он хочет ее. Они целовались еще и еще, медленно, не торопя минуты.

Проведя ладонью по его волосам, Ребекка наклонила его голову немного назад, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза.

— Я больше не могу.

— Хорошо.

Чуть начало светать. Джед осторожно поднялся с постели, стараясь не разбудить свернувшуюся под небрежно наброшенной простыней Ребекку. Когда он спустился в гостиную, кукушка прокуковала пять утра.

А в половине шестого он приоткрыл глаза и увидел, что на ковре перед диваном, скрестив ноги, сидит Ребекка, и на коленях у нее свернулся Пуховик. Джед ревниво глянул на кота.

— Я придумала новую теорию, — объявила Ребекка.

— Выкладывай.

— В ту ночь, когда убили Там, Жерар не знал, что Камни Юпитера у нее. Он пришел туда не из-за них, а из-за Квентина. Он догадался, что задумал Квентин, и решил предотвратить это. Так он получил бы козырь в последующих переговорах с Абигейл.

Джед нахмурился.

— С Абигейл?

— Именно. — Ребекка поглаживала кота за ухом. — Они с Жераром знакомы с 1959 года, когда тот околачивался на Ривьере под кличкой Кот. Может быть, он был влюблен в Абигейл и потому презентовал ей Камни Юпитера.

— А после она донесла на него в полицию.

— Очень мило с ее стороны, не правда ли?

— Не объяснишь ли, как ты узнала обо всем этом?

Ребекка после минутного колебания рассказала Джеду о цветных камушках, найденных тридцать лет назад в спальне тети Абигейл.

— Фотография Май выманила Жерара из берлоги, — глубокомысленно продолжала Ребекка, — поскольку он был в Сайгоне в ночь, когда убили Там. Он знал, что вина за ее гибель ложится на Квентина. И не только за ее, но также и за покушение на тебя, на меня и на маленькую Май. И то, что он знал про Квентина, помогло бы ему заставить Абигейл вернуть Камни Юпитера.

— А почему он зациклился на этих камнях?

— Они невероятно ценные.

— Речь идет о миллионах?

— Скорее всего. Я уверена, что еще ему хочется отомстить Абигейл за предательство, совершенное тридцать лет назад.

Кот спрыгнул с коленей Ребекки, отвратительно потянулся, как это обычно делают кошки, и вскочил на диван. Посмотрев на Джеда, он заурчал и обнажил когти.

— Ты занял его привычное место, — сообщила Ребекка.

— Бог простит.

И все же Джед уступил коту и сел рядом с Ребеккой на пол. Оказалось, так даже удобнее.

— А почему наш француз так ласков с тобой?

Она улыбнулась.

— Не считаешь, что это из-за моих голубых глаз?

— Может быть…

— Погоди. Думаю, потому что он дружил с моим отцом. Он не хочет, чтобы со мной приключились неприятности. Кто знает? Он бывший вор и шантажист, но не убийца.

— А что из всего этого известно тете Абигейл?

Ребекка вздохнула:

— Не слишком симпатичная жертва, не правда ли? Я убеждена, что про Квентина она знает все. Потому-то и не просит ничьей помощи в борьбе с Жераром. Она покрывает Квентина.

— Не лишено смысла, — сказал Джед. — Надо бы поговорить с ней об этом. И с твоим дедом. Уж он-то может много чего порассказать.

С этим они оба согласились.

— А теперь надо немного поспать, — предложила Ребекка. — Вернемся к нашему разговору со свежей головой. Ну как?

Он засмеялся и коснулся губами ее щеки:

— Прекрасно.

— Я возьму Пуховика наверх.

— Нет, пусть остается на своем диване. Я лягу здесь, на полу. Мне не терпится заснуть, потому что знаю: во сне я увижу тебя.

— Экий ты романтик, — сказала Ребекка, и Джед увидел, что она борется с блэкберновской сдержанностью. Господи, подумал он, неужели у нас после всех этих лет еще осталась надежда?

Глава 30

Прометавшись, проворочавшись несколько часов, в течение которых в голову лезли безотвязные мысли, чудились кошмары, Абигейл потеряла всякую надежду уснуть. Она нутром чувствовала, что на улице прячется Жан-Поль Жерар. Он наблюдает за ее домом, с радостью отмечая каждый признак ее беспокойства, упивается ее дискомфортом. Сон ему как будто вовсе не нужен. Поднявшись с кровати, Абигейл не стала включать свет, чтобы Жан-Поль не радовался ее вынужденному бодрствованию.

Он там. Она это знала.

Абигейл набросила на плечи халат, провела пятерней по волосам. Какие сухие, жесткие — просто солома какая-то. Последние несколько дней она совсем не следила за собой. Вот и заколки позабыла вытащить. Пищеварение ни к черту. С того дня, как она увидела эту проклятую фотографию в «Успехе», перестала делать зарядку. А днем она обычно прогуливалась в ближайшем парке или по набережной, чтобы быть в форме.

Она прошла в ванную, плотно притворила дверь, зажгла свет и плеснула в лицо холодной водой из крана. Под глазами отвисли мешки, на коже — серый налет, на лице — выражение безмерной усталости, предчувствие поражения. Ну до чего отвратительный вид.

А когда удавалось вздремнуть, ей снился Жан-Поль Жерар во время их медового месяца на Ривьере. Господи, какой же он был сексуальный. Ни одного мужчины ей не хотелось так, как его. Томаса Блэкберна она хотела покорить.

С Жаном-Полем она хотела просто быть в постели, снова и снова…

— Боже мой…

Она промокнула лицо полотенцем и спустилась на первый этаж, стараясь впотьмах не пропустить ступеньку. Коленки дрожали. В одной даже что-то хрустнуло. Ты становишься старушкой, милая моя. Чепуха. Ей всего шестьдесят. Взгляните на Томаса в его семьдесят девять!

Не хочу думать ни о нем, ни о Жане-Поле Жераре!

В голове у нее кружились образы, воспоминания, упущенные возможности… Кем она была в жизни — неверной женой, властной матерью, нечистоплотной женщиной-бизнесменом? Ну почему именно от женщин ждут особого совершенства?

— Позаботься о себе, идиот, — вслух произнесла она.

Даже если Жан-Поль разболтал по всему городу об ее делах, он не может ничего доказать. Кто поверит этому ходячему мертвецу?

Но что задумал Томас?

Неужели Камни Юпитера и правда у него? Видимо, он очень много знает. А о том, чего не знает, догадался.

Я этого не потерплю!

В халате, как была, она вышла на улицу, удивительно спокойную в предрассветный час. Загнанная в угол, отчаявшаяся, она все же видела, что где-то вдали брезжит план. Наверное, стоит сделать последнюю попытку и избавиться навсегда от Жана-Поля Жерара и, если все сложится как надо, от Томаса Блэкберна.

Все, что для этого нужно, — это последовать совету Томаса.

Она оглядела улицу в оба конца, выискивая приметную фигуру Жана-Поля Жерара, но никого не увидела. Может, я схожу с ума?

— Не спится, ma belle?

Абигейл испуганно обернулась. Он стоял совсем рядом. Почему она не услышала его приближение? Белые волосы поблескивали в лунном свете. Шрамы придавали ему устрашающее сходство с монстром.

Этот человек поистине бессмертен.

— Хорошая ночь, — сказала Абигейл, сдерживаясь из последних сил. — Я знала, что увижу тебя.

Он лишь улыбнулся.

Абигейл почти физически ощущала на себе его взгляд. И как во сне вновь нахлынули воспоминания о былой любви. Даже печальная действительность: его возраст, изуродованное лицо, безобразные зубы, болезненная худоба — не могли оттолкнуть ее. Она по-прежнему хотела Жана-Поля. И если бы у нее была надежда, что он не пренебрежет ею, то она скинула бы свой халат и занялась с ним любовью прямо на холодной мостовой.

— Жан-Поль. — В голосе слышалась страсть. Она чувствовала, как под тонким халатом набухли соски. А что чувствует он, кажется ли она ему желанной? Абигейл проглотила слюну и подалась вперед. — Жан-Поль, мне не спится, потому что я все думаю: не совершила ли я ошибку тридцать лет назад?

Ей показалось, что взгляд его потеплел.

— Много же тебе понадобилось лет, чтобы прийти к этому, ma belle.

Она пропустила мимо ушей несомненный сарказм. Так больше не может продолжаться — надо что-то делать!

— Вот видишь, — продолжала она, — я лгала тебе. Бог мой, Жан-Поль, я никогда не держала в руках Камни Юпитера. Я сказала неправду, чтобы причинить тебе боль, потому что я знала: они тебе очень нужны. Я считала, что ты предал меня, думала, что ты украл камни у моих друзей, людей, которых я хорошо знала. Поэтому я считала, что ты предал меня…

— Абигейл…

Она схватила его за руку. Рука была удивительно теплая, мозолистая и жесткая.

— Нет, выслушай меня. Я провела бессонную ночь, думая, не совершила ли ошибку, когда показала на тебя как на Кота? Я думала… вспоминала… Жан-Поль! Томас Блэкберн в то время очень нуждался в деньгах, чтобы открыть собственное дело, эту свою консультационную фирму. За несколько месяцев он не один раз приезжал во Францию. — Она отпустила его руку. К горлу подступал комок, но она заставила себя продолжать. — Жан-Поль, ты ведь был невиновен? Ты не имел ничего общего с Котом, правда?

Взгляд Жана-Поля стал мягче.

— Ты знаешь, чего я хочу.

— Да, да, эти проклятые Камни Юпитера! Но послушай меня!

— Абигейл, какая разница, был я Котом или нет? С тех пор прошло тридцать лет.

— Говорю тебе: я совершила ошибку.

— Мои поздравления.

— Ублюдок…

Он пожал плечами. Ему было все равно, что скажет Абигейл.

— Чего ты хочешь?

— Ты думаешь, что я бесчувственная? Думаешь, я не переживаю от того, что сделала? — Она смахнула слезы, однако Жан-Поль оставался невозмутимым. — Ко мне приходил Томас. Ты видел, как он входил в сад?

— Что если видел?

— Тогда ты поймешь, что я говорю чистую правду.

— Хорошо, я видел его.

Она улыбнулась. Завоевание не ахти какое, но она сумела хоть чуть-чуть растопить его скептицизм.

— Томас сказал, что Камни Юпитера у него.

Никакой реакции. Жан-Поль даже не шевельнулся.

— Ты понял? Камни Юпитера у Томаса!

— Понял, — отозвался Жан-Поль еле слышно.

— Гизела была его хорошей знакомой, а он предал ее. Он выкрал Камни, которые так много значили для нее. Это он посеял ненависть, что сжигала нас все эти годы. Это с его согласия я заявила на тебя в полицию. Жан-Поль, он ведь мог остановить меня, но вместо этого он позволил, чтобы я сломала тебе жизнь. А когда ты появился в Сайгоне в 1963 году, он организовал поездку, потому что знал, что машина попадет в засаду. Он рассчитывал, что тебя убьют. А иначе как объяснить то, что в последнюю минуту он отказался? Он знал, что должно случиться.

— А что ты скажешь про 1975 год?

Абигейл колебалась лишь мгновение… Перед глазами промелькнул Жан-Поль, выходящий из квартиры Джеда Слоана… Она вновь испытала тот ужас, какой почувствовала в 1975, когда узнала его. И вновь пережила роковую минуту, когда выстрелила ему прямо в лицо. А потом наступило облегчение. Чувство очищающего, благословенного облегчения. Наконец-то, думала она, с Жаном-Полем покончено.

Но только неуязвимый мерзавец умудрился выжить.

— В Сайгоне я была затем, чтобы остановить в ту ночь заказное убийство, — спокойно сказала Абигейл. — Там узнала, что Томас Блэкберн ответствен за смерть ее отца и стала шантажировать его в надежде, что тот поможет ей выехать из страны. Ответом Томаса явилось наемное убийство. Я не знала тогда, что именно он нанял убийцу, но знала, что Там в опасности. Я хотела помочь ей, Жан-Поль. Это не означает, что мне было приятно видеть ее своей невесткой, но я хорошо ее помнила еще девочкой. И мне плевать, веришь ты моим словам или нет, но стреляла я в тебя, потому что считала тебя одним из наемных убийц.

Жан-Поль оставался бесстрастным.

— Мне нужны только Камни Юпитера.

Абигейл сжала кулаки.

— И еще отомстить мне за то, что я тебе причинила, потому что была одурачена!

— Вовсе нет. Месть принесла бы мне лишь малое удовлетворение.

— Я совершила ошибку. Камни у Томаса. Он держал их все эти годы, хотя знал, что ты думаешь, будто они находятся у меня. Он использовал нас обоих. — Она словно вся поникла, измученная, побежденная, и взмахнула рукой в отчаянии. — Не знаю, зачем я пытаюсь объясниться. Ты ненавидишь меня. Ты имеешь на это право. Но в качестве компенсации за все, что я тебе поневоле причинила, я хочу взять для тебя Камни Юпитера у Томаса. Приходи завтра в мой дом на взморье, в Норт-Шор. Приходи после обеда. Давай покончим со всеми обидами. Жан-Поль, пока не дошло до беды.

Жан-Поль наклонился к ней, приблизив лицо почти вплотную.

— Я буду там, Абигейл, но предупреждаю: не делай глупостей, не то я убью тебя, как это следовало сделать тридцать лет назад.

— Ты мне не веришь…

— Верю-не верю, какая разница? Верни мне Камни Юпитера, и на том разойдемся. — Он поднял локон у нее со лба. — Желаю крепкого сна, ma belle.

Глава 31

Май успокоилась только тогда, когда оказалась в вагоне бостонской подземки. Позади остался аэропорт Логана и долгий-долгий трансконтинентальный перелет. Было бы неплохо взять такси, но в кармане у нее оставалось только двадцать долларов. И то ей повезло. Билет на самолет она могла купить без взрослых, так как ей уже исполнилось двенадцать, но при этом надо было заплатить полную стоимость, а поскольку она брала билет прямо перед вылетом, это оказалось дороже, чем она предполагала: почти пятьсот долларов. Но на рейс в 00.30 ночи билет можно было купить дешевле, чем за двести. Правда придется провести вечер в аэропорту, рискуя, что дед обнаружит ее отсутствие и бросится на поиски.

Можно было вернуться в Тиберон или прокрасться зайцем на ближайший рейс. Интересно, что делают с безбилетными пассажирами?

Она решила не рисковать и купила билет на 00.30.

О том, что она будет делать, прилетев в Бостон, Май не беспокоилась. Она давно мечтала попасть в этот город, поэтому еще раньше накупила кучу путеводителей и выучила их почти наизусть. Знала, в частности, что синяя линия подземки ведет в центр города, откуда рукой подать до здания компании «Вайтейкер и Рид», дома Абигейл Вайтейкер на Маунт-Вернон-стрит, до дома Элизы Блэкберн и студии Ребекки. Май была уверена, что найдет отца в одном из этих мест. С какого начать?

Было около восьми утра по калифорнийскому времени. В Новой Англии двенадцатый час дня. Май радовалась, что Бостон полностью оправдывал ее ожидания. Ей было приятно, что она легко ориентируется в незнакомом городе. Сейчас дедушка наверняка обнаружил ее отсутствие и нашел ее записку. Май надеялась, что он поймет ее. Вот отец — тот бы не понял, нечего и говорить. Он, наверное, отправил бы ее в исправительную школу.

А ведь она беспокоится о нем, и если он не сможет понять это, тогда что ж, значит ей самое место в исправительной школе. Он всегда ей обо всем рассказывал, посвящал ее во все тайны. Во все, кроме этой. Она не знала, кто тот белоголовый человек, почему отец так его встретил: с пистолетом и искаженным от злобы лицом. У нее не было ни брата, ни сестры, не было даже кузенов, и она никогда не видела свою мать. Она обожала деда и его жену, но большую часть времени проводила с отцом. И ее пугала мысль, что с ним может что-то случиться. Как она будет без него жить?

Май размазала слезы по щекам и подставила лицо обжигающему ветру. Она уверенно шла в сторону Бикон-Хилл. Первым делом она решила зайти в дом двоюродной бабушки Абигейл и в дом Элизы Блэкберн. Бабушка, которая выросла на Маунт-Вернон-стрит, показывала ей фотографии дома Вайтейкеров, когда Май гостила у нее в Новой Шотландии прошлым летом. Май не сомневалась, что сразу узнает нужный дом. А адрес исторического особняка Элизы Блэкберн был в одном из путеводителей с издательским примечанием, что в настоящее время дом пребывает в полном упадке.

С отцом все будет в порядке, твердила Май.

И с ней тоже все будет в порядке.

Джед чертыхался, кипятился, с трудом сдерживал страх, пока вел «понтиак-комби», принадлежащий Ребекке, в аэропорт Логана. Если он разобьет машину, придется брать деньги из трастового фонда, чтобы расплатиться с владелицей. Счастье, что у нее не «мерседес». Она предложила ему на выбор «понтиак» и грузовичок. Томас пробормотал при этом что-то насчет того, сколько же машин нужно одному человеку. Джед сначала решил воспользоваться грузовиком, потому что тот был изрядно потрепанным экземпляром, за который в случае чего было бы нетрудно расплатиться, но потом передумал: ведь на грузовике не промчаться с ветерком, как на «понтиаке».

Когда он завел мотор, в магнитофоне заиграла кассета с душераздирающим новомодным триллером. Как это похоже на Ребекку. Загнанный в угол простак готовился ценой большой крови вырваться из западни, но в этот момент Джед вытащил кассету. Ему была нужна тишина.

И скорость.

Чтобы не растравляла неотступная тревога.

Май.

— Джед, не знаю, как это произошло, но маленькая плутовка выкрала двести долларов и убежала, точно здесь тюрьма, — сообщил расстроенный Уэсли Слоан. — Должно быть, она затаилась в автомобиле, когда Джордж поехал в аэропорт. Она оставила записку. Просит не беспокоиться, найдет, мол, тебя в Бостоне, и все будет в порядке.

Оптимистка.

— Прости, Джед, не доглядели. Вчера днем она сказалась больной, и мы не беспокоили ее весь вечер. Собственно, я зашел в ее комнату только утром.

— Ты ни в чем не виноват, папа.

— На похищение это ничуть не похоже. Она может за себя постоять. Она справится. Сейчас я выезжаю в аэропорт. Постараюсь узнать, что возможно, но на твоем месте я немедленно отправился бы в аэропорт Логана и встречал бы все самолеты из Сан-Франциско.

Джед не стал терять ни минуты.

По пути он застрял в пробке, пропустил поворот на аэропорт, долго искал разворот и потом выехал на нужное шоссе. В аэропорту битый час искал, где можно припарковаться. Он чертыхался и кипятился все сильнее.

Близилось к полудню. Отвратительное утро. Плохо началось и плохо заканчивается. Проснулся поздно и сразу осознал то, что произошло между ним и Ребеккой ночью. Он ее любил. Вновь хотел ее. Но не желал нарушать размеренный ритм ее жизни. Он — кузен Квентина Рида, это не дано изменить. Вайтейкеры и Блэкберны враждовали веками, начиная с того времени, когда Элиза возглавила борьбу против британцев и стала героиней революции, а Вайтейкеры бежали от заварухи в Галифакс. Джед — наполовину Вайтейкер. От этого никуда не деться. Да он и не хотел. Мать у него прекрасная женщина — открытая, заботливая, сильная. Жизнь ее в Новой Шотландии на удивление проста. Она никогда не тяготела к управленческой деятельности, в отличие от младшей сестры, но сделала немало: трудилась в благотворительных фондах при больницах, в обществе поддержки раковых больных, в библиотечном совете, в организации, занимавшейся брошенными американо-вьетнамскими детьми. Таков был ее выбор в жизни, и Джед всегда уважал его, так же, как уважал то, чего достигла компания «Вайтейкер и Рид» под руководством тети Абигейл.

Но мама из семьи Вайтейкеров.

На кухне уже переругивались Ребекка и Томас, когда в десятом часу туда вошел Джед. Они приготовили кофе, тосты, черничный джем и готовились позавтракать в саду, где сквозь свинцовые рваные облака сияло болезненное солнце. Джед к тому времени решил нанести еще один визит Квентину. Возможно, тот что-то знает про Жерара. Не исключено, что Джед составил о кузене неверное представление. В любом случае, им необходимо как следует поговорить. Томас осторожно заметил, что перед любым ответственным шагом надо оценить, какие будут последствия, и не лучше ли предпочесть действию бездействие. Джед возразил на это, что он бездействовал четырнадцать лет.

Вгрызаясь в тост с намазанным джемом, Ребекка изложила Томасу теорию, придуманную перед рассветом ею, Джедом и Пуховиком.

Томас отказался Даже выслушать до конца.

— Довольно, Ребекка. Лучшее, что вы можете с Джедом, — это улететь в Сан-Франциско и предоставить Жану-Полю, Абигейл и Квентину самим во всем разобраться. Жерар ничего не имеет ни против вас двоих, ни против Май. Он прилетел в Сан-Франциско только затем, чтобы убедиться, что факт отцовства Квентина держится в тайне. Это он мог использовать для своих целей. А сама Май ему не нужна.

Они принялись спорить, и в этот момент позвонил Уэсли Слоан.

Джед наконец нашел свободное место на стоянке и побежал в аэропорт. Почти все рейсы были с промежуточной посадкой в Бостоне. На восточное побережье Май могла долететь несчетным числом способов. И вот еще: вдруг она села не на тот самолет. Чикаго, Денвер, Сент-Луис, Даллас. Джед старался отогнать страх. В кассах компьютеры, существует система регистрации. Охрана, в конце концов. Он непременно найдет свою дочь.

Проходя мимо телефонных автоматов, он решил позвонить в Тиберон, узнать, нет ли новостей.

Джулия Слоан сняла трубку на первом гудке.

— Джед, как хорошо, что ты позвонил. Уэсли только что сообщил, что Май отправилась ночным рейсом. Вылет из Сан-Франциско полпервого ночи.

— А во сколько прибытие?

Джед услышал, как Джулия на другом конце провода горестно вздохнула.

— Самолет прибыл в Бостон около часа назад.

Глава 32

Меньше всего хотелось Абигейл видеть Квентина, но он пришел. Настроение у него было очень подавленное. Абигейл успела принять холодный освежающий душ. Она надела свободные брюки, простую хлопчатобумажную сорочку и кроссовки, как обычно в субботнее утро. Она уже позвонила Томасу, и тот согласился принести Камни Юпитера в Марблхед к часу дня. Невозможно поверить, что все эти годы они были у него! А что, если это просто блеф? Не имеет значения. Все, что ей было нужно, — это чтобы он приехал в Норт-Шор один. Насчет последнего Абигейл не сомневалась: Томас дал ей слово. А Блэкберны, как известно, от своего слова никогда не отступают.

Она уже послала в Марблхед верного Нгуен Кима. Годы праздности порядком поднадоели ему, он жаждал настоящего дела. Ну что ж, теперь у него появился шанс. Жана-Поля и Томаса она оставит ему.

Тем временем надо уделить внимание сыну. Она приготовила поздний завтрак для себя и Квентина. Это напомнило ей те дни, когда Квентин был еще ребенком, а она, ворча, делала ему сандвичи, прослоенные арахисовым маслом и ягодным желе. Конечно, у них была прислуга, но Абигейл считала, что ухаживать за сыном — это неотъемлемая часть материнских обязанностей. Квентин очень обижался, если не получал приготовленный ее руками сандвич. Томас Блэкберн не разделял такой подход. Материнство, внушал он ей, это роль, а не работа. Он чувствовал ее глубокое разочарование в традиционном определении этой роли и рекомендовал ей найти какой-нибудь другой выход для своей энергии и интересов, прежде чем она окончательно погубит и себя, и Квентина. Теперь слишком поздно вспоминать, что говорил Томас. Ее больше не интересует, что он подумает, и если придется у кого-нибудь просить совета, то последний человек, к которому она обратиться, — это Томас Блэкберн.

Квентин съел несколько маленьких оладьев, которые Абигейл вынула из холодильника и разогрела. Еще она подала кофе и апельсиновый сок. Стол был накрыт в солнечной комнате, выходящей в сад. Квентин сразу, как пришел, успел пожаловаться на Джеда Слоана и на Жана-Поля Жерара.

— Тебе надо успокоиться, прийти в себя, — нетерпеливо перебила его Абигейл.

— Видела бы ты вчера Джеда…

— Я с ним говорила. Он такой же самоуверенный, как и прежде. Ему всегда доставляло удовольствие унижать тебя. — Абигейл привалилась к спинке стула. Ее тарелка тоже осталась почти нетронутой, но она не собиралась есть, пока не сделает все приготовления к грядущим событиям. Непростая эта задача, но деваться некуда. Заставив себя сосредоточиться на проблемах сына, она добавила: — Вряд ли у Джеда есть основания судить тебя.

Квентин вздохнул и грустно покачал головой.

— Да, но когда он говорил о Там, он словно обвинял меня в том, что с ней случилось.

— Его самого мучат угрызения совести. — Заметив резкость своего тона, Абигейл спохватилась и решила быть терпимее: ее сын не заслуживает такого обращения. — Квентин, послушай меня. Там уже не вернуть…

Квентин закрыл глаза и страдальчески сморщился, как будто слова Абигейл были для него новостью.

Абигейл презирала подобные проявления слабости. Там уже четырнадцать лет как нет на этом свете. Она продолжала сквозь зубы:

— Если честно, то нас совершенно не касается то, что болтает Джед. Ты счастлив в браке в Джейн. Она замечательная женщина. Помни это и перестань мучиться. Прости мне мою грубость, но кому, как не мне, знать, что из себя представляла Там.

Квентин опустил глаза.

— И что же она из себя представляла?

— Вьетнамскую шлюху, которая использовала тебя, дурачок! — Вдруг Абигейл простонала и тяжело опустилась на стул. На душе у нее было хуже некуда. — Господи, Квентин, ну почему у нас всегда так? Стоит нам начать говорить, как ты вынуждаешь меня на брань. Думаешь, мне это нравится?

— Нет, мама…

— Тогда почему ты так поступаешь? Ради Бога, не заводи со мной разговор о Там. Ты же знаешь, какого я о ней мнения. Я стараюсь тебя понять, а ты мне мешаешь.

Квентин разорвал оладью пополам и продолжал рвать одну из половинок, пока на тарелке не оказалась кучка мокрых кусочков.

— Знаю, мама, извини. Мне кажется, я не заслуживаю того, чтобы ты старалась меня понять.

— Ох, Квентин, Боже мой…

Она вздохнула, злясь на сына и жалея его одновременно. Он очень похож на Бенджамина. Я недостоин тебя, Аб, повторял ей муж тысячу раз. Откуда берутся такие мужчины? И как прикажете их уважать? Хотеть их, прости Господи?

Обойдя стул, на котором сидел Квентин, Абигейл обняла сына за плечи, прижала к себе.

— Ты мое дитя, Квентин, неужели не понимаешь? Ты для меня все. Поэтому я часто с тобой излишне строга, но это не означает, что я тебе не сочувствую, вовсе нет. — Она потрепала его по плечу и вернулась на прежнее место. — Какие у тебя планы на уик-энд?

— Не знаю… Прежде всего надо разобраться с Джедом Слоаном и Жераром.

— А разве есть что-то такое, в чем нужно разбираться?

Квентин прочистил горло и затравленно взглянул на мать, словно на преподавателя военного дела, вечно недовольного ответами питомцев. Ах, думала Абигейл, если бы он только знал, каким привлекательным, властным, умным мужчиной мог бы он быть! Даже в состоянии крайней растерянности и испуга он выглядел настоящим красавцем: густые светло-каштановые волосы, квадратный подбородок, опрятная одежда для отдыха. Вот если бы он не терзался по пустякам, не растравлял себя сомнениями. Ну восстань, восстань против меня, — так и подмывало ее сказать Квентину. Как-нибудь в другой раз. Сейчас ей хотелось, чтобы сын поскорей убрался.

— Ты слышала что-нибудь новенькое о французе? — спросил он.

— Жан-Поль знает: я сделаю все необходимое, чтобы защитить тебя.

Квентин покаянно произнес:

— Мама, прости, что…

— Извинения делу не помогут. Чувствовать себя виноватым — значит заранее смириться с поражением. Ты должен быть сильным, мужественным. Только так ты сможешь справиться с временными трудностями.

— Наверное, ты права, — сказал Квентин. Что еще сказать, он не знал. Сегодня он встал на рассвете и долго бродил по скалистым берегам у дома Вайтейкеров в Норт-Шор. Из головы не выходила Там. Его жгло раскаяние, однако напрасно объяснять это матери. Она не станет слушать, а если даже и выслушает, то не поймет. Как скверно он обошелся с Там после всего, что она для него сделала. Только после того, как он ее бросил, она обратилась за помощью к Джеду Слоану. И неважно, что Квентин собирался за ней вернуться, неважно, что у него не оказалось выбора. В расчет принимаются только поступки.

Водрузив локти на стол и сжимая обеими руками чашку с кофе, Абигейл не торопясь пила крепкий напиток, надеясь, что кофеин даст ей новые силы. Как плохо, что Квентин избегает смотреть ей в глаза. Какие напасти обрушились на их семью. Томас, Ребекка, Джед, Жан-Поль. Может быть, зря она не застрелила Жана-Поля, ведь была такая возможность. Или пусть Нгуен Ким разделался бы с ним. Мертвец в ее кабинете — ну и что? За свой век Абигейл приходилось объяснять и не такое.

Она продолжала:

— Сегодня я улетаю во Францию. Я не планировала отъезд так рано, но нынешней ночью хорошенько все обдумала и решила, что для меня благоразумнее всего уехать из страны. Обычно я не бегаю от трудностей, но вступать в единоборство с Жаном-Полем сейчас, когда под угрозой жизнь и безопасность других: твоя, Ребекки, Джеда… Как бы я ни относилась к последним двоим, я не хочу отвечать за то, что может причинить им Жан-Поль, желая выкрутить мне руки. Лучше я уеду. Если Жан-Поль хочет иметь дело со мной, пусть отправляется на Ривьеру.

— Мама, ты серьезно? Ты сообщишь ему, куда едешь?

Она улыбнулась: Квентин совсем по-мальчишески заботился о безопасности престарелой матери, как мило! Что бы он сказал, узнав, насколько просчитаны все ее шаги?

— Квентин, — философски изрекла Абигейл, — я подозреваю, что Жан-Поль не посмеет преследовать меня во Франции. Я надеюсь — если хочешь, назови это обдуманным риском — что он попросту умоет руки. — Абигейл со вздохом отхлебнула кофе, словно размышляя, надо ли продолжать. Наконец, сказала: — Есть еще одна проблема, о которой я тебе должна сказать.

Квентин перестал даже создавать видимость, что завтракает. Серьезный тон матери, внимательный взгляд синих глаз и необыкновенно бледное лицо растревожили Квентина еще сильней. Он начал жалеть, что пришел сюда. Лучше было поделиться своими страхами с Джейн, рассказать ей все о Там, о Сайгоне, о французе. Можно было поговорить начистоту с Джедом, наконец. Почему же он пришел к матери? Определенно не за пониманием или сочувствием, этого от Абигейл не дождешься. Тогда за советом? За надеждой? За силой и мужеством?

Нет, он пришел просто потому, что привык так делать.

— Что за проблема? — без интереса спросил Квентин.

— Тридцать лет назад, — сказала Абигейл, — я заявила во французскую полицию, что похититель драгоценностей по кличке Кот, поисками которого они занимались, — это не кто иной, как Жан-Поль Жерар.

Без лишних слов она поведала сыну о том, что случилось между ней и знаменитым гонщиком на Ривьере в 1959 году. Упомянула она также и о последовавшем за этими событиями бегстве Жерара из Франции.

— Я думала, что никогда больше его не увижу, — объяснила Абигейл, — но оказалось, что я ошибалась. Он использовал тебя в 1974 году. Схема простая: шантаж, цель которого — повлиять на меня. Теперь он делает еще одну попытку.

Квентин молча слушал, потрясенный.

— Мама, я ничего не понимаю. Тебе пришлось такое пережить. Ты совершила честный поступок и за это еще и поплатилась. А я-то как тебя подвел! Я дал ему повод… — Квентин замолчал и горестно затряс головой. — Мне следовало быть более осмотрительным.

— С тех пор утекло много воды, Квентин — быстро проговорила Абигейл. — Ты еще сравнительно легко выпутался. Неудивительно, что ты тогда наделал глупостей. Это по молодости. Тебе было двадцать два года. И если бы я действительно считала твой поступок непростительным, я бы не стала тебе помогать.

— Я вел себя как последний глупец.

Абигейл ничего не сказала на это.

— Почему Жерар ждал столько лет? Должно быть, его взбудоражила та статья в «Успехе»…

— Не думаю, что там было что-то особенное. «Успех» лишь всколыхнул застарелое чувство обиды, и он решил предпринять еще одну попытку. — Абигейл отодвинула тарелку с нетронутыми оладьями. — Дело в том, Квентин, что он преследует именно меня, а не тебя, Джеда или Ребекку Блэкберн. Но на месте Жана-Поля Жерара я бы хорошенько подумала, прежде чем соваться в страну, откуда он бежал тридцать лет назад, скрываясь от правосудия.

Квентин кивнул, восхищаясь смекалкой матери. Он чуть не рассыпался в комплиментах, но Абигейл была не склонна выслушивать похвалы.

— Отправляйся куда-нибудь на уик-энд, — велела она ему. — Пусть Жерар поймет, что на сей раз его перехитрили. Все будет хорошо. — Вспомнив о Томасе Блэкберне, Абигейл добавила: — Обещаю.

Жан-Поль Жерар наслаждался вкусом горячего горького кофе из круглосуточной забегаловки на Кембридж-стрит. Он шел по улице со стаканчиком в руке и обдумывал то, что сообщила ему Абигейл, пригласив приехать к ней в Марблхед. Чего она добивается, сочиняя небылицы, будто пресловутым Котом был Томас Блэкберн? От Абигейл можно ожидать чего угодно. Жерар хотел было улететь ближайшим рейсом в Гонолулу. Но что там у него — случайные заработки, убогая каморка, опостылевшие пивные? Он старался быть другом, и к чему это привело? Там, где он появлялся, погибали хорошие люди.

Жан-Поль вспомнил мучительные стоны медленно умиравшего Бенджамина Рида.

Вспомнил отчаянную попытку Стивена Блэкберна защитить себя и свою немногочисленную команду и его удивленный взгляд, когда он был сражен в голову партизанской пулей.

И Куанг Тая, не выказавшего перед соотечественниками, чью тактику он глубоко презирал, ни страха, ни боли.

В тот день должен был умереть я, а не они.

У него был автомат. Он отстреливался до тех пор, пока его не ранили. Когда его оставили силы, оружие выпало из рук. Жан-Поль думал, что его тут же прикончат, но вместо этого партизаны взяли коммерсанта-француза как военный трофей. Они использовали его автомат, чтобы добить остальных.

Он пять лет пробыл в аду.

И каждый час думал об Абигейл. О том, что она совершила.

Стивен, Бенджамин, Тай. Все погибли, потому что у нее не хватило силы духа убить Жана-Поля и Томаса Блэкберна собственноручно.

Все погибли, потому что Жан-Поль по глупости решил отомстить ей за 1959 год. Одобрила бы Гизела сына за то, что тот опустился до шантажа, подвергая опасности ни в чем не повинных людей?

Он вынес нечеловеческие условия лагеря для военнопленных, затерянного В джунглях, бежал оттуда в 1968 году и прибыл в Южный Вьетнам, который, как было очевидно по крайней мере Жану-Полю, уже проиграл войну Ханою. В Сайгоне появились свои коммунистические элементы. Больной и подавленный, Жан-Поль стремился лишь к одному: вывести Абигейл на чистую воду и заставить ее вернуть Камни Юпитера, принадлежавшие Гизеле, — пока осенью 1973 года в Сайгон не приехал Квентин Рид.

Квентин, по сути, был не такой уж плохой парень, просто наивный и пугливый. Он попал в переплет. Жан-Поль выжидал, глядя со стороны, сможет ли тот выпутаться своими силами. Не смог. Он дал разрешение на использование самолетов компании «Вайтейкер и Рид» для перевозки наркотиков, не отдавая себе отчет в том, что делает. Потом, страшась наказания, решил выйти из игры. Тут-то и появился Жан-Поль с угрозами сообщить в полицию о делишках Квентина. Промах Квентина он использовал как средство воздействия на Абигейл. В глубине души он сомневался, сможет ли при необходимости сдать Квентина властям, а когда тот согласился с условиями Абигейл и отказался от мысли соединиться с Там, Жан-Поль очень удивился. Почему Квентин не послал мать ко всем чертям и не возвратился в Сайгон?

Хотя, может, оно и к лучшему, что не возвратился. Преследую Абигейл через Квентина, Жан-Поль разрушил искусную сеть, через которую контрабандисты переправляли свой криминальный товар, но они его не винили. Они возложили вину на Квентина. Так что, если бы он вернулся во Вьетнам, Жану-Полю, без сомнения, пришлось бы спасать ему жизнь. Жерар чувствовал и свою долю вины в том, что Квентин бросил Там, хотя тот мог бы даже против воли матери организовать ее выезд из Сайгона, не въезжая в страну. Абигейл, естественно, ни за что не потерпела бы в своей семье вьетнамку, особенно дочь Куанг Тая.

Кроме того, Там очень много знала об Абигейл Рид. Жан-Поль предупреждал, чтобы она не думала о возмездии.

«О возмездии? — горько улыбнулась Там. — В своей стране я повидала так много горя и страданий, что возмездие конкретному человеку кажется мне слишком мелким. Нет, я хочу использовать то, что мне известно, чтобы добиться от Абигейл Рид того, чего хочу».

А хотела она не больше не меньше, как супружества с Квентином и проживания в Соединенных Штатах.

Жан-Поль незаметно присматривал за ней и Джедом. С ужасом он узнал о том, что в Сайгон прилетела Ребекка Блэкберн. Жерар молил Бога, чтобы Там уговорила Ребекку побыстрей возвратиться домой. Только бы ничего не случилось с безрассудной, прекрасной дочерью Стивена Блэкберна за время ее пребывания в Юго-Восточной Азии.

Наконец, в предрассветный час 29 апреля 1975 года Жан-Поль узнал, но было слишком поздно, что Там ходила к Абигейл и выложила ей то, что знала с 1963 года. Ответом Абигейл на требования Там стал наемный убийца.

Жан-Поль безустанно молился, чтобы Господь послал Там разума, чтобы она забыла о Квентине и поскорей уезжала из Вьетнама с Джедом Слоаном, но Там хотелось всего сразу: ребенка, Квентина, жизни в Соединенных Штатах. Квентин любит меня, повторяла она с трогательным чистосердечием.

Проходя по изысканной Маунт-Вернон-стрит, Жан-Поль сравнивал ее с улицами Парижа своего детства. Он был рад хоть ненадолго оставить горькие воспоминания о Куанг Таме. За годы плена он только потому и справился с одиночеством и страданиями, что время от времени восстанавливал в мельчайших подробностях детство, проведенное со своей эксцентричной, добродушной матерью. Гизела любила людей и хотела, чтобы те любили ее. Она все время играла в жизни — не для того, чтобы над кем-нибудь посмеяться или обмануть, просто ради удовольствия.

«Почему я не родилась баронессой?» — спросила она как-то сына и захохотала.

Так она стала баронессой. Затем Жан-Поль сделался удачливым автогонщиком, и Гизела уже не могла открыто признать знаменитость своим сыном, иначе беззаботная жизнь на Ривьере, где ей было так замечательно, оказалась бы под угрозой. Жан-Поль не возражал. Они с матерью всегда понимали друг друга.

Неужели она умерла, проклиная его?

Он отбросил мрачные мысли, преследовавшие его тридцать лет.

Машинально он взглянул на великолепный дом Абигейл и заметил невысокую черноволосую девочку, задержавшуюся у кованой калитки. Девочка раскосыми глазами рассматривала веерообразное окно над дверью в дом.

Внутри у него все похолодело, когда он узнал ее.

Май Слоан.

Нет!

Жан-Поль отшвырнул пластиковый стаканчик и побежал.

Камни Юпитера, справедливость и возмездие, — не стоят еще одной человеческой жизни.

Жизни ребенка.

С больной ногой он не мог бежать достаточно быстро. И что ты станешь делать, если даже догонишь ее? Она закричит. Выйдет Абигейл. Она сразу поймет, что это дочь Квентина — у Май это на лице написано — и пригласит девочку в дом…

Жан-Поль замедлил бег. Он шумно, хрипло дышал.

Сердце давно не то. Может не выдержать.

«Господи, за что ты послал еще и эту беду? — спрашивал Жан-Поль. — Мне надо было отправиться в пучину вслед за матерью тридцать лет тому назад!»

А лучше было убить Абигейл Вайтейкер-Рид под оливой в тот злосчастный день, когда она вручила ему двадцать тысяч долларов в качестве компенсации за сломанную жизнь.

Но прошлого не переиграть. Надо думать о том, что можно сделать сейчас.

С Май Слоан ничего не случится.

Он отошел в тень.

— Ничего, — сказал он вслух, выжидая, что будет дальше.

Слава Богу, Квентин собрался уходить, подумала Абигейл, направляясь к дверям. Кто-то позвонил. Сколько времени пришлось уделить Квентину. И несмотря на это, настроение у нее было неплохое. Скоро всему конец, подумала она. Поскорей бы… Не впервые в голову Абигейл приходили подобные мысли. Избавившись в 1959 году от Жана-Поля, она решила, что стала свободна. А потом в 1963 и еще десять лет она с замиранием сердца ждала вести о его смерти. И 1975. Она сама стреляла в Жана-Поля и непременно убедилась бы, что он мертв, но Нгуен Ким, ее проводник по преступному миру Сайгона, настоял на том, чтобы они немедленно отправились на базу Тан-Сон-Нат. И то, еле успели взлететь на военном самолете Республиканской армии Южного Вьетнама. Командиром экипажа был сам Нгуен Ким. До сих пор Абигейл бросает в дрожь при воспоминаниях об артобстреле, о снарядах, чуть не задевавших крыло, но все-таки им удалось благополучно приземлиться в Таиланде. У Абигейл был там небольшой бизнес. Благодаря связям она устроила въезд Кима в Соединенные Штаты, за что тот был ей благодарен по гроб жизни. Первым же коммерческим рейсом они вылетели в Бостон. И потом в течение четырнадцати лет, несмотря на шаткий статус-кво, установившийся в отношениях между ней, Квентином и Джедом, Абигейл считала, что Жан-Поль мертв.

Откусив от остывшей оладьи, она посмотрела в боковое окно.

— Боже мой!

Май Слоан она узнала сразу.

Дрожащими руками она отворила дверь. Сначала ей показалось, что в девочке доминируют азиатские черты, потом поняла, что вьетнамское и американское смешалось в Май нераздельно.

Абигейл приветливо, как только умела, улыбнулась:

— Здравствуй, дорогая, — сказала она и почувствовала короткую приостановку дыхания. — Должно быть, ты Май Слоан?

Девочка улыбнулась в ответ, радуясь, что ее так хорошо принимают, однако она не знала, чего стоило Абигейл не захлопнуть дверь у нее перед носом.

Когда Май улыбнулась, сходство с Квентином — и с Бенджамином — стало очевидным.

— А вы — тетя Абигейл, верно? — сказала Май.

Нет, подумала Абигейл, у которой больше не оставалось ни сомнений, ни надежды, я — твоя бабушка.

Глава 33

Ребекке от беспокойства не сиделось на месте. Томас не один раз просил ее не мельтешить перед глазами, но и сам он чуть с ума не сходил. Они были в гостиной и гадали, куда могла направиться Май Слоан. Джед позвонил из аэропорта и сообщил, что самолет благополучно приземлился и что теперь Май самостоятельно разгуливает по Бостону. Может, она пошла в «Вайтейкер и Рид»? Или в дом Квентина? А может, в дом Вайтейкеров на Маунт-Вернон? На Западную Кедровую? Не исключено даже, что в студию Ребекки.

Ребекка позвонила на вахту компании «Вайтейкер и Рид» и предупредила консьержа в ее доме на Конгресс-стрит, описав Май, как могла. Те обещали позвонить, если появятся какие-либо известия.

Джед поехал в дом Квентина на Бойлстон-стрит.

Телефон в особняке Абигейл Рид почему-то упорно не отвечал.

— Я этого не вынесу, — сказала Ребекка. — Сейчас сама пойду на Маунт-Вернон. А ты оставайся здесь и жди Май.

— Нет.

— Почему нет? Я не могу отпустить тебя в дом Абигейл Рид, хоть ты и мой дедушка. Ты выглядишь утомленным.

Он строго посмотрел на нее.

— Должен заметить, что этой ночью я спал куда больше, чем некоторые.

Ребекка густо покраснела. Она не знала, известно ли деду о том, чем она занималась с Джедом, или он только предполагает. А может, это уловка, чтобы выскользнуть из дома.

— Да, но мне все-таки не восемьдесят.

— Мне тоже, — фыркнул Томас.

— Дед…

— А вот, — сказал он, посмотрев в окно, — и мое такси.

— Такси? Дедушка, ты вот уже как сорок лет не пользуешься такси. Скажи толком, куда ты собрался?

Он пропустил мимо ушей ее вопрос.

— Если придет Май, держи ее здесь до приезда Джеда. У меня неотложное дело.

— Какое?

— Это тебя не касается, Ребекка.

Она была возмущена.

— Хорошо, можешь не говорить, если не хочешь. Ступай. Пусть тебя убьют, а я напишу на надгробии, что ты стал жертвой собственной скрытности.

— Мне совершенно безразлично, что ты напишешь на моем надгробии.

И он пошел к выходу. Ребекка не отставала от него. Томас не обращал на нее внимания. С озабоченным видом он достал из гардероба старый зонт.

— Почему ты скрываешь от меня, куда решил поехать? — допытывалась Ребекка.

Томас сурово посмотрел на нее.

— Жан-Поль не сумел внушить тебе, что совать нос, куда не следует, опасно?

— Ты знаешь, что Жерар не собирался причинить мне вреда. Он просто хотел, чтобы я перестала следить за ним, может, для моей же пользы, кто знает? То же самое и с Май. Он не желает девочке зла. Такая возможность была у него в Сайгоне, но вместо этого он спас ей жизнь.

Томас прибавил к своей экипировке непромокаемую шляпу, которая имела такой вид, словно пережила немало тропических штормов.

— Я вернусь по возможности скоро.

Действуя под влиянием порыва, Ребекка схватила его за руку.

— Дедушка, прошу тебя, останься.

— Пусти, Ребекка.

— Послушай…

Он разжал ее пальцы с силой, напомнившей о том, как он был крепок в молодые годы.

— Нет это ты послушай! Я понимаю, как тебе трудно соединить оборванные ниточки этой истории, но пойми и ты меня: я не могу рисковать твоей жизнью. Это мое дело, и больше ничье. Мне надо было покончить с этим тридцать лет тому назад.

— И я замешана в этой истории. Вспомни, кто нашел Камни Юпитера в спальне у Абигейл?

— Тебе было всего четыре года, — сказал Томас с насмешкой.

— Май не исполнилось и одного дня, когда наемник хотел ее убить, поэтому возраст не имеет большого значения. Если ты замешан, значит замешан. Дедушка, не старайся оградить меня. Я этого терпеть не могу…

— Отойди, Ребекка, не то узнаешь, что у деда есть еще порох в пороховницах.

Ребекка отступила, сдалась.

— Хорошо, не говори, куда идешь. Но, может, тебе понадобятся Камни Юпитера?

— Полагаю, что теперь это уже ничего не изменит.

Ребекка внимательно посмотрела на Томаса.

— Ты что-то знаешь?

На Западной Кедровой таксист нетерпеливо сигналил.

— Дорогая внучка, у меня докторская степень по истории Индокитая, — мягко, но озорно улыбнулись его блэкберновские глаза. — Я много чего знаю.

Эта шутка и родная улыбка только обострили тревогу Ребекки. Ей было страшно подумать, что она может его потерять. Не уходи от меня, подумала она, пожалуйста, дедушка, не теперь.

Покусывая губу, она проводила его до крыльца. На улице было холодно и сыро, моросил мелкий дождь. Ребекка подумала о Май Слоан, которая ходит сейчас одна где-то в промозглом городе.

— Но ты хоть знаешь, — спросила Ребекка у деда, — что именно Абигейл, а вовсе не Жан-Поль Жерар, была Котом?

Ребекка рассчитывала, что ее утверждение ошеломит деда, что он задержится и расскажет, куда собрался, с кем говорил по телефону рано утром, почему вызвал такси, что затеял, но Томас строго посмотрел на нее с нижней ступеньки крыльца.

— За подобные предположения тебя привлекут к уголовной ответственности за клевету.

Она прислонилась к косяку и скрестила руки на груди.

— Отнюдь, если эти предположения истинны.

— А у тебя есть доказательства?

— Нет…

— Тогда вопрос в том, чему отдать предпочтение: слову Блэкбернов или слову Вайтейкеров? Двести лет тому назад победили бы Блэкберны. Но сегодня? — Он сунул свой старый зонт под мышку. — Подумай об этом до моего возвращения.

Однако в намерения Ребекки не входило думать о чем-либо.

— То, что я говорю, не лишено смысла. В 1959 году Камни Юпитера были у Абигейл. Если Жан-Поль Жерар тридцать лет пытается их вернуть, зачем же ему было отдавать их ей?

— Я не слушаю тебя…

— Почему они для него так много значат? Ты ведь был на похоронах баронессы Мажлат. Есть у тебя какие-нибудь догадки?

Томас отказался отвечать. Он повернулся к ней спиной и вышел на улицу.

Ребекка крикнула ему вслед:

— Последние тридцать лет Жан-Поль не просто хочет вернуть камни. Он еще хочет отомстить. Если бы он был Котом, то поступок Абигейл казался бы вполне естественным и ожидаемым. Тогда бы не могло быть и речи о возмездии. Но если она заложила его нарочно, разрушила его жизнь за то, что он вовсе не совершал, то его ненависть к ней, сохранившаяся на долгие годы, вполне объяснима.

Томас резко развернулся и направил на Ребекку острие зонтика. Лицо его было красным от гнева.

— Ну хватит, Ребекка! Пора тебе научиться быть немножко благоразумней.

Водитель такси опустил стекло и сказал:

— Ну что, будем разговаривать или поедем?

— Не возражаешь, если я прекращу эту беседу? — язвительно спросил Томас.

Она уловила издевку в голосе деда.

— Тебе не требуется мое разрешение.

— Приятно слышать.

— Ступай. И делай, что хочешь.

Томас отвесил ей низкий поклон.

— Благодарю.

— Но дедушка… Скажи, я права?

Если он и услышал ее, то сделал вид, что не понял. Ребекка в сердцах захлопнула дверь ногой, добавив себе еще один синяк, а наружной стене — трещину: — на радость соседям.

— Куда едем? — спросил таксист.

— В Марблхед-Нек. Подробные указания получите на месте.

— Вы знаете, сколько вам это будет стоить?

— Да, — прервал его Томас устало, — знаю.

Он устроился на потертом заднем сиденье. Одному Богу ведомо, правильно ли он поступает. Принял требования Абигейл, оставив Май на произвол судьбы, не сказал Ребекке, куда поехал.

Выбор сделан, подумал он.

— Вам там удобно? — поинтересовался таксист.

Томас кивнул. Он чувствовал себя очень утомленным. Ребекка в этом права. Наверное, выглядит он как старая развалюха. Когда человек достигает семидесятидевятилетнего возраста, близкие и окружающие ждут, что он может в любой момент отдать концы, без предупреждения. Томас не против уйти таким образом, но не сейчас, нет уж, благодарю покорно. Не в этом вонючем такси, когда выпал шанс разобраться наконец с Абигейл Вайтейкер-Рид.

Только на этой неделе он доподлинно узнал, что Там погибла из-за ее козней. Томас отказывался верить, что Квентин, занявший непыльное место в компании «Вайтейкер и Рид» и испытывающий вечный страх перед матерью, сам отказался от намерения привезти свою любовницу в Штаты. Однако Томас хорошо знал Абигейл. Ее он подозревал в первую очередь.

В любом случае Май Слоан грозила бы серьезная опасность, если бы Джед остался в Бостоне. Ему не удалось бы уйти от неприятных вопросов. Поэтому он решил уехать в Сан-Франциско и воспитывать там девочку как собственную дочь. Томас поддержал его выбор. И до сих пор продолжал верить, что выбор этот был правильным.

Но бедный Квентин…

Кому, как не Томасу, знать, насколько упорной, обворожительной может быть Абигейл. Она обладала даром внушения.

Мне надо было забрать у нее Квентина много лет назад и воспитывать его самому. Или хотя бы постараться уменьшить ее влияние, чтобы Квентин поверил в себя и в случае необходимости мог оказать матери неповиновение.

Разумеется, ничего подобного Томас не сделал. И Квентин научился лишь одному: боготворить свою мать и верить любым гадостям, какие она говорила о нем, собственном сыне.

— Ах, Абигейл, — сказал себе Томас, — что с тобой произошло?

Водитель беспокойно посмотрел на него в зеркало заднего вида. Томас улыбнулся в ответ, и они отправились в путь.

Глава 34

Чуть ли не самые страшные минуты в своей жизни Абигейл пережила в 1975 году, когда в Бостон из Сайгона возвратился Джед — где он оказался на волосок от смерти. В намерения Абигейл не входило непременно убивать его или Ребекку в ту ночь. Инструкции, которые она дала человеку, нанятому Кимом, были таковы: найти Камни Юпитера и сделать все возможное, чтобы Там и ее ребенок — а тогда Абигейл даже не знала, родился ли он — не покинули пределы страны. Она наставляла этого человека благоразумно отнестись к непредвиденным обстоятельствам. Было множество способов, как расправиться с двумя свидетелями-американцами, хотя, конечно, физическое их устранение было самым верным способом.

Абигейл не представляла себе, что мог наговорить Джеду и Ребекке Жан-Поль, когда они были вместе в квартире на Ту-До, или даже накануне той страшной ночи. Жан-Поль мог все рассказать Джеду за те одиннадцать месяцев, что провел ее племянник в Сайгоне. Жан-Поль мог подъехать к Ребекке, представившись закадычным другом покойного Стивена Блэкберна. Абигейл не знала, что успел наговорить француз, и это сильно беспокоило ее.

Когда Джед возвратился в Бостон, Абигейл тут же отправила Квентина в Европу, от греха подальше. В качестве следующей меры предосторожности она поручила Киму следить за Джедом и таким образом узнала, что тот прямиком направился к Томасу Блэкберну.

Это лишь усилило ее страх.

Абигейл могла объяснить все, что угодно: засаду, темные дела, кражи, Камни Юпитера — но она не могла отрицать, что ввела в заблуждение собственного сына насчет того, что отцом ребенка Там был Джед, притом сделала это намеренно. Конечно, можно было признать свою ошибку, но что тогда? Дальнейшие расспросы? Новые обвинения? Сын, который потеряет в нее всякую веру?

И, конечно, оставалась Май. Зная Квентина, Абигейл не сомневалась, что тот захочет сам воспитывать ее. Даже вероятный скандал в обществе не остановит его от исполнения «долга». Он никогда не простит ее за то, что она лишила его надежды на жизнь в Бостоне вместе с Там. И еще он не знал: Абигейл обрекла на смерть хитрую маленькую сучку.

«Дорогая миссис Рид, — говорилось в ее письме, — я знаю, что вы сделали с моим отцом. Я знаю, что в Сайгоне у вас многочисленные связи с преступным миром. Я знаю, что похитителем бриллиантов на Ривьере были вы. Камни Юпитера у меня. Я нашла их среди ваших вещей перед отъездом из Франции в 1959 году. Вы можете получить их, и я забуду все, что про вас знаю, если вы вернете мне Квентина. Я люблю его, и он любит меня. Если бы не вы, он ни за что бы не бросил меня, но вы ему сказали неправду, вы оболгали меня. А теперь помогите мне, миссис Рид, и я буду хранить молчание».

Там всегда будет хранить молчание, не так ли?

Абигейл испытывала страх перед Жаном-Полем Жераром так много лет, что с новым интриганом решила разделаться быстро и наверняка.

Правда, она не знала, как поведет себя Джед.

А он так и не захотел увидеться ни с ней, ни с Квентином. Вместо этого он заявил, что Май — его дочь и дочь Там, трагической жертвы суровых, пагубных последних дней Южного Вьетнама, и отправился в Сан-Франциско.

Его мать сказала, что у Джеда имеются все документы на ребенка. Абигейл тешила себя мыслью, что Джед и Там переспали друг с другом и Джед поверил, что Май — действительно его дочь. Должно быть, это был легкий флирт. Джед из тех честных малых, которые не заводят шашни на стороне, — ведь он был по уши влюблен в Ребекку.

Но Ребекка, очевидно, поверила, что Май — дочь Джеда. Никто не удивился больше, чем Абигейл, когда Ребекка и Джед расстались.

Абигейл решила ковать железо, пока горячо, и поэтому сочла благоразумным держать Джеда в отдалении от Бостона. Она дала понять, что возражает против признания им отцовства незаконного ребенка-полукровки и что не желает даже видеть девочку. Он ответил так, как она и рассчитывала: у нее четырнадцать лет не было от него известий.

Даже если у Абигейл оставались сомнения, кто отец Май — Джед или Квентин, то увидев дочь Там воочию, она больше не сомневалась.

Она ввела девочку в дом, моля Бога, чтобы Квентин, воспользовавшись ее отсутствием, убрался куда-нибудь подальше.

Он остался.

Он сидел в кухне на прежнем месте, когда Май улыбнулась ему так, что Абигейл не могла не вспомнить о Бенджамине.

— Май, — сказала Абигейл, положив руки на плечи девочки, — это Квентин, кузен твоего отца.

Май…

Успокоенный и немного удивленный радушным приемом, который оказала мать дочери Джеда, Квентин задержал дыхание и уставился на девочку, борясь с собой, чтобы не заплакать. Все в ней напоминало ему о Там — о том, как много он упустил, тогда как Джед стал частью ее жизни. Это их дочь, дочь Там и Джеда. Квентин давно простил их. Ведь это он бросил Там. Во всяком случае, так она думала. Тысячу раз он говорил ей, что не разлюбит ее вовек. Даже отправляясь в Бостон ползать на брюхе перед матерью и умолять ее о помощи, он взял слово, что Там будет ждать его. Он за ней вернется или устроит ее приезд в Бостон. Она, наверное, не придавала его словам большого значения. В те годы столько американцев не скупились на подобные обещания своим туземным подругам. Возможно, в свои двадцать два она понимала его лучше, чем он сам, и почувствовала, что он никогда не вернется, даже если появится такая возможность. Сколько дней прошло, прежде чем она сошлась с Джедом?

Когда мать сообщила Квентину, что Там переехала к Джеду и ждет ребенка, его фантазии слетать в Сайгон и привезти Там поутихли.

Однако он не желал ей бед, как не желал потерять и Джеда. Джед был для Квентина все равно что старший брат.

Квентин считал, что и Джеда он бросил, как Там. Ведь можно было, несмотря на запрет матери, навестить его в Сан-Франциско на свой страх и риск, пусть даже Джед не пустил бы его на порог за все, что Квентин сделал с Там, пусть даже ему нелегко было бы посмотреть в глаза Май. Сам Джед, разумеется, не проявлял желания увидеться с Квентином в течение этих четырнадцати лет. Может быть, Джед возлагал на него вину за смерть Там? Может быть, он думал, что Там осталась бы жива, если бы Квентин женился на ней?

Однако Жан-Поль в 1974 году испытал мужество Квентина. Выяснилось, что Квентин трусоват.

— Рад тебя видеть, — сказал Квентин симпатичной родственнице. Голос его звучал надтреснуто, несмотря на все усилия Квентина казаться веселым. — Наконец-то.

Абигейл и Квентин Риды оказались гораздо дружелюбнее, нежели можно было заключить из нечастых рассказов отца. Они искренне обрадовались ей. Май с благодарностью приняла горячее молоко и в который раз разогретые оладьи, в то время как тетя Абигейл споласкивала посуду и ставила ее в мойку. Тетя так отличалась от своей сестры, бабушки Май, которая как-то объяснила, что Абигейл не интересуется Май по своим причинам, а вовсе не потому, что Май делает что-то не так. Абигейл, — сказала ее сестра, — весьма небезопасная женщина, отчаянно нуждающаяся в том, чтобы все вокруг оказывали ей знаки уважения и признания, но неспособная разглядеть собственные слабости. Бабушка Май любила повторять, что очень важно уметь разобраться в себе.

— Квентин, нечего болтаться тут в уикэнд, — сказала Абигейл. — У меня много дел.

— А как же Май?

— Твой отец знает, где ты? — поинтересовалась Абигейл.

Май сделала виноватое лицо.

— Не знает?

Май кивнула и подтвердила, что папа, скорее всего, не знает даже, что она в Бостоне.

— А вы знаете, где он остановился? — добавила она.

— Боюсь, что нет, но мы постараемся выяснить. — Абигейл обратилась к сыну: — Квентин, я знаю, что тебя это крайне удивит, но с утра мне позвонил Томас Блэкберн и назначил встречу в Марблхеде. Пожалуйста, не перебивай и выслушай. Томас сказал, что Джед тоже туда приедет. Я надеюсь, это означает, что между нашими семьями наконец-то установится мир. Конечно, у меня мало времени, поскольку, как тебе известно, я должна собираться в дорогу, но почему бы мне не взять с собой Май? Я передала бы ее отцу, когда он приедет в Марблхед.

— Хорошо, но может быть, ты возьмешь и меня? Думаю, в нынешней ситуации опасно доверять кому бы то ни было.

— Понимаю, что ты имеешь в виду, но тебе лучше постараться найти Джеда и сказать ему, что с Май все в порядке. Мы увидимся позже в Марблхеде. — Абигейл повернулась к Май и доверительно улыбнулась. — Ну, как тебе эта идея?

— Здорово, но я бы хотела как можно раньше сообщить папе о своем приезде.

— Я знаю несколько мест, где он может остановиться. Мы позвоним туда по телефону из машины. Ну как? Кроме того, он непременно будет сегодня в Марблхеде. Он рассказывал тебе о том, что у Вайтейкеров есть особняк на взморье? Твой папа и Квентин в детстве любили там играть.

— Бабушка показывала мне фотографии, — так и засияла Май, вспомнив, как ей хотелось побывать в огромном, необычном доме. — Здорово было бы посмотреть.

Абигейл вытерла руки и подтолкнула Май.

— Тогда пойдем.

Глава 35

— Софи? Это Ребекка. Мне очень нужна твоя помощь.

Она все еще расхаживала по кухне в доме деда. Телефон в доме Вайтейкеров не отвечал, из дома Ребекки на Конгресс-стрит и здания компании «Вайтейкер и Рид» не было никаких известий. Джед тоже не позвонил. Ребекка устала ждать в бездействии.

Куда все подевались?

Софи сказала:

— О, я слышу слова, какие уже и не надеялась услышать от Ребекки Блэкберн. Говори.

Ребекка забралась с ногами на стул и сидела там, словно курица на насесте.

— Мне надо, чтобы ты ко мне приехала.

— О чем разговор.

— Нет, подожди. Меня здесь уже не будет. Слушай: я оставлю Камни Юпитера на кровати в моей спальне. Возьми их и спрячь в надежное место. Лучше всего в сейф к Давиду Рабину. Никто не должен подходить к ним на пушечный выстрел, кроме меня, Джеда Слоана, моего деда или Жана-Поля Жерара.

Софи чуть не взвизгнула:

— Жана-Поля Жерара? Прости, Ребекка, но разве он не враг?

— Нет.

— Господи, вот так дела.

— Если что-нибудь случится, и никто из нас не сможет забрать камни, я хочу, чтобы ты связалась с полицией французской Ривьеры. Скажи им, что камни были найдены среди личных вещей Абигейл Рид в 1959 году, но выяснилось это буквально на днях.

— Погоди-ка! Что это значит — «если что-нибудь случится?»

Ребекка слезла со стула и вновь начала ходить взад-вперед, проклиная скупость деда, не обзаведшегося радиотелефоном. Хоть бы с ним все было в порядке! Она продолжала, стараясь изъясняться кратко и ясно:

— Сейчас я не могу тебе объяснить все в деталях, Софи. Слушай внимательно. Сообщи в полицию, что Котом была Абигейл, что мы может это доказать. Пусть возобновят расследование. И пусть не отговариваются сроком давности. Они должны снять обвинение с Жана-Поля Жерара.

— Ребби…

— Софи, ты сделаешь это?

— Я уже выхожу.

Ребекка повесила трубку. Дождь усилился, ветер сыпал в окно мелкими каплями. Девочкой Ребекка любила, когда шел дождь. Она сидела в доме Элизы Блэкберн, рисовала, читала, играла с младшими братьями или просто смотрела, как за окном капли бьют по лужам. Флорида с ее штормовыми ветрами, аскетический дом «папы» О'Кифи сильно отличались от Бостона. Ребекка увезла с собой на юг любовь к дождливой погоде.

Как было бы просто, подумала она, подняться к себе в спальню, свернуться на кровати калачиком и ничего не делать.

— Так можно заработать язву, — ласково сказала Афина, входя в кухню.

— Это меня в данный момент беспокоит меньше всего.

Ребекка вытащила из сумки красный бархатный футляр с камнями, но быстро отказалась от мысли передать его Афине. Хватит, что впутала в эту историю Софи. Не сказав ни слова, она взлетела по лестнице, перескакивая через одну, а то и две ступеньки, вошла к себе в спальню и оставила красный футляр на подушке.

Когда она спустилась на кухню, то увидела, что Афина уминает сдобную булочку и изучает книгу с фотографиями вскрытых мертвецов, которая лежала у нее на коленях.

— Я ухожу, — сказала ей Ребекка. — Если придет девочка вьетнамского типа — ей четырнадцать лет — то не выпускай ее, пока не вернется Джед Слоан.

Афина посмотрела на Ребекку черными умными глазами.

— Это его дочка?

— Да.

— А если он спросит, где ты?

— На Маунт-Вернон-стрит. Он поймет. Скажи ему, что во всем виновата Абигейл.

Афина не нуждалась в том, чтобы ей повторяли инструкцию. Она просто сказала:

— Передам, — и продолжала чтение.

Ребекка выскочила на улицу.

Жан-Поль ковылял вниз по Маунт-Вернон, зная, что времени почти не осталось… Зная, что должен был придушить Абигейл прошлой ночью… До простит меня Бог и да поможет!

Он увидел, что со двора Абигейл выезжает громоздкий «мерседес» и постарался загородить путь, дернулся в дверь, но двери были заперты изнутри. Он колотил в окна и кричал, чтоб Май Слоан выпрыгнула из машины.

Девочка занервничала. Жан-Поль увидел, что Абигейл успокаивающе ей улыбнулась и зашевелила губами. Жан-Поль смог прочитать: «Не волнуйся, я не позволю ему обидеть тебя».

Затем старая стерва повернулась к нему и ощерилась. Она понимала, что одержала победу, потому и гримасничала.

Мощный автомобиль резко взял с места, и Жан-Поль был отброшен в сторону. Он неудачно упал и вскричал от боли, пронзившей больную ногу.

Теперь ему была нужна машина, чтобы добраться до Марблхеда. У него не было никаких сомнений, что Абигейл взяла с собой Май Слоан, чтобы заманить его в дом в Норт-Шоре. Уединенный особняк на взморье как нельзя лучше соответствовал замыслу Абигейл. Она захочет наконец разделаться с ним. А Май? Как она собирается поступить с девочкой? Жан-Поль онемел от боли и возмущения. Абигейл задумала убить Май. Однажды она уже пыталась. В Сайгоне.

Господи, что я наделал?

Из-за угла выскочила Ребекка. Ее взгляд и стиснутые губы напомнили Жану-Полю Стивена Блэкберна. Теперь Ребекка старше своего отца. «Этот ребенок, — сказал как-то в сердцах Стивен о дочери, — представляет собой чудовищную помесь своей матери и деда».

Нет, друг, с твоей дочерью ничего не случится.

Именно сейчас Жану-Полю была очень нужна ее помощь.

Взгляд ее несравненных глаз упал на него, но она не побежала прочь, что было бы вполне естественно. Она подошла к Жану-Полю и сразу поняла: что-то случилось.

— Что произошло?

— Нет времени, Ребекка… Мне нужен автомобиль. Абигейл…

— Я все о ней знаю…

Жан-Поль понял, что это так. Удивительное ощущение умиротворенности снизошло на него, когда Ребекка посмотрела ему в глаза без страха, ненависти и смущения. Впервые за тридцать лет появился человек, который верил ему. И особенно важно было то, что человек этот — Ребекка Блэкберн.

Однако вслух он сказал:

— Это неважно.

Она не прореагировала на его замечание, а перешла ближе к делу:

— У меня есть грузовичок. Пойдемте скорей. Расскажете, что произошло, по пути.

— Нет.

Ребекка, которая уже зашагала по направлению к Западной Кедровой улице, резко развернулась, так, что мокрые от дождя волосы плеснули в лицо. Жан-Поль схватил ее за плечи и сжал. Если у нее и возникли сомнения насчет него и Абигейл, то они не отразились на ее бледном, влажном лице.

— Ключи, — потребовал Жерар.

— Если вам нужны ключи, то придется взять меня с собой. Моему деду угрожает опасность?

— Дай ключи, Ребекка. — Его слова не возымели эффекта. Тогда он добавил: — Май в руках Абигейл. Она докончит то, что не успела в семьдесят пятом.

Жан-Поль воспользовался замешательством, произведенным его сообщением на Ребекку. Он схватил ее за запястье и вывернул руку за спину. Затем обшарил ее карманы. Там нашлась связка ключей.

— Какой грузовик твой?

— Мне больно.

— Переживешь. Я сломаю тебе руку, если не скажешь. Какой грузовик твой?

— Здесь только один, дурень.

Окинув взглядом Западную Кедровую, он понял, что она имела в виду. Среди «БМВ», «ауди», «вольво» и «хонд» стоял один-единственный потрепанный грузовичок компании «Дженерал моторс». Только он мог принадлежать Ребекке Блэкберн.

Жерар хотел отпустить Ребекку, но он понимал, что она от него не отстанет. Пусть у него опыт старого бойца, но она подвижнее, моложе, у нее здоровые ноги. Однако он не мог заставить себя сломать ей руку. Надавив сильнее, он принудил ее опуститься на колени. Она кричала от боли, но Жан-Поль не ослаблял хватку.

— Дай мне сделать то, что я должен сделать, — сказал он.

Затем резким и точно рассчитанным движением он двинул коленом ей в ребра. Ребекка от нечеловеческой боли грязно выругалась.

Только через несколько минут она перестала хватать ртом воздух.

За это время Жан-Поль успел добежать до грузовичка.

Боль в боку была настолько сильна, что Ребекка едва удержалась, чтобы не заорать, не кататься по тротуару. Жерар сломал ей ребра, в этом она не сомневалась. Рука тоже болела, а на запястье отпечатались его пальцы. К тому же не переставал холодный дождь, но Ребекка усилием воли поднялась на ноги, превозмогая адскую муку. Чтобы выехать с Западной Кедровой на ее большом пикапе, Жану-Полю придется проехать мимо нее.

Через несколько секунд она услышала знакомое урчание.

Давай, сказала она себе, давай же!

Несмотря на боль, она на удивление твердо держалась на ногах. Словно открылось второе дыхание. Чтобы обмануть Жана-Поля, она тем не менее шла, покачиваясь из стороны в сторону, а в это время ее грузовичок подъезжал к пересечению Маунт-Вернон и Западной Кедровой.

Чтобы спуститься по Маунт-Вернон, ему необходимо притормозить.

Ребекка глотнула воздуха и уцепилась за задний борт кузова в тот момент, когда Жан-Поль поворачивал на Маунт-Вернон. Сцепив зубы от боли, Ребекка не разжимала пальцы. Она заметила, что Жан-Поль посмотрел в зеркало заднего вида. Черт с ним. Она перебралась через бортик и плюхнулась в кузов, упав на больной бок.

На Чарлз-стрит Жан-Поль надавил на тормоза.

Проклятье!

Он вышел из кабины им прорычал:

— Не собираешься сдаваться, я правильно понял?

— Я поеду туда же, куда и вы, — сказала она, морщась от боли, — даже если мне придется угнать машину.

— Ладно. Теряем время. — Он протянул ей руку. — Давай помогу.

Не доверяя ему, она отказалась от предложенной руки и слезла с другой стороны грузовика. Было очень трудно дышать. Рука болела, бок болел, кроме того, она разбила колено о борт, но Май была в лапах у Абигейл и, где дедушка, Ребекка тоже не знала. Она заняла пассажирское место, прежде чем Жерар сел за руль. Ему не удалось улизнуть без нее.

— Почему вы проявляете обо мне такую заботу? — спросила она, когда Жерар разогнал старый грузовичок по Чарлз-стрит в направлении Сторроу-драйв.

Он посмотрел на нее и проворчал:

— Не сглазьте.

— Нет, я серьезно. Вы могли бы покалечить меня и потом спокойно уехать. Видит Бог, я достаточно испытывала ваше терпение. Между нами есть нечто, не объяснимое стремлением любого француза защитить беспомощную женщину.

Его белые брови изогнулись дугой, и в это мгновение Ребекке почудилось, будто перед ней — лихой автогонщик, каким он был когда-то.

— Я бы не назвал вас беспомощной.

— Тогда почему вы обо мне заботитесь?

— Потому что я глуп, — сказал он, — меня очень легко обвести вокруг пальца.

Джеду не удалось пройти в дом Квентина Рида в элегантно-сдержанном пятизвездном отеле на Паблик-Гарден — не пустила охрана. Вестибюль был наполнен негромкой музыкой Моцарта, лившейся из чайной комнаты, где пианист в черном услаждал немногочисленных посетителей, занявших свои любимые места. Обстановка в кафе отличалась особой изысканностью. Официант предложил Джеду дождаться кузена здесь. Конечно, подумал Джед, чашка чаю и Моцарт — только этого мне и недоставало.

Куда подевалась Май?

— У меня нет мелочи, — обратился он к официанту, подойдя к стойке, — но мне необходимо позвонить.

Тот подвинул телефон.

— Прошу вас.

Предчувствуя беду, Джед набрал номер дома Элизы Блэкберн.

— Если хочешь, поставь кассету, — предложила Абигейл Рид взволнованной девочке, сидевшей рядом. Они уже промчались по улицам Салема и теперь неслись по живописным окрестностям Марблхеда. — Через несколько минут будем на месте.

Май забилась в уголок между спинкой сиденья и дверью.

— Хорошо.

— Ты все еще думаешь о том человеке, угадала?

Нехотя кивнув, Май решила не говорить, что еще ее беспокоит поведение тети. Поездка вместе с ней в Марблхед перестала казаться хорошей идеей после того, как француз пытался остановить машину Абигейл Рид. Почему он кричал, чтобы она выпрыгнула из машины? Почему он выглядел таким испуганным?

— Вы знаете, кто он?

— Не имею понятия, Май. Я не хочу, чтобы ты беспокоилась по пустякам… Хотя… Думаю, что это тот человек, который убил твою мать. А доказательств у нас нет. Они остались в Сайгоне, ныне Хо-Ши-Мине. Мы еще поговорим на эту тему с твоим отцом, когда он приедет в Марблхед, ладно.

Май зажмурилась, стараясь сдержать слезы. Ей хотелось поговорить с папой прямо сейчас. Она не доверяла Абигейл Рид. Неудивительно, что папа не захотел взять ее с собой в Бостон! Его тетя такая противная!

— Успокойся, — сказала Абигейл. — Все будет отлично.

Если машина притормозит, решила Май, она выскочит из кабины и побежит в полицию, чтобы ей помогли отыскать папу.

Однако Абигейл Рид и не думала тормозить.

Жан-Поль выжал из видавшего виды грузовичка Ребекки почти семьдесят. Пока они ехали, Жерар успел поправить некоторые ошибочные заключения своей пассажирки насчет событий, разыгравшихся в последние тридцать лет. Но в целом картина злодеяний Абигейл — и его собственных — была нарисована Ребеккой верно.

— Итак, в 1959 году, — сказала она, — вы и Абигейл состояли в любовной связи. После целого ряда краж драгоценностей она обвинила в них вас, хотя вы не имели к ним никакого отношения. Почему вы не постояли за себя?

Он печально улыбнулся.

— Все свидетельствовало против меня. Абигейл подбросила в мой дом один из своих браслетов и заявила, что это я его украл. Кому бы поверили, как по-твоему, Ребекка? Автогонщику или бостонской аристократке?

— Но что заставило ее красть драгоценности у богатых друзей и знакомых? — поморщилась Ребекка. — Это кажется мне притянутым за уши.

— Она предупредила меня о готовившемся аресте и дала денег, чтобы я уехал из страны. Она боялась, что наша связь станет достоянием гласности.

— Она догадалась, что вам известно об ее преступлениях?

— Нет, этого она не знает до сих пор. — Жан-Поль сжимал баранку и вспоминал, как прошлой ночью она пыталась убедить его, что Котом был Томас Блэкберн. Умный ход, ничего не скажешь: заманить их обоих в уединенный дом Вайтейкеров в Марблхед-Нек. Он добавил: — Она уверена, что это ее тайна.

— И из-за этого потянулось все остальное?

— Из-за этого. А еще из-за моей жадности и нежелания оставить в покое прошлое.

— Вы хотите получить Камни Юпитера.

— Да.

Ребекка отвернулась и выглянула в открытое окно.

— Они у меня.

Жан-Поль чуть не задохнулся от неожиданности.

— Что ты имеешь в виду?

И Ребекка рассказала ему. О том, что нашли они с Там в детстве в комнате Абигейл на Ривьере. О новорожденной Май, вопившей в военном вертолете. О том, что держала их у себя четырнадцать лет в уверенности, что Там собиралась контрабандно ввезти их в Штаты. О вьетнамце, убившем ее из-за этих камней.

Когда она закончила, Жан-Поль потрясенно молчал.

Ребекка посмотрела на него.

— А вы всегда думали, что Камни Юпитера у Абигейл, верно?

Он кивнул, и медленная, тупая, мучительная боль сожаления пронизала его.

— А в ту ночь в Сайгоне… Вы не знали, что камни у Там?

— Нет, — прошептал он. Было почти невозможно разобрать слова. — Должно быть, она обо всем догадалась и стала угрожать Абигейл… — Он замолчал. В горле у него клокотали слезы. — Господи, не надо было мне ничего затевать…

— Вы никого не убили, — сказала Ребекка. — Вы рисковали жизнью, чтобы спасти Там. И вы спасли меня, Май и Джеда. Ведь вы стреляли в Джеда, чтобы тот вьетнамец его не убил?

— Да…

Там, подумал он, прекрасная, упрямая, решительная Там. Все эти годы драгоценные корунды были у нее. Волшебные сапфиры и рубин императрицы Елизаветы. Представляла ли она себе их ценность? Имея Камни Юпитера, она могла бы купить себе новую жизнь в любой стране. Нет, только не Там, спохватился Жан-Поль. В двадцать два года ей нужна была любовь, счастье, жизнь с Квентином. Поэтому она использовала драгоценности как средство добиться желаемого, как доказательство того, что Абигейл — преступница, убийца, погрязшая во лжи женщина.

Жан-Поль будто слышал голос Там: помогите мне, мадам Рид, а я. верну вам Камни Юпитера. Дайте мне Квентина. Дайте жить.

Теперь ему все стало ясно.

Ах, мама, опять я тебя подвел.

Из раздумий его вывела Ребекка. Она спросила:

— А что с вами было после той ночи?

Он объяснил, что Абигейл Рид проникла в Сайгон, чтобы не дать Там и ее ребенку выехать из страны. Поскольку Южный Вьетнам доживал последние дни, у нее не осталось в Сайгоне надежных людей. Но в любом случае Абигейл не могла доверить такое щекотливое дело посторонним. Жан-Поль не догадывался, что она в городе, пока не напал на след наемного убийцы. Понимая, что уже слишком поздно, он пошел за вьетнамцем, но не успел: Там была убита. Жан-Поль сказал наемнику, что его тоже послала Абигейл.

Потом Жан-Поль стал искать ее.

— Я не знал, где она скрывается, — проговорил Жан-Поль каким-то чужим голосом. — Это ставило ее в выгодное положение.

Она выстрелила ему в лицо и бросила умирать в темном переулке.

Жан-Поль очнулся уже в коммунистическом Сайгоне. Лицо было изуродовано. Он трудно, медленно выздоравливал, скрываясь от новых властей. Через полтора года ему удалось с небольшой группой беженцев покинуть Сайгон на утлом суденышке. То было рискованное, изнурительное предприятие, к которому его не подготовили даже годы, проведенные в лагере для военнопленных.

Потом судьба забросила его в Гонолулу, где вновь начались физические испытания: недоедание, обезвоживание организма, инфекции. Несколько месяцев он провел буквально на улице с одной задачей: выжить. Куда ему было до Абигейл Рид. Он видел ее фотографии в журналах, читал о ней в «Уолл-стрит джорнел». Она была недосягаема.

Но ты выжил, твердил он себе. Будь доволен и этим.

И только когда на глаза ему попался «Успех», он узнал, что Ребекка, Джед Слоан и Май все-таки выбрались из Сайгона.

Как глупо, самонадеянно, смешно с его стороны было надеяться, что на сей раз он сумеет заставить Абигейл вернуть ему Камни Юпитера. Он думал, что выведет ее на чистую воду и с Божьей помощью заставит ее отвечать за совершенные преступления по справедливости.

Но у Абигейл, оказывается, давным-давно не было Камней Юпитера.

— Не надо было мне выезжать из Гонолулу, — сказал он Ребекке Блэкберн.

Она улыбнулась ему, проявив трагическое непонимание:

— Скажите-ка, какое запоздалое раскаяние!

Ребекка тоже боролась со своими мрачными мыслями. Она любила Джеда. Так ей, по крайней мере, всегда казалось. После того, как в 1975 году они расстались, у нее были мужчины, и они немало значили для нее, но ни один не вызывал в ней такого волнения и огня, как Джед Слоан. И она помнила об этом, хоть и внушала себе, что ненавидит его за то, что он с ней сделал.

И теперь она вовсе не была уверена в том, что им удастся выйти из этих перипетий первозданно-чистыми. Не дай Бог, что-нибудь произойдет с Май. Джед может потерять дочь, а невольной виновницей этого окажется Ребекка с ее необдуманными поступками.

«Если бы знать заранее, что правильно, а что — нет, — часто говорил Томас Блэкберн, — то не пришлось бы делать трудный выбор».

Выбором Томаса в 1963 году стало молчание. Жан-Поль в 1975 году не колеблясь решил поставить под удар свою жизнь, чтобы не умножился счет жертв Абигейл Рид. Выбор Джеда состоял в том, чтобы признать Май своей дочерью и одному воспитывать ее.

Трудные решения, подумала Ребекка. И, может быть, не всегда верные, но принимались они словно между молотом и наковальней. И всякий выбор, каждое решение имело свое продолжение, ветвилось, точно дерево.

Понимала ли это Абигейл Рид? Однажды она уже пыталась убить Май. Собственную внучку!

— Мы выручим Май, — сказал Жан-Поль, будто прочитав мысли Ребекки. — Абигейл знает, что ехать в Марблхед у меня нет никакой охоты. Она использует Май как приманку.

— Как вы думаете, чего она добивается?

— Она хочет объявить твоего деда виновником злодеяний последних тридцати лет, — спокойно ответил Жерар. — Она решила убить и его, и меня.

— Но это безумие!

Жан-Поль остановил на Ребекке мягкий, внимательный взгляд.

— Подумай, Ребекка, так ли это?

Глава 36

Дом Вайтейкеров в Марблхед-Нек остался таким, каким его запомнил Томас во время первого визита сюда вместе с Эмилией, незадолго до начала второй мировой войны, перед опустошительным тропическим циклоном, обрушившимся на восточное побережье в 1938 году. Депрессия еще не ослабила мертвой хватки, но у Вайтейкеров в тот солнечный день за тщательно отобранными гостями, которых было не менее ста, ухаживали лакеи, разносившие яства на серебряных блюдах. Эмилию подташнивало на первых порах беременности, поэтому она ела очень мало, а больше наслаждалась дыханием моря и светской беседой. Джон Вайтейкер был неисправимым хвастуном, но его жена Сара представляла собой тип женщины кроткой, воспитанной и немного отмеченной налетом снобизма. Она взяла Эмилию под свое крыло, объясняя, каким образом надо выживать в Бостоне, где к власти пришли, вытеснив аристократов, какие-то ирландцы вроде Джона Фитцджеральда и Майкла Керли. Бедная Сара не могла предположить, что лет через двадцать сейчас еще не родившийся сын Эмилии женится на ирландке с Юга.

Спотыкаясь и поскальзываясь на крупных камнях, дрожа на пронизывающем ветре с моря, Томас как наяву видел Абигейл, которая карабкалась к нему, держа в руках водоросли и моллюски. Щеки у нее разрумянились, а глаза победно сияли.

«Посмотри, дядя Томас, посмотри! Как ты думаешь, я найду русалку?»

«Ищи, — отвечал он, — как знать, может, и найдешь».

«Пойду покажу папе».

Вскоре Томас увидел, как Джон Вайтейкер сердито подошел к кромке скалы и швырнул сокровища маленькой Абигейл как можно дальше в море, а Сара взяла ее, всхлипывающую, за руку и повела в дом, чтобы вымыть ее и переодеть в чистое платье. По пути она объяснила, что русалок не бывает.

С той поры минуло более полувека, но Томасу помнилось это яснее, чем то, что случилось в прошлом году.

Нгуен Ким, который шел за Томасом по скалам, приказал ему остановиться. Томас был рад подчиниться. Где-то он вычитал, что ноги с годами подводят в первую очередь. Это прогулка по крутой тропинке вниз, к морю, как нельзя лучше подтверждала такую теорию.

Они вышли на относительно ровное место, покрытое валунами, которые со всех сторон были облеплены острыми ракушками. Между валунами после отлива остались лужицы. Из дома это место увидеть было нельзя. Прилив накатывал высокими, пенными бурунами, поскольку собиралась буря. Томас, казалось, уже чувствовал брызги, попадавшие на лицо. Интересно, подумал он, Абигейл замышляет свои планы в соответствии с погодой, или близящийся шторм — это еще одно счастливое, но случайное совпадение?

Он обернулся. Ким указал на один из валунов.

— Садись, — сказал он.

— Ракушки острые, — возразил Томас.

Ким ухмыльнулся:

— Нормально.

Вьетнамец, телохранитель Абигейл, встретил Томаса на лужайке перед особняком и без лишних слов продемонстрировал пистолет, заткнутый за поясной ремень. Он повел Томаса вниз по скалам.

Томас надеялся, что ублюдок споткнется и случайным выстрелом ему оторвет яйца.

Томас все-таки сел. Ракушки впились в задницу, но это было ничего. Во всяком случае, предпочтительней пули в затылок, которой, впрочем, тоже долго ждать не придется.

— Я так понимаю, что Абигейл не желает марать гостиную моей кровью, — прокомментировал ситуацию Томас.

Ничего не ответив, Ким разматывал длинную веревку, которую он извлек из кармана.

Томас стиснул челюсти, чтобы зубы не стучали один о другой, но все напрасно: холод пронизывал до костей.

— Зачем веревка? Абигейл боится, что я вернусь в ее дом привидением?

— Руки, — скомандовал Ким.

— Ты деловой парень, да?

— Руки.

Томас со вздохом покорно скрестил руки за спиной, и Ким немедленно обмотал веревкой его запястья. То же движение он повторил и с лодыжками. Узлы были такие крепкие, что и без того слабая циркуляция крови в конечностях Томаса прекратилась совсем. Он всегда боялся ампутации, а сейчас пожалел, что раньше ему не отрезали руки-ноги. В данной ситуации это оказалось бы большим преимуществом.

— Ты всегда был мерзавцем, каких мало, — мягко проговорил Томас.

Ким метнул на него быстрый, недобрый взгляд.

— Я был таким, чтобы выжить.

— Позвольте спросить, — сказал Томас, не дрогнув под взглядом вьетнамца, — так ли уж важно, выживет ли такая скотина, как ты?

— Готовься к смерти, старик.

Томас с отвращением посмотрел на Кима.

— Я должен был умереть еще двадцать шесть лет тому назад, не так ли?

Ким молча затянул последние узлы и встал во весь рост.

— Нгуен Ким, — повторил Томас, словно до сих пор сомневался, тот ли это вьетнамец. — Ты ведь был другом Куанг Тая?

— Я был знаком с ним.

— А ты знаешь, что подписал ему смертный приговор, когда по приказу Абигейл связался с партизанами Вьет-Конга? — Томас не сводил глаз с Нгуен Кима. — Ведь это ты сделал. Тай доверял тебе. Он сообщил тебе о моем маршруте, а ты, храбрец, рассказал все партизанам.

Ким оставался бесстрастным.

— Я делал свое дело.

— Из-за таких, как ты, твоя родина лишилась надежд на будущее.

— У моей родины никогда не было надежд на будущее, — парировал Ким.

— Нет, — насмешливо проговорил Томас, — надежда была.

— На живот.

Томас с пренебрежительной улыбкой попытался слезть с валуна, но Киму показалось, что он делает это недостаточно быстро. Тогда он схватил старика и швырнул на большой плоский камень. Томас больно ударился щекой об острые ракушки.

— Ты утонешь, старик, — прошептал Ким, обдав ухо Томаса жарким дыханием.

Похрустывая по россыпи мелких камней и моллюсков, вьетнамец пошел прочь, оставив Томаса связанным у самой кромки воды. Томасу ничего нельзя было поделать, кроме как вслушиваться в грозный рокот наступающего прилива.

Разговор с Софи Менчини подтвердил худшие опасения Джеда. Софи побывала на Маунт-Вернон, но не заметила там никаких признаков Абигейл, Ребекки, Май, Томаса и Жана-Поля Жерара.

— Я в тревоге, Джед, — сказала Софи.

— И я.

— Давид поместил камни на хранение в сейф, но мне уже надоели эти игры. Я иду в полицию.

Джед согласился.

— Я подъеду к тебе при первой же возможности.

Через стеклянные двери отеля он увидел, что из белого «порше» выходит Квентин Рид, покровительственно улыбаясь служителю, спешившему ему навстречу.

Джед ринулся к выходу. Швейцар собрался было открыть перед ним дверь, но Джед отшвырнул его и толкнул дверь плечом. Он затылком почувствовал, с каким подозрением смотрит на него охрана. Плевать. Джед вырос перед Квентином, когда тот протягивал служителю ключи от машины, схватил его за грудки и приложил к капоту.

— Где моя дочь?

Квентин в страхе скорчился.

— Джед, Боже мой, что с тобой?

— Отвечай, черт возьми!

— Она с мамой. Мама сказала, что звонил Томас Блэкберн и что ты, он и мама собираетесь встретиться в Марблхеде.

Джед остолбенел:

— Май поехала с Абигейл?

Служитель с ключами угодливо спросил:

— Мистер Рид, позвать охрану?

— Нет, все в порядке, — выдавил Квентин. Джед ослабил тиски. — Что стряслось, Джед? Я видел Май. Она прекрасно себя чувствует, только немного устала, вот и все. Она убежала из дома?

Джед не слушал болтовню Квентина.

— Когда они уехали?

— Полчаса назад, где-то так, Джед. Не волнуйся, мама не такое уж чудовище. Я знаю: она когда-то наговорила о Май всяких обидных вещей, но теперь они, кажется, поладили… — Квентин с трудом проглотил слюну. Лицо у него побелело, как мел. — Разве Томас не позвал тебя в Марблхед? Ты ничего об этом не знаешь?

— Нет.

— Но… Джед, он ничего не сделает с мамой и Май? Я знаю, он уже старик, однако… Раньше мне никогда не приходило в голову…

Джед побежал к машине Ребекки, но вдруг остановился и обернулся к Квентину, по-прежнему стоявшему у своего «порше».

— Ответь мне, Квентин: Там в 1975 году просила тебя помощи в выезде из Вьетнама?

— О чем ты? Нет, я не общался с ней после того, как мы расстались. Я знаю, что поступил как подлец, и я не виню ни ее, ни тебя… Все так глупо получилось… Я правда ее любил, ты знаешь.

Джеду показалось, что земля уходит у него из-под ног. Там не обращалась за помощью к Квентину, она держала связь с Абигейл!

Он смотрел на кузена остановившимся взглядом.

— Тогда ты ничего не знаешь.

— Что?

Май — твоя дочь.

— Поехали, — сказал Джед, распахнув дверь «понтиака». — Поговорим по дороге.

Глава 37

Абигейл радовалась, какой хороший план она придумала. Она шла с Май по скалистому берегу невдалеке от дома в Марблхед-Нек.

Было бы нелегко во всем обвинить Жана-Поля Жерара. Он и без того много страдал. Ему пришлось тайно покинуть родину, он провел пять томительных лет в лагере для военнопленных, получил пулю в лицо. Теперь он больной человек, но в нем осталось что-то привлекательное, не то что в этом надменном Томасе Блэкберне.

А если уж говорить о страданиях, разве Томас по-настоящему страдал? Нет! Да, он потерял своего малодушного сына, но тот все равно рано или поздно сдох бы в Индокитае. После этого его сноха забрала с собой выводок детей и отправилась в болотистую Флориду, ну и что? Разве Томасу приходилось когда-нибудь стоять перед трудным выбором, спасая членов своей семьи, как она спасала Квентина?

Нет, Томас Блэкберн не вызывал у нее никакого сочувствия.

Если он, Жерар и Май умрут, то Абигейл легко заметет следы. Ей поверят. Люди нередко плохо к ней относились, потому что она сильная, но на сей раз ей непременно поверят, поскольку не будет ни бродяги-француза, упорно противостоявшего ей, ни костлявого Томаса, который знает всю подноготную ее жизни, ни четырнадцатилетней узкоглазой девчонки, которая тем не менее похожа на Квентина.

Случившуюся трагедию она объяснит очень просто.

В 1959 году Томас Блэкберн, отчаянное нуждавшийся в деньгах для своего нового делового предприятия, похищал драгоценности у богатых дам на Ривьере, с которыми его знакомила юная Абигейл Рид. Знакомила, или просто упоминала о них в разговоре. Когда его почти поймали за руку, он взвалил вину на известного автогонщика Жана-Поля Жерара.

В 1963 году Томас отправил на верную смерть четверых мужчин, из которых лишь Жерару чудом удалось уцелеть, но при этом он попал в лагерь для военнопленных. Жан-Поль приезжал во Францию, чтобы осуществить месть и завладеть уникально ценными Камнями Юпитера, которые Томас украл у баронессы Гизелы Мажлат. Раньше камни принадлежали императрице Австрии Елизавете. Однако Томас передал Камни Юпитера Абигейл. Не исключено, что таким образом он хотел оплатить ей за оказанные услуги, ведь она наводила Томаса на его состоятельные жертвы. Сама она ценности коллекции не представляла, просто считала камни безделушкой. Ей никогда не приходило в голову, что это — Камни Юпитера, напротив, имея к Томасу Блэкберну все меньше доверия, она сочла их сентиментальным сувениром.

Так или иначе, Томас считал, что ему нечего больше опасаться молодого француза, которому он разрушил жизнь.

В 1975 году его подстерегал удар. Дочь его старого друга Куанг Тая обратилась к нему с крайне неприятным ультиматумом. Она нашла Камни Юпитера в личных вещах Абигейл еще в 1959 году, когда была маленькой девочкой. Потом, с годами, она узнала их истинную ценность и догадалась, что Котом был Томас Блэкберн. И еще она поняла, что он виновен в смерти ее отца. Теперь она хотела использовать свои знания для того, чтобы получить желаемое: выезд в Соединенные Штаты. Если бы Томас отказал ей в помощи, она выдала бы его. Там безрассудно решила, что сумеет добиться успеха, и, кроме того, внушила себе, будто Квентин Рид проявляет к ней интерес.

Ответом Томаса на ультиматум Там стали события, разыгравшиеся в предрассветный час 29 апреля 1975 года.

Спустя четырнадцать лет Жан-Поль Жерар еще раз попытался заполучить Камни Юпитера, но на сей раз Томас отослал его к Абигейл. И без того отталкивающий тип, француз точил зуб на Абигейл с 1974 года, после неудачной попытки обвинить Квентина в контрабанде наркотиков. Поэтому он стал ее преследовать.

По соображениям, никому доподлинно не известным, поскольку главные действующие лица уже мертвы, Томас Блэкберн заманил Жана-Поля Жерара и Абигейл Рид в Марблхед, сочинив для каждого свой предлог. Абигейл поехала туда, чтобы забрать дочку племянника. Она думала, что это будет мирная встреча.

Как жестоко она ошибалась.

Абигейл понимала, что не осуществленный план должен включать в себя объяснение последних печальных событий. Ее сценарий был прост до предела: Томас убивает Жана-Поля, но, будучи человеком преклонных годов, поскальзывается и срывается с море. Май тоже утонула. Томас обманным путем забирает девочку у Абигейл и ведет ее на скалистый берег, где и связывает ее, чтобы заманить к себе подозрительного Жана-Поля, поспешившего на помощь Май.

— Неплохой план, — повторила Абигейл. А если Ребекка или Джед Слоан поставят ее слова под сомнение, то она потребует доказательств. А у них не может быть никаких доказательств: Томас, Жан-Поль и Май уже будут мертвы.

Разумеется, если она от них избавится, то при необходимости усовершенствует свою версию.

Нечего и говорить, что она старалась защитить жизнь своей внучатой племянницы.

Девочка между тем выбилась из сил.

— Тетя Абигейл, — сказала она, задыхаясь, — дождь такой холодный. Может быть, мы пойдем домой?

— Нет-нет, осталось совсем немного. Вон за той скалой. Поверь мне, Май, нет ничего великолепнее Атлантического океана во время шторма.

— А это не опасно?

— Нет конечно.

Жан-Поль, где же ты, черт подери?

Абигейл заметила на скале Кима. Он стоял почти у самой воды. Абигейл помахала рукой. Ким поднял руку в ответ, и Абигейл поняла, что с Томасом Блэкберном он разделался.

Наконец-то.

Май его не заметила. Абигейл предложила ей дойти еще до одного скопления валунов, но девочка, было видно, уже теряла терпение. Она не могла взять в толк, к чему эта долгая прогулка под проливным дождем.

— Ох, взгляните, какие волны! — Май обернулась к Абигейл, но та поняла, что говорит она это только из вежливости. Девочка добавила: — Просто невероятные!

Они забрались на большой камень. Абигейл обломала при этом все ногти. Наверху, на ровной площадке, по ее предположениям должен был лежать Томас Блэкберн.

Так и оказалось. Он лежал без движения, на животе, крепко связанный. Его пальцы отвратительно побелели от холода и отсутствия кровообращения. Сначала Абигейл подумала даже, что он мертв, и у нее вырвался рыдающий звук. Самочувствие было хуже некуда. Но Томас шевельнулся, приподнял голову и посмотрел на нее. Лицо у Томаса было все в ссадинах и кровоточило от острых ракушек. Надвигался прилив. С каждой мощной волной вода подступала все ближе и ближе. Холодная, чистая морская вода уже начала подбираться к Томасу. Если его не смоет волной, то через полчаса он умрет от переохлаждения.

Май, увидев его кровоточащее, осунувшееся лицо, закричала.

— Все в порядке, — сказала Абигейл. На душе у нее было несказанно тоскливо. Что за конец, подумала она… Но в этом нет ее вины. Если бы ее оставили в покое, она никому не причинила бы вреда.

Ким легко спрыгнул со скалы, приземлившись между ней и Май. Он что-то сказал девочке по-вьетнамски, но та смотрела на него в немом ужасе.

— Она не понимает по-вьетнамски, — сказала Абигейл. — Не тяни, Ким. Сделай с ней то же, что и с Томом.

Надо придумать какое-то объяснение, почему у них связаны руки и ноги, подумала Абигейл. Даже если Киму удастся снять веревки, останутся странгуляционные борозды.

При приближении Кима Май от страха широко открыла глаза и метнулась назад, подальше от кромки воды.

— Май, — крикнул Томас, — беги!

Девочка замешкалась, но даже если бы она понеслась стрелой, ничего не изменилось бы: у Кима были необыкновенно быстрые ноги. Он схватил Май, она брыкалась и визжала, звала на помощь отца.

Абигейл не могла этого вынести.

Томас с усилием повернул к ней лицо и проговорил:

— Ты всегда поручала грязную работу другим. Ну что ж, смотри и радуйся.

— Я не обязана оправдывать перед тобой свои поступки.

— Знай, тебе не удастся выйти сухой из воды.

Она презрительно хмыкнула и засмеялась:

— Я уже почти вышла. Ты всегда гордился тем, что защищаешь честь семьи. Позволь же и мне испытать подобную гордость.

— Это не гордость, Абигейл. Это отчаяние.

Май кричала в железных объятиях Кима, но для него она была что гуттаперчевая игрушка. Он залепил ей звучную пощечину и велел замолчать.

Абигейл отвернулась.

— Не думал, что бывают женщины, способные убить собственную внучку, — тихо промолвил Томас.

— Я защищаю сына…

— Нет, ты защищаешь себя. Ты считаешь, что Квентин слабак, но это не так. Слабая ты, Абигейл. Слабая, беззащитная и напуганная. Мне надо было понять это еще тридцать лет назад, но я жалел бедную девочку, которой выпало несчастливое детство. Мне казалось, что тебе недоставало понимания со стороны близких, а ты между тем становилась злобной и эгоистичной. Господи, Абигейл, подумай, что ты делаешь! И все потому, что не хочешь признаться, что все от скуки — от ничегонеделания ты воровала драгоценности у своих друзей.

Абигейл передернулась. Значит, он догадался. Холодный ветер с дождем будто проникал сквозь кожу, но она не обращала внимания. В ушах стоял крик Май, перед глазами — праведный взгляд Томаса.

— Ты была тем самым вором по прозвищу Кот, — продолжал он, — и Ребекка это знает. Уверен, что она рассказала Джеду, Квентину, заявила в полицию. Абигейл, не усугубляй уже содеянного новыми убийствами. Не бери еще один грех на душу.

— Не тебе меня судить. Да, я совершала ошибки…

Несмотря на страшные мучения, взгляд Томаса оставался ясным и бескомпромиссным. Пристальный блэкберновский взгляд, который будет преследовать Абигейл до самой смерти.

— Ошибки, говоришь? Бенджамин, Стивен, Тай, Там — это ошибки? Это убийства, обыкновенные убийства.

На берег выплеснулась огромная волна, разбившись на мириады пенных брызг. Урча, вода отступала, находя путь в расщелинах между валунами. Томаса едва не снесло. Он лежал в воде уже дюйма на четыре и от холода трясся всем телом.

Ким связал Май и бросил ее на колючие ракушки рядом с Томасом.

Абигейл подошла к рыдающей девочке, наклонилась и погладила ей волосы.

— Мне жаль, что так вышло, Май. Я хочу, чтобы ты знала: у меня не было выбора.

— Не верь ей, девочка, — прохрипел Томас. — Она могла выбрать правду.

Май увернулась от руки Абигейл, назвала ее поганой сучарой и, дернувшись всем телом, словно тюлень, сбила ее с ног. Абигейл покачнулась и приложилась задом к острым ракушкам, прекрасно почувствовав их даже через штаны. Ким моментально подбежал к ней и помог подняться. Он предложил застрелить Май и Томаса, чтобы не тянуть волынку.

— Все в порядке, — сказала Абигейл, отряхиваясь. Ей хотелось показать, что все ей нипочем. — Я ненавижу кровь. Пусть прилив сделает свое дело. Скоро появится Жан-Поль. Отнесись к нему со всей серьезностью, слышишь, Ким?

— Не волнуйтесь, госпожа, — ответил Ким.

Абигейл обратила на него потухший взгляд.

— Не смей говорить со мной покровительственным тоном! Если ты недооценишь Жана-Поля, нам конец. Помни, что ты должен сделать, Ким. Тебе за это хорошо платят. А теперь прошу меня извинить, мне пора.

И она повернулась и зашагала прочь, ни разу не оглянувшись на девочку и старика с крепко связанными руками и ногами, которым не оставалось ничего, кроме как дожидаться прилива.

— Пригнись!

Жан-Поль не рассчитывал, что Ребекка ему подчинится, поэтому он силой придавил ее чуть не к самому полу, когда их грузовичок остановился рядом с «мерседесом» Абигейл. Дождь шел стеной, а у машины Ребекки как назло не работали дворники. Жан-Поль заглушил мотор: он тихо заурчал и замолк. Ребекка выругалась, но Жерар предупредил, чтобы она не поднимала головы.

— Я не хочу, чтобы из-за нас жизнь Май оказалась под угрозой, — сказал он. — Абигейл отправила своего телохранителя на скалы. Надо выяснить, что она задумала. Оставайся в машине, пока я не вернусь, поняла?

— Жан-Поль… — Ребекка замолчала и взяла его за руку. Ее большие глаза сверкали в приглушенном свете ненастного дня и казались огромнее, чем обычно. — Берегите себя.

— Постараюсь, ma petite[24]. — Он бережно сжал ей руку. — И если смогу, присмотрю за твоим дедушкой. Я плохо относился к нему все эти годы, но теперь это неважно. Теперь я вижу, что ошибался. Я-то думал, что он все обо мне знает.

— То, что не вы были Котом?

— Да, — сказал Жан-Поль. — И то, что я его сын.

Ребекка лишилась дара речи.

Жан-Поль улыбнулся.

— Теперь понимаешь, почему я о тебе забочусь? Стивен Блэкберн был моим братом.

Абигейл наслаждалась, ощущая под ногами мягкую траву лужайки после опасного подъема по крутой тропке под пронизывающим дождем. Она вошла в дом через боковую дверь, взяла полотенце в ванной, примыкавшей к кухне, и поднялась наверх, чтобы поскорей переодеться, не то еще схватишь воспаление легких.

Ты справилась со своей задачей. Только перестань думать о Томасе и Май. Ты сделала то, что должна была сделать. Крепись!

Обмотав полотенце вокруг головы, она стояла совершенно голая перед окном в спальне и увидела рядом со своим «мерседесом» какой-то побитый желтый пикап. Машина Ребекки, догадалась она и вновь испытала страх. Конечно, это ее машина, на Бикон-Хилл часто судачили, почему она при своем богатстве ездит на такой рухляди. Даже если у нее сентиментальное пристрастие к старым вещам — поставила бы его в гараж, а на улице парковала куда более приличный «понтиак». Пикап что бельмо на глазу, но сплетники с Бикон-Хилл сходились на том, что «форд-фалькон» с отвалившейся крышкой бардачка, принадлежащий студентке-медичке из Греции, гораздо хуже.

Абигейл не успела как следует переволноваться от того, что придется в отлаженную схему включить еще и Ребекку Блэкберн, как увидела на лужайке перед домом Жана-Поля Жерара.

Прекрасно…

Она выдвинула ящик кленового комода, принадлежавшего еще ее матери, и достала слаксы, блузку, теплые носки и чистое нижнее белье, сняла с головы полотенце, пожалев, что нет времени высушить волосы феном. После прогулки по скалам так славно было бы погреться! Много-много лет назад — еще до того, как появиться в обличии Кота — она научилась действовать по трезвому расчету. А это значило, что на случай всякой непредвиденности надо иметь запасной вариант.

Запасным вариантом для нее была Франция. Личный самолет через час будет готов к вылету.

Ею овладела спокойная уверенность. Она даже мурлыкала, надевая чистую одежду.

Вода уже не отступала, а холод проник в каждую клеточку старого тела Томаса. Ему стало трудно придать своим мыслям связный ход. Это агония, подумал он. Еще хуже было то, что рядом лежала Май Слоан. Она сквозь рыдания звала отца.

— Май, — сказал Томас из последних сил, — послушай, нам надо проявить изобретательность.

Она затравленно посмотрела на него. Страх в ее черных глазах разрывал ему сердце.

— Прилив наступает. Мы утонем.

— Знаешь, как на флоте тренируют непотопляемых? Их еще называют тюленями.

Слезы катились по ее лицу, но она, кажется, заинтересовалась.

— А вот как, — продолжал Томас, — берут молодых мужчин, и женщин тоже, насколько мне известно, связывают им руки и ноги и бросают в воду.

— И они выплывают?

— Да, выплывают. Как ты думаешь, сумеешь закатиться на меня? Так ты будешь дальше от воды.

— А вы…

— Обо мне, пожалуйста, не беспокойся. Ты меньше и моложе. Ну так сумеешь, Май? Будет больно. Ракушки очень острые, но ты потерпи. Может, укроешься от прилива, пока не подоспеет помощь.

— Папа?

— Он придет, Май. Обязательно придет.

Еще одна волна перемахнула через камни и чуть не затопила их. Томас окоченел от холода. Он видел, как маленькое тело Май приподняло водой и ударило о валун. Еще немного, и ее разобьет о камни или снесет в океан.

— Май…

Боль подстегнула ее. Она подкатилась к Томасу, морщась и постанывая, поскольку ракушки изрезали ее ладони и запястья. Дождь молотил по лицу. Все-таки Май удалось забраться на спину Томаса.

Он почувствовал тепло ее тела.

— Оставайся в таком положении и старайся, чтобы тебя не снесло, — хрипло сказал он. — Набери побольше воздуху.

Накатила высокая волна, полностью накрывшая Томаса, но Май только немного задело снизу. Ракушки, казалось, вгрызались в самое нутро. Он понял, что его оставляют силы. Старое тело больше не выдерживало.

— Я попытаюсь сесть, — сказала Май. — А потом попробую доползти до тех скал.

Ах, подумал Томас, мне бы ее четырнадцать лет. Ее воля к жизни воодушевила его.

— Конечно, попробуй.

— А если Абигейл…

— Сейчас мы должны думать только об одной опасности.

— Почему она с нами так поступила?

— Потому что много лет назад совершила ошибку, но не хотела признать содеянного. Поэтому продолжала совершать ошибку за ошибкой, и теперь у нее не осталось выбора.

— Я ненавижу ее.

— Да, но она не всегда была такой, Май. Она чувствует себя незащищенной и напуганной, и потому ведет себя эгоистично и преступно. Я не оправдываю ее. У каждого свой страх. Но то, как мы поступаем, ощущая страх, многое говорит о нас. Ты понимаешь, что я имею в виду, Май?

— Сейчас я попробую сесть, ладно?

Он улыбнулся, хотя слышал, что идет еще одна большая волна.

— Ладно.

«Стивен Блэкберн был моим братом».

Или Жан-Поль сошел с ума, подумала Ребекка, или в этой истории еще очень много тайн. Правда, в данный момент это не самое важное. Пригибаясь, она забралась на сиденье и осторожно осмотрелась поверх приборной доски автомобиля.

Ничего, кроме ветра, дождя, серого неба и серого моря. Ни одной души вокруг. Жерар уже скрылся за скалами.

Куда он направился?

Ребекка, не приподнимаясь, приотворила дверцу и выскользнула из кабины, оставив дверцу открытой, хотя при такой погоде никто не услышал бы, даже если она захлопнула бы ее. И кому слышать? Место пустынное. Мертвое место. Она передернулась от такого эпитета. Дед, Май, — они должны быть где-то поблизости. Учитывая то, что сообщил ей Жан-Поль, она не сомневалась, что Томас отправился в Марблхед.

Абигейл Рид намеревается сделать из него козла отпущения. В который раз.

Использовав «мерседес» в качестве прикрытия, Ребекка выбежала на дорожку. Плитки от дождя были очень скользкие. Ребекка бежала быстро, покусывая нижнюю губу, но никто за ней не гнался, не стрелял. Могу ли я доверять Жерару? А вдруг, он… А я развесила уши?

Она прогнала прочь сомнения и перешла на быстрый шаг. Дорожка разветвлялась: к главному входу в дом и за угол, к боковому крыльцу. Ребекка выбрала второе направление. По пути она привела себя в порядок. Если кто-нибудь встретится ей, так тому и быть. От нее требуется немного: не бояться и не подавать виду, что она все знает. Хотя и то, и другое очень непросто.

Надо позвонить в полицию, а потом пойти к морю, вслед за Жераром.

Ребекка вошла в дом через боковую дверь. Было не заперто. В доме было тихо, тепло и так же красиво, как давным-давно, когда Ребекка бывала здесь в детстве. Тут ее всегда одергивали. Абигейл поправляла ее опять и опять, но Ребекка упорно стояла на своем. «Это неприлично», — говорила Абигейл Рид. А Ребекка думала: а лгать разве прилично?

В кухне на полу были мокрые следы. Страх комком застрял в горле у Ребекки, когда она шла по следам в гостиную и далее к главному входу. Ребра, зашибленные Жаном-Полем, болели нестерпимо.

По лестнице спускалась Абигейл Рид. На ходу она застегивала рукава рубашки.

— А, Ребекка, привет. — Она говорила бодро и весело, даже улыбалась. — Что ты здесь делаешь?

— Где Май?

— На берегу с твоим дедом. Я как раз собралась за ними. Погода испортилась. Это просто безумие — гулять с ребенком на таком дожде. Он хотел показать ей, какое великолепное зрелище — прилив во время шторма. — Абигейл спустилась и наконец-то застегнула манжеты. — Надеюсь, с ними ничего не случилось.

Ребекке с трудом удалось сдержаться.

— Да, для вас было бы лучше, чтобы с ними ничего не случилось.

— Я не понимаю, что за тон, Ребекка?

— Другого вы не заслужили.

Абигейл приняла оскорбленный вид, но Ребекка, не обращая на нее внимания, вернулась в кухню.

— Куда ты? — крикнула Абигейл, отправившись следом.

— Звонить в полицию.

— Зачем? Ребекка, ты чем-то расстроена. Скажи, чем? Что, черт побери, стряслось?

Ребекка с трудом избежала искушения развернуться и влепить ей пощечину. Еще не время терять контроль над собой. Она искала взглядом телефон.

С улицы донесся выстрел.

Абигейл вздрогнула. Краска отлила у нее от лица.

— Господи…

— Будет вам, — сказала Ребекка и выбежала из дома.

Глава 38

Первая пуля попала Жану-Полю в больную ногу. Она не угодила куда-нибудь выше только потому, что он успел метнуться за скалу. Неудачное падение в большую лужу, что образовалась за скалой, повредило ему едва ли не сильней, чем ранение в бедро. Дело даже не в боли, в первый момент он не почувствовал ее, — главное, что он не мог двигаться. Он лежал в ледяной воде, видя, как наступает прилив.

— На этот раз я победил, — сказал Нгуен Ким.

Это было правдой.

Жан-Поль попробовал приподняться над водой, уцепившись за что-нибудь, но порезал руку о ракушки и набрал полную пригоршню улиток и противных на ощупь морских водорослей.

Его захлестнула волна. Холодная вода попала в нос и рот, увлекла за собой и протянула по камням. Он не сопротивлялся. Когда волна откатилась, он остался лежать в глубокой луже. Еще немного, и Жан-Поль захлебнулся бы и утонул, но Нгуену Киму это показалось недостаточным.

Он стоял на скале в шести футах над Жераром.

Он ждал. Раньше Жану-Полю не составило бы труда одолеть Кима, но не теперь, когда тело и душа обессилели. Он надеялся, что с его смертью Абигейл хотя бы оставит в покое остальных.

Но она зашла слишком далеко. Отступать было поздно. Жан-Поль увидел двух прижавшихся друг к другу человек, которых трепал прилив. Томас и Май…

Вьетнамец приготовился ко второму выстрелу, чтобы убить Жана-Поля, как выброшенного на берег дельфина. У француза пылала нога. Все остальное онемело.

Вдруг — без видимой причины — Кима швырнуло вверх. Он завопил и задрыгал ногами, пистолет отлетел в сторону. Прокатившись по скале, он соскользнул и упал на каменистый уступ в нескольких метрах от Жерара, а затем по инерции съехал в воду, волна подхватила его и ударила о валуны.

Превозмогая боль в боку, Ребекка слезла с большого камня и подошла к луже, где лежал Жан-Поль и готовился принять новый натиск стихии. Казалось, он мертв. Но вот он слабо улыбнулся Ребекке, и та вскричала от радости. Она подхватила его под мышки и, когда подоспела волна, воспользовалась попутным движением воды и вытащила Жерара из лужи. Затем она потащила его, хоть это было невероятно тяжело. Ребра пронзала острая боль, но надо было торопиться, чтобы новая волна не застала их в затопленной низине. Ребекка обладала достаточной силой, а тело француза было высохшим и легким, но ведь его необходимо затащить на камень, где они оказались бы вне досягаемости прилива.

Ребекка заметила кровавую рану на бедре и поняла, почему Жан-Поль не помогал ей в ее усилиях.

Дождь застилал глаза. Вот-вот должна появиться Абигейл. Тогда она точно их прикончит.

В последнем отчаянном рывке Ребекка подняла Жерара на плоский уступ, куда сначала упал Нгуен Ким. Затащить его выше она не могла. Ей было трудно дышать — от плотного дождя, зашибленных ребер, перенапряжения. Она стояла на четвереньках и ловила ртом воздух, гоня прочь нестерпимую боль.

— Дедушка, Май, — сказала она, — где они?

Жан-Поль попытался приподняться на руках.

— Вон на тех скалах, — показал он, морщась от боли. — Их сносит прилив.

— А вьетнамец…

— Он убийца. Его спасай в последнюю очередь.

— А как же вы?

— Ступай!

Ей не надо было повторять. Она слезла с камня. Жан-Поль ненавидел себя за то, что он не способен помочь ей. Придется валяться здесь бесполезным окровавленным мешком.

Он грязно выругался по-французски.

Затем, на руках и одном колене, он медленно пополз туда, где лежали связанные старик и девочка… К своему отцу, спаси и сохрани его Господь.

Волны становились все выше и мощнее. Май боялась, что одна из них обрушится страшным ударом на Томаса и на нее. Хотя она так и не знала, кто этот пожилой человек. Он поминутно терял сознание и почти не мог говорить. Им обоим удалось сесть. Они даже умудрились отодвинуться в более защищенное место у скользкого, черного камня. На нем не было острых ракушек, но вода сюда все равно подступала.

Май надоело бороться с волнами. И хотя старик пытался защитить ее своим телом, их натиску было невозможно сопротивляться. Май даже не замечала боли от порезов и ушибов, не чувствовала холода.

Папа… Папа, где ты?

Еще одна волна с ревом и кипением приближалась к ним, но Май даже не приготовилась встретить ее. Она решила принять неизбежное.

Побледневший Квентин Рид последние пять минут молча и отупело смотрел в окно автомобиля. Джед не пытался его разговорить. Поглощенный тревогой, он не озаботился подсластить пилюлю. Он рассказал, что Абигейл — мать Квентина, прости ее, Господи, — оболгала Там, организовала ее убийство, а теперь замыслила уничтожить внучку.

— Она тебя обманывала и использовала, — безжалостно сказал Джед, — самым отвратительным образом.

— Но зачем?

— Чтобы спасти собственную шкуру.

Что мог, он объяснил, но не был уверен, что Квентин сумеет переварить что-нибудь, кроме того факта, что его мать умело воспользовалась дурацкой историей с наркотиками, что Там никогда не спала с его кузеном и что Май — это его дочь.

Его дочь, подумал Джед, не моя.

Проблема на будущее.

В Марблхеде он повернул к усадьбе Вайтейкеров слишком резко и выехал на идеально ухоженный газон, но быстро выправил машину и помчался к дому.

Навстречу ехал «мерседес» Абигейл.

Она свернула вбок, на траву, чтобы избежать лобового столкновения с «понтиаком». Джед надавил на тормоз и выскочил из машины. Он даже не оглянулся посмотреть, что делает Квентин. Сейчас это неважно.

Абигейл уже опустила стекло.

— Джед, как хорошо, что ты здесь. Я не знаю, что происходит. С моря были слышны выстрелы. Там, внизу на скалах, Томас и Май. И француз здесь… У него страшный вид. Не знаю, но предполагаю, что он не поделил что-то с моим телохранителем Кимом. Я еду в полицию. Хотела позвонить, но связи нет. Должно быть, кто-то перерезал линию.

— Довольно, — холодно сказал Джед. — Я знаю обо всем, что вы сделали. Выхода у вас нет. Если что-нибудь случится с Май, то попомните мои слова: от меня вы нигде не скроетесь. Поняла, тетя? Нигде.

— Ты трагически заблуждаешься.

Сзади возник Квентин. Он сказал:

— Нет, мама, думаю, что он прав.

— Квентин… — Абигейл звучно проглотила слюну и заплакала. — Квентин, не позволяй ему так говорить обо мне. Я твоя мать. Как ты мог поверить, что я способна на такое?

— Пойду искать Май, — сказал Джед и скрылся за пеленой дождя.

Квентин поспешил за ним.

— Тебе пригодится моя помощь, я знаю здесь каждый камень.

Джед хлопнул его по плечу.

— Пошли.

Сзади заурчал двигатель «мерседеса». Джед оглянулся и увидел, что мощная машина Абигейл задела за крыло «понтиака» и уехала. Джед не представлял, куда может направиться Абигейл, но это было неважно. Он ее отыщет.

— Дедушка… Май!

Ребекка переборола страх и осторожно спускалась с черного камня в ледяную, доходившую выше коленей, воду. Встречный поток едва не сбил ее с ног. Чтобы сохранить равновесие, ей пришлось замереть, прижавшись к скале. Одной рукой она обхватила Май. Девочка была без сознания, и волны жестоко трепали ее. Когда вода откатывалась, требовалось немало сил, чтобы противостоять увлекающей в море пенной стихии.

Дедушку мотало из стороны в сторону неподалеку. Его безжизненное тело билось о скалы. Ребекка видела, как из воды время от времени показывалось его бледное лицо. Она кричала ему, но он не отвечал ни словом, ни жестом.

Ребекка дрожала в леденящем прибое. Она понимала, что поднять Май на верх черного камня она не сможет. Надо было двигаться вправо, где в двадцати футах отсюда виднелся невысокий уступ, который мог дать пусть и ненадежное, но убежище. Вода там была не так глубока. Ребекка решила оставить Май на этом уступе, гладком, отшлифованном морем, и вернуться за дедом.

Ты должна это сделать. Держись, не отступай.

Вдруг она почувствовала, как что-то тянет Май назад. Сначала Ребекка подумала, что это течение, но потом услышала за спиной голос Жана-Поля:

— Я донесу ее.

Ребекка оглянулась и увидела, что за Жераром стоит Джед. Он взял дочь из рук Жана-Поля. Тут же был и Квентин. Он смело вошел в бурлящую воду. Вдвоем с Ребеккой они стали пробираться к беспомощно болтавшемуся из стороны в сторону Томасу. Когда Квентин обхватил туловище старика, стена серой воды накрыла их с головой. Ребекка не доставала до дна, ее тянуло в открытое море.

Оставив Май с Жаном-Полем, Джед поспешил к ним на помощь. Он прежде всего вытащил в безопасное место Томаса Блэкберна, затем помог выйти на берег Квентину и Ребекке.

Оказалось, что Квентин сильно ударился головой о камень, но держался он молодцом.

Состояние Томаса и Май было гораздо хуже.

— Джед… — сказала Ребекка, покусывая губы. Она боялась спросить прямо.

Джед понял без слов.

— Он жив.

— Мы должны скорее отогреть их, — сказала Ребекка.

Джед угрюмо кивнул. Достав из кармана складной нож, он перерезал веревки и посмотрел на Квентина.

— Боюсь, он нам не помощник. Ты сможешь донести Май?

Ребекка была бы рада, но она знала, что силы ее исчерпаны. С ребрами было что-то ужасное. Она думала не о себе, а о том, что по дороге может уронить девочку.

Не сказав ни слова, Квентин взял у Джеда нож и полез на камень, где был Жан-Поль и Май. Джед взвалил Томаса на плечи и, прежде чем двинуться с места, проверил, насколько устойчиво он держится на ногах.

— Ребби, я скоро вернусь за тобой.

Она усмехнулась и с выражением муки на лице медленно поднялась и сказала:

— Покуда я еще умею ходить, никому не позволю нести меня, даже тебе, Джед Слоан! — Со слабой улыбкой она добавила: — Прошу, иди, не жди меня.

Квентин позвонил в полицию и вызвал скорую помощь. Он же нашел одеяла, пока Джед и Ребекка снимали с Май и с Томаса изодранную, набрякшую одежду. Первым делом их укутали в одеяла, оставив порезы и синяки на потом. Джед держал на руках находившуюся без сознания Май и старался отогреть ее теплом своего дыхания.

— Ничего не должно измениться, Джед, — сказал Квентин. — Ей не надо знать, кто ее настоящий отец.

— Нет, я не могу скрывать правду. Только сначала надо вернуть ее к жизни. Теперь… Теперь нет причин хранить тайну.

— Я не буду пытаться забрать ее у тебя.

— Вот и хорошо, поскольку я все равно не позволил бы тебе сделать это.

— Но… Но я хотел бы иногда видеться с ней, Джед. Больше ничего. Ведь она — дочь моего кузена, верно? — Квентин посмотрел на Май. — Она поправится, вот увидишь.

Прежде чем идти в дом, Ребекка задержалась и подошла к Жану-Полю Жерару, но тот прогнал ее.

— Со мной все в порядке. Позаботься о Томасе.

Однако она не могла сделать для деда больше, чем уже сделали Квентин и Джед. Поэтому она взяла одеяло и аптечку и вновь пошла на берег. Чтобы снять боль в ребрах, она приняла аспирин. На первое время достаточно.

Дождь перестал, и прилив уже начал отступать. Ребекка подошла к черному камню, где остался Жан-Поль.

Его там не было.

Ребекка огляделась по сторонам, осмотрела ближайшие валуны, но нигде не было никаких признаков присутствия француза. Мог ли он уйти далеко в его состоянии? Расстроившись, она возвратилась в дом; о том, что Жан-Поль утонул, не хотелось думать. Не таков он, чтобы так просто сдаваться: вся его жизнь прошла в вечной борьбе со смертью;

У особняка стояли машины полиции и скорой помощи. Ребекка возмутилась, когда Джед попросил медиков заняться ею, но те не приняли никаких возражений, положили ее на носилки и погрузили в машину, и только тогда Ребекка заметила отсутствие пикапа на том месте, где Жан-Поль припарковал его.

Она улыбнулась. Отчаянный француз украл у нее грузовичок.

Глава 39

Небо восхищало бесподобной средиземноморской синевой, сад, окружавший каменный сельский дом, был в полном цвету и являл собой буйство розового, желтого и красного. Абигейл, выйдя на террасу, наслаждалась ароматом. Она будет скучать по этому дивному старому дому, но иногда приходится приносить жертвы, тем более что в конце концов все, может быть, и образуется. Абигейл уже телеграфировала Квентину, что она отбыла во Францию в состоянии глубочайшего потрясения, будучи не в силах постигнуть все предъявленные ей обвинения. Она обещала бороться за свое доброе имя. В том, что на Ривьеру она вылетела немного раньше обычного, никто не должен усмотреть ничего подозрительного. Томас Блэкберн и Май Слоан находились в критическом состоянии после переохлаждения и сильных ушибов. Они пока не могли дать свою версию случившегося в окрестностях ее дома на взморье в Марблхеде. Жан-Поль Жерар бесследно исчез. Полагали, что он утонул. Тело Кима выбросило на берег.

Джед Слоан и Ребекка Блэкберн выпутались из этой истории невредимыми. Они всегда выйдут сухими из воды.

У Абигейл брезжил план, согласно которому она могла бы во всем обвинить своего покойного телохранителя-вьетнамца, даже свой приказ связать Май и Томаса. Я должна была так поступить, иначе он убил бы меня!

Да уж, подумала она, легенда нуждается в доработке, но некоторые перспективы имеются.

Тем временем она всерьез рассматривала то, что заготовила на крайний случай. Тридцать лет назад — когда она распрощалась с маской Кота — Абигейл открыла для себя счет в швейцарском банке и приобрела шале в Альпах, причем на вымышленное имя. Удалившись туда, она забудет обо всем: о Бостоне, компании «Вайтейкер и Рид», о Квентине. В свои шестьдесят она начнет совершенно новую жизнь. Это будет непросто. И Томас Блэкберн наконец-то признает, что и ей приходилось страдать. Впрочем, у него не будет возможности высказать ей это.

Абигейл планировала отбыть в Швейцарию во второй половине дня.

Но прежде надо кое-что сделать в саду.

Розовые шипы кололись даже сквозь рукава и перчатки. Но вот Абигейл нащупала края высокого терракотового горшка. Он был очень тяжел. Ей даже пришлось катить его до террасы по земле.

В нем кремированные останки моих дорогих любимцев: собак и кошек, что когда-то жили в этом доме, объясняла она работавшим у нее садовникам. Пусть урна стоит на своем месте. Садовники почтительно исполняли указание. Их забавляли чудачества хозяйки.

Пластиковая крышка была плотно закрыта, даже не растрескалась. Она сняла ее, брезгливо поморщилась, поскольку пришлось смахнуть слой мертвых насекомых и всякой прели. Верхняя половина горшка была набита винными пробками. Абигейл начала нетерпеливо извлекать их. Нет, жизнь ее определенно не скучна!

Наконец пальцы коснулись знакомой мягкости кожаных сумочек и футляра, завернутых в полиэтиленовый мешок. Она положила их в урну в 1959 году и с тех пор до них не дотрагивалась.

Она извлекла их один за другим: сокровища, похищенные Котом. Бриллианты, жемчуг, изумруды, золото, серебро высшей пробы — ювелирные украшения уникальной ценности. Здесь было даже изделие Арт Деко, интереснейший браслет-змейка, очень ей полюбившийся еще во время учебы в колледже Радклифф. Он принадлежал подруге Абигейл из Сент-Луиса, которая до сих пор безутешна из-за потери.

Но ничего из этих драгоценностей даже не приближалось к несравненным Камням Юпитера.

Если бы Абигейл знала, что Там свистнула их столько лет назад, то она не стала бы ждать до 1975 года, чтобы разделаться с маленькой поганкой.

Но не только материальная ценность похищенного заставляла сердце Абигейл радостно биться, когда она вспоминала о захватывающе-увлекательных денечках. Она стала Котом не ради выгоды, а ради удовольствия. Ей хотелось испытать риск, превзойти дозволенное. Если бы можно было вернуть назад 1959 год, она ничего не стала бы переигрывать. Вот разве только застрелила бы Жана-Поля при их прощальной встрече под оливой.

— Неужели из-за этого стоило терять себя? — раздался женский голос.

Абигейл вскочила, оторвавшись от приятных воспоминаний.

Перед ней стояла Ребекка Блэкберн в ослепительном платье цвета морской волны и туфлях на плоской подошве. Волосы были откинуты назад. По Ребекке было не похоже, что ее дед находится между жизнью и смертью. Она выдержала взгляд Абигейл с поистине блэкберновским высокомерием, которое так часто порицала.

— Вон из моего дома, — сказала Абигейл, — не то позову полицию.

— Не утруждайте себя, — съязвила Ребекка. — Полиция будет здесь с минуты на минуту.

Абигейл взвизгнула:

— Я требую покинуть мой дом!

Ребекка не двинулась с места.

— Можете беситься, сколько влезет. Я не уйду. В Штатах подписан ордер на ваш арест. Французской полиции известно, что вы здесь. Они собираются допросить вас. Я пришла сюда, чтобы помешать вам улизнуть. Ведь вы уже собрали чемодан, не так ли?

— Убирайся к черту.

— Дед пошел на поправку. Май вновь весела, как прежде. Полагаю, у вас другая информация, так знайте, каково на самом деле.

Проклиная себя за то, что непредусмотрительно оставила пистолет в доме, Абигейл наклонилась и сгребла упаковки с похищенными драгоценностями. Волосы упали ей на лицо, по спине бежал пот, под мышками тоже было мокро. Господи, как она ненавидит запах пота! Как отвратительно чувствовать, что приперта к стене. И как посмела Ребекка смотреть на нее с такой презрительностью!

— Не пытайтесь сбежать, — сказала Ребекка.

Абигейл глянула на нее и прижала к груди свои сокровища.

— Я поступлю так, как сочту нужным!

— Я пришла сюда не одна.

— Ах, наверное, ты прихватила Жана-Поля под подолом! Он не сдох? Убирайся с дороги, Ребекка. Хоть мне и шестьдесят, но я расправлюсь с тобой, как с бобиком.

Вдруг она услышала, как скрипнула дверь, и все в ней перевернулось, когда в сад вышел ее красавец-сын.

— Квентин?

— Здравствуй, мама, — сказал он.

Абигейл облизала запекшиеся губы и почувствовала, как все внутри у нее чернеет, — такой был у сына взгляд. Он знает, поняла она. Боже милостивый, он все знает.

Ребекка спокойно заметила:

— А, как бы вы думали, я догадалась, где вы скрываетесь?

— Я все делала ради тебя, — сказала Абигейл хриплым голосом. Ей не хватало дыхания. — Квентин… не смотри на меня так! Пожалуйста! Это все для тебя. Каково тебе было бы сознавать, что твоя мать-воровка? Если бы я не сдала им Жана-Поля, полиция вышла бы на мой след. Подумай о том, что было бы тогда с тобой!

— Если бы ты думала обо мне, то никогда не встала бы на путь преступления. И я предпочел бы… — Он замолчал. Говорил он сдержанно, но внутренне боролся с волнением. Сжав кулаки, он продолжал: — И я предпочел бы иметь мать, которая отвечает за свои поступки. Лучше, прости Господи, иметь мать-воровку, чем предательницу и убийцу.

— Квентин, как ты смеешь так говорить со мной? Я все объясню.

— Ничего ты не можешь объяснить!

Абигейл заткнулась. Она поняла, что лгать бессмысленно.

Квентин уже попал под влияние Джеда и Ребекки. А те ей никогда не простят и не поймут ее.

Больше она не могла выдержать взгляд сына — взгляд, который не позволяла себе даже это соплячка Ребекка.

— Да, я не могу объяснить, — пробормотала Абигейл и, не выпуская охапку драгоценностей, пустилась бежать.

Она не останавливалась и бежала без оглядки, пока не достигла утеса, откуда открывался прекрасный вид на Средиземное море и где она часто бывала с маленьким Квентином, который любил наблюдать за рыбацкими шлюпками.

Соленый морской воздух причудливо смешивался с пряным запахом лимонных деревьев. Что ей оставалось делать? Куда бежать? Страшно даже представить общение с французской полицией. Требовать адвоката, все отрицать, придумывать новые объяснения тому, что случилось за последние тридцать лет.

— Вот и все, — раздался голос за ее спиной. Ей показалось, что это голос совести. — На сей раз тебе не удалось победить, ma belle.

Абигейл обернулась и увидела, как к ней прихрамывающей походкой спешит Жан-Поль Жерар. Он опирался на палку. Было заметно, что под брюками на его бедре повязка.

— Пойдем, — сказал он. — Я провожу тебя домой.

— Ты знаешь, что я убила Гизелу, — сказала она. Ее волосы развевал теплый бриз.

— Да.

— Она призналась мне, что с самого начала догадалась о том, что Котом была я. Она нарочно подстроила наше знакомство, чтобы ты забрал у меня Камни Юпитера. — Абигейл щурилась на ярком солнце, вспоминая, как на этом самом месте они когда-то занимались любовью. У нее даже обгорел зад. — Это правда?

— Отчасти. Сам не ожидая, я влюбился в тебя.

— Ты был любовником Гизелы?

Жан-Поль печально нагнул голову и подвинулся ближе.

— Нет, Абигейл. — Его мягкий взгляд встретился со взглядом Абигейл. — Гизела — моя мать.

Абигейл упала на спину и захохотала.

— Конечно! — Она начала противно хихикать. — Венгерская баронесса, как же! Не более, чем французская шлюха с ублюдком-сыном. Подумать только, а я-то как жалела ее все эти годы. Было бы о ком!

— Она пыталась помочь тебе.

— Чушь. Она пыталась меня шантажировать. Предлагала «сделку» — чтобы я вернула Камни Юпитера, оставила тебя в покое и перестала воровать. А за это она не сообщила бы обо мне в полицию. Гизела «Мажлат» старалась наставить меня на путь истинный.

Жан-Поль покраснел, и это выдало, как сильно его задели слова Абигейл.

— Она хотела получить лишь то, что принадлежало ей по праву.

— А у какого растяпы она их стибрила? — Абигейл села на траву, чувствуя себя удивительно раскованно. Она смотрела на море и выбирала из волос травинки. — Можешь вообразить, в какое бешенство я пришла, когда она попыталась вмешаться в мою жизнь, когда стала мне угрожать. Я ей хорошенько вмазала. Она соскользнула с обрыва, ухватилась за край, но не попросила меня о помощи, гордячка. А я и правда думала помочь ей, да уж больно не хотелось самой скатываться в пропасть. Ведь дома меня ждал маленький сын. — Абигейл провела ладонью по щекочущим верхушкам травинок. — Наконец, ее оставили силы.

Жан-Поль молча закрыл глаза. Ах, мама, я должен был оказаться в эту минуту рядом с тобой.

Абигейл устало поднялась на ноги.

— Знаешь, я всегда думала, что если припрут обстоятельства, я смогу сделать то же самое — камнем в море.

Жан-Поль моментально отреагировал и протянул руку, чтобы остановить ее.

Но она уже приняла решение, а он с больной ногой не мог передвигаться быстро. Он отбросил палку и рванулся за ней, но она, смеясь бежала к обрыву.

И исчезла, не закричав.

Глава 40

Май предстояло вскоре выписаться из Массачусетской больницы. Она сидела на кровати и выглядела вполне веселой и бодрой, несмотря на наложенные швы. Джед принес ей плейер и последние записи ее любимой группы, а также кое-что из туалетных принадлежностей по ее требованию, поскольку ей не хотелось быть похожей, как она довольно неудачно выразилась, на беженку. Из Новой Шотландии приехала мать Джеда. Она предлагала Джеду сменить его, но в первые дни он не хотел покидать Май ни на минуту. Теперь, когда прошло уже десять дней, врачи сказали, что швы скоро снимут и Джед сможет забрать девочку домой.

Домой… Считает ли она Сан-Франциско по-прежнему домом?

— Скажи деду, чтобы он прекратил, — сказала Май. — Он присылает мне цветы, подарки всякие, звуковые письма, а недавно я узнала, что он и сестер задабривает, чтобы они лучше ко мне относились. Мне неудобно.

— А он сказал тебе, что ты можешь не возвращать позаимствованные двести долларов?

— Нет.

— Ну тогда бы я на твоем месте не жаловался.

Май решила сменить неприятную тему.

— Что-нибудь слышно от Ребекки Блэкберн?

Джед покачал головой. Он давно привык к положению отца-одиночки и понимал, что нельзя уехать, оставив Май в больнице, но ему хотелось отправиться с Квентином и Ребеккой во Францию. Ребби… Он думал о ней постоянно. После самоубийства Абигейл она не вернулась в Бостон. Сломленный событиями последних дней, Квентин привез тело матери на родину и скромно похоронил в фамильном склепе. Он помирился с Джейн. «Абигейл не воротишь, — сказала она ему, — а ты теперь должен быть самим собой». Джед оказал кузену всяческую моральную поддержку. Только Май он ни за что бы не уступил, но Джейн уверила его, что об этом даже речь не идет.

С помощью детского психолога Джед рассказал Май, как только девочка пошла на поправку, всю правду. Она восприняла его слова на удивление спокойно. Психолог объяснил, что Май всерьез интересовалась событиями вьетнамской войны и, в частности, падением Сайгона, поэтому знает об этом куда больше своих сверстников. «Она давно заподозрила, что имя отца в документах значит не много, — сказал врач. — Ведь вы отказывались говорить с ней об ее матери и о том, что на самом деле произошло во Вьетнаме. Джед, она знает, что многие выехали из Сайгона по подложным документам. Она знает, как невыносима была жизнь для молодых вьетнамских женщин, таких, как Там. Она уже не ребенок, которого надо от всего оберегать. Доверьтесь ей».

Джед попытался.

Май нашла в коробке с шоколадными конфетами самую большую и отправила в рот.

— Ты все еще любишь Ребекку, правда?

Джед отнял у нее коробку, в которой, разумеется, осталось совсем немного конфет.

— Не лезь в мою личную жизнь, девочка.

— Почему? Ты же вмешиваешься в мою.

— Тебе четырнадцать, а мне скоро сорок стукнет.

Жуя, она сказала:

— Вот-вот. Самое время жениться, папа.

Впервые она назвала его папой после того, как он рассказал ей про Квентина и Там.

Май заметила его взгляд. Шоколадная слюна вылезла из уголка рта. Девочка испуганно спросила:

— Ведь ты мой папа, несмотря ни на что?

Он крепко прижал ее к своей груди.

Впервые за двадцать шесть лет, прошедших после гибели мужа, Дженни О'Кифи-Блэкберн приехала в Бостон. Первым делом она пошла на могилу Стивена, что на кладбище «Маунт-Оберн». Затем, одевшись очень просто, по-будничному, она нанесла визит свекру, находившемуся в той же больнице, где лежала Май. Голова Томаса была перевязана, цвет лица отвратительный, но сестры сказали Дженни, что самочувствие его быстро улучшается. Одну медсестру он вконец измучил, каждый день требуя почитать «что-нибудь достойное», причем то, что она предлагала, к «достойному», очевидно, не относилось. Увидев Томаса, Дженни вспомнила, что ему теперь семьдесят девять, что он уже не тот пятидесятитрехлетний мужчина, бостонский дом которого она когда-то покинула.

— Удивительно, как тебе с твоим характером столько лет удавалось избегать подобного, — с улыбкой сказала она, войдя в палату и поставив на тумбочку горшок с геранью. — Помню, что ты отрицательно относился к срезанным цветам. А эти можешь посадить потом на своем дворе и посмотреть, что из этого выйдет. Томас… — Она расплакалась, хоть обещала себе, что не будет. — Господи, прости меня, если сумеешь.

Он протестующе замахал костлявой рукой.

— Было бы чего.

— Я искала, кого бы обвинить во всем…

— Не надо ничего говорить, Дженни. Не было дня, когда бы я не пожалел о том, что не оказался тогда на месте Стивена.

— Знаю, — она придвинула стул и села рядом. — Это было так давно, Томас. Все это время я по-своему скучала по тебе.

Он сжал ей руку.

— Как дети?

— Прекрасно. Я привезла фотографии. Отец шлет тебе наилучшие пожелания. Он велел передать, что ты приглашен посидеть с ним на крылечке за чашкой охлажденного чаю в любое время, когда пожелаешь.

— У вас сейчас тепло?

— Вполне.

— Славно. Позови-ка сестру. Пусть снимет эти проклятые бинты. Мы едем сегодня же.

Дженни засмеялась.

— Ты, как всегда, невозможен. Мы с папой задумали собрать всю семью на День Поминовения[25]. С невестками и внуками соберется целая бригада.

— Помнится, и в 1961 вас была целая бригада.

— Теперь ты меня этим не заденешь. Много воды утекло, я стала совсем другой. Сама воспитала шестерых детей, хозяйничаю на лучших во Флориде цитрусовых плантациях, двадцать шесть лет живу бок о бок с отцом. Я ожесточилась.

— Ты так и не вышла замуж, — заметил Томас.

Дженни без сожаления или грусти пожала плечами и улыбнулась.

— Мне всего пятьдесят четыре. Кто знает, может, еще и выйду. — Не сводя с Томаса ласкового взгляда выцветших синих глаз, она спросила: — Так как насчет Для Поминовения? Упрашивать я не собираюсь, но у тебя уже есть правнуки, которых ты никогда не видел, да и внуки нуждаются в тебе.

Глаза его увлажнились.

— Дженни…

— Если ты беспокоишься о дороговизне проезда, то не стоит волноваться.

Томас вскипел:

— Я не собираюсь принимать ничьей благотворительности.

— А свою долю в «Заумнике»?

Томас приподнялся на кровати и смерил сноху недоуменным взглядом.

— Продолжай.

— Когда Софи и Ребекка пустились в свое предприятие, они просили всех и каждого вложить деньги в этот безумный проект. Я дала немного, дети — и ты.

— Я не вложил в эту игру ни цента.

Дженни откашлялась.

— М-м… Помнишь ту китайскую фарфоровую вазу?

— Которую доставили на одном из кораблей Элизы в 1797 году?

— Да, такую уродливую, с разъяренными орлами.

— Орлы были чрезвычайно популярным мотивом в молодой республике.

— Томас, ваза была безобразная.

Его острый взгляд сосредоточился на Дженни.

— Была, говоришь?

— Уверена, что она есть, но уже не у меня. Ведь ты подарил мне ее тогда. Может быть, потому что я считала ее уродливой. Как бы то ни было, я продала ее одной состоятельной даме из Палм-Бич, а вырученные деньги вложила в «Заумника» от твоего имени. Знаю, что ты предпочел бы получить вазу обратно. Если хочешь, я дам тебе адрес той женщины. Может, уломаешь ее. У тебя теперь достаточно денег, чтобы купить десяток таких ваз.

— Нет, мне не нужен десяток. Мне дорога та.

— Так благодари Бога, что не придется сильно тратиться.

— Сколько мне набежало?

Дженни улыбнулась.

— Если ты говоришь о своей доле, лучше спроси об этом Софи.

— Почему не Ребекку?

— Это дело я устроила с Софи. Ребекка с ее блэкберновской правдивостью сообщила бы тебе обо всем, а я этого не хотела. Мне хотелось помочь девочкам, а извлекать выгоду для себя, продавая дорогие тебе вещи, — нет, это не для меня.

Томас улыбнулся, привстал и поцеловал ее в щеку.

— Не знаю, кому звонить в первую очередь: Софи или агенту по доставке билетов.

— Значит, приедешь?

— Полагаю, если не помру в ближайшие две-три недели.

— Дети будут в восторге. Ах, Томас… — Голос ее дрогнул, она поняла, что вот-вот опять расплачется. — Не уверена, что приедет Ребекка, но на нее ты уже вдоволь насмотрелся. Если у нее есть голова на плечах, то она должна поехать в Сан-Франциско. Завтра Джед увезет Май домой. А я положила на него глаз как на будущего зятя еще тридцать лет назад.

— Где сейчас Ребекка?

— Во Франции, — вздохнула Дженни.

К отвращению пуристов[26], что сидели за соседним столиком в кафе-шантане, Ребекка потягивала из высокого стакана охлажденный кофе с молоком и пыталась расшифровать статью в утреннем выпуске «Монд». Наконец она протянула газету сидевшему напротив Жану-Полю Жерару.

— Мой французский меня подвел. Правильно ли я ухватила основное?

Жан-Поль мельком взглянул на заголовок и улыбнулся:

— Вероятно.

За последние десять дней он сильно переменился. Он все-таки лег в больницу, где из его ноги извлекли пулю, но вопреки советам докторов выписался, как только покинул операционную. Весна в Париже всегда похожа на сказку. Опираясь на палку, он водил Ребекку из одного уголка родного города в другой. Она как-то прожила в Париже полгода, но по-настоящему так и не видела его красот.

Он рассказал Ребекке о Гизеле, о том, что он был ее «капризом», ее желанным ребенком. Но Гизела не хотела, чтобы отцом стал кто-нибудь из ее любовников. Она мечтала о честном, умном, добром мужчине… о друге. В конце 1934 года Гизела отправилась поразвлечься в колониальный Сайгон и там узнала, что Эмилия Блэкберн скончалась в прошлом году. Томас был безутешен. Гизела хорошо знала Эмилию и ее супруга. Она раскрыла объятия Томасу. И решила: он. Он будет отцом ее ребенка!

Так и случилось.

Честная, открытая женщина, она обо всем рассказала сыну, но добавила, что Томас даже не догадывается, что она забеременела от него. И взяла с Жана-Поля обещание сохранить тайну.

— Он так и не узнал? — спросила Ребекка.

— Нет, и я обиделся на него за это. Мне казалось, что он должен был увидеть во мне себя. Но, дав обещание Гизеле, что я мог сделать? Я так ничего и не сказал.

Сложив газету, он сделал несколько глотков горячего черного кофе.

— Сдается мне, — сказал он, взглянув на Ребекку из-за чашки, — что Лувр получил анонимный дар. Камни Юпитера императрицы Елизаветы.

— Я так и думала.

— Дар поступил с машинописной сопроводительной бумагой, в которой говорилось, что императрица — эксцентричная особа — любила прогуливаться среди коттеджей на Ривьере. Это было в начале девяностых годов прошлого века. И вот как-то вечером она повстречала маленькую девочку, не испугавшуюся этой странной, богатой и могущественной женщины. Они проболтали до рассвета, и за это императрица подарила девочке «красивые цветные камушки» в футляре, в знак благодарности за минуты дружбы и покоя.

— Это была мать Гизелы?

— Да.

Ребекка допила свой кофе с молоком и вытряхнула в рот две оставшиеся на дне льдинки.

— Вы получили камни у Давида Рабина?

Жан-Поль улыбнулся.

— Ты любезно включила меня в список доверенных лиц.

— И нелегально провезли их во Францию?

— Это было наиболее легким делом.

— Вы же знали, что я отдала бы камни вам. Вы могли бы продать их и получить баснословные деньги.

Он печально покачал головой. Взгляд его был направлен куда-то далеко-далеко.

— Не для этого я их так долго добивался. Они принадлежали Гизеле. Это было ее единственное достояние. Не просто достояние, а дар. Ее мать даже не думала продавать их. И Гизела не продала.

— И вы. В Лувре все, вероятно, стоят на ушах. Пытаются докопаться, от кого столь ценный дар. Что ж, они могут узнать захватывающую историю.

— Не спорю, — довольно проговорил Жан-Поль.

— Знаете, — задумчиво произнесла Ребекка, отвалившись на спинку стула, — вы могли бы оказать мне любезность.

— Все, что угодно.

Она засмеялась.

— Ловлю вас на слове, но лучше сперва выслушайте меня. Дед грозится завещать мне дом Элизы Блэкберн. Мне только этого не хватало. У меня достаточно ветхих построек. Нужно будет поправить забор, заменить трубы, арматуру, все побелить, покрасить… Вы могли бы избавить меня от всего этого.

— Ты не собираешься оставаться в Бостоне?

— Нет. Я не плачу за комнату уже два месяца. Дед, вероятно, вычеркнул меня из списка постояльцев. Я отпугиваю от него жильцов.

— Ребекка…

— Не говорите нет. Подумайте.

— Ты не понимаешь. У меня никогда не было отца. И я обещал Гизеле…

— Есть кое-кто, о ком вы забываете. Это Томас Блэкберн. Подумайте о нем, Жан-Поль. Может быть, и перемените свое решение. — Она вдруг весело улыбнулась, вскочила со стула и обняла Жерара, наплевав на странную картинку, какую они представляли: хорошо одетая молодая женщина с каштановыми волосами и потрепанный жизнью белоголовый мужчина, который выглядел лет на тридцать старше ее. — Я рада, что вы мой дядя.

Джед выключил компьютер. Работа почему-то не ладилась. Он не мог сосредоточиться. Уже два дня прошло, как они вернулись из Бостона, а он только и успел, что набрать новых заказов. Зато Май быстро нагнала одноклассников. Она начала подрабатывать курьером и мыть окна, чтобы вернуть долг деду. Ребекка прислала им карточку с видом Эйфелевой башни. На обороте была нацарапана какая-то чепуха о том, что перекати-поле должны наконец остановить свой бег. Джед не видел связи между Парижем и перекати-полем.

Он знал одно: что безумно по ней скучает.

Не находя себе места, он прошелся по крохотному дворику, затем начал возиться с геранями в горшках, что стояли на широких перилах террасы. В садоводстве он был под стать Томасу Блэкберну. Джед оторвал несколько пожелтевших листков, подошел к тому краю террасы, откуда открывался вид на город. Сан-Франциско, конечно, не Бостон, но он стал частью его жизни. Как увезешь Май от друзей? Здесь у нее все. Если Джед и решится на это, то не сейчас. Даже если это означает навсегда потерять Ребекку.

Он не мог больше думать об этом.

Послышался скрип калитки, хотя Май никогда не возвращалась из школы так рано.

— Ты не боишься землетрясений? — спросила Ребекка с ходу, поднявшись на террасу. — Я в Сан-Франциско всего два часа, но все время жду, что почва вот-вот уйдет у меня из-под ног. Конечно, у всех свои причуды. Дедушка говорит, что он не мог бы жить во Флориде из-за ядовитых змей и аллигаторов, а «папа» О'Кифи ненавидит Бостон за снегопады. Думаю, это зависит от того, как посмотреть на вещи.

— Ребби…

Она без остановки продолжала:

— Просто надо решить для себя, с чем ты можешь жить, а с чем — нет. Я привыкла к змеям, аллигаторам и снегопадам. Думаю, смогу привыкнуть и к землетрясениям.

Ребекка выдавала грандиозную домашнюю заготовку. Джед знал ее с детства и потому понимал, что она очень волнуется. От этого Ребекка казалась еще прекрасней. Увидев ее вновь, Джед осознал, что дни, проведенные в Бостоне, не были сном или преходящим капризом, что он любит эту женщину и будет любить всегда.

Не посмотрев на Джеда, Ребекка села в гамак и слегка оттолкнулась ногой. На ней был розовый саронг и сандалии. Джед не осмелился подойти к ней ближе. Она сама должна решить, хочет ли она связать свою жизнь с ним и с Май, готова ли поселиться в Сан-Франциско, понимает ли, что девочке нельзя менять школу и что его держат здесь профессиональные обязательства.

И в то же время он не сомневался, что стоит ей позвать его хоть на край света, он соберет чемоданы и не раздумывая отправится следом.

Но это ее домашняя заготовка, поэтому он дал ей договорить до конца.

— Полагаю, — продолжала Ребекка, — что, живя в Сан-Франциско, ты прибиваешь мебель к полу и убираешь подальше стеклянные предметы.

Джед облокотился на перила.

— А ты что, надумала поселиться в Сан-Франциско?

Ее глаза — такие синие, глубокие, такие нервные — старались не смотреть на Джеда.

— Как знать. Бостонское отделение моей дизайнерской фирмы совсем зачахло.

— Бостонское отделение?

— Я решила открыть отделение в Калифорнии. Уже разработала стиль моих новых визитных карточек и фирменной бумаги. Думаю работать неполный день, потому что решила продолжить учебу, но не в Гарварде, нет. Как и прежде — не в Гарварде. В Калифорнийском университете в Беркли, а может, в Стэнфорде. Хочу получить степень в области политических наук, а там посмотрим. — Она опять оттолкнулась и вяло качнулась в гамаке. — Но вернемся к фирменной бумаге и визитным карточкам. Мне надо поскорей сделать заказ в типографии, но нужен адрес. Не временный, постоянный.

Джед ухватился за перила с такой силой, что пальцы побелели. Он старался успокоиться, взять себя в руки.

— Ты можешь купить пол-Сан-Франциско.

Наконец-то она посмотрела на него.

— Я не хочу пол-Сан-Франциско.

— Ребби, — тихо проговорил он, — ты сводишь меня с ума.

Она сделала вид, что не расслышала.

— Мне нужна комната с видом на бухту, где бы я могла спокойно работать. Ты не порекомендуешь мне что-нибудь подходящее?

— Комната с видом на бухту здесь дефицит.

— Что же мне делать?

— Одно из двух: или потратить уйму денег, или найти знакомых. Поскольку ты из породы Блэкбернов, — сказал он, осмелившись подойти ближе к гамаку, — а не родился такой Блэкберн, который был бы готов расстаться с деньгами, то остается искать знакомых. И предпочтительно, — добавил он, — таких, которые к тебе неравнодушны.

— Ага. В Сан-Франциско у меня есть только один такой знакомый. Догадайся, кто.

Кончиком ботинка он осторожно приподнял ее ступню и слегка раскачал гамак.

— Кто?

Она улыбнулась и поджала ноги, чтобы не задевать о землю.

— Вижу, ты не собираешься помочь мне?

Джед пожал плечами.

— Мне что: забрать тебя из этого гамака, схватить в охапку и отнести на второй этаж?

Она взглянула на него с наигранной наивностью.

— А из твоей комнаты хороший вид на бухту?

Больше он не мог сдерживать себя. Он взял ее на руки, ощутив ее тяжесть и ее тепло. Он любил ее. Она обвила его шею и засмеялась.

— Джед, как я тебя люблю.

— Но из моей комнаты нет вида на бухту.

Оказалось, что это не так уж и важно.

Глава 41

Томасу Блэкберну очень понравилась поездка в центральную Флориду. Особенно его порадовали лимонные рощи, просторное крытое крыльцо и дети — огромное множество детей. Дженни напомнила, что у него пока только пятеро правнуков, но он считал детьми и пятерых внуков вкупе с их женами и возлюбленными. Приехала Ребекка вместе с Джедом и Май — вот еще трое. Из Флориды они направились на маленький остров Ребекки в штате Мэн, где собирались провести месяц. Томас немало удивил Ребекку, когда простил ей задолженность за комнату. После выписки он связался с Софи. Ваза Элизы Блэкберн внесла спокойствие в его финансовые дела. Он уже вел переговоры с дамой из Палм-Бич.

Ребекка, в свою очередь, удивила его, да и всех остальных, когда объявила, что осенью, в доме Уэсли Слоана на Тибероне, состоится их свадьба с Джедом. Значит, Томасу предстояло еще одно путешествие. Теперь, довольно подумал он, можно себе это позволить.

Он чувствовал себя хорошо как никогда. Завтра с утра плотники приступят к работе. Сами они называли себя иначе — что-то типа реставраторов — но для Томаса человек с рубанком всегда был плотником.

Выдался теплый июньский вечер. Афина, проявившая свои познания в медицине в период выздоровления Томаса, крупно обыгрывала его в новую версию «Заумника». Позвонили в дверь. Афина пошла открывать, а Томас воспользовался передышкой, чтобы обдумать очередной хитрый ход. Он посмотрел в окно.

Жан-Поль облокотился на кованые перила. По лицу его было видно, что он сомневается, примет ли его Томас. Сын Гизелы. Мой сын. После возвращения из Парижа Ребекка раскрыла деду секрет, который Жан-Поль обещал хранить Гизеле, но не взял подобного обещания с Ребекки.

Томас подошел к нему.

— Входи, — сказал он. — С приездом, сын.

Примечания

1

Доброе утро, красавица (франц.).

2

Пока, красавица (франц.).

3

Восхитительно (франц.).

4

Прощай, мама (франц.).

5

Нембутал — наркотический препарат.

6

Старинный бостонский парк.

7

Бульварная иллюстрированная газета.

8

Многоквартирный дом, находящийся в совладении жильцов.

9

Греческое кушание — пирог со шпинатом.

10

Университетский пригород Бостона.

11

Прокоммунистический народный фронт — Лига независимости Вьетнама.

12

В ночь на 16 дек. 1773 г. в бостонскую гавань был выброшен груз чая в знак протеста против «гербового» налога, взимаемого Англией без согласия американцев.

13

Индийская пряная приправа, а также блюдо, приготовленное с этой приправой.

14

Первый день сентября.

15

То есть в Гарвардском университете.

16

Так называемые «бэби-бумеры», родившиеся между 1945-м и началом шестидесятых годов.

17

Крупнейший нью-йоркский универсальный магазин.

18

Народная армия Вьетнама.

19

Гедонизм (наслаждение гр.) — этическое учение; целью жизни и высшим благом признает наслаждение. (Прим. ред.).

20

[20] Столкновение жителей Бостона с солдатами, произошедшее в 1770 году.

21

Разрешение на въезд — выезд (франц.).

22

Адюльтер (франц.) — супружеская неверность. (Прим. ред.).

23

Пристанище (франц.).

24

Крошка (франц.).

25

День памяти американских граждан, павших на различных войнах; отмечается 30 мая.

26

Пуризм — стремление к чистоте и строгости нравов. (Прим. ред.).

Content

Анна Харрелл
Вероломство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Примечания