Саймон Скэрроу

ОРЕЛ НАПАДАЕТ

Посвящается Джозефу и Николасу в благодарность за их вдохновенное фехтование.

СХЕМА УПРАВЛЕНИЯ РИМСКОЙ АРМИЕЙ В БРИТАНИИ, 44 ГОД Н. Э.

ОРГАНИЗАЦИЯ РИМСКОГО ЛЕГИОНА

Второй легион, как и все римские легионы, насчитывал пять с половиной тысяч солдат. Основой этой весьма внушительной боевой единицы являлась центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА и подначального ему ОПТИОНА. Центурия состояла из десяти отделений — по восемь воинов в каждом, совместно размещавшихся в палатке или казарме. Шесть центурий составляли когорту, а десять когорт — легион, причем первая когорта имела двойную численность. Каждому легиону придавалось сто двадцать конников, разбитых на четыре маневренных эскадрона. Кавалеристы преимущественно выполняли обязанности разведчиков и гонцов.

Личный состав легиона имел в порядке понижения следующие чины.

ЛЕГАТ. Легатом легиона являлся знатный — обычно среднего возраста — римлянин, для которого пост этот служил, как правило, ступенькой к дальнейшей политической карьере.

ПРЕФЕКТ ЛАГЕРЯ. Им становился поседевший в походах ветеран, который долгое время был главным центурионом легиона и честность и боевой опыт которого не вызывали сомнений. Для незнатного воина это была высшая точка профессиональной карьеры. Если легат отсутствовал или по каким-то причинам оказывался не в состоянии командовать легионом, обязанности его переходили к префекту.

Шестеро ТРИБУНОВ являлись своего рода офицерами штаба. В большинстве случаев это были молодые, лет двадцати с небольшим, люди, желавшие получить военный и административный опыт перед тем, как осесть в органах гражданского управления. Над ними стоял СТАРШИЙ ТРИБУН, который в дальнейшем мог рассчитывать на пост легата или на политический рост.

Но костяком командного состава, обеспечивавшим как военную выучку легиона, так и строжайшую дисциплину в его рядах, были все те же ЦЕНТУРИОНЫ, славившиеся умением подчинять солдат своей воле и выдающейся воинской доблестью. Последнее приводило к тому, что этих командиров в сражениях выбивали чаще остальных. Старшинство среди них принадлежало главе Первой центурии Первой когорты, самому опытному ветерану, удостоенному наибольшего числа наград.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали приданными легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать получить под начало более крупный, вспомогательный кавалерийский отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, являвшийся его заместителем и первым кандидатом на должность своего командира, когда та (что случалось часто) становилась вакантной.

Рядовые ЛЕГИОНЕРЫ обязывались отбыть на нелегкой воинской службе двадцать пять лет. Первоначально правом служить в легионах обладали лишь римские граждане, однако по мере расширения державы и увеличения численности армии легионерами все чаще становились представители коренного населения провинций империи.

Воины ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ имели формально более низкий статус, чем легионеры. Эти подразделения формировались из жителей местности, в которой квартировал легион, и обеспечивали римскую армию конниками и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали таковое по истечении двадцатипятилетнего срока службы.

От редакции. «Орел нападает» — это не только повествование о событиях, происходивших в Римской империи и Британии в I веке нашей эры, это прежде всего роман о войне. О войне, которая со стороны римлян ведется не народным ополчением, а профессиональными солдатами-легионерами. Они служили 25 лет и зачастую были более преданными своему командиру, чем отечеству. Империя расширяла свои территории, ей нужна была непобедимая армия.

Солдатский быт был примитивен, нравы грубы, а дисциплина сурова. Многие нарушения карались смертью. Грубость начальников по отношению к подчиненным считалась нормой. Зато когда победившее войско удостаивалось триумфа, солдаты отводили душу, распевая непристойные куплеты о своих командирах.

Саймон Скэрроу описывает солдатские нравы Древнего Рима современным «приземленным» языком, что может показаться некоторым читателям необычным, зато позволяет провести параллели с современной армией. Безусловно, эксперимент, но эксперимент во многом удачный.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вспышка молнии осветила бурное море, и все окружающее — от вздыбленных пенящихся валов до четко очерченных, странно плоских фигур матросов и причудливых переплетений корабельной оснастки — вмиг побелело и словно застыло, пойманное в фантастическую ловушку. Однако миг миновал, и трирему вновь поглотила мгла, сменившая это ослепительно яркое, но — увы! — очень недолговечное торжество света. Низкое серое небо быстро затягивали черные тучи. Ветер гнал с севера свинцовые волны. Ночь еще не накрыла пляшущий водный простор своей тьмой, однако перепуганной команде невесть куда несущегося суденышка, равно как и его пассажирам, уже стало казаться, что солнце давным-давно покинуло небосклон, ибо оно давало знать о себе только слабым, размытым свечением, порой пробивавшимся с северо-запада сквозь пелену дождя и тумана. Шторм так безжалостно раскидал корабли, что префекту, под началом которого находилась маленькая флотилия, оставалось лишь, держась одной рукой за штаг, а другой защищая глаза от бешено крутящихся в воздухе ледяных брызг, тщетно всматриваться в неоглядную даль и сердито ругаться.

Из всей эскадры его в относительной близости пребывали теперь только два корабля, да и те с каждым подъемом очередного огромного вала оттаскивало все дальше к востоку. Остальные суда конвоя, разметанные стихией, вообще потерялись из виду. Правда, для некоторых из них еще существовала возможность отыскать вход в глубокий канал, ведущий к Рутупию — главной опорной базе римлян на британской земле, но флагман уже не имел таких шансов. Где-то на суше под Камулодунумом благополучно стояли римские легионы. Солдаты, готовые по весне продолжить завоевательную кампанию, сейчас безмятежно нежились в тепле зимних казарм, а трирему префекта, невзирая на все усилия дюжих гребцов, влекло прочь от спасительной земной тверди.

Глядя на темную линию британского побережья, совершенно обескураженный римлянин с горечью вынужден был признать, что стихия неодолима, и приказал убрать весла. Пока он лихорадочно размышлял, что ему следует далее предпринять, моряки, чтобы придать судну устойчивость, спешно подняли маленький треугольный парус. Поскольку вторжение началось прошлым летом, префект уже не один десяток раз совершал подобные переходы, хотя никогда еще, вплоть до сего дня, не попадал в столь ужасное положение. Каприз погоды обернулся кошмаром, но кто же мог о том знать?

Ведь даже нынешним, казавшимся теперь бесконечно далеким утром небо над Гесориакумом было ясным, что сулило быструю, легкую переправу. Правда, обыкновенно римляне предпочитали зимой в море не соваться, однако армия Авла Плавта испытывала острую нехватку провианта. Тактика выжженной земли, которую в яростно сопротивляющейся Британии широко применял вождь отступающих дикарей Каратак, приносила плоды. И сейчас силы вторжения полностью зависели от снабжения с континента. В противном случае легионам, чтобы дожить до весны, пришлось бы налечь на стратегический провиант, с большим трудом собранный и тщательно сберегаемый для будущих наступательных действий. Поэтому небольшие транспортные флотилии продолжали утюжить пролив, пересекая его всякий раз, когда позволяла погода. Сегодня тоже, судя по всем приметам, ничего страшного не ожидалось. Утро было обманчиво тихим, и префект со спокойной душой повел тяжело нагруженные суда к Рутупию, думать не думая о каких-то там бурях.

Вдали уже завиднелась Британия, когда над северной линией горизонта заклубились быстро темнеющие облака. Вялый ветерок посвежел, усилился, потом резко сменил направление, и мореходы с растущим ужасом вдруг увидали, как к ним с яростью ненасытных прожорливых хищников устремляются стаи вздыбленных пенистых волн. Шквал обрушился на головную трирему с устрашающей мощью. Первый же удар его вызвал такой крутой крен, что морякам, чтобы не слететь с палубы, пришлось побросать все дела и мертвой хваткой вцепиться в ближайшие поручни или снасти. Когда трирема, неуклюже мотнув носом, выровнялась, префект обвел взглядом остальную флотилию, и увиденное ошеломило его. Несколько плоскодонных транспортов опрокинулись: людей накрыло горбатыми перевернутыми корпусами. Те, кому удалось вынырнуть, подбрасываемые волнами, пытались махать руками, кричать в нелепой надежде, что кто-то придет им на помощь. Однако эскадры уже не существовало: корабли, словно веником, размело во все стороны. И теперь каждое судно боролось за выживание в одиночку, ничуть не заботясь об участи прочих судов.

Вместе с дико завывающим ветром налетел дождь. Ледяные, косые струи хлестали как плети. Вся палубная команда мигом промокла, холод сковал движения моряков, не позволяя им действовать с должной сноровкой. Кутавшийся в непромокаемый плащ префект внезапно с отчетливой ясностью осознал, что, если шторм в скором времени не утихнет, корабль неизбежно останется без управления. Матросам уже и сейчас с ним не совладать. Видимо, на других судах дело обстояло не лучше. Влекомые бурей, они одно за другим исчезали во мгле. Их, правда, в основном гнало к берегу, однако по какой-то прихоти случая три корабля, возглавлявшие караван, потащило в открытое море. Флагман и тут сохранил свое лидерство, но радости в том было мало, так как его вмиг отнесло дальше всех. Шторм бушевал, не унимаясь, весь остаток дня и даже с приходом сумерек ослабевать, похоже, не собирался.

Припоминая все местные карты, когда-либо попадавшиеся ему на глаза, префект вглядывался в туманное побережье, пытаясь определить местоположение судна. Получалось, что между Рутупием и триремой лежало теперь много миль. По правому борту угадывались неприступные меловые утесы, высившиеся, как он помнил, около поселения Дабрис. Еще он помнил, что гряда их была нескончаемой. Значит, до ближних галечных отмелей, за которыми можно укрыться, минимум несколько часов ходу. А может, и меньше при таком ветре, только вот выдержит ли эту гонку обшивка? Триремы ведь вовсе не предназначены для скитаний по бурным морям.

Погруженный в свои размышления, префект не сразу заметил, что по пляшущей палубе к нему, пошатываясь, пробирается капитан корабля. Старый моряк, подойдя, вскинул руку в салюте и тут же выбранился, ухватившись за леер.

— Ну? В чем дело? — крикнул префект.

— Пробоина! В трюме вода! — проревел капитан.

Полдня кряду выкрикивая команды, он совершенно охрип и для вящей ясности ткнул пальцем вниз.

— Она прибывает.

— Вычерпать можно?

Капитан покачал головой.

— И что же теперь?

— Нам надо попробовать оседлать шторм. Это наша единственная надежда хоть как-нибудь продержаться. Пока мы не найдем безопасное место, где можно выброситься на сушу!

Префект энергично кивнул, показывая, что все понял. Вот и прекрасно. Так тому, значит, и быть. Замечательный план. Пролететь сорок миль по кипящим волнам, а потом с ходу выскочить на надежный песок или гальку. Ничего сложного. Конечно, что-нибудь где-нибудь треснет и трирему придется латать, но это все лучше, чем напрочь ее загубить вместе с грузом, матросами и пассажирами. Ах да, пассажиры! Тут мысли префекта утратили саркастическую окраску, а самого его опалил жар стыда. В недрах триремы, под палубой, от превратностей бури пряталась знатная римлянка с маленькими детьми. Ее вверили его попечению, а он о ней совершенно забыл во всей этой суматохе.

— Действуй, как тебе кажется правильным, капитан! Я спущусь вниз.

— Есть, командир!

Капитан опять отсалютовал и повернулся к шкафуту, где сгрудились палубные матросы. Не обращая больше внимания на префекта, он зычно прокричал что-то, указывая на верхнюю перекладину мачты, к которой был принайтовлен свернутый большой парус, но никто из команды не двинулся с места. Последовал взрыв ругательств, ближайший ослушник получил пинок, потом затрещину и лишь после этого начал карабкаться наверх. Остальные, цепляясь за ванты, последовали за ним. Если все они доберутся до реи, у триремы появится шанс не погибнуть в волнах. Парус будет поставлен, и судно наберет скорость, достаточную, чтобы, не теряя необходимой маневренности, мчаться вперед наравне с ветром, опережая пляшущие под днищем валы. Каждая вспышка молнии мимолетно выхватывала из мглы перекрестья рангоута и черные на фоне ослепительно белого неба силуэты людей. Префекту казалось, что в эти моменты даже дождь вроде бы прекращался. Капли словно зависали над палубой, а сам римлянин, несмотря на гложущий его страх, обмирал от восторга, восхищенный столь дивными проявлениями мощи Нептуна, могущественного владыки морей.

Наконец моряки заняли свои места. Упершись крепкими ногами в палубу, капитан вскинул голову и поднес сложенные ковшом ладони ко рту.

— Развернуть парус!

Онемевшие непослушные пальцы принялись судорожно раздергивать мокрые кожаные узлы. Кто-то из парней мешкал, кто-то был половчее, но парус, пусть и неравномерно, стал понемногу развертываться, и тут налетел очередной шквал. Шторм словно обрел второе дыхание, трирема резко дернулась, и какой-то совсем, видать, ослабевший бедняга не сумел удержаться на рее. Нелепо изогнувшись в попытке сохранить равновесие, несчастный сорвался с мачты. Миг — и тело его поглотила бушующая вода. Все случилось так быстро, что никто даже не заметил, куда он упал. Да на это и не смотрели. Каждый матрос ожесточенно и сосредоточенно боролся за жизнь корабля. Ветер свирепо трепал высвобожденную часть грубого полотнища, норовя вырвать из натруженных ноющих рук найтовы и шкоты, однако совместными усилиями парус все-таки удалось развернуть до конца. Закрепив рифовые шнуры, обессиленные и продрогшие моряки торопливо спустились на палубу, где опять сгрудились возле мачты в ожидании новых команд.

Несколько успокоившийся префект через кормовой люк уже осторожно сходил по крутой лесенке в черное чрево триремы. После пронзительно завывающего во всех палубных щелях ветра, громоподобного рокота волн и немолчного шума дождя внизу было неестественно тихо. Звук плача привлек его внимание к кормовому отсеку — небольшой каюте, устроенной в закуте, где воедино сходились длинные доски обшивки. Отсвет молнии, проникший сквозь люк, выхватил из кромешного мрака забившуюся в дальний угол этого ненадежного убежища женщину, крепко обнимавшую двух детишек. Они дрожали, цеплялись за мать, жались к ней. Мальчуган лет пяти, похоже младшенький, безутешно рыдал, размазывая по бледному личику сопли и слезы. Его сестренка, будучи с виду на три годика старше, молчала, но ее глазенки были расширены от ужаса. Неожиданно трирема подскочила на огромной волне, и префекта швырнуло вперед. В паре шагов от своих пассажиров он не устоял на ногах и грохнулся на дощатый настил, больно стукнувшись грудью. Ему потребовалось какое-то время, чтобы восстановить дыхание и сесть, и тут из темноты послышался спокойный голос женщины:

— Мы ведь справимся с этим, правда?

Очередная вспышка молнии высветила бледные, искаженные паникой лица детей.

Не было смысла сейчас говорить о решении выброситься на берег. Как и о том, что это, наверное, единственный шанс спастись. Лучше избавить маленькую семью от излишних переживаний.

— Конечно справимся, моя госпожа. Пока что шторм гонит нас, и мы летим с ним, влекомые ветром. Но как только буря уляжется, мы повернем обратно, к Рутупию.

— Понятно, — бесцветным голосом произнесла женщина.

И префект понял: она догадалась о недосказанном. Проницательная особа, достойная своей благородной фамилии и своего мужа.

— Слышите, мои дорогие, — добавила мать, ободряюще обнимая детей. — Скоро мы обогреемся и обсохнем.

Префект вспомнил, какая дрожь бьет сейчас ребятишек, и проклял свою бездумную невнимательность.

— Минуточку, моя госпожа.

Его онемевшие пальцы суетливо завозились под горлом, пытаясь справиться с непослушной застежкой плаща.

— Вот. Это для тебя и твоих детей, госпожа.

Водонепроницаемая плотная ткань шурша, сползла, на доски настила.

— Спасибо, префект, это очень любезно с твоей стороны. Ну-ка, дети, прячьтесь скорее под эту накидку.

Префект обхватил свои плечи руками, стараясь сохранить остатки тепла или хотя бы создать иллюзию некоторого комфорта. Он не добился ни того ни другого, но через миг ощутил деликатное прикосновение.

— Госпожа?

— Тебя зовут Валерий Максентий, верно?

— Да, госпожа.

— Предлагаю тебе, Валерий, укрыться под этим плащом вместе с нами. Пока ты совсем не закоченел.

Префекта больше всего удивило, что к нему сочли возможным обратиться по имени, впрочем, отговариваться он не стал и, пробормотав слова благодарности, тоже нырнул под защитную ткань. Мальчик, дрожащий и всхлипывавший, лежал рядом.

— Успокойся, — тихонько сказал префект. — С нами все будет в порядке. Вот увидишь.

Серия вспышек осветила каюту, и префект с женщиной переглянулись. Выражение ее лица было вопросительным, и он покачал головой. В это время через люк в трюм устремился поток серебристой воды, а деревянный корпус триремы затрещал под напором силы, превосходящей весь запас прочности, который ему придали строившие его корабелы. Префект понял, что в один прекрасный момент каркас уступит нескончаемому насилию и море поглотит трирему вместе со всеми людьми, находящимися на борту. С рабами, прикованными к длинным веслам, с вконец измотанными моряками и с отчаявшимися, уже не надеющимися ни на что пассажирами. Забывшись, он негромко выругался, и женщина мигом догадалась о его чувствах.

— Валерий, тут твоей вины нет. Ты никак не мог это предвидеть.

— Я знаю, моя госпожа. Я знаю.

— Может быть, мы еще спасемся.

— Да, моя госпожа. Если ты так считаешь.

Всю ночь напролет шторм гнал трирему вдоль побережья, и капитан, борясь с лютым холодом, пытался высмотреть с высоты средних рей подходящее для рискованной высадки место, но такового не обнаруживалось, а между тем его корабль тяжелел и терял ход. Часть рабов под палубой уже расковали, и теперь они вместе с экипажем вычерпывали трюмную воду, однако та поступала в пробоины быстрей, чем от нее избавлялись. Непрестанная бешеная работа лишь отдаляла неизбежный момент, когда очередной гигантский вал уже не сумеет вознести ввысь обреченное судно, а захлестнет его и утопит.

Рабы, прикованные к скамьям, отчаянно вопили от ужаса: вода заплескивала им колени. В отличие от других жертв неминуемо приближавшегося крушения, которые еще могли рассчитывать вцепиться в какие-нибудь обломки и, если студеное море не доконает их раньше, рано или поздно добраться до берега, этим несчастным предстояло пойти на дно вместе со своей плавучей тюрьмой.

Ливень перешел в дождь со снегом, а потом в сплошной снег. Густые белые хлопья зароились вокруг, налипая слоями на капитанскую шерстяную тунику. Руки старого моряка стали терять чувствительность, и он понял, что должен вернуться на палубу раньше, чем холод ослабит их цепкость. Но, ухватившись за снасти и вознамерившись приступить к осторожному спуску, он вдруг заметил впереди, всего в полумиле от носа триремы, темные неясные очертания мыса. Волны, рассыпаясь белыми брызгами, бились о подножие грозно вздымающегося из пучины утеса.

Забыв о холоде и стремительно соскользнув вниз, капитан поспешил к рулевому.

— Впереди скалы! Сворачивай!

Он тут же сам навалился на румпель, силясь помочь матросу вывернуть лопасть руля, и, хотя это дело казалось почти безнадежным, трирема все же отреагировала на людские усилия: бушприт ее стал медленно отворачивать от опасного мыса. В отсветах молний хищно поблескивали зубы скал, вздымавшихся над дробящимися о них волнами, чей грохот даже перекрывал завывания ветра. На какой-то момент бушприт замер, и сердце капитана упало, однако в последний миг случайный порыв ветра помог кораблю, и тот развернулся, когда до гибельных скал оставалось менее сотни локтей.

— Так держать! — крикнул капитан рулевому.

Опасно хлопнув провисшим, но тут же напрягшимся парусом, трирема проскочила мимо мыса, и взгляду мореходов открылось пологое каменистое побережье с редкими, низкорослыми деревцами, на которое набегали и откатывались назад увенчанные пышными шапками белой пены валы.

— Туда! — приказал капитан. — Правь туда, к суше!

— В этакий-то прибой? — выкрикнул рулевой. — Это безумие!

— Это наш единственный шанс! Ну, навалились!

После того как трирема взяла курс на берег, капитан в первый раз за эту сумасшедшую ночь позволил себе поверить, что, может быть, они еще выберутся из шторма живыми. Он даже рассмеялся, надрывно радуясь тому, что сумел дать отпор самому Нептуну, решившему, видимо, проучить наглецов, дерзнувших не вовремя вторгнуться в его владения. Но когда спасение казалось уже близким, могучий, огромный, словно гора, вал вскинул трирему на пенистый гребень, а потом резко обрушил вниз, как оказалось, на острые подводные скалы. От удара все, кто был на палубе, покатились по ней. Когда капитан вскочил на ноги, неподвижность судна сказала ему, что трирема больше никуда не продвинется. Следующая волна развернула севшее на камни судно кормой к берегу. В трюме истошно орали рабы. Было очевидно, что очень скоро прибой разнесет беспомощный корабль в щепки, а находящихся на нем людей вместе с обломками размолотит о рифы.

— Что стряслось?

Капитан обернулся и увидел в проеме кормового люка Максентия. Близость суши и блеск черных, преграждающих к ней дорогу камней сказали префекту достаточно много, чтобы он, не дожидаясь ответа, опять спустился в трюм и велел пассажирке вывести наверх детей.

— Мне нужно спасти их! — прокричал он капитану. — Они должны уцелеть!

Пока мать и дети, оглушенные бурей, испуганно жались к кормовым леерам, префект с капитаном торопливо пытались скрепить вместе несколько пустых кожаных бурдюков. Остальная команда занималась такой же работой, спешно увязывая в подобие плотиков весь деревянный палубный инвентарь. Еще один вал — и крики в трюме утихли. Кто-то из экипажа указал на ближайший открытый люк — там плескалась вода. Трюм уже затопило, и теперь лишь скала не давала триреме уйти на дно. Но уже следующая большая волна непременно должна была с ней покончить.

— Сюда! — крикнул своей пассажирке Максентий. — Быстро сюда!

Когда хлынувшая из люков вода побежала по палубе, префект с капитаном принялись привязывать женщину и детей к бурдюкам. Перепуганный мальчик кричал, бился, дергался, не давая Максентию закрепить мокрый узел, пока не получил от матери звонкий шлепок.

— А ну прекрати!

Префект благодарно кивнул ей и опоясал ребенка веревкой, потом, дав слабинку, накрепко притянул его к кожаному пузырю.

— Что теперь? — спросила женщина.

— Подождем у кормы. Когда я скомандую, прыгай. Потом плыви к берегу.

Римлянка помедлила, глядя на двоих мужчин.

— А вы?

— Мы в любом случае последуем за тобой. — Префект улыбнулся: — Давай, моя госпожа. Прошу.

Пассажирка позволила отвести ее к бортовым поручням и осторожно перебралась через них, после чего приняла детей и приготовилась соскочить с ними с судна.

— Мамочка! Нет! — кричал мальчик, уставившись широко раскрытыми глазами на бурную воду у себя под ногами. — Пожалуйста, мамочка!

— Аэлий, с нами все будет в порядке. Клянусь тебе! Не вопи.

— Префект! — рявкнул капитан. — Там! Глянь туда!

Префект повернулся и сквозь завесу бурана увидел несущуюся к ним чудовищную волну — бешеный ветер сдувал с ее гребня белые брызги, мешавшиеся со струями снега. Оцепенев от невольного изумления, он едва нашел в себе силы сделать знак женщине и проорать долгожданный приказ. Потом волна обрушилась на трирему и повлекла ее к скальной гряде. Всех моряков с верхней палубы смыло за борт. Максентий, не дожидаясь этого, сам перемахнул через штевень и в последний момент успел глянуть на капитана. Тот, вцепившись в решетку главного люка, стоял, обратив взгляд к надвигавшемуся на него грозному воплощению рока. Тут префекта окутала тугая тьма, его куда-то поволокло, закрутило, и соленая ледяная вода проникла через нос в горло. Он крепко сжал губы, отдаваясь волне, однако воздуха в легких было мало. Там началось жжение, предвещающее удушье, но в тот самый миг, когда эта мука сделалась нестерпимой и смерть казалась уже неминуемой, его слух вновь наполнился грохотом бури. Потом, ненадолго, шум исчез и опять возвратился. Задрав подбородок и стараясь держать голову над водой, префект жадно глотнул воздух и отчаянно забил ногами, чтобы не уйти вглубь еще раз.

Бурлящая водная масса вдруг подняла его вверх, и он увидел, что берег на удивление близко. А вот триремы не было видно нигде. Как не было видно и никого из членов экипажа, а также и римлянки с ее детьми. Волна, вильнув, потянула префекта вбок, к рифам, но дикий страх разбиться о скалы заставил его извернуться и, загребая воду руками, каким-то чудом компенсировать снос.

Не раз и не два ему казалось, что изнуряющее борение напрасно, что его все равно расплющит о камни не та, так другая волна. Однако, продвигаясь вперед пядь за пядью, упорный пловец оказался под прикрытием мыса, теперь защищавшего его от самых грозных нападок стихии, а когда силы префекта совсем истощились, он вдруг почувствовал под ногами каменистое дно.

Потом волна потащила его опять в море, и Максентий, в гневе, вознес хулу богам, вознамерившимся после стольких усилий отказать ему в милости. Однако ярость лишь укрепила его в решении бороться за жизнь до последнего вздоха, и он, стиснув зубы, предпринял еще одну отчаянную попытку добраться до суши. С новым облаком кипящей пены префект рывком преодолел полосу галечной отмели, потом поджался, не позволяя откату увлечь его за собой, и, прежде чем за плечами взметнулась очередная сбивающая с ног волна, с трудом взбежал вверх по скользкому каменистому склону, после чего рухнул ничком и затих.

Вокруг бушевал шторм, осыпая его градом брызг. Только теперь, благополучно выбравшись из воды, префект осознал, как он замерз. Он, сильно дрожа, попытался подняться, но мускулы не повиновались ему. Внезапно поблизости скрипнула галька и кто-то присел рядом с ним.

— Валерий Максентий! Это ты? Ты не ранен?

Дивясь силе женщины, которая приподняла его и усадила, Максентий мотнул головой.

— Тогда пошли! — приказала она. — Пока ты не превратился в ледышку.

Она перекинула одну его руку через свое плечо и помогла ему встать, потом повела по мокрому берегу к пологой ложбине, окаймленной черными очертаниями низкорослого леса. Там, под ветвями упавшего дерева, тщетно кутаясь в насквозь промокший воинский плащ, прятались продрогшие ребятишки.

— Забирайся туда.

Она тоже залезла под стоявшую коробом ткань, и все четверо тесно прижались друг к другу. Их колотила дрожь, тогда как буря все бесновалась, злобно закидывая их жалкое укрытие мокрым снегом. Озирая, насколько позволял рассветный сумрак, и море, и мыс, Максентий так и не обнаружил триремы: флагманский корабль исчез бесследно, словно его никогда не существовало. Люди тоже о себе знать не давали. Видимо, из экипажа не спасся никто.

Неожиданно его внимание привлек пробившийся сквозь вой ветра хруст гальки. Сначала префект решил, что ему это послышалось, но потом звук повторился, причем теперь, он мог поклясться, в нем различались и голоса.

— Похоже, выплыли не мы одни, — произнес он, улыбнувшись женщине, и позвал: — Сюда! Сюда!

В низине возникла темная фигура, за ней другая.

Пришельцы на какой-то миг замерли, один из них что-то выкрикнул, но слова унес ветер. Потом вожак поднял копье, подавая знак невидимым спутникам.

— Валерий, тихо! — шикнула женщина.

Но было поздно. Их увидели. Маленькая толпа разрослась, и ночные гости, с любопытством вглядываясь во тьму, направились к съежившимся от холода жертвам крушения. По мере приближения их черты становились все более различимыми.

— Мама, — прошептала девочка. — Кто это?

— Тише, Юлия!

Отдаленная вспышка молнии озарила небо, осветив окруживших укрытие незнакомцев — странных людей в меховых накидках, со стоящими торчком волосами и яркими, свирепыми глазами на татуированных лицах. На миг и дикари, и римляне застыли в изумленном молчании, но потом маленький мальчик не выдержал, и над побережьем пронесся тонкий, жалобный крик, в котором звенел слепой ужас.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Я просто уверен, что это здесь, — смущенно пробормотал Макрон, оглядывая сбегавшую к пристани темную улочку. — Есть какие-нибудь соображения?

Маленькая компания, топтавшаяся рядом с ним на снегу, ответила дружными унылыми вздохами. Возле Катона — молодого помощника заблудившегося в городском муравейнике центуриона — переминались с ноги на ногу две местные уроженки из племени икени, закутанные в кокетливые накидки с меховой оторочкой. Их отцы, прозорливо предвидевшие момент, когда римские цезари захотят распространить свое влияние на Британию, дали дочерям соответственное воспитание. С малых лет к ним был приставлен образованный, вывезенный из Галлии раб, так что теперь они изъяснялись на латыни, как римлянки, совершенно свободно и лишь с легким акцентом, который Катон находил весьма приятным для слуха.

— Послушай, Макрон, — заявила красотка постарше. — Ты обещал отвести нас в уютную маленькую таверну, и мне совершенно не хочется таскаться всю ночь по морозу, пока ты что-то там не отыщешь. Давай-ка договоримся: раз уж ты так осрамился, мы заходим в первую же попавшуюся нам дверь!

Ища поддержки, она оглянулась на подругу и оптиона, и те, увидев сердитый блеск ее глаз, торопливо кивнули.

— Мы вроде пришли, — поспешно отозвался Макрон. — Да, я теперь точно вспомнил. Это то самое место.

— Лучше бы, чтобы оно так и было. Иначе ты поведешь нас домой.

— Справедливо.

Макрон поднял руку, успокаивая гордячку.

— Пошли.

Маленькая компания, с отвращением озирая нескончаемые ряды темных хижин, гуськом последовала за центурионом. Снег, валивший весь день, прекратился лишь к сумеркам, так что весь Камулодунум с окрестностями укрыло плотным, поблескивающим белизной одеялом, и местные жители в подавляющем большинстве сидели сейчас по домам вокруг дымных очагов. Лишь самая бесшабашная часть городской молодежи позволяла себе коротать вечера в посещаемых римлянами кабачках, где можно было развлечь себя выпивкой, хриплым хоровым пением, а то и хорошей потасовкой.

Римляне, вооруженные в основном только туго набитыми кошельками, забредали в Камулодунум из огромного лагеря, раскинувшегося сразу за главными городскими воротами. Четыре легиона — более двадцати тысяч солдат — зимовали в бревенчатых грубых казармах или землянках, нетерпеливо ожидая прихода весны, когда опять должна была возобновиться кампания по завоеванию огромного острова.

А зима эта выдалась не на шутку суровой, и легионеры, вынужденные изо дня в день пробавляться овощной похлебкой да ячменными кашами, радовались любой возможности сменить обстановку и разнообразить свой стол. Это стало возможно после того, как каждому легионеру выплатили причитающуюся ему долю награды, пожалованной силам вторжения императором Клавдием за победу над вождем варваров Каратаком и захват все того же Камулодунума, столицы мятежного края. Что же до горожан, в основной своей массе торговцев или ремесленников, то они, как это и свойственно всем практичным людям, быстро оправились от потрясения, вызванного военным разгромом, и еще проворней смекнули, что грозные завоеватели, вставшие за городскими стенами лагерем, представляют собой превосходный источник наживы. По всему городу, как грибы после дождя, множились кабаки и таверны, где заскучавшие легионеры накачивались как местным элем, так и заморскими винами, привозимыми с континента купцами, не боявшимися ради хорошего барыша снаряжать суда в зимние рейсы.

Правда, тем жителям Камулодунума, которым от завоевателей ничего не перепадало, толпы пьяных иноземцев, скандальных, всюду блюющих и горланящих непристойные песни, особой радости не доставляли. В конце концов терпение городских старшин лопнуло, и они отправили к командующему силами вторжения Плавту своих делегатов, и те со всяческой деликатностью заявили, что в целях упрочения союза, заключенного Римом с племенем триноватов, было бы, вероятно, разумно запретить солдатам посещать город.

Плавт на такие строгости пойти не мог, ибо понимал, что попытка запереть солдат на всю долгую зиму в лагере, лишив их самых простых развлечений, чревата бунтом. Но и терпение горожан могло лопнуть, что также в скором времени обернулось бы мятежом. В итоге было выработано взаимоприемлемое решение. Доступ римлян в Камулодунум ограничили квотой и в соответствии с ней стали выдавать пропуска. Количество гуляк в городе действительно сократилось, зато уж те, кто туда попадал, веселились вовсю.

— Ну, я же говорил! — торжествующе заявил Макрон. — Вот мы и на месте.

Они стояли перед маленькой обитой огромными заклепками дверью, плотно перекрывавшей вход в продолговатое каменное строение, похожее на амбар или склад. Чуть дальше по переулку мрачную стену этого склада прорезало единственное окошко. Оно было закрыто ставнями, но сквозь щели пробивались красноватые отсветы, а изнутри доносились непристойные крики и разухабистое пение.

— На худой конец, мы там хотя бы согреемся, — робко высказала свое мнение девушка помоложе. — Что думаешь, Боадика?

— Все лучше, чем ничего, — ответила ей кузина и взялась за кованое кольцо. — Ну что, заходим?

Ничуть не желая появиться в пивной после женщины и, чего доброго, прослыть «бабьим охвостьем», Макрон неуклюже протолкался вперед.

— Эй, пожалуйста, пропусти меня, — пробормотал он, стараясь загладить неловкость подобием извиняющейся улыбки.

Распахнув дверь, центурион нырнул под притолоку. Маленький отряд последовал за ним и тут же окунулся в теплую, дымную духоту. После темноты переулка переливы свечения, исходившего от очага и нескольких чадящих плошек, казались чуть ли не празднично яркими. Несколько голов повернулось, чтобы посмотреть на вошедших, и Катон увидел, что среди посетителей полно сменившихся с дежурства легионеров, выделявшихся своими красными форменными туниками и плащами.

— Прикрой дверь, дуболом, — заорал кто-то. — Заткни дыру, пока мы все тоже не задубели.

— Попридержи язык, — буркнул в ответ Макрон. — С нами дамы.

Послышался дружный гогот.

— А то тут их нет!

С этими словами ближайший легионер с размаху шлепнул спешившую с пустыми кувшинами служанку по округлому заду. Та, взвизгнув, отвесила ему звонкую оплеуху и умчалась на кухню. Легионер потер пылающую щеку и снова расхохотался.

— И ты, значит, рекомендуешь нам это местечко? — усмехнулась язвительно Боадика.

— Да ладно тебе. Я как-то раз тут отлично повеселился. Обстановочка не ахти, но она создает настроение, правда?

— Разумеется, создает, — сказал Катон. — Но мне все же хотелось бы знать, драка завяжется сразу или чуть позже?

Центурион бросил на него хмурый взгляд и повернулся к девушкам:

— Главное, чего бы вам хотелось, красавицы?

— Для начала сесть, — колко отозвалась Боадика. — Примоститься хоть где-нибудь.

Макрон пожал плечами.

— Займись этим, Катон. Найди уголок поспокойней. Ну а я позабочусь о выпивке.

Пока Макрон с нарочитой беспечностью, но на деревянных от волнения ногах пробирался сквозь толпу к стойке, Катон осмотрелся по сторонам и увидел, что свободен лишь один стол. Грубо сколоченный, с задвинутыми под него лавками, он стоял прямо у входа в таверну, и, не высмотрев ничего лучшего, оптион устремился к нему. Вытащив из-под шаткого дощатого сооружения не менее шаткую лавку, он склонил голову.

— Дамы, прошу.

Вид колченогой шероховатой скамьи явно не вдохновил Боадику. Она поджала губы и, может быть, даже отвергла бы приглашение, но ее родственница села первой, подав ей пример. Эту покладистую особу, с каштановыми волосами, голубыми глазами и круглыми щечками, звали Несса. Катон знал, что Макрон с Боадикой уговорили молоденькую икенку провести с ними вечерок, чтобы та составила ему компанию, а сами они без помех могли продолжать развивать свои странные отношения.

Центурион и его нынешняя подружка познакомились вскоре после падения Камулодунума. Поскольку формально племя икенов не вступило в союз вознамерившихся дать отпор Риму британских племен, Боадика смотрела на незваных гостей из великой заморской страны скорей с любопытством, чем с неприязнью. Городские старейшины, взвесив все «за» и «против», поспешили втереться в доверие к завоевателям, для чего, как только римская армия устроилась на зимний отдых, принялись наперебой зазывать ее командиров на чуть ли не ежедневно задаваемые пиры. И не только офицеров высшего ранга, но и простых центурионов, таких как Макрон.

На первом же из подобных пиров Макрон и разговорился с туземной красавицей, сразу же поразившей его совсем не свойственной жеманным римлянкам откровенностью. К тому же оказалось, что кельтские женщины пользуются куда большей свободой, чем жительницы величайшего из городов. Бесцеремонно подсев к одинокому центуриону, который, правда, уже вступил в весьма теплые отношения с бочонком самого крепкого на его памяти пива, Боадика напористо принялась расспрашивать его о римской жизни, причем в подробностях и предельно дотошно. Вообще-то Макрон не слишком жаловал местных красоток, особенно знатных. Их лошадиные физиономии наводили на него тоску. Но в данном случае девица была миловидной, и он сам не заметил, как понемногу втянулся в оживленную болтовню. Слово за слово, и он так увлекся, что порой даже забывал прихлебывать эль.

К концу вечера Макрон мог с уверенностью сказать, что ни с одной женщиной у него такого еще не бывало. Также он понял, что не прочь опять повидаться с икенкой, и объявил это ей. Она, горячо поддержав предложение, тут же пригласила центуриона на званый ужин, который устраивал кто-то из ее дядьев. Макрон заявился туда одним из первых и неловко ковырял холодное мясо, запивая его теплым пивом, пока подоспевшая Боадика не поставила слуг на место и не велела им унести «эту дрянь». На сей раз она пила хмельное наравне с ним и, похоже, ничуть не пьянела, правда, центурион опомниться не успел, как они уже обнимались, а впрочем, обнимались тут все. Макрон, это приметив, осуждающе покачал головой. Верней, хотел покачать, а потом передумал. Раз уж у кельтов такие обычаи, то почему бы не следовать им?

Однако когда ему при всех влепили поцелуй прямо в губы, доблестный центурион растерялся и даже попытался вырваться из объятий, но девица, похоже, приняла его трепыхания за проявления растущей пылкости и лишь усилила хватку. В конце концов Макрон полез целоваться сам, а привело это к тому, что они оба «воспарили на крыльях страсти», правда отнюдь не взлетев к небесам, а, напротив, свалившись под стол, где и остались, продолжив общение на ощупь. Если в тот раз, в силу переизбытка поглощенного кое-кем эля, их обоюдный и бурный порыв не завершился желанным апофеозом, то у Боадики хватило деликатности никогда после об этом не поминать.

Да и случая повторить опыт как-то не представлялось, хотя теперь они виделись чуть ли не ежедневно. Иногда Макрон брал на эти свидания оптиона — главным образом из чувства сострадания к пареньку, милашка которого (кстати, первая в его жизни) пала жертвой людского коварства. Бедную девушку склонил к сожительству один вероломный римский аристократ, а потом погубил ее.

Поначалу Катон робел и дичился, однако общительная неуемная Боадика мигом растормошила его. У них живо нашлось много тем для бесед. Они могли тараторить часами, и в итоге Макрон, хотя икенка и уверяла его, что с таким сосунком у нее ничего вообще быть не может, начал подумывать, а не зря ли он их познакомил. Естественно, согласие Нессы примкнуть к их компании очень устраивало центуриона: и паренек развлечется, и он, Макрон, сможет продолжить свои ухаживания без лишних тревог.

— А что, твой командир часто водит тебя в такие места? — спросила, усаживаясь, Боадика.

— Ну, обычно не в столь приличные, — с улыбкой ответил Катон. — Это для вас он так расстарался.

Несса иронии не уловила и недовольно фыркнула, давая понять, что приглашение в такую дыру ничуть ей не льстит, зато Боадика закатила глаза: она оценила шутку.

— Как тебе вообще удалось улизнуть в город? — спросил ее с искренним интересом Катон. — В тот вечер, когда нам пришлось втащить тебя в дом на руках, твой бедный дядюшка чуть не рехнулся.

— Он и рехнулся. Теперь ходит злой и согласился отпустить нас погулять лишь под присмотром кузена.

— И где же этот кузен? — нахмурился Катон.

— Не знаю. Мы с ним потеряли друг друга из виду, как только выскочили за ворота.

— Случайно?

— Конечно. За кого ты нас принимаешь?

— Я лучше промолчу.

— Вот-вот.

— Празутаг, наверно, уже весь извелся! — хихикнула Несса. — Ручаюсь, что сейчас он обшаривает каждый кабак, какой только может припомнить.

— И потому мы можем чувствовать себя в безопасности, так как нашему дорогому родственнику — кстати, он кузен только мой! — никогда в голову не придет искать нас здесь. Сомневаюсь, что он вообще знает о существовании закоулков за пристанью. Успокойся, с нами все будет в порядке.

— Ну да… если все же его не закинет сюда каким-нибудь ветром, — заявила Несса, широко раскрывая глаза. — Он ведь бешеный, ему все трын-трава. Помнишь, что вышло с тем пареньком, который пытался к нам подкатиться. Празутаг его чуть было не прикончил.

— Он и прикончил бы, если бы я его не оттащила.

Катон нервно поерзал на месте.

— Он что, крепкий малый — этот ваш родич?

— Здоровенный! — рассмеялась Несса. — Ха! Это самое подходящее слово. Здоровенный, как башня!

— Причем у этой башни совсем нет мозгов, — добавила Боадика. — Так что, ежели он все-таки сюда явится, даже не думай с ним спорить. Просто уноси ноги.

— Понятно.

Вернулся Макрон, таща в поднятых над головой руках кувшин и кружки. Осторожно поставив свою добычу на стол, он учтиво наполнил кружки напитком, отвоеванным у других выпивох, плотно обступивших трактирную стойку.

— О, вино! — воскликнула Боадика. — А ты знаешь, чем улестить женщину, центурион.

— Пиво закончилось, — пояснил простодушно Макрон. — Осталось одно это пойло, и к тому же не из дешевых. Так что пейте и радуйтесь.

— Пока нам дают, командир.

— Да? А что случилось?

— Так ведь, по словам наших спутниц, они сейчас радуют нас своим обществом лишь потому, что улизнули от одного своего родича, который теперь, надо думать, везде ищет их. И пребывает не в лучшем расположении духа.

— Его можно понять, — философически заметил Макрон. — Мало радости шастать по улицам в такой холод. Зато мы с вами в отличие от того бедолаги посиживаем сейчас в сухости и тепле. У нас есть хорошая выпивка и компания. Чего же еще нам желать?

— Местечка поближе к огню, — заявила Боадика.

— У меня созрел тост, — возгласил центурион, пропустив шпильку мимо ушей. — За нас четверых!

Он поднял кружку, залпом осушил ее и со стуком поставил на стол.

— Эх, хорошо! Именно то, что надо. Повторим?

— Погоди.

Боадика последовала примеру дружка.

Катон знал, что по части выпивки он не очень-то крепок, и потому покачал головой.

— Дело твое, парень, но имей в виду, что вино не хуже удара по кумполу помогает забыть о проблемах.

— Тебе видней, командир.

— Вот я и говорю, мне видней. Особенно в свете не очень-то радостных новостей.

Макрон со значением глянул на Боадику.

— Каких новостей? — резко спросила она.

— Наш легион отправляют на юг.

— Когда?

— Через три дня.

— Первый раз о том слышу, — сказал Катон. — А что стряслось?

— Ничего. Просто, наверное, генерал Плавт хочет развернуть наш Второй за Тамесис, чтобы не дать отойти туда Каратаку. Тогда остальные три легиона смогут спокойненько потрошить его здесь — на ее северном берегу.

— За Тамесис? — Боадика нахмурилась. — Туда путь неблизкий. И когда в таком случае вы вернетесь?

Макрон собрался было соврать что-нибудь успокаивающее, но, заметив, что Боадика изменилась в лице, счел самым правильным рассказать все как есть. Пусть уж лучше она узнает правду сейчас, чем будет клясть его после.

— Не знаю. Может, через полгода, ну, через год, а может, и никогда. Все зависит от Каратака. Верней от того, как долго продержится он против нас. Если мы сумеем разбить его быстро, то и обустройство провинции пройдет как по маслу. Но пока говорить о том рано: хитрый ублюдок беспрерывно грабит наши обозы с провизией и баламутит все мирные племена.

— Вряд ли можно винить воина за его доблесть.

— Можно, раз эта самая доблесть нас с тобой разлучает, — возразил Макрон, любовно накрыв узкую женскую ручку своей широкой ладонью. — Остается только надеяться, что он наконец сам поймет — с Римом много не навоюешь. Ну а как только провинция попритихнет, мне дадут отпуск, и я тут же прибуду к тебе. Плевое, если вдуматься, дело.

— Так ты, значит, считаешь усмирение вольных земель плевым делом? — вспыхнула Боадика. — Поразительное нахальство! И когда же вы, римляне, научитесь наконец видеть не только то, что вам хочется, но и прочую неприглядную для вас правду? Каратак ведет за собою лишь те племена, что издревле смотрят в рот катувеллаунам, но есть в Британии и другие народы. Слишком гордые, чтобы сражаться под чьим-то началом, и слишком ценящие свободу, чтобы кому-нибудь покориться. Возьмем наше племя. — Боадика ткнула пальцем в себя, потом в Нессу. — Я не знаю никого из икенов, кому не терпелось бы поскорей стать подданным вашего императора Клавдия. Само собой, вы добились расположения наших вождей, обещая им всяческую поддержку и долю в добыче, но я честно предупреждаю: как только Рим попытается нами командовать, все в один миг переменится. Мы тут же заставим вас оплатить свои притязания кровью!

При этих словах голос девушки зазвенел, глаза ее грозно сверкнули. Многие из гуляк обернулись на шум, разговоры мгновенно стихли. Потом все вернулись к прежним занятиям, и шум в таверне возобновился с новой силой. Разгоряченная Боадика самоуправно налила себе кружку вина, с жадностью опростала ее и лишь после этого, уже более спокойно, подвела сказанному итог:

— Это относится и к другим племенам. Уж я-то знаю, можешь мне верить.

Макрон внимательно посмотрел на икенку, медленно кивнул и снова бережно взял ее руку в свою:

— Прости, я никак не хотел задеть твой народ. Да и, правду сказать, говорить я не мастер.

Губы девушки тронула снисходительная улыбка.

— Ну, зато, думаю, ты силен в чем-то другом.

Макрон обернулся к Катону:

— Как полагаешь, мог бы ты на какое-то время увести свою лапушку к стойке? Нам с моей милой надо бы кое-что обсудить. Потолковать с глазу на глаз, понимаешь.

— Да, командир.

С полным сочувствием к своему непосредственному начальнику Катон поднялся с лавки и протянул руку Нессе. Молодая красотка глянула на кузину, и та слегка кивнула в ответ.

— Вот и славно.

Несса ухмыльнулась:

— Будь осторожна, Боадика, ты ведь знаешь, каковы эти солдаты.

— Ха! Я могу за себя постоять.

Катон ничуть в этом не сомневался. За время зимовки он неплохо узнал Боадику и втайне где-то даже жалел своего центуриона. Отвесив поклон, юноша повел Нессу сквозь толпу к стойке. Едва возвышавшийся над стойкой пожилой жилистый виночерпий, судя по выговору галл, видимо, не считал нужным в стране вольных бриттов придерживаться заведенных на континенте порядков и соблюдать римский стиль, о чем неопровержимо свидетельствовали его длинные волосы, заплетенные в падавшие на плечи косички, и узорчатая туника. Когда Катон постучал по стойке монетой, галл, ополаскивавший посуду в лохани с не слишком-то чистой водой, вытер руки о фартук, шаркающей походкой подошел к парочке и вопросительно поднял брови.

— Две кружки горячего, — распорядился Катон и, спохватившись, глянул на Нессу. — Не возражаешь?

Несса кивнула, и виночерпий с парой глиняных кружек потащился к помятому бронзовому котлу, покоившемуся на почерневшей треноге над слегка тлеющими угольками. От котла струйками исходил пар, и по всему помещению разносился тот терпкий особенный аромат пряностей, который даже перебивал кислый дух, веками въедавшийся в стены подобных заведений.

Тощий и жердеобразный молодой римлянин с высоты своего роста уныло взирал на свою спутницу, с преувеличенным интересом теперь наблюдавшую за тем, как галл опускает в котел черпак и помешивает его содержимое. Катон нахмурился. Он понимал, что девушек на свиданиях следует развлекать, но не был силен в такого рода вещах. Всегда боялся ляпнуть что-нибудь невпопад или сморозить откровенную глупость. Кроме того, молоденькая икенка не пробуждала в нем никаких чувств. Не то чтобы Несса была непривлекательной внешне или в ее поведении угадывался скверный нрав — о, вовсе нет! Ничего этого не было и в помине, просто Катон все еще продолжал тосковать о Лавинии.

Пылкая страсть к чувственной темноволосой рабыне одно время жгла его как огнем, даже после предательского возвращения своевольной красавицы в объятия некогда совратившего ее негодяя. Прежде чем волны праведного презрения успели загасить в душе юноши этот мучительный жар, вероломный трибун Вителлий обманом вовлек Лавинию в заговор против римского императора, а потом хладнокровно зарезал сообщницу, отводя подозрения от себя. До сих пор вид несчастной Лавинии, валявшейся в луже крови, вытекшей из рассеченного горла девушки и запачкавшей ее темные пряди, то и дело вставал перед мысленным взором Катона. В такие мгновения он безмерно страдал.

Вся сила его нерастраченной юношеской любви теперь питала в нем жгучую ненависть к высокопоставленному интригану, столь сильную, что никакое, пусть даже самое жестокое воздаяние за свершенное тем злодеяние, не показалось бы ему слишком чрезмерным. Однако Вителлий не только избежал наказания, но и благополучно вернулся вместе с императором в Рим. Осознав, что задуманное им покушение вот-вот сорвется, он сумел извернуться и выставить себя не преступником, а героем. Увидев, что телохранители Клавдия плотно смыкаются вокруг своего господина, Вителлий подскочил к подосланному им самим же убийце и заколол его. Теперь император считал трибуна своим спасителем и выражал монаршую благодарность целыми ливнями почестей и наград.

Внезапно нахлынувшие воспоминания навлекли на лицо юного оптиона столь горестную гримасу, что его спутница испугалась.

— Эй, что с тобой?

— А? Прости, я задумался.

— О чем, мне, наверно, не стоит и спрашивать?

— Не стоит. Тебя это вообще не касается.

— Надеюсь. Взгляни-ка, вот и вино.

Галл вернулся к стойке с двумя кружками, от которых шел такой густой аромат, что он вмиг взбодрил опечаленного Катона. Трактирщик принял у молодого человека монету и вновь повернулся к своей лохани.

— Эй, а где сдача? — поинтересовался Катон.

— Никакой сдачи, — бросил, не оборачиваясь, трактирщик. — Вино вздорожало. На море шторм.

— Но…

— Тебе что, не нравятся мои цены? Тогда давай топай отсюда. Пей там, где тебе позволяет карман.

У Катона кровь отхлынула от лица. Ничем не примечательная обычная грубость, с какой подчас сталкиваешься по сто раз на дню, вдруг вызвала в нем прилив дикого гнева. Он сжал кулаки, страшно вытаращил глаза и открыл рот, чтобы исторгнуть из него поток грязной брани. В какой-то миг он вообще был готов наброситься на уже поглощенного своим привычным занятием старика и то ли придушить его, то ли порвать в клочья. Однако этот миг миновал, и юный Катон, всегда гордившийся своим самообладанием, смущенно обмяк: ему стало стыдно за свою дурацкую вспышку. Украдкой он обвел взглядом зал — не заметил ли кто чего, но, похоже, смотрел в его сторону только один человек. Рослый здоровяк средних лет безучастно стоял в отдалении, опираясь на стойку и выразительно поигрывая рукоятью кинжала, прячущегося в деревянных, обитых металлическими пластинами ножнах. Очевидно, это был нанятый стариком вышибала, судя по длинным волосам тоже галл. Детина, поймав взгляд оптиона, поднял руку, погрозил ему пальцем и снисходительно улыбнулся, как взрослый, предупреждающий малыша, что ему надо вести себя тихо.

— Катон, я вижу пару мест у огня. Хорошо бы занять их.

Несса легонько подтолкнула своего кавалера к кирпичному очагу, где, шипя и треща, занималась новая порция мокрых поленьев. Катон малость поупирался, но потом уступил. Они, стараясь не расплескать горячий напиток, протиснулись сквозь толпу посетителей и уселись на два низеньких табурета, присоединившись к счастливчикам, гревшим бока возле груды пылающих дров.

— Слушай, что все-таки с тобой происходит? — спросила Несса. — Там, у стойки, ты был сам не свой.

— Правда?

Катон пожал плечами и осторожно приложился к дымящейся кружке.

— Правда. Мне показалось, что ты вот-вот на кого-нибудь кинешься.

— Да, я был к тому близок.

— А Боадика говорила, что ты сдержанный малый.

— И это не расходится с истиной.

— Тогда в чем же дело?

— Это личное, — резко бросил Катон, но опомнился. — Прости, я не хотел тебя обидеть. Просто мне неприятно об этом сейчас говорить.

— Понимаю. Тогда давай поговорим о другом.

— И о чем же?

— Не знаю. Придумай сам что-нибудь. Полагаю, тебе не мешает отвлечься.

— Ну, хорошо… этот кузен Боадики… Празутаг, что ли? Он и вправду так грозен, как ты утверждаешь?

— Еще бы.

Несса нахмурилась. По ее круглому безмятежному личику прошла тень беспокойства.

— Он ведь не просто воин. Ему подвластно и многое прочее.

— Что это за «прочее»?

— Я… я сама в том не очень-то разбираюсь.

— Значит, если он сюда заявится, вам с Боадикой несдобровать?

Несса покачала головой. Она очень аккуратно прихлебывала из своей кружки вино, но все же пара капель попала на плащ. Мелкие бусинки, прежде чем впитаться в ткань, багрово блеснули.

— Нет, ничего страшного с нами, конечно же, не случится. О, Празутаг, разумеется, побагровеет, как свекла, и поднимет крик, но на том все и кончится. Стоит Боадике поласковее взглянуть на него, как он тут же переворачивается на спинку и ждет, когда ему пощекочут животик.

— И сам тоже хочет пощекотать ей брюшко?

— Заметь, это ты сказал, а не я.

Несса, вытянув шею, посмотрела через зал на подругу, которая, видимо позабыв обо всем, нежно поглаживала щеку Макрона, а потом повернулась к Катону и тихонько, как будто влюбленная парочка могла ее услыхать, прошептала:

— Ты только не болтай никому, но кое-кто поговаривает, что Празутаг вообще от нее без ума. Весной он намерен сопроводить нас обеих в родные края. И я совершенно не удивлюсь, если он, пользуясь случаем, попросит отца Боадики выдать ее за него.

— И тот отдаст ее?

— С большой радостью.

— А как сама она к этому отнесется?

— О, она, разумеется, согласится.

— Вот как? Но… почему?

— Не каждый день девушке предлагает руку будущий правитель икенов.

Катон, помедлив, кивнул. Боадика, как очень многие из встречавшихся ему женщин, видимо, ставила положение в обществе выше каких-то там чувств. Макрону он в любом случае решил ничего не говорить. Какой бы Боадика ни сделала выбор, это ее личное дело, пусть сама с ним и разбирается. Хотя, конечно, история темная.

— Жаль. Она заслуживает лучшего.

— Конечно заслуживает. Вот почему она и крутит с твоим командиром. Пусть хоть поразвлечется, пока есть возможность. Вряд ли дикарь муженек даст ей много свободы.

Позади них вдруг послышался грохот, и Катон, обернувшись, увидел, что в пивную через распахнутую мощным пинком дверь протискивается гороподобный гигант. Когда нежданный гость неловко выпрямился, его голова коснулась свисавших с потолка клочьев соломы. Сердито выругавшись на родном языке, верзила пригнулся и шагнул вперед, чтобы опять, уже без помех, выпрямиться и оглядеться по сторонам. При своем невиданном росте он был невероятно широк в плечах, руки его, обнаженные до локтей, сплошь поросли жесткими волосами. Катон непроизвольно сглотнул, мигом, хотя и без радости, догадавшись, кого это принесло.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— О боги! — Несса вздрогнула. — Ну, теперь нам достанется.

Когда Празутаг принялся сердито оглядывать зал, разговоры, как по команде, умолкли. Все выпивохи замерли, старательно пряча глаза и в то же время боковым зрением прилежно следя за каждым движением разгневанного гиганта. Тот пока не мог видеть Боадику с Макроном, так как те сидели у него за спиной. Катон приметил, как Боадика резким тычком пальца велела Макрону лезть под скамью, но центурион отрицательно помотал головой. Она опять ткнула пальцем в пол, но Макрон заупрямился, и дело кончилось тем, что девушка, торопливо допив свою кружку, нырнула под лавку сама. При этом она задела стол, и тот зашатался. Одна из кружек свалилась на пол и раскололась.

Празутаг выхватил из-под плаща кинжал и развернулся, готовый сразить любого врага, подкравшегося к нему сзади. Макрон уже стоял на ногах. Могучий икен быстрым взглядом оценил стать коренастого римлянина и внезапно расхохотался.

— Эй, дубина, над чем ты смеешься? — рявкнул Макрон.

Несса сжала руку Катона и ахнула:

— Твой друг глупец!

— Нет, — прошептал Катон. — Глупец ваш родич. Лучше бы ему поостеречься. Злить Макрона не стоит.

Празутаг тяжело похлопал центуриона по плечу и пробурчал на своем языке что-то примирительное. Нож исчез под плащом.

— Убери лапы! — проворчал Макрон. — Ты, спору нет, паренек здоровенный, но мне случалось потрошить и ублюдков покрепче.

Воин оставил его слова без внимания и повернулся к другим столам, возобновив поиск своевольных беглянок. Несса, вскочившая от волнения с табурета и напрочь забывшая о какой-либо осторожности, быстро втянула голову в плечи, но это мало чему помогло.

— А-а-а! — взревел гигант и пошел сквозь толпу, грубо расталкивая всех, кто мешал ему двигаться к цели. — Несса!

В ту же секунду, не успев даже испугаться, Катон прыгнул вперед и загородил собой девушку.

— Оставь ее в покое! — выкрикнул он, однако голос его предательски дрогнул. До него вдруг дошло, чем чреват этот шаг.

Празутаг без малейшей заминки отшвырнул его в сторону, схватил Нессу за плечи и, как она и предсказывала, принялся во всю глотку орать на нее. Далеко отлетевший, но все же сумевший устоять на ногах Катон бросился к бритту. Тот даже не шелохнулся. Через мгновение огромный кулак встретился с головой Катона. Последовала белая вспышка, и свет померк.

Макрон, утробно рыча, стал проталкиваться к очагу. Боадика, выбравшись из-под лавки, кинулась следом.

— Макрон! Стой! Он убьет тебя.

— Пусть попробует.

— Остановись! Прошу тебя!

Она повисла у него на плечах.

— Отпусти меня, женщина!

— Макрон, ну, пожалуйста!

Празутаг, заслышавший за спиной какую-то возню, замер, перестал трясти Нессу, потом бросил взгляд через плечо и, развернув свой массивный корпус навстречу центуриону, разразился яростным монологом. Макрон ничего в этой варварской тарабарщине не понимал, но зато хорошо понимал, что для схватки с таким громилой лучше чем-нибудь вооружиться. Римлянин огляделся по сторонам, ища предмет, который помог бы ему в какой-то степени уравнять шансы, но в тот самый миг, когда он подхватывал с пола чью-то дубинку, его сшибли с ног, огрев по затылку разлетевшимся вдребезги глиняным кувшином. Причем удар нанес вовсе не бритт, а вконец разозлившаяся Боадика. Ошеломленный и растерянный, Макрон с трудом приподнялся на четвереньки.

— Не вставай! — прошипела Боадика. — Не высовывайся и помалкивай, пока хуже не стало!

С этими словами она сама, гневно пофыркивая и сверкая глазами, бросилась к разъяренному великану. Тот все еще что-то орал, размахивая огромными ручищами, но девушка, привстав на цыпочки, с ходу осыпала его градом хлестких увесистых оплеух и не останавливалась до тех пор, пока он не притих.

— Нет, Боадика! — запротестовал Празутаг. — Нет!

Девушка снова ударила его и, вскинув стиснутый кулачок, замерла, словно веля гиганту заткнуться. Ее глаза выжидательно полыхали, но великан, крепко сжав зубы, не издал больше ни звука. Завсегдатаи кабачка, забыв о выпивке, молча ждали, чем разрешится конфликт между могучим гороподобным воителем и худощавой бесстрашной икенкой. Наконец Боадика опустила руку. Празутаг кивнул и тихонько заговорил с ней, робкими, едва заметными кивками указывая на дверь. Боадика подозвала Нессу, и обе девушки вышли на улицу. Празутаг сердитым взглядом обвел зрителей, проверяя, нет ли среди них любителей посмеяться, потом пнул распростертое тело Катона и поспешил прочь из кабака, видимо сообразив, что его подопечные опять могут скрыться.

Лишь после того, как стало ясно, что гигант уже не вернется, и разговоры за столиками возобновились, пожилой галл кивнул вышибале. Тот направился к двери, закрыл ее, а потом словно бы невзначай подошел к Макрону.

— Ты в порядке, приятель?

— Бывало получше. — Макрон потер голову и поморщился. — Вот дерьмо! Больно.

— Неудивительно. Женщина у тебя еще та.

— О, это да!

— Можешь считать, она спасла твою шкуру. И того парня тоже.

— Катон!

Макрон повернулся к оптиону, который, приподнявшись на локте, тряс головой.

— Ты как, жив?

— Не уверен, командир. Такое впечатление, будто на меня обрушился дом.

— Ты недалек от истины! — хохотнул вышибала. — У этого Празутага рука тяжеленная.

Катон поднял глаза.

— Это чистая правда.

Галл помог юноше встать, отряхнул солому с его туники.

— А теперь, если вы, ребята, не против, я бы хотел, чтобы вы оба покинули заведение.

— Это еще почему? — хмуро спросил Макрон.

— Да потому, что вы меня уже достали, — вскипел вышибала, но тут же смягчился: — Задирать местных последнее дело, особенно если те под хмельком. Мне даже думать не хочется, что станется с этим заведением, если Празутаг вернется сюда с парой-тройкой приятелей и увидит, что вы еще здесь.

— Ты думаешь, он вернется? — нервно оглядываясь на дверь, спросил Катон.

— Как только сообразит, что те две девицы и вы были знакомы и раньше. Так что уж лучше топайте себе, ладно?

— В общем, все верно. Пошли, Катон. Мы еще найдем, где нам выпить.

Плотно закутавшись в свои плащи, Макрон и Катон, пригнувшись, чтобы не задеть низкую притолоку, вышли на улицу, и дверь за ними тут же закрылась, вмиг погасив оранжевое световое пятно. Празутага и девушек уже нигде не было видно, по снегу в темноту переулка уходили следы.

— И что теперь? — спросил Катон.

— Я знаю тут еще одно место. Правда, не такое славненькое, как это. Но, на худой конец, сойдет и оно.

— Не такое славненькое?

— Ты хочешь выпить или не хочешь?

— Хочу, командир.

— Тогда заткнись и следуй за мной.

Стоило римской армии где-то остановиться, и рядом с ней, как по волшебству, появлялось все, на что у солдат этой армии мог возникнуть спрос. Вот и сейчас в самом мрачном квартале Камулодунума финикийские сводники уже развернули свои передвижные бордели. Скупленные по дешевке ветхие амбары и развалюхи, наскоро подлатанные и аляповато расписанные, украсились вывесками, дававшими легионерам понять, какие там оказывают услуги и по какой (иногда очень сходной) цене. Самые оборотистые дельцы предлагали не только любовные утехи, но и выпивку, за которую, правда, драли втридорога, что неминуемо привело к росту количества кабаков и борделей. Все они, чтобы привлечь посетителей, рьяно соперничали между собой. Вокруг этих заведений роились во множестве всякого рода знахари, маги и выдающие себя за них шарлатаны, гарантировавшие чуть ли не моментальное исцеление любых недугов — от сифилиса до мужского бессилия, а также уличные лоточники с неограниченным выбором «заговоренных» товаров. Там были мечи, которые никогда не тупились, амулеты, защищающие от стрел, игральные кости, всегда падающие «шестерками» вверх, и тому подобные вещи. Правда, Катону все это было далеко не в новинку: в римских трущобах такая торговля тоже велась денно и нощно, только имела куда больший размах.

Макрон привел Катона к приземистой, неприглядной хибаре, ютившейся в плохо освещенном проулке, прямо посередине которого, промыв в снегу темную дорожку, текла струйка мочи. Внутри заведения витал приторный дух дешевеньких благовоний, призванный, видимо, перебить еще более неприятные ароматы. Римляне через узкую дверь с трудом протиснулись в дымное помещение с щелястым полом, несколькими беспорядочно расставленными столами и стойкой, представлявшей собой доску, покоившуюся на двух бочках. Хозяин заведения и две тощие шлюхи сидели возле нее с тоскливыми, скучающими выражениями на лицах, никак не вязавшимися с настенной росписью, где развеселые мужчины и женщины весьма изощренными способами тешили свою похоть.

В зале были заняты лишь два стола: за ближним к стойке гуляли рядовые легионеры, видимо только сменившиеся с дежурства и прямо в доспехах закатившиеся в кабак. В дальнем углу расположилась группа центурионов Второго. Катон узнал пару лиц. Один из сидящих посмотрел на вошедших, и по его широченной физиономии тут же расплылась радостная улыбка.

— Макрон, дружище! — взревел он так громко, что даже шлюхи подпрыгнули на своей лавке и изумленно воззрились на крикуна. — Греби-ка с твоим приятелем к нам, выпьем вместе.

Когда все сидевшие за столом потеснились, впуская вновь прибывших в свой сплоченный кружок, Макрон провел церемонию представления.

— Парни, это мой оптион, его имя Катон. Катон, могу тебя заверить, что эти пропитанные вином обормоты представляют собой цвет и гордость нашего доблестного легиона. Будь здесь света побольше, ты и сам бы смекнул, что к чему. Пожалуйста, познакомься с Квинтом, Бальбом, Сципионом, Фабием и Парнезием.

Римляне, по большей части уже основательно нагрузившиеся, подняли затуманенные глаза и приветственно покивали.

— Славная компания, — сердечным тоном продолжил Макрон. — Я тянул с ними солдатскую лямку еще до того, как они — один за другим — были представлены к повышению. А нынче, гляди, все мы, и я в том числе, вышли в центурионы. Уверен, что в один прекрасный день к нам присоединишься и ты. Если, конечно, доживешь. Я прав, парни?

Парни дружным ревом выразили согласие, и Катон, чтобы поменьше робеть в столь крутом обществе, поспешил угоститься вином. Оно оказалось сущей кислятиной, видимо не нашедшей в Галлии сбыта, и юноша невольно поморщился, сделав первый глоток.

— Пробирает? — ухмыльнулся Бальб. — Самое то, когда собираешься подвалить к шлюхе.

Катон согласно кивнул, хотя он, собственно, ни о чем этаком вовсе не думал. Шлюхи как таковые, особенно второсортные, подобные тем, что дремали у стойки, никогда его не привлекали, да и тоска по Лавинии была еще очень сильна. Но вот для того, чтобы заглушить эту тоску, требовалось, конечно, напиться.

После нескольких кружек кислого, но, похоже, и впрямь забористого напитка у него перед глазами все поплыло, а когда он закрыл их, стало лишь хуже. Нужно было на чем-то сосредоточиться, и взгляд юноши метнулся к столу, где гуляли простые легионеры. Только простые ли? Ведь на каждом из них красовались новехонькие пластинчатые доспехи.

Катон поскреб пальцем тунику Макрона.

— Есть ли прок в этих штуковинах, командир?

— Штуковинах? Каких еще штуковинах?

— Ну, железяках, которые понавешаны на тех вон парнях. Вместо кольчужных колец.

— Это, сынок, доспехи нового образца. Скоро у всех солдат будут такие.

Парнезий приподнял голову, покоившуюся на столе, и меланхолически пробубнил:

— Пластинчатые доспехи — мечта каждого легионера. Надеваешь их, на… я имею в виду, на себя, и ты в полном дерьме!

— Не обращай на него внимания, — прошептал Макрон Катону.

— Он у нас, чтоб ты знал, интендант.

— Я так и понял.

— Эй! Парни! — крикнул Макрон через зал. — Кто-нибудь… подойдите-ка к нам. Нашему оптиону охота полюбоваться, что вы там на себя нацепили.

Легионеры переглянулись. Тон приглашения, по их мнению, был грубоват. Наконец один солдат недовольно ответил:

— Нечего тут командовать. Кабак не казарма, а мы сейчас не на службе.

— О, вот те раз, ни с того ни с сего пошла вонь! А ну, оторвали от лавок свои ленивые задницы и живо сюда! Я к кому обращаюсь?

Легионеры, один за другим, неохотно поднялись со своих мест и подошли к оживившимся командирам. Мысль устроить маленький смотр явно взбодрила уже осовевших от выпитого вояк.

— Как все это носится? — спросил Макрон, выбираясь из-за стола и скептически озирая необычное снаряжение.

— Неплохо, командир, — ответил легионер, который первым подчинился приказу. — Эти доспехи легче кольчужных. И попрочней, ведь пластины сплошные.

— А с виду полное барахло. Двигаться эта хрень не мешает?

— Панцирь гибкий, командир. Приспосабливается к движениям.

— Да ну?

Макрон подергал одну из пластин, потом зашел со спины, задрал плащ.

— Крепится с помощью этих пряжек, как я понимаю?

— Так и есть, командир.

— А легко ли их одевать?

— Ничего сложного, командир.

— Они дорогие?

— Дешевле кольчужных.

— А как же так вышло, что вы, пареньки из Двадцатого, получили их первыми? Вроде бы в настоящие битвы-то вас еще не совали.

Центурионы засмеялись, тогда как легионер покраснел от обиды.

— Не могу знать, командир. Я всего лишь солдат.

— Перестань называть его командиром, — прошипел самый рослый из рядовых. — Сейчас это вовсе не обязательно.

— Но он ведь и впрямь командир.

— Да, но не твой. И ты не в строю. Мы сейчас не на службе, и центурионы других легионов нам не указ.

— Ты! — Макрон ткнул ершистого малого пальцем в грудь. — Заткнись! Будешь говорить, когда тебя спросят. Понятно?

— Мне все понятно, — хмурясь, ответил солдат, — но подчиняться тебе я не стану.

— Еще как, на хрен, станешь! — взревел Макрон и ткнул строптивца кулаком в солнечное сплетение.

Он тут же выругался, ощутив острую боль, ибо кулак угодил в стальную пластину. Правда, это не помешало центуриону другой рукой заехать болтуну в зубы. Ошеломленный солдат повалился на своих товарищей, а Макрон — на него, увлекаемый силой удара.

— Ладно, парни! — со смехом выкрикнул он. — Раз уж мы все не на службе и не в строю, то предлагаю хорошую, честную драку. Намнем друг другу бока без чинов, а?

Все офицеры, кроме Катона, мигом повскакивали со своих мест и бросились на опешивших легионеров. Однако замешательство молодцов из Двадцатого длилось недолго, и, как только на них обрушились первые удары, они, стряхнув с себя хмель, начали отбиваться. Заведение моментально наполнилось грохотом, криками, бранью. Трактирщик поспешил вывести в заднюю дверь своих шлюх.

— Катон! — орал Макрон, сцепившись с рослым легионером. — Помогай!

Поднявшись с лавки и расставив пошире нетвердо державшие его ноги, Катон размахнулся, целя кулаком в ближайшую из солдатских насупленных физиономий, потом ударил, что было сил, но промазал и, угодив в стену, сильно ушиб костяшки пальцев. Следующий удар, правда, задел-таки челюсть противника, но отозвался в ушибленной руке болью. Долей мгновения позже Катон заметил чей-то кулак, подлетавший уже к его собственному лицу, и во второй раз в эту ночь окружающий мир сделался для него белым. Охнув, юноша пал на колени и затряс головой, пытаясь прояснить зрение. Когда оно вернулось, молодой оптион увидел над собой дюжего молодца с высоко вскинутым табуретом и, инстинктивно подавшись вперед, боднул противника головой в пах. Легионер взвыл, выронил табурет и сложился вдвое, схватившись руками за низ живота.

— Хорошая работа, сынок! — крикнул Макрон.

От полученного удара и излишка выпитого вина голова юноши непрестанно кружилась. Он попытался встать на ноги, но потерпел плачевную неудачу, однако сквозь гвалт и треск мебели ухитрился расслышать отдаленный топот.

— Провосты! — крикнул кто-то. — Сматываемся, пока нас не схватили!

Драка вмиг прекратилась, и римляне всей толпой устремились к заднему выходу из заведения, в то время как в главную дверь уже вваливались патрульные — в черных плащах и грозно позвякивающих доспехах. Макрон подхватил Катона и вытащил во двор, через который торопливо бежали участники потасовки. Оптион, плохо соображая, что происходит, перевалился вслед за Макроном, решившим, видимо, оторваться от основного скопления беглецов, через какой-то забор, и, шатаясь и ковыляя, устремился в путаный лабиринт переулков. Скоро звуки погони стихли, но тут юноша понял, что в пылу бегства потерял своего командира.

Он остановился и прислонился к какой-то стене, пробуя отдышаться. Мир вокруг него все вращался. Тело корежили рвотные спазмы, но из желудка не шло ничего, кроме желчи.

— Макрон! — жалобно простонал он. — Макрон!

Неподалеку послышались голоса, зазвенели доспехи.

— Дерьмо! Я пропал!

Неожиданно кто-то схватил его за руку и рывком втащил через дверь в темноту ближней лачуги. В следующее мгновение мощный удар под дых швырнул юношу на пол. Он сжался в комок, ловя открытым ртом воздух. Снаружи по снегу проскрипели шаги, и опять стало тихо.

— Прости, малыш, — сказал Макрон, помогая Катону подняться. — Мне надо было хоть как-то тебя заткнуть. Ничего плохого я не хотел. Ты в порядке?

— Н-нет! — задыхаясь, ответил Катон. — Меня мутит.

— Проблюешься потом, а сейчас есть занятие и получше. Иди-ка сюда.

Центурион буквально впихнул юношу в небольшую каморку, освещенную одной-единственной лампой. Две девицы, сидевшие на убогого вида постели, завидев Макрона, расплылись в улыбках.

— Катон, это Броанн и Денеб. Поздоровайся с ними.

— Привет, красавицы, — промямлил Катон. — Кто они? Ты их знаешь?

— Сказать по правде, не очень-то хорошо. Только что познакомился. Но так уж вышло, что сейчас эти девушки совершенно свободны. Броанн моя. А ты получаешь Денеб. Наслаждайся.

Макрон подошел к Броанн, чью профессиональную обольстительную улыбку несколько портило отсутствие передних зубов. Подмигнув юноше, центурион скрылся с избранницей за потрепанной занавеской.

Оптион повернулся к Денеб. Лицо у той было столь густо размалевано, что ее возраст так бы и оставался загадкой, если бы морщинки, проступавшие в уголках рта, не позволяли с уверенностью предположить, что она по меньшей мере вдвое старше своего нынешнего клиента. Красавица взяла юношу за руки и потянула к себе. Когда колени Катона смяли тюфяк между ее призывно раздвинутыми ногами, Денеб расстегнула по всей длине свое шелковое одеяние, обнажив большие плоские груди с темно-коричневыми сосками и поросший редкими волосами лобок. Катон, замешкавшись, смущенно оглядел все это богатство. Денеб игриво поманила его пальчиком, но когда молодой римлянин склонился к пурпурным, щедро накрашенным чем-то липким губам, хмель наконец взял над ним верх и он без чувств повалился пластом на распростертое женское тело.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«А он постарел и выглядит очень усталым», — подумал Веспасиан, наблюдая, как генерал Плавт прикладывает перстень-печатку к документам, которые один за одним подавал ему штабной писарь. Резкий запах горячего воска неприятно пощипывал ноздри, и легат чуть откинулся в кресле. В том, что командующий пригласил его к себе в столь поздний час глухой зимней ночью, не было ничего необычного. Если для других армий мира зима выливалась в томительное безделье, влекущее за собой неизбежное разложение, то римские легионы круглогодично поддерживались в постоянной боеготовности, львиную часть свободного времени посвящая учениям и тренировкам. Командиры даже на отдыхе строго следили за тем, чтобы их подчиненные не раздобрели к весне, дабы войска после распутицы могли незамедлительно приступить к возобновлению боевых операций.

Прошлый военный сезон завершился удачно. Легионы Плавта высадились на вражеском берегу, с боями форсировали Мидуэй и Тамесис и захватили Камулодунум, столицу катувеллаунов — народа, поднявшего многие местные племена на борьбу против вторгшихся в их страну римлян. Несмотря на несомненный военный талант Каратака — вождя, возглавившего эту борьбу, легионеры в двух жестоких сражениях нанесли бриттам сокрушительное поражение. Правда, победа была неполной, поскольку сам Каратак спасся, бежал и теперь собирал новое ополчение, намереваясь и дальше препятствовать притязаниям Рима установить в Британии свою власть.

Хотя по римским понятиям эта зима выдалась весьма суровой, Плавт постоянно посылал в глубь вражеской территории конные патрули с задачей вести наблюдение, уклоняясь от стычек. Тем не менее зачастую разведчики все-таки попадали в устроенные варварами ловушки. Спастись, как правило, удавалось немногим, а порой целиком исчезал весь отряд. Не имея возможности восполнить эти потери, римская армия вскоре стала остро нуждаться в кавалеристах, но еще больше — в сведениях о планах и диспозиции Каратака, и потому опасные рейды продолжались.

Насколько удалось выяснить, разбитый, но несломленный вождь с остатками своих войск отступил к верховьям Тамесис и обустроил там целую сеть небольших укреплений, откуда верхом и на колесницах бритты теперь накидывались на римлян, а потом уносились обратно. Это бы ничего, однако варвары ухитрились перехватить несколько римских обозов с припасами. Все ценное они забрали с собой и угнали животных, а сопровождающих безжалостно перебили. Более того, дикарям удалось захватить римский опорный пункт у переправы через Мидуэй и сжечь наведенный там завоевателями понтонный мост.

Впрочем, даже такие вылазки и набеги не могли, разумеется, всерьез подорвать боеспособность легионов вторжения или как-либо повлиять на размах предстоящей кампании, но зато они поднимали боевой дух бриттов, а Плавта это категорически не устраивало. Многие местные племена, еще прошлой осенью охотно вступившие с Римом в союз, теперь, в свете успешных действий неукротимого Каратака, заволновались, ибо там вскинули головы воины, недовольные опрометчивым слабодушием своих склонившихся перед захватчиками вождей. Не приходилось сомневаться в том, что Каратак уже полностью оправился от разгрома и что весной Плавту и его легионам будет противостоять свежая и уверенная в своей мощи армия бриттов.

Опыт прошлого года не прошел для Каратака даром, так как на практике ознакомил его и с сильными, и со слабыми сторонами римской манеры сражаться. Столкнувшись с железной стойкостью регулярного строя, он уже не бросал своих храбрецов на стену щитов, прорвать которую у них не было никаких шансов. Тактика «нападения и отскока», пришедшая на смену девизу «победить или умереть», указывала на то, что война принимает новый, весьма опасный для римлян характер. Легионы были непобедимы, когда действовали как единое целое, но им явно недоставало способности разворотливо реагировать на многочисленные, не сокрушительные, но болезненные удары, стремительно наносившиеся со всех сторон, как и возможностей защитить свои растянувшиеся тыловые коммуникации. Бритты поумнели, не лезли на рожон и, встретившись с римлянами в чистом поле, тут же откатывались, чтобы громить их со спины или с флангов.

Веспасиан неустанно ломал голову, что можно противопоставить такой примитивной, но весьма действенной вражеской тактике, ведь использование боевой мощи легионов казалось ему в данном случае равнозначным попытке утопить пробку с помощью молотка.

Подумав об этом, легат невесело улыбнулся: увы, сравнение было слишком точным.

— Ну вот!

Командующий прижал печатку к последнему документу. Секретарь ловко убрал бумагу со стола и сунул под мышку — ко всем остальным.

— Приготовь почту к отсылке, не мешкая. Курьер должен сесть на борт первого утреннего корабля.

— Есть, генерал. Это все, генерал?

— Да. Как только депеши будут уложены, можешь отправить писцов отдыхать.

— Благодарю, генерал.

Канцелярист отсалютовал и торопливо вышел из помещения, пока командующий не передумал. Дверь закрылась. Плавт и легат Второго легиона остались одни.

— Вина? — предложил Плавт.

— Это было бы в самый раз, генерал.

Авл Плавт неуклюже поднялся с кресла и, позевывая, направился к столику, где на невысокой подставке над слабым огнем масляной плошки испускал душистый пар медный пузатый кувшинчик. Взявшись за деревянную ручку, генерал наполнил вином два серебряных кубка, вернулся, поставил один кубок перед легатом, а второй с довольной улыбкой обхватил ладонями, согревая озябшие пальцы.

— Мне кажется, Веспасиан, что я вряд ли когда-нибудь полюблю этот остров. Большую часть года тут сыро, под ногами то слякоть, то снег, лето короткое, зимы суровые. Климат неподходящий для цивилизованных людей. И хотя я солдат и походная жизнь мне по нраву, честно признаюсь, что сейчас предпочел бы посиживать дома.

— Нет места лучше родного дома, генерал, — с улыбкой отозвался Веспасиан.

— Я твердо решил, что эта кампания у меня будет последней, — заявил уже более серьезно Плавт. — Старею, знаешь ли, для такой службы, да и пора дать дорогу тем, кто моложе. А мне самое время уйти на покой, поселиться в имении близ Помпей и провести остаток дней, наслаждаясь видом на Капри.

Веспасиан сомневался, что император Клавдий согласится отправить на заслуженный отдых военачальника с таким большим опытом, но предпочел промолчать. Пусть старик отведет Душу.

— Мирная жизнь манит всех, генерал.

— Мирная? — нахмурился Плавт. — Не уверен, что вообще знаю, что означает это понятие. Откровенно говоря, мне даже сомнительно, перенесу ли я выход в отставку. Есть подозрение, что мирная жизнь чем-то похожа на этот проклятый край. Сюда я тоже жаждал попасть, но, проторчав здесь пару месяцев, понял, что меня просто мутит от одного вида этих поганых болот. Мало того, еще и этот бешеный Каратак не дает мне покоя. А уж как я надеялся, что в последнем сражении мы разобьем его окончательно и навсегда.

Веспасиан кивнул. Все на это надеялись, только тщетно. Ту битву вообще чуть было не проиграли из-за неосмотрительного вмешательства императора в ее ход, а когда легионы собрались в кулак и в конечном счете разгромили туземцев, Каратак с горсткой приверженцев улизнул с поля боя. Везде, в любой части света при таких обстоятельствах нормальные варвары признали бы свое поражение и запросили мира. Но не эти клятые бритты, почему-то вообразившие, что продолжать воевать и сложить в конце концов головы гораздо приятнее, чем, опираясь на благоразумие, прийти к соглашению с Римом. И самую лютую непримиримость к бескровному, вроде всех бы устроившему разрешению ситуации выказали даже не вожди дикарей и не размалеванные с головы до пят воины, а друиды.

Веспасиан вспомнил, как посетил пленных жрецов, захваченных в последнем сражении, и его опять передернуло от отвращения. Их было пятеро. Все в темных одеяниях, со скрученными из волос амулетами и странными прическами — в виде причудливых, схваченных птичьим пометом узлов. На лбу каждого красовался вытатуированный полумесяц. Когда легат подошел к деревянной решетке, за которой их содержали, ему в нос ударило непередаваемое зловоние. Один друид стоял поодаль от остальных. Это был высокий, худой старик с изможденным лицом, длинной белой бородой и поразительно густыми, угольно-черными бровями, под которыми поблескивали глубоко посаженные черные же глаза. Скрестив руки и слегка расставив ноги, жрец молчал, мрачно глядя на римлянина. Какое-то время Веспасиан с удовлетворением смотрел на него, потом принялся наблюдать за другими, приглушенно и хмуро переговаривавшимися друидами, а когда его взор опять вернулся к старцу, тонкие губы того вдруг раздвинулись, обнажив острые, словно бы чем-то специально заточенные, желтые зубы. Сухой хриплый смешок мигом оборвал разговоры. Остальные жрецы воззрились на римлянина и тоже насмешливо захохотали. Веспасиан пожал плечами, повернулся и удалился.

Все эти бритты глупы и наивны, решил он еще тогда, когда после поражения Каратака к Клавдию потянулась череда не принимавших участия в битве вождей, чтобы заверить римского императора в своих добрых намерениях. Высокомерные, невежественные, бездумно потакающие своим низменным желаниям корыстолюбцы, похоже, считали себя невесть какими умниками и хитрецами, но уже издалека было видно, что все их дружеские улыбки лживы, а слова пусты. Глядя на них, легат понял одно: прежде чем этот остров будет покорен окончательно, прольется немало крови. И дикарской, и, что еще печальнее, римской. Затяжная кампания унесет много жизней, причем впустую, зазря. Ибо, как всегда, войны затевают одни, а страдают другие, и в первую очередь земледельцы, которым, как полагал Веспасиан, нет особого дела — сметет Рим племенную военную знать, заменив ее своими ставленниками, или нет. Труженикам полей важно, чтобы собранный урожай дал им возможность продержаться хоть зиму: вот предел крестьянских желаний, но чем ожесточеннее их вожди станут сопротивляться империи, тем трудней будет сельскому оголодавшему люду добиваться осуществления своей скромной мечты.

Веспасиан сам происходил из лишь недавно обретшего положение рода, а потому он с сочувствием относился к нуждам простонародья, о которых сильные мира сего зачастую даже и не задумывались. Правда, лично ему эта «тяга к низам» порой казалась изъяном, свидетельствовавшим о его недостаточной родовитости. Втайне легат завидовал неколебимой убежденности римских аристократов в собственном превосходстве над теми из окружающих, кто не имел счастья принадлежать к их числу.

Другое дело, что эта убежденность едва не погубила императора Клавдия, а заодно с ним и римскую армию. Вместо того чтобы отдать должное степени воинской одаренности Каратака или хотя бы принять ее во внимание, себялюбивый монарх отнесся к проницательному и дальновидному вождю бриттов как к неотесанному мужлану, конечно же не способному овладеть даже простейшими принципами ведения современного боя. Столь чудовищная недооценка противника чуть было не оказалась фатальной. Будь войска Каратака чуть более управляемыми, в Риме сейчас правил бы другой император. На миг Веспасиану подумалось, что без кичливых аристократов мир, возможно, зажил бы лучше, но он мигом отмел эту идею как слишком уж фантастическую.

Проиграв, но крепко усвоив, насколько бесполезны лобовые атаки необученных воинских масс, и убедившись в несокрушимости сплоченных, дисциплинированных легионов, Каратак разделил свое войско на маленькие летучие отряды, получившие приказ, где только можно, тревожить врага, нанося ему ощутимый урон и в то же время избегая потерь. Действуя так, он надеялся вымотать римлян, внушить им, что туманный и сырой остров не стоит таких больших жертв. Зачем все эти потери, расходы, когда много проще отказаться от них, отозвав войска в солнечную и куда более плодоносную Галлию? Неплохой план, однако Каратак не учел, что воля Рима непреклонна, а римские легионы двужильны. Плевать, сколько времени уйдет на завоевание, плевать, сколько жизней оно унесет. Британия войдет в состав Римской империи, потому что таков приказ императора. Таков ход вещей. Пока правит Клавдий.

Плавт снова наполнил свой кубок и уставился на вино, от которого шел пряный пар.

— Да, с Каратаком нам все равно придется иметь дело: весь вопрос — как? Войско он набрал себе больше прежнего, но уже ясно, что к открытой битве его не принудить. С другой стороны, двинуться в глубь острова, оставив этого хищного зверя в тылу, нам нельзя: он нас вымотает и обескровит. С Каратаком необходимо покончить еще до того, как мы начнем обустройство провинции. Это наша первейшая задача.

Плавт поднял глаза, и Веспасиан согласно кивнул.

Генерал потянулся к лежавшему сбоку рулону пергамента и бережно развернул его. Это была карта, пестревшая множеством добавлений и исправлений, видимо сделанных на основе сведений, добытых кавалерийскими патрулями. Разведка во все эти зимние дни явно не даром ела свой хлеб. Четкость и подробность пометок восхитили Веспасиана, о чем он не преминул сказать вслух.

— Хорошая работа, правда? — отозвался с довольной улыбкой командующий. — Для тебя и других легатов готовятся копии. Ну и конечно, я рассчитываю, что ты столь же прилежно будешь вносить уточнения в свой экземпляр, незамедлительно информируя мои службы обо всех существенных переменах на местности, по которой тебе придется передвигаться.

— Да, генерал, — ответил Веспасиан, прежде чем уяснил подоплеку напутствия. — Я так понимаю, что после переправы через Тамесис Второму предстоит действовать самостоятельно, независимо от остальных войск?

— Вот именно. Поэтому я и хочу, чтобы твой легион выступил как можно скорее.

— Каковы будут приказы?

Плавт опять улыбнулся:

— Я был уверен, что ты обрадуешься возможности показать мне, на что способен твой легион. И рад видеть, что не ошибся. Смотри. — Он ткнул пальцем в точку, нанесенную на пергамент южней нечетко прорисованного речного русла. — Это Каллева. Там тебе предстоит базироваться до весны. Я передам под твою руку некоторые корабли из морской флотилии, они поступят в твое распоряжение с началом регулярного судоходства. С их помощью ты обеспечишь себе бесперебойное снабжение и очистишь от противника реку. В то время как ты примешься отсекать Каратака от южных территорий Британии, я начну оттеснять его от Тамесис на север. К концу года мы должны будем совместным напором продвинуть фронт к линии, соединяющей западную часть острова с топями Икени. С этой целью я поведу Четырнадцатый, Девятый и Двадцатый легионы в области, что лежат севернее Тамесис. Большая часть варваров, тревожащих нас сейчас набегами, обитает именно там. Тем временем ты со Вторым двинешься вверх по реке, закрепляясь у всех мостов или бродов, какие тебе попадутся. Вам придется вторгнуться во владения дуротригов, но тут уж ничего не поделать. Судя по донесениям разведки, в холмах у них создана целая сеть укреплений, и твоя задача — захватить главные из этих крепостей, причем захватить быстро. Как думаешь, справишься?

Веспасиан призадумался:

— Должен справиться, если у меня будет достаточно метательных механизмов. Больше, чем есть сейчас.

— Ну вот. То же самое твердят все мои легаты, — усмехнулся Плавт.

— Может быть, командир. Но если ты хочешь, чтобы я взял какие-то крепости, да еще и удерживал переправы, без машин мне не обойтись.

— Хорошо, — кивнул Плавт. — Твоя просьба принята к сведению. Я посмотрю, что можно сделать. А сейчас вернемся к плану. Цель наша заключается в том, чтобы шаг за шагом лишить Каратака всех опорных пунктов. Потеряв возможность грабить наши обозы и своевольничать на территориях, которые мы уже заняли, он неминуемо скиснет. Ему останется или сразиться с нами, или капитулировать. Есть вопросы?

Веспасиан обвел взглядом карту, мысленно проецируя на нее схему перемещения войск. Стратегически план командующего выглядел вроде бы безупречно, хотя перспектива разделения армии беспокоила, поскольку точными разведданными относительно истинной численности заново сформированного дикарского ополчения Плавт не располагал. Кто мог гарантировать, что вождь бриттов не вернется к прежней тактике и не попытается уничтожить изолированный легион, используя свое численное превосходство. Чтобы помешать Каратаку перебраться через Тамесис, требовалось блокировать реку во многих местах. Как ни крути, а на долю Второго выпадала нелегкая роль.

Веспасиан поднял голову:

— Почему мы, генерал? Почему Второй?

Авл Плавт помолчал, потом пожал плечами:

— Вообще-то, легат, я не обязан вдаваться в какие-то объяснения. Скажу тебе так: у меня есть резоны. Этого должно быть достаточно.

— Так точно, генерал.

— Или ты предпочел бы, чтобы их привел я?

Веспасиан промолчал и лишь поджал губы. Солдату неподобает проявлять любопытство, но это не значит, что у него его нет.

— Вот и прекрасно. Ну что ж, легат, письменный приказ будет доставлен тебе завтра утром. Надеюсь, если денек задастся, ты не промешкаешь с выступлением.

— Так точно, генерал.

— Хорошо. Что ж, давай-ка добьем наш кувшинчик.

Плавт наполнил оба кубка вином и, подняв свой, с некоторой высокопарностью произнес:

— За скорое окончание этой кампании и заслуженный отдых в Риме!

Вино было горячим. Они потягивали его маленькими глотками. Генерал, глядя на своего хмурого подчиненного, ухмыльнулся:

— Думаю, тебе не терпится повидаться с женой.

— Жду не дождусь, — тихо ответил Веспасиан.

Как и всегда, упоминание о жене отозвалось в нем щемящей тоской, и он поспешил сменить тему:

— Полагаю, генерал, что тебе тоже хочется обнять своих близких.

— О! Тут у меня есть перед тобой преимущество.

Глаза Плавта лукаво блеснули.

— Генерал?

— Мне нет нужды возвращаться в Рим, чтобы свидеться с ними. Они в пути и вот-вот прибудут сюда. Говоря честно, их появления можно теперь ожидать со дня на день.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Когда Второй легион маршем выступил из ворот, землю вокруг огромного лагеря сплошь покрывал иней. Все то море глинистой жижи, что простиралось за пределами насыпных валов, заморозок превратил в смерзшуюся, твердую, как камень, массу. Облитые ледяной коркой пни срубленных прошлым летом деревьев приятно поблескивали, обступая дорогу, ведущую на запад, к далекой Тамесис. В спины легионерам, бодро шагавшим под куполом ярко-синего зимнего неба, били рассветные солнечные лучи.

Воздух был настолько холодным, что по первости вызывал раздражение в горле. Многие, привыкая, покашливали. Когда идешь при оружии и с полной выкладкой, поневоле дышится глубоко. Под солдатскими сапогами хрустел и потрескивал тонкий ледок, на котором легко было поскользнуться, но оступившихся, особенно новичков, поддерживали товарищи, и никто не сбивался с ноги. Далеко впереди скакали конные разведчики — их лошади вскидывали копытами фонтанчики блестящего снега. Взбодренные свежим морозным воздухом, застоявшиеся в конюшнях, они всхрапывали и грызли удила, норовя перейти с рысцы на галоп. Длинную колонну людей и животных на всем ее протяжении сопровождали клубы выдыхаемого пара и чуть опережали косо падавшие на снег тени.

Катон откровенно радовался жизни. После долгих месяцев однообразной лагерной жизни с ее отупляющей муштрой, томительными дежурствами и редкими увольнениями предстоящий поход казался ему освобождением из унылой тюрьмы.

Он обводил взглядом окрестности, любуясь строгой суровой красой британской зимней природы. Плечи его плотно окутывал плащ, руки защищали вязаные перчатки, а равномерный ритм марша скоро прогнал ощущение зябкости. Даже ноги, с утра поднывавшие, разошлись и после первой пройденной мили больше не беспокоили оптиона. Приподнятое настроение юноши несколько умалял лишь хмурый вид его непосредственного командира, который шагал рядом с ним во главе Шестой центурии Четвертой когорты. Никогда не придававший особого значения красотам окружающего ландшафта, Макрон уже тосковал по оставляемым за спиной кабакам и веселым домам Камулодунума.

Это чувство было, если так можно выразиться, взаимным. Содержатели всех этих заведений тоже сейчас пребывали в немалом унынии, ведь город покидала добрая четверть щедрых и неприхотливых любителей поразвлечься. Это и само по себе удручало, но к тому же предвещало совсем уж плачевный финал. Раз армия зашевелилась, не приходилось сомневаться, что по прошествии какого-то времени снимутся с места и прочие легионы, а значит, вслед за ними придется двигаться и тем, кто кормился или набивал кошельки за их счет. Однако мрачность Макрона подпитывалась не одной лишь горечью расставания с привычными удовольствиями. Главной причиной его опечаленности была размолвка с Боадикой.

После той ночи, когда две молодые икенки натянули своему провожатому нос, родичи девушек твердо решили не давать им больше воли, так что встретиться снова Боадике с Макроном довелось только раз. Они торопливо обнялись в глубине армейской конюшни под равнодушными взглядами лошадей и мулов, жующих корм. Макрон попытался извлечь из этого свидания максимум, что, видимо, показалось чрезмерным красотке, которая, едва он успел распалиться, вывернулась из страстных объятий и наградила незадачливого совратителя оплеухой.

— Что такое? — удивился Макрон.

— За кого ты меня принимаешь? — вспылила в свою очередь девушка. — Я не какая-то там дешевая шлюха!

— В жизни не считал тебя шлюхой. Мне просто хотелось получить от нашей встречи побольше. И думал, ты тоже не против.

— Не против чего? Что это за намек?

Макрон пожал плечами:

— Ну, знаешь, как умею, так и намекаю. По-другому у меня не выходит.

— Понятно.

Боадика издевательски хмыкнула, и Макрон обиженно отодвинулся. Девушка вмиг смягчилась, потянулась и погладила его по щеке.

— Прости, Макрон. Просто мне как-то неловко заниматься всем этим на виду у животных. По-моему, это все равно что на людях. Пойми, я не возражаю, но мне представлялась более подобающая обстановка.

— А по моему разумению, хлев да конюшня — самое место для таких дел, — буркнул Макрон.

На том неожиданно все и закончилось. Боадика привела в порядок одежду и, бросив на Макрона испепеляющий взгляд, выбежала из сарая, а он, сердясь, что с ним так обошлись, не стал ее догонять, о чем теперь сожалел, да ведь сделанного не воротишь.

Прежде чем Камулодунум, когда дорога стала спускаться по дальнему склону холма, скрылся из виду, Макрон сокрушенно оглянулся. Боадика была где-то там, под одной из покрытых снегом соломенных крыш, над которыми расползалось облако грязноватого дыма. Эта взбалмошная туземка глубоко запала в его сердце, и как он ни гнал мысли о ней прочь, у него ничегошеньки не получалось.

Стараясь отвлечься, он отвернулся от города, перевел глаза на центурию и, поймав взглядом лицо своего оптиона, проворчал:

— Эй, какого хрена ты там ухмыляешься?

— Я? Ухмыляюсь? Никак нет, командир!

Легионеры Второго ломали головы, пытаясь понять, что за задача поставлена перед ними и куда их ведут. Некоторые даже предполагали, что теперь, когда Каратак основательно потеснен и побит, их легион и вовсе вывезут с острова, однако у ветеранов такие догадки вызывали пренебрежительный смех. Мелкие, но многочисленные набеги, которыми бритты досаждали завоевателям, явственно говорили, что до полного завершения боевых действий еще ой как далеко. Опытные бойцы хорошо понимали, что впереди нелегкая, изматывающая война против коварного изворотливого врага, прекрасно знающего местность, а значит, способного появляться внезапно, нападать из засад, безжалостно крушить римлян и, нанеся им урон, столь же стремительно исчезать. Варвары могли налететь в любой момент, откуда угодно, и старослужащим было ясно, что очень многим из посланного в Британию войскового формирования не суждено вернуться домой. Они будут гибнуть, даже не успев сообразить, что с ними случилось, не заметив вылетевшей из перелеска стрелы, брошенного с утеса копья или выскользнувшего из темноты дикаря, вооруженного длинным кинжалом. Противник в этой кампании станет тенью, бесшумно следующей за громоздкой армией римлян. Он никогда не примет боя, но и не даст забыть о себе. Такого рода войну вести гораздо трудней, чем традиционную, состоящую из маневров и битв, она требует особой стойкости, выносливости, дисциплины. Закаленным римским легионерам всех этих качеств было, конечно, не занимать, однако перспектива в течение нескольких лет гоняться за неуловимыми призраками по туманным пустошам и болотам Британии никого из них не вдохновляла.

Холодная мартовская погода простояла еще пару дней, но, по крайней мере, небо оставалось безоблачным. Поскольку поблизости могли рыскать варварские отряды, в конце каждого перехода Веспасиан настаивал на сооружении походного лагеря, для чего требовалось выкопать внешний ров в семь локтей глубиной и насыпать земляной вал, обегавший кольцом всю территорию, где размещались и легион, и обоз. После долгого марша и без того уставшим солдатам приходилось долбить мерзлую землю, и лишь по завершении нелегких работ люди выстраивались в очередь за порцией жидкой ячменной каши с кусочками солонины. Наполнив желудки и прогрев руки-ноги у бивачных костров, солдаты заползали в шалаши из козьих шкур и сворачивались клубком, накрываясь всем, что имелось под боком.

С бледно-голубыми проблесками рассвета их будили крики дежурных и встречал белый от снега мир, перечерченный отсверками заиндевелых крепежных веревок. Зябко ежась, солдаты принимались разбирать шалаши и готовиться к новому переходу.

На третий день погода смягчилась и толстый снежный покров начал подтаивать. Легионеры обрадовались теплу, но талая вода очень скоро превратила дорогу в сплошное слякотное болото, где увязали и колеса подвод, и сапоги пехотинцев. На четвертый день не без облегчения солдаты спустились по пологому склону к Тамесис и увидели крепостные валы огромной армейской базы, сооруженной еще прошлым летом, когда легионы впервые форсировали эту могучую реку. Теперь базу охраняли четыре набранные в Батавии вспомогательные когорты. Пешие батавы несли гарнизонную службу, конные патрулировали долину, выискивая и преследуя лазутчиков Каратака. На базе грудами скапливались припасы, сгружавшиеся в Рутупии с кораблей, прибывавших из Галлии всякий раз, когда позволяла погода. Из Рутупия уже мелкими баржами продовольствие поднимали вверх по Тамесис к складам, расположенным на обоих ее берегах. Последним звеном в цепи снабжения были маленькие вереницы подвод, обеспечивавших под надежной охраной подвоз провианта к целой сети фортов, где тоже размещались небольшие отряды батавов.

Сеть этих укреплений была возведена Плавтом, чтобы держать Каратака на расстоянии, но затея оказалась пустой. Вражеские разъезды под покровом ночи легко просачивались между фортами, перехватывая обозы с припасами и разоряя поселения тех племен, что не решились противиться Риму. Время от времени варвары даже отваживались атаковать удаленные аванпосты, что, если нападение не удавалось отбить, приводило к гибели маленького гарнизона. Не проходило дня, чтобы на фоне ясного зимнего неба не расплывалось облако дыма, недвусмысленно сообщавшее всей округе об очередном налете дикарей на обоз, местную деревушку или римскую сторожевую заставу.

Командиры вспомогательных войск, которым было поручено охранять не только базу, но и прилегающие к ней земли, с бессильным отчаянием взирали на пятнавшие небосклон свидетельства полнейшей своей неспособности окоротить разбойников Каратака. А ударная мощь регулярной армии могла быть обрушена на врага лишь весной с приходом хорошей погоды.

Прибытие Второго легиона к Тамесис освободило в тот вечер его бойцов от утомительной землекопной работы. Однако радовались они рано: уже новым утром легат отдал приказ переправиться по постоянно действующему мосту на южный берег реки. Только тогда те из солдат, что были способны мыслить стратегическими категориями, начали понемногу догадываться, какие задачи им предстоит разрешать в ходе будущего наступления. Перейдя реку, легион взял курс на запад и еще два дня следовал вдоль Тамесис по дороге, выстеленной бревнами и вязанками прутьев. Потом дорога повернула на юг, а во второй половине следующего дня марша колонна приблизилась к гряде холмов, от которой с началом сезона Веспасиану было предписано выступить в самостоятельный рейд и вторгнуться во владения дуротригов.

Пока тыловой и артиллерийский обозы с трудом взбирались по глинистому склону, основные подразделения легиона поднялись к гребню господствующего холма, где им был отдан приказ окапываться и ставить палатки. Когда легионеры Шестой центурии взялись за лопаты, Макрон устремил взгляд на юг.

— Послушай, Катон! А там вон не городок ли?

Оптион послушно вгляделся в начинающую темнеть даль.

В нескольких милях от них над чертой горизонта вздымались дымки. Возможно, они были всего лишь игрой света, но юноше показалось, что под ними угадываются смутные очертания довольно внушительного селения.

— Может быть, это Каллева, командир.

— Каллева? Ты что-нибудь знаешь об этой дыре?

— Да, говорил как-то в Камулодунуме с одним торговцем. Он с кем-то на паях держит здесь лавку. Поставляет местному люду вино и глиняную посуду. Сейчас мы находимся на земле атребатов, а Каллева — их главный город. И единственный, по словам того малого.

— А что он делал в Камулодунуме?

— Разнюхивал, нет ли ему резона открыть лавку и там. Как и все торгаши.

— А он сообщил тебе что-либо существенное о своих здешних друзьях?

— Существенное, командир?

— Ну да, типа того, как они относятся к нам, каковы в драке? Что-то из этого.

— Нет, ничего. Сказал только, что атребаты встретили и его, и всех прочих достаточно дружелюбно. А теперь, когда Плавт вернул их царьку Верике власть, Рим вообще в них может не сомневаться.

Макрон недоверчиво фыркнул:

— Поживем — увидим.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Весь следующий день был потрачен на укрепление лагеря и сооружение двух линий сторожевых застав. Северной, обращенной к Тамесис, и западной — для защиты от возможных вылазок дуротригов. Новым утром к расположению легиона со стороны Каллевы приблизился конный отряд. Дежурная когорта поднялась по тревоге на стены, поставленный в известность Веспасиан поспешил к смотровой башне, торопливо взобрался по лестнице и, отдуваясь, уставился вниз. Маленькая кавалькада небрежно рысила к воротам под двумя развевающимися знаменами: одно с британским змеем, другое с римскими инсигниями Двадцатого легиона.

Поскрипывание ступеней известило о прибытии старшего трибуна Гая Плиния, лишь недавно назначенного на этот пост взамен Люция Вителлия, который сейчас находился на пути к Риму и блестящей карьере как свежеиспеченный императорский фаворит.

— Кто это, командир?

— Наверное, Верика.

— А наши с ним зачем?

— В роли телохранителей. Командующий Плавт выделил когорту Двадцатого, чтобы придать Верике дополнительный вес. — Веспасиан улыбнулся. — На тот случай, если атребаты решат, что могут обойтись без возвращенного им правителя. Ну, пойдем посмотрим, чего они хотят.

Грубо вытесанные деревянные ворота распахнулись внутрь лагеря, открыв проезд, вдоль которого уже выстроилась наспех собранная для встречи центурия. Во главе колонны ехал рослый, седовласый мужчина. В былое время Верика имел очень внушительный вид, но возраст и годы изгнания превратили его в согбенного старца, устало сошедшего с коня, чтобы приветствовать Веспасиана.

— Добро пожаловать, вождь.

Веспасиан отсалютовал, и Плиний, после некоторого замешательства, последовал примеру своего командира, хотя и считал, что какой-то туземный царек вовсе не заслуживает такой чести.

Верика подошел к легату, и они с показной сердечностью обнялись, почти не касаясь друг друга.

— Рад тебя видеть, легат! Надеюсь, зима была благосклонна к тебе и твоим людям?

— По крайней мере, она с нами не покончила. А могла бы, — ответил Веспасиан, кивая на слякоть.

Верика рассмеялся, оценив шутку, и повернулся к сопровождавшим его всадникам.

— Центурион, будь добр, вели конвою спешиться. Потом, пожалуйста, присоединяйся к нам!

Римлянин, возвышавшийся рядом со знаменосцем, отсалютовал и отдал короткий приказ.

Веспасиан поглядел на своего трибуна.

— Плиний, позаботься, чтобы ребятам дали чего-нибудь согревающего.

— Будет исполнено, командир.

— Спасибо, легат, — с улыбкой промолвил Верика. — Я тоже бы с удовольствием промочил горло. Помнится, в нашу последнюю встречу ты угощал меня славным фалернским.

— Оно найдется для тебя и теперь, — ответил Веспасиан, заставив себя улыбнуться.

Выдержанного вина в его личном хранилище осталось очень немного, и делиться им с варваром ему совсем не хотелось, однако генерал Плавт настоятельно требовал от своих подчиненных всемерно поддерживать добрые отношения с островитянами, рискнувшими по разным соображениям вступить с Римом в союз. Успех или неудача вторжения во многом зависели от правильного рассредоточения войск. Нельзя затевать масштабное наступление без уверенности в надежности туземного населения, остающегося у тебя за спиной. Вероломный удар с тылу и флангов губителен для любого маневра. Поэтому в армии Плавта всем и каждому, и особенно командирам, строго предписывалось обходиться с союзниками крайне любезно. В частности, попусту изводить восхитительное фалернское, накачивая им даже тех, кому в вине важна только крепость.

— Полагаю, ты знаешь Публия Поллия Альбина? — сказал Верика, махнув рукой в сторону направлявшегося к ним римлянина.

Тот отсалютовал легату и замер как каменный рядом с царьком.

— Центурион.

Веспасиан кивнул в знак приветствия и вновь повернулся к своему гостю.

— Альбин — знающий и очень опытный командир. Один из лучших. Думаю, он тебе очень полезен.

— Не могу возразить.

Веспасиан покосился на Альбина, но и после столь странного, скорей похожего на порицание, чем на похвалу, отзыва на лице того не дрогнул ни один мускул. Видно, не зря Плавт остановил свой выбор на нем: этот центурион помимо несомненных боевых качеств обладал также задатками дипломата.

— Как продвигается обучение твоих воинов?

— Неплохо.

Верика пожал плечами. Похоже, усилия Рима по укреплению возвращенного ему трона его не особенно волновали.

— Я слишком стар, чтобы совать во все нос. Но замечу, что центурион Альбин хорошо делает свою работу, а поскольку атребаты старательны и восприимчивы, то нет сомнений, что вскоре ему без лишних хлопот удастся сколотить из них гвардию, способную поддержать меня в трудный час. Не так ли, центурион?

— Не могу возразить, царь Верика.

Веспасиан бросил на шутника предостерегающий взгляд, но центурион продолжал невозмутимо смотреть прямо перед собой.

— Ну, хорошо. Полагаю, в моем шатре всем нам будет удобней. Прошу, пройдемте со мной.

Усевшись возле бронзовой жаровни с уютно потрескивавшими в ней оранжевыми угольками, Веспасиан и два его гостя потягивали вино из серебряных кубков и наслаждались теплом. Жижа, стекавшая с их сапог, пятнала вязаные ковры, устилавшие пол, и легат мысленно выбранился. С этой необходимостью быть гостеприимным, того и гляди, разведешь в доме грязь.

— Как поживает генерал Плавт? — спросил Верика, передвигаясь поближе к жаровне.

— С ним все в порядке. Он шлет тебе самые добрые пожелания и надеется, что ты тоже здоров.

— О, я уверен в искренности его пожеланий! — произнес Верика со смешком. — Если я вдруг возьму да помру, какой от меня будет прок? Кто тогда придет мне на смену? Атребаты не лили слез, когда Каратак прогнал меня прочь, и вряд ли сильно обрадовались, когда я вернулся на кончиках римских копий. Новый царь, чтобы заручиться поддержкой народа, будет искать расположения Каратака, а не вашего императора Клавдия.

— А сознают ли атребаты, какими последствиями чревато воцарение ставленника такого ужасного человека?

— Они сознают, что мой трон принадлежит мне лишь потому, что так решил ваш император, — последовал спокойный ответ.

Однако Веспасиану все-таки показалось, что он уловил в тоне старика нотку горечи, и, будь вождь помоложе, это могло бы внушить легату некоторые опасения. Но в старости амбиции утихают, и, каким бы честолюбивым ни был Верика в юности, нынче его, надо думать, более всего манит покой.

Британский царек глотнул вина и продолжил:

— Мир между Римом и атребатами останется нерушимым, пока центурион Альбин со своими людьми находится здесь и обеспечивает соблюдение императорского указа. Но, учитывая, что Каратак снова в силе, что он свободно прошмыгивает мимо ваших застав и, обходя ваши хваленые легионы, карает те племена, чьи вожди приняли сторону Рима, тебе должно быть понятно, почему некоторым из моих добрых подданных начинает казаться, что могущество римлян не безгранично.

— Конечно, мне это понятно. Но в твоей власти внушить им другое: в конечном счете легионы сокрушат Каратака. Иной исход просто немыслим. Можешь даже не сомневаться: все будет именно так.

— Неужели? — Верика поднял брови и насмешливо покачал головой. — В нашей жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Совершенно ни в чем. И может быть, меньше всего в поражении Каратака.

— Он будет разбит, и достаточно скоро.

— Тогда позаботься об этом, иначе я не смогу держать в руках свой народ. Люди и так волнуются, а тут еще их баламутят друиды…

— Друиды?

Верика мрачно кивнул.

— В последнее время участились набеги на дальние маленькие деревушки. Дело вроде обычное, дуротриги не дураки поживиться, но, судя по донесениям, некоторые налеты отличались от прочих. Все говорило, что дуротриги тут ни при чем. Нападавшие не довольствовались одним грабежом, верней, они им даже не занимались. Деревни попросту уничтожались. С припасами, с жителями, со скотом. Все постройки выжигались дотла, вплоть до самых убогих. Но самое худшее, легат, было не в том.

Верика умолк, чтобы приложиться к вину, и Веспасиан заметил, как дрожит рука старца. Опустошив кубок единым духом, вождь знаком попросил вновь наполнить его и кивнул лишь тогда, когда кубок наполнился до краев.

— Лучше ты сам рассказывай, Альбин. В конце концов, ты был там, а не я. Говори, что ты видел.

— Слушаюсь, царь Верика.

Веспасиан переключил внимание на центуриона. Судя по загорелому обветренному лицу и поджарому мускулистому торсу, Альбин был закаленным, прошедшим через многое воином, которого нелегко потрясти. Заговорил он четко, бесстрастно, словно бы рапортуя.

— После того как весть о первых таких налетах долетела до Каллевы, царь Верика велел мне выяснить, что происходит, и, прихватив с собой одну центурию, я отправился в путь.

— Только одну центурию? — удивился Веспасиан. — По-моему, это не та степень осмотрительности, которая окрыляет и обнадеживает солдата.

— Так точно, командир, не та. Но командованием мне было поручено в первую очередь охранять царя Верику, и я решил оставить большую часть людей с ним, — ответил Альбин, легким наклоном головы указывая на старика, уже, похоже, от всего отрешившегося и занимающегося одним лишь фалернским.

— Может, ты и прав. Продолжай.

— Да, командир. На третий день марша мы отыскали одну из таких деревушек и, вступив в нее — разумеется, после всесторонней разведки, — обнаружили именно то, о чем говорил сейчас царь. Все было выжжено, живых не осталось. Как и мертвых. Мы нашли только около полудюжины мужских тел.

— Должно быть, остальных захватили в плен.

— Так подумал и я, командир. На земле лежал снег, и мы по следам без труда поняли, куда нам идти.

Альбин умолк и в упор посмотрел на легата.

— У меня не было намерения неосмотрительно ввязываться в схватку. Хотелось только выяснить, кто эти разбойники и откуда явились, а потом доложить.

— Это разумно.

— Мы шли по следам еще целый день и перед самыми сумерками заметили дымок, поднимавшийся над ближним гребнем. Я подумал, что, может быть, там опять грабят какую-нибудь деревню. Мы потихоньку поднялись по склону холма, потом я велел своим людям остановиться, а сам скрытно направился дальше. Поначалу мне были слышны пронзительные крики женщин и детей, затем вспыхнуло пламя. Невдалеке, сразу за седловиной. Сумерки все сгущались, и я смог подобраться достаточно близко, чтобы видеть, что там происходит.

Альбин умолк, видимо подбирая слова. Не сумев самостоятельно справиться с затруднением, он вопросительно посмотрел на царя, но тот ничем не помог ему. Отставив в сторону пустой кубок, Верика сам с боязливым болезненным любопытством взирал на центуриона, как будто не знал, что тот должен сказать.

— Давай не тяни, приятель, выкладывай! — приказал Веспасиан, не терпевший излишнего нагнетания драматизма.

— Слушаюсь, командир. Друиды соорудили из прутьев и веток огромное плетеное чучело человека. Внутри оно было полым, и они набили эту клетку женщинами и детьми. Когда я сообразил, что творится, чучело уже вовсю полыхало. Многие погибли сразу, но кто-то еще визжал. Правда, недолго…

Римлянин поджал губы и на момент опустил глаза.

— Друиды наблюдали за этим какое-то время, а потом сели на лошадей и ускакали в ночь. Все они были в черном, как тени. Поделать уже ничего было нельзя, поэтому я вернулся к моим людям и мы направились прямиком в Каллеву.

— Эти друиды. Они, говоришь, были в черном?

— Так точно, командир.

— А имелись на них какие-нибудь знаки отличия?

— Надвигалась ночь, командир.

— Но свет костра позволял рассмотреть их?

— Да, командир. Но я…

— Ладно, оставим.

Веспасиан понимал Альбина, но все равно досадовал на его невольную невнимательность. Как ни крути, а центурион оплошал. Дав волю чувствам, он проморгал очень важные вещи. Легат повернулся к Верике.

— Я читал о человеческих жертвоприношениях, которые совершают друиды, но нигде не упоминается о столь диких масштабах. Видимо, им стало мало традиционных убийств. Может быть, они таким жутким образом дают местным племенам знать, что будет с теми, кто заключит союз с Римом?

— Может быть. — Верика кивнул. — Почти все друиды держат сторону Каратака. А теперь, видимо, его первенство признает даже дом Темной Луны.

— Темной Луны?

Веспасиан нахмурился, что-то припоминая, и тренированная память его безошибочно выхватила из недр своих образ. Камулодунум, узилище, пленники.

— У этих друидов темный полумесяц на лбу, верно? Вроде татуировки.

— Ты слышал о них?

Верика удивленно вытаращил глаза.

— Нет, но я с ними виделся, — улыбнулся Веспасиан. — С теми, что ныне находятся на попечении Плавта. В Камулодунуме. Кстати, мне только сейчас пришло в голову, что это чуть ли не единственные друиды, которых нам за все время кампании удалось взять живьем. Все остальные обыкновенно кончали с собой, предпочитая смерть плену. В этом есть что-то странное.

— Ничего, ровным счетом ничего. Вы, римляне, почему-то не жалуете друидов, хотя терпимы ко всем прочим жрецам.

— Такова политика императора, — раздраженно ответил Веспасиан. — Но если все остальные друиды столь щепетильны, что погибают, но не сдаются, то почему жрецы Темной Луны сочли за лучшее попасть в наши руки?

— Дом Темной Луны — каста избранных. Им не позволено лишать себя жизни. Они — слуги Круака, несущего ночь. Со временем, как гласит легенда, Круак восстанет, разобьет день на тысячу кусков и будет вечно править миром ночи и тени.

— Звучит зловеще, — заметил Веспасиан. — Честно скажу, мне не хотелось бы встретиться с этим Круаком. А ты что скажешь, центурион?

— Я видел его слуг, командир. Они просто ужасны. Кажется, что у них одна цель — сеять страх.

— Я тоже склонен так думать. Но если это действительно так, то почему жители острова мирятся с ними? Что им мешает прогнать таких злобных жрецов?

— Страх, — тут же ответил Верика. — Если Круак когда-нибудь явится, нынешние людские страдания обернутся ничем в сравнении с вечными муками тех, кто дерзал противиться его посланцам.

— Понятно. И как ты относишься ко всему этому, царь?

— Я верю в то, во что должен верить, по мнению моих подданных, и возношу молитвы Круаку, как и другим божествам, поскольку это считается необходимым. Но служители бога, несущего ночь, — другое дело. Раз они выжигают деревни и губят людей, я имею полное право объявить их ложными жрецами, извращающими смысл высших предначертаний. Не думаю, чтобы многие атребаты вдруг возроптали, узнав о гонениях, каким подверглась эта ужасная секта. И уж тем более никто не упрекнет меня в превышении власти, если искоренением зла займется Рим как неуклонный поборник справедливости и порядка.

Верика опустил глаза, посмотрел на пышущие жаром угли.

— А поскольку Рим не очень-то боится Круака, я смею надеяться, что он займется этим в ближайшие дни.

— У меня нет конкретных распоряжений относительно друидов, — возразил Веспасиан. — Однако командующий ясно дал мне понять, что к началу весенней кампании твоим владениям должна быть обеспечена полная безопасность. И если для этого необходимо разобраться с друидами Темной Луны, то наши интересы, считай, совпадают.

— Вот и отлично.

Верика, кряхтя, выбрался из кресла, и римляне вежливо поднялись вместе с ним.

— Признаться, я устал и хочу вернуться в Каллеву со своими людьми. А ты, легат, наверное, хочешь потолковать с центурионом.

— Да. Если ты сейчас в нем не нуждаешься.

— Нет. Увидимся позже, Альбин.

— Благодарю, царь Верика.

Центурион отсалютовал. Веспасиан как хозяин с подобающей церемонностью проводил гостя до выхода из шатра. Вернувшись, легат с сожалением бросил взгляд на совсем опустевший кувшин и жестом предложил центуриону садиться.

— Я так понимаю, что Верику скорей тяготит, а не радует возвращение к власти.

— Пожалуй, что так, командир. Правда, особых проблем с атребатами в связи с этим у нас нет. Они, конечно, немного угрюмы, но вряд ли подумывают о бунте. Катувеллауны были весьма суровыми господами. Возможно, перемена правления не особо улучшила ситуацию, но и не ухудшила.

— Посмотрим, что будет, когда здесь появятся римские землемеры, — пробормотал Веспасиан.

— Да, командир.

Центурион пожал плечами, давая понять, что произвол гражданских чиновников, следующих за легионами, уже не его забота.

— В общем, Каллева и прилегающие к ней окрестности вполне умиротворены. Две центурии у меня постоянно следят за порядком на основной территории, третья без устали патрулирует области, граничащие с владениями дуротригов.

— Эти патрульные встречали друидов?

Центурион покачал головой.

— Кроме того случая, когда я подобрался к ним, мы больше ни разу не пересекались. Правда, следы находили: пепелища, останки. У них преимущество, они все на лошадях. Как нам за ними угнаться?

— Могу выделить в твое распоряжение половину моей кавалерии. На то время, пока мы стоим рядом с Каллевой. Остальные конники понадобятся мне самому, для разведки.

Разумеется, шестьдесят всадников не могли решить проблему разбойных наскоков, но это было все лучше, чем ничего, и Альбин благодарно кивнул.

— А как дела с обучением местного войска?

На миг маска невозмутимости спала с лица бывалого воина, и в глазах его промелькнуло отчаяние.

— Я бы не сказал, что никак, командир. Но и надеяться на какие-то результаты не стал бы.

— А Верика вроде доволен своими парнями.

— Местный люд крепкий, покрепче многих из тех, что служат у нас под орлами, — неохотно признал Альбин. — И храбрости им тоже не занимать. Но как ни пытаешься приучить их к дисциплине и строю, ничего не выходит. Сплошной бардак, прошу прощения, а не строй. Да, они могут биться и яростно, и отважно, но только поодиночке. Индивидуальные тренировки с оружием им, разумеется, более по душе. Однако мечами, которыми мы их вооружили, эти люди орудуют как мясницкими секачами. Сколько я ни твержу, что острие грозней лезвия, до них не доходит. Они просто не восприимчивы к обучению.

— Не восприимчивы? — Веспасиан поднял брови. — Неужели солдат с твоим опытом не может пообтесать новичков? Передать или вбить им хотя бы часть своих знаний? Ты ведь, мне думается, справлялся с куда более трудными случаями!

— Со случаями — да, командир. Но не с народами.

Веспасиан кивнул. Все кельты, каких он встречал, почему-то надменно посматривали на окружающий мир и с глубоким презрением относились к немужской, по их мнению, роскоши римской и греческой цивилизаций.

— Ладно. Делай, что можешь, центурион. Ведь, в конце концов, раз уж кто-то не в состоянии ничему научиться у нас, значит, он в принципе не опасен для нас как противник.

— Так точно, командир.

Снаружи донесся приглушенный звук сигнального горна, а следом послышалась серия торопливых приказов. Альбин бросил взгляд на легата, однако Веспасиан отнюдь не хотел прослыть дергающимся по каждому пустяку паникером. Он неспешно откинулся на спинку своего кресла и подвел итог встрече.

— Хорошо, центурион. Я пошлю командующему донесение, где обрисую твою ситуацию и сообщу о проделках друидов. А ты тем временем продолжай обучение бриттов и, конечно, не прерывай патрулирование границ. Даже если нам не удастся покончить с налетами, друиды, по крайней мере, будут знать, что за ними охотятся, и, может быть, поумерят свой пыл. Конница должна облегчить эту задачу. У тебя есть ко мне что-то еще?

— Никак нет, командир.

— Можешь идти.

Центурион взял свой шлем, поднял руку в салюте и вышел.

Между тем крики снаружи усилились, а звон оружия и доспехов свидетельствовал, что в движение пришло немало людей. Порыв глянуть, что происходит, был неимоверно силен, но лучше уж сразу подать прошение об отставке, чем уподобиться новобранцам, возбужденно подскакивающим от каждого резкого звука. Веспасиан заставил себя взять в руки свиток и заскользил невидящим взглядом по рядам сводок и цифр. Наконец доски ведущего к шатру настила заскрипели под чьими-то сапогами.

— Легат здесь? — крикнул кто-то часовым, охранявшим вход. — Тогда пропустите меня.

Складки кожи раздвинулись, и Плиний, старший трибун, задыхаясь, ввалился в шатер.

— Командир! — прохрипел он, отдуваясь. — Ты должен это увидеть.

Веспасиан оторвал глаза от пергамента.

— Успокойся, трибун. Тебе не положено вести себя так.

— Как, командир?

— Носиться по лагерю без крайней необходимости.

— Но, командир…

— Нам угрожает серьезная опасность, трибун?

— Никак нет, командир.

— Тогда сохраняй спокойствие, подавая тем самым пример остальным.

— Да, командир. Прошу прощения, командир.

— Ну, ладно. Итак, о чем неотложном ты пришел мне доложить?

— Какие-то люди приближаются к лагерю.

— Сколько их?

— Двое, командир. И еще несколько держатся позади, за деревьями.

— Два человека? Из-за чего же вся эта шумиха?

— Один из них римлянин…

Веспасиан терпеливо ждал.

— А другой?

— Не знаю, командир. Я никогда таких раньше не видел.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Шестой центурии в этот раз выпало нести вторую стражу, и легионеры, наскоро подкрепившись дымящейся овсяной кашей, отправились сменить караульных на лагерных стенах. Центурион, сдавший пост, сообщил Катону о прибытии кавалькады из Каллевы. Рассветное солнце светило так ярко, что даже приходилось прикрывать ладонью глаза.

— Славное утречко, оптион! — приветствовал кто-то сзади. — К теплу, не иначе.

Катон повернулся к рослому краснощекому малому, чья безыскусная улыбка обнажала ряд редких, кривых зубов, очень похожих на фрагмент древнего капища, представлявшего собой круг, составленный из огромных камней, мимо которого легион проходил прошлым летом. Худощавому и потому совершенно лишенному подкожной жировой прослойки Катону даже под плотно запахнутым зимним плащом никак не удавалось согреться, и он ограничился молчаливым кивком, чтобы не выдать сотрясающей его дрожи. Новобранец из недавнего пополнения, галл Гораций Фигул неплохо справлялся с воинскими обязанностями, а добродушный нрав паренька быстро снискал ему симпатии сослуживцев.

«Привыкает, молокосос», — снисходительно подумал Катон.

И совершенно неожиданно для себя осознал, что Фигул — его сверстник. Мало того, ведь и сам Катон попал в армию не так уж давно, почему же тогда он смотрит на новичка сверху вниз, будто бывалый вояка? Впрочем, в кое-каких переделках ему и впрямь довелось побывать. Вон на боку ожоги — одно загляденье! Правда, эти уже поджившие свидетельства боевой доблести, к сожалению, не на виду, зато цыплячий пушок на лице виден, и даже очень. Он всем говорит, что его обладатель еще не держал в руках бритвы. А вот Фигул с его кельтскими предками зарастает мгновенно. К утру — весь в щетине, хотя и скоблит себя каждый вечер.

— Смотри, оптион!

Фигул прислонил копье к земляному брустверу и, порывшись в плаще, достал что-то из его складок.

— Я упражняюсь уже с неделю.

Катон подавил стон. С тех пор как центурию однажды развлек странствующий финикийский фокусник, юный Фигул безуспешно пытался повторить его трюки. Теперь незадачливый маг держал в руке грецкий орех.

— Что это?

Катон уставился на протянутую ладонь, потом воздел глаза к небесам.

— Тебе видней, — процедил он сквозь зубы.

— Так вот, это грецкий орех, а, как известно, орехи не имеют обыкновения подскакивать и исчезать. Я прав?

Катон кивнул.

— А сейчас глянь-ка!

Фигул сомкнул ладони и потер их одну о другую, произнося нараспев что-то похожее на заклинания. С последним выкриком он развел руки и всплеснул ими перед лицом оптиона. Уголком глаза Катон увидел, как грецкий орех взлетел в воздух и, описав дугу, покатился по внешнему склону насыпи вниз.

— И куда, по-твоему, подевался этот орех? — подмигнул Фигул. — Давай покажу!

Маг пошарил у зрителя за ухом и нахмурился. Катон раздраженно вздохнул. Часовой вытянул шею, чтобы исследовать область позади командирского уха.

— Как же так? Эта проклятая штуковина должна быть там!

Катон шлепнул его по рукам.

— Вернись лучше к дежурству, Фигул. Ты и так потерял много времени.

Бросив последний недоверчивый взгляд на ухо Катона, легионер взял свое копье и повернулся к белым просторам страны атребатов. Хотя мороз одел всю округу в сверкающие серебром кружева, снег внизу постепенно подтаивал и темная земля уже проступала на южных склонах холмов. У новобранца был столь смущенный и растерянный вид, что Катон, растрогавшись, пожалел его.

— У тебя почти получилось, Фигул. Просто нужно еще малость потренироваться.

— Да, оптион.

Фигул ухмыльнулся, и Катон тут же пожалел о своей мягкотелости.

— Фокус что надо. Пальцы, правда, сейчас подвели меня, но я ими займусь.

— Хорошо. Но это потом. А теперь гляди в оба, чтобы враг не прошел.

— Есть, командир.

Катон оставил Фигула и продолжил обход вверенного ему участка стены. Вторая половина центурии несла вахту по другую сторону лагеря под началом Макрона. Увидев над рядами палаток на противоположном валу освещенную солнцем кряжистую фигуру с заложенными за спину руками и волевым чеканным профилем, обращенным к далекой Тамесис, Катон улыбнулся, представив себе, где в этот момент витают мысли его командира. Несмотря на весь свой разгульный нрав, Макрон, похоже, душой прикипел к Боадике. До встречи с ней он и представить не мог, что на свете есть женщины, способные не только не уступать ему в чем бы то ни было, но и порой обставлять его, обводя вокруг пальца как несмышленого малыша. Последнее так поразило задиристого, но отходчивого вояку, что его чувства сделались очевидными для многих, кто был с ним знаком. За спиной центуриона поползли шепотки, застарелые байки о подкаблучниках обрели новую жизнь, но Катон не был на стороне шутников. Сам только что переживший любовную драму, он и сочувствовал своему командиру, и тихо радовался за него.

— Тревога! — послышался чей-то крик.

Катон моментально поворотился и увидел, что Фигул указывает на гребень большого, поросшего лесом холма. Задранный угол земляного вала загораживал поле обзора, и оптион, выругавшись, побежал к часовому.

— Что случилось?

— Люди, командир! Там!

Фигул ткнул пальцем в сторону леса. Катон не увидел там ничего необычного.

— Чему тебя учили? — крикнул он. — Укажи направление как положено!

Новобранец взмахом поднял копье и наставил его на холм.

— Вон они, командир.

Катон встал рядом с Фигулом, послал взгляд вдоль древка копья и действительно там, куда указывало колеблющееся острие, увидел какое-то копошение. Из чащи на открытое, припорошенное снегом пространство медленно выезжали темные фигурки всадников. Какое-то время они двигались к лагерю, потом, подъехав поближе, остановились: десять верховых, все в черном, головы скрыты под капюшонами.

Вокруг Катона уже сновали центурионы дежурной когорты, распределяя вооруженных легионеров по валу, а те, не упуская из виду незнакомцев, занимали свои места, готовясь отразить любую атаку. Запела труба, по караульной дорожке бежал, грохоча сапогами, Макрон.

Находившиеся на достаточном, чтобы чувствовать себя в безопасности, удалении всадники расступились и пропустили вперед шатающегося человека с петлей на шее и связанными за спиной руками. Конец веревки держал в руках ближний всадник, одетый, как и все его товарищи, в черное, но выделявшийся среди них причудливым головным убором, наверху разветвленным, что делало его похожим на зимнее облетевшее дерево.

Странная пара двинулась к лагерю. Пеший человек ковылял, спотыкаясь, но стараясь сохранить равновесие, ибо падение для него было чревато гибелью от удушья.

— Что происходит? — спросил подбежавший Макрон. — Кто это?

— Не знаю, командир.

— Кто поднял тревогу?

— Фигул, командир.

Макрон повернулся и поискал взглядом новобранца.

— Фигул! Ко мне! Где этот молодец?

Фигул вытянулся перед центурионом, с глухим стуком поставив копье.

Макрон придирчиво осмотрел часового.

— Это ты вызвал дополнительный караул?

— Так точно, командир, — пролепетал новобранец, сбитый с толку строгим начальственным тоном. — Прошу прощения, командир.

— Прощения? Какого хрена ты просишь прощения, парень? Ты правильно сделал. А теперь топай обратно на пост.

Туго соображающий галл не сразу уразумел, что его похвалили, и лицо его расплылось в ухмылке.

— Сегодня, Фигул! На пост надо вернуться сегодня!

— О, слушаюсь, командир!

Галл повернулся и побежал к своему месту, тогда как центурион остался стоять, поджав губы и скорбно покачивая головой. Боги, каких только остолопов не приходится брать в центурию, чтобы восполнить потери! Между тем над скоплением шлемов засверкал в лучах солнца вызолоченный высокий гребень с султаном. Трибун Плиний, поднявшийся на в мгновение ока заполнившийся зеваками вал, пробился к частоколу и теперь вместе со всеми напряженно рассматривал две движущиеся фигуры, находившиеся уже не более чем в полумиле от обегавшего лагерь рва. Пара все приближалась. Уже стало видно, что одеяние пешего пленника представляет собой лохмотья туники, красной и с золотым шитьем по кайме. Плиний повернулся и уперся взглядом в мрачное, сосредоточенное лицо Макрона.

— Этот человек римлянин! Вели конному отделению седлать коней и быть наготове. Я иду за легатом.

— Есть, командир.

Макрон повернулся к Катону.

— Ты слышал трибуна? Дуй к разведчикам и передай им приказ. А я пока наведу здесь порядок. Все деревенские олухи так и лезут на стену. Может, им кажется, что их хотят поразвлечь. Затеять скачки или что-то такое.

Макрон, изрыгая ругательства, принялся сгонять вниз новобранцев и прочих свободных от дежурства солдат, а Катон поспешил к конюшням, расположенным на дальнем конце лагеря за палаткой легата. К его возвращению лишних людей на валу не осталось, равномерно распределенные вдоль частокола легионеры внимательно наблюдали за незнакомцами. Там же стояли легат и вконец запыхавшийся старший трибун. Они оба молча взирали на странную пару.

— Что за дрянь у него на башке? — пробормотал Веспасиан.

— Оленьи рога, командир.

— Я сам вижу, что рога. Но зачем он водрузил их на голову? Это ведь неудобно.

— Так точно, командир, неудобно. Но вроде бы это какой-то культовый символ…

Под сердитым взглядом начальника Плиний сник.

— Может быть.

Приблизившись к лагерю на расстояние полета камня, пущенного из хорошей пращи, всадник поддернул веревку, и находившиеся на стене люди услышали пронзительный вопль. Кричал пленник. Всадник спешился и отбросил веревку. Римлянин пал на колени. Он явно выбился из сил, голова его беспомощно свесилась. Но передышка длилась недолго. Всадник ударил пленного по лицу и указал в сторону лагеря. До замерших в гневном оцепенении легионеров долетела какая-то фраза, но смысл ее был неясен. Римлянин поднял голову, выпрямился и крикнул стоявшим на стене соотечественникам:

— Послушайте! У меня сообщение командиру вашего легиона… Он тут?

Веспасиан сложил ладони ковшом и крикнул в ответ:

— Говори! Кто ты?

— Валерий Максентий… префект военно-морской эскадры Гесориакума.

Люди на валу изумленно ахнули: как мог человек столь высокого ранга попасть в руки дикарей? По стене рябью пробежал беспокойный гомон.

— Молчать! — гаркнул Веспасиан. — Тот, кто заговорит, будет выпорот! Центурион, возьми на заметку говорунов!

— Есть, командир.

Максентий снизу дрожащим от напряжения голосом снова воззвал к соотечественникам.

— Я говорю по велению друидов Темной Луны. Мой корабль потерпел крушение у британского побережья, и все спасшиеся — одна женщина, ее дети и я — были захвачены воинами племени дуротригов… Они передали нас друидам. В обмен на освобождение пленников друиды требуют вернуть их товарищей. Пятерых высших жрецов, захваченных командующим прошлым летом… Здесь со мной верховный жрец Темной Луны, их глава. Он дает вам на размышления тридцать дней, начиная с сегодняшнего и вплоть до праздника Первой Почки… Если друидов к тому времени не освободят, он сожжет своих пленников заживо, принеся их в жертву Круаку.

Веспасиан вспомнил рассказ Альбина и содрогнулся. Собственная жена и сын, мечущиеся среди языков пламени, предстали перед его мысленным взором, и он впился пальцами в частокол, отгоняя жуткое наваждение.

Всадник наклонился к Максентию и, по-видимому, опять что-то сказал. Потом он отступил назад и раздвинул полы своего черного одеяния. Максентий закричал снова:

— Друид желает дать вам… знак, свидетельствующий о его непреклонной решимости!

Позади него что-то вспыхнуло в лучах солнца. Друид извлек из складок плаща огромный с широким лезвием серп, взялся обеими руками за рукоять, широко расставил ноги и замахнулся.

В последний момент Максентий, видно, почувствовал, что за страшная участь ему уготовлена, и начал поворачиваться, но это мало чему помогло. Серп сверкнул в воздухе и своим длинным изогнутым жалом задел шею префекта. Все случилось так быстро, что на какую-то долю мгновения некоторым наблюдателям показалось, будто друид промахнулся. Потом голова префекта завалилась набок и упала в сугроб, из обрубка шеи забила, пятная снег, струя крови. Друид вытер окровавленное лезвие о снег, убрал серп под плащ, пнул ногой тело префекта, затем легко вскочил на коня и поскакал назад к своим товарищам, дожидавшимся его у кромки леса.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Веспасиан развернулся на каблуках и, приложив ладони ко рту, прокричал:

— Кавалерия! Взять их!

Конники, поднятые по тревоге, страшной казни не видели, шока не испытали, а потому немедленно устремились в погоню. Ворота распахнулись, из них вылетела дюжина всадников. Декурион сразу заметил друидов и галопом погнал коня к ним. Снег летел из-под конских копыт, за плечами скачущих развевались плащи. Друид, убивший Максентия, повернул увенчанную оленьими рогами голову, увидел преследователей и ударил пятками свою лошадь в бока, спеша присоединиться к товарищам, уже почти скрывшимся среди деревьев.

Веспасиан не сдержался. Вместо того чтобы следить за погоней с вала, он спустился во двор, выбежал из ворот и по скрипящему под ногами снежку поспешил к месту жуткой расправы. За ним рысцой двигались легионеры Шестой центурии, подгоняемые Макроном, опасавшимся, как бы с легатом чего не стряслось. Однако на некотором расстоянии от обагренного кровью сугроба бойцы замялись: друиды вызывали у многих из них не только ярость и отвращение, но и мистический страх. Среди солдат было немало суеверных людей, веривших в зловещее колдовское могущество кельтских жрецов. Никому не хотелось приближаться к павшему от их рук бедолаге. Легионеры замерли в отдалении, выдыхая в холодный воздух клубы белого пара. Внезапно наступившую тишину нарушал лишь отдаленный топот копыт да хруст подлеска, сквозь который римские кавалеристы преследовали друидов.

Веспасиан стоял над скрюченным, остывающим телом морского префекта, одним своим боком неловко припавшего к суровой британской земле. Из рассеченных сосудов шеи все еще текла кровь. Некогда щегольская туника Максентия превратилась в рванье, но пояс, ее перехватывающий, был целым. Целым казался и висевший на нем кожаный почти новый кошель. Превозмогая тошноту, медленно поднимавшуюся из глубины желудка, легат наклонился и дрожащими пальцами стал развязывать липкий разбухший шнурок. Больше всего ему хотелось убраться подальше от окровавленного, нелепо короткого трупа и валявшейся рядом с ним головы. Хорошо еще, что лицом она ткнулась в снег и на виду оставались одни только темные грязные космы волос.

Наконец узел поддался. Веспасиан встал, отошел на несколько шагов и лишь тогда взглянул на свою добычу. Горловина кошеля была перетянута, под кожей что-то бугрилось. Стараясь не думать, какой сюрприз могли поместить внутрь кисета друиды, Веспасиан заставил себя распустить тесьму, уловил вмиг напрягшимся зрением тусклый блеск на дне открывшейся ему темной щели. Он запустил туда пальцы и выудил на солнечный свет пару золотых колец и тряпицу. Одно колечко было совсем маленьким, незатейливым, но по внутренней стороне его шла не оставлявшая сомнений латинская надпись. «FILIUS PLAUTII». «СЫН ПЛАВТА». Другое кольцо представляло собой перстень с крупным ониксом. На полированном темно-коричневом фоне красовался белый искусно исполненный слон. Тряпица оказалась клочком чьей-то тоги. Сенаторской, судя по пурпурной полосе.

Веспасиана прошибло холодом и отнюдь не от утреннего морозца. Связь между информацией, сообщенной префектом, и содержимым кисета была столь очевидной, что ему сделалось худо. Но, так или иначе, возникла необходимость срочно послать гонца к генералу. Он осторожно упрятал обрывок ткани и кольца обратно в кошель, потом прокашлялся и поднял глаза на Макрона.

— Центурион!

— Да, командир!

— Отправь тело в лагерь, в лекарскую палатку. Пусть его как можно скорее приготовят к кремации. И проследи за тем, чтобы к нему… отнеслись с уважением.

— Конечно, командир.

Легат опустил голову в молчаливом раздумье. Итак, семья командующего у друидов. У тех самых друидов, которые наводят такой ужас на западные окраины страны атребатов. Как их могли захватить в плен? Бритты ведь не имеют судов, способных сразиться с военными римскими кораблями. Очевидно, Максентий переправлял женщину и детей с континента в Рутупий, от которого до земель дуротригов добрых сто миль. И наверное, буря отнесла корабль в сторону, но это все равно не объясняет, почему префект не вернулся к прежнему курсу, а предпочел пристать к берегам, населенным врагами Рима. Веспасиан проклял префекта за недомыслие, но тут же спохватился, упрекая себя в опрометчивости. Даже если Максентий ошибся, он очень дорого заплатил за оплошность. Вины на нем теперь нет. К тому же, возможно, префект пытался направить корабль куда нужно, но буря не позволила ему это сделать.

Слабые шумы погони, несущиеся из леса, неожиданно приобрели иной тон. Отдаленные крики и вопли смешались с лязгом оружия. Веспасиан и легионеры Шестой центурии повернулись к холмам. Судя по звукам, схватка достигла накала, потом все смолкло.

— Образовать квадрат! — взревел Макрон. — Сомкнуть ряды!

Солдаты мгновенно сформировали вокруг легата боевой плотный строй. Веспасиан обнажил меч. Он поймал взгляд Макрона и указал на обезглавленное тело, все еще лежавшее на снегу. Центурион повернулся к своим людям.

— Вы двое! Фигул и Серторий! Сюда.

Названные бойцы вышли из строя.

— Фигул, положи свой щит на землю. Вы оба на нем потащите мертвеца в лагерь. Я прихвачу другой щит.

Фигул с отвращением посмотрел на окровавленные останки.

— Не волнуйся, парень, кровь отмоется, просто нужно будет чуть-чуть повозиться. А теперь приступай!

Когда два увальня с большой неохотой принялись исполнять жутковатое поручение, Макрон повернулся к Катону:

— Ты понесешь голову.

— Голову? — Катон побледнел. — Я?

— Да, на хрен, ты! — отрезал Макрон. — Ну-ка бери ее! — велел он, потом что-то вспомнил и, косясь на легата, добавил: — И… э-э… позаботься о должном почтении.

Стиснув зубы, Катон наклонился и протянул руку к темным спутанным волосам. При первом прикосновении к ним его пальцы отдернулись. Оптион нервно сглотнул, заставил себя, чтобы обеспечить надежную хватку, забрать мокрые космы в кулак и медленно выпрямился, стараясь держать голову как можно дальше от своего плаща и лицом к белому, занесенному снегом пространству. Но даже при этом клейкие завитки сухожилий и сгустки свернувшейся крови, свисавшие с шеи, вызвали у него рвотный спазм. Катон отвел взгляд.

Лошадь без седока вывернула из леса и галопом понеслась к лагерю. За ней выскочили еще две лошадки, а потом третья, на сей раз со всадником, припавшим к шее животного и подгонявшего коня каблуками. Больше из-за деревьев не появился никто.

— Зря я послал погоню, — пробормотал еле слышно Веспасиан.

— Да, командир.

Легат, сердито насупив брови, повернулся к Макрону, однако не сказал ничего. Нижним чинам не пристало оценивать действия высшего руководства, но Веспасиан понимал, что центурион в данном случае прав. Большому начальнику следовало бы пять раз подумать, прежде чем с такой легкостью отправлять кавалеристов на смерть.

Прямо перед щитами изготовленной к обороне центурии уцелевший разведчик резко осадил коня и, когда тот с диким ржанием вскинулся на дыбы, вылетел из седла.

— Он ранен! — крикнул Макрон. — В укрытие его! Быстро!

Ближайший боец тут же отдал товарищам щит, схватил разведчика и затащил внутрь квадрата. Тот прижимал руку к животу: туника и плоть были рассечены, глубокая рана открывала взгляду дрожащие кишки. Макрон опустился на колени, отхватил кинжалом от плаща всадника полосу ткани и туго забинтовал рану. Раненый вскрикнул, но тут же сжал зубы.

— Ну вот! Это сойдет, пока им не займутся хирурги.

Веспасиан склонился над раненым.

— Что случилось? Докладывай, солдат. Что с вами стряслось?

— Командир, их были десятки… они поджидали в лесу… Мы неслись по тропе, уже настигая их… но буквально через мгновение они неожиданно обрушились на нас со всех сторон, завывая как дикие звери… У нас не было ни единого шанса… Всех порубили в куски.

На какой-то момент глаза разведчика наполнились ужасом, потом его взгляд сосредоточился на легате.

— Я ехал в хвосте, командир. Как только понял, что мы попали в засаду, попытался повернуть вспять. Не вышло… тропа узкая, конь напуган… уперся — и ни в какую! Потом один из этих друидов выскочил из кустарника и замахнулся серпом… но я все же достал его! Достал копьем, командир!

В глазах солдата блеснуло дикое торжество, но он тут же зажмурился, пережидая новую волну боли.

— Этого пока довольно, парень, — мягко сказал Веспасиан. — Остальное прибереги для официального рапорта, когда тебя подлатают.

Кавалерист, не открывая глаз, кивнул.

— Центурион, помоги-ка. — Веспасиан подхватил раненого под мышки и бережно поставил на ноги. — Подсади его мне на спину.

— Тебе, командир? Я могу выделить своего человека.

— Прекрати пререкаться! Я сам его понесу.

Макрон пожал плечами и сделал как велено. Разведчик обхватил шею легата руками, Веспасиан подался вперед и подхватил ноги раненого.

— Порядок, Макрон. Вели кому-нибудь забрать лошадь. Мы возвращаемся в лагерь.

Макрон отдал приказ центурии продвигаться к воротам. Как ни хотелось легионерам поскорей оказаться среди своих, сомкнутый строй полз очень медленно. Общая скученность не позволяла ускорить шаги. В центре квадрата шел легат, пошатываясь под тяжестью своей ноши. Фигул и Серторий несли за ним на щите труп Максентия, возле них вышагивал оптион, отставив в сторону руку с отрубленной головой и стараясь на нее не коситься, хотя выходило это у него плохо. Мертвая голова, как магнит, притягивала все взгляды. Только Макрон, замыкавший отход, не обращал на нее никакого внимания. Он то и дело оглядывался на лес, откуда могли в любой момент выметнуться конные вражеские отряды. Но темная чаща хранила безмолвие и выглядела совершенно пустой.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Три дня спустя снег почти всюду растаял, только в низинах или расщелинах, куда не могли забраться лучи низкого зимнего солнца, еще поблескивали белые пятна. Март расщедрился, дохнул теплом, и ухабистая, разбитая сапогами легионеров дорога стала скользкой от грязи. Четвертая когорта двигалась маршем на юг, чтобы защитить пограничные районы страны атребатов от происков дуротригов и обосновавшихся на их землях друидов, дабы отбить у тех и других охоту к новым бесчинствам. Правда, на деле никто всерьез не рассчитывал на такой результат, ведь когорта есть только когорта. Однако донесения о панике, охватившей дальние маленькие деревеньки, и об ужасных расправах, все еще невозбранно творившихся в тех злосчастных краях, настолько удручали Верику, что он упросил Веспасиана вмешаться. Поэтому довольно внушительное войсковое подразделение в сопровождении отряда конницы было отправлено в рейд с целью продемонстрировать дуротригам, что исходящая от них угроза не осталась незамеченной Римом.

Поначалу селяне настороженно относились к странно одетым, говорившим на непонятном языке чужеземцам, но когорте было приказано вести себя примерно. За жилье и провизию римляне платили золотыми монетами. К тому же они весьма уважительно относились ко всем местным обычаям и порядкам, с какими охотно знакомил их предоставленный царем Верикой проводник. Этот грек по имени Диомед вел дела с торговой компанией в Галлии, но много лет проживал среди атребатов, свободно изъяснялся на многих кельтских наречиях и даже умудрился взять жену из довольно влиятельного туземного клана, оказавшегося достаточно свободомыслящим для того, чтобы отдать одну из своих, может быть, и не самых завидных невест за шустрого маленького чужака. Своей смуглой оливковой кожей, напомаженными локонами темных волос, аккуратно подстриженной бородкой и континентального кроя одеждой Диомед резко отличался от диковатых с виду варваров, в чьем обществе он счел возможным коротать свои дни. Туземцы, однако, относились к нему хорошо. В каждом селении, через которое проходила когорта, маленький грек встречал теплый прием.

— И какой прок этим малым в наличных? — ворчал Макрон, пока старший центурион когорты отсчитывал денежки деревенскому старосте в обмен на груду телячьих окороков — темных, провяленных, перехваченных кожаными шнурами.

Командиров когорты собрали, чтобы представить местным старейшинам, и теперь они просто стояли в ожидании завершения сделки.

— О, вы удивитесь, — ухмыльнулся Диомед, блеснув мелкими, порчеными зубами, — но деньги им весьма кстати. Они на них покупают вино, они его очень ценят. Дуют, как воду, причем больше тяготеют к галльским сортам, что позволило мне даже сколотить состояньице. Пусть совсем крохотное, но все же.

— Вино? Они пьют вино?

Макрон обвел взглядом скопление низеньких пузатых хижин, перемежаемых загонами для скота. Полуразвалившийся частокол вокруг деревушки, видимо, предназначался лишь для отпугивания диких зверей.

— Конечно. Думаю, все вы пробовали то хмельное, что они сами варят. Чтобы довести себя до беспамятства, это пойло годится, спору нет, но в остальном удовольствия мало.

— Тут ты прав.

— Спросом пользуется не только вино, — продолжал Диомед. — Ткани, глиняная посуда, кухонная утварь и все такое. Им полюбились имперские привозные товары. Еще несколько лет, и атребаты станут почти цивилизованными людьми, — задумчиво заключил грек.

— По-моему, ты говоришь это как-то уныло.

— Конечно, потому что тогда мне придется двигаться дальше.

— Двигаться дальше? А я думал, ты здесь обосновался навечно.

— Лишь до тех пор, пока тут можно рассчитывать на какую-то выручку. Как только этот край станет частью империи, его наводнят купцы всех сортов, а с ними мне не тягаться. Волей-неволей понадобится куда-то перебираться. Может быть, дальше на север. Мне тут шепнули, что царица бригантов неравнодушна к заморским нарядам.

Мысль о возможных радужных перспективах зажгла в глазах грека мечтательные огоньки.

Макрон глянул на Диомеда с той особой неприязнью, какую питают все воины к думающим лишь о собственной выгоде торгашам, но тут ему в голову пришло кое-что.

— А на какие шиши они покупают то, что ты им завозишь?

— Они и не покупают. В этом-то вся прелесть. Деньги у варваров не в ходу, монету, правда, кое-кто тут чеканит, но таких племен мало. Поэтому я предлагаю обмен, а в результате выгадываю гораздо больше, чем трачу. За свои товары я беру у туземцев меха, охотничьих псов или драгоценные украшения… Словом, все, что в империи у меня рвут с руками. Ты удивишься, узнав, как высоко ценятся кельтские украшения в Риме. — Он посмотрел на шею Макрона, охваченную затейливым ожерельем. — Возьмем, к примеру, эту поделку. Она сулит очень хороший барыш.

— Она не продается, — решительно заявил Макрон, машинально ощупывая туго свитые золотые полоски.

Этот массивный знак принадлежности к царскому роду носил некогда Тугодумн, вождь катувеллаунов и брат Каратака. Макрон убил его в поединке вскоре после того, как Второй легион высадился на покрытый туманами остров.

— Я дам тебе настоящую цену.

Макрон фыркнул.

— Сомневаюсь. Ты обдерешь меня, как несмышленого дикаря.

— За кого ты меня принимаешь! — возмутился маленький грек. — Я и подумать о том не посмел бы. Ты — римский центурион, я заплачу все сполна.

— Нет, приятель. Сказано, нет.

Диомед поджал губы и пожал плечами.

— Ладно, я не настаиваю. Но предложение остается в силе. Подумай.

Макрон покачал головой и поймал взгляд одного из центурионов, который сочувственно подмигнул ему и выразительно вскинул глаза. Эти греческие проныры просто заполонили империю и уже пролезли во все стороны в поисках легкой поживы. Куда ни сунься, везде сидит хитрый эллин, так и прикидывающий, сколько он может на тебе заработать.

— Мне думать нечего. Я продавать ничего не хочу, а уж тебе и подавно.

Диомед нахмурился, глаза его на миг сузились.

— Вы, римские легионеры, поди, и вправду считаете себя лучше кого бы то ни было?

Макрон промолчал, только слегка выпятил подбородок, отчего грек саркастически хмыкнул. Остальные тихо переговаривающиеся между собой римляне разом умолкли и повернули головы к спорщикам. Грек поднял руки:

— Прошу прощения, может, я слишком резок, но мне хорошо знаком такой взгляд. Вы, солдаты, воображаете, будто расширение империи, присоединение к ней новых земель — это лишь ваша заслуга.

— А чья же еще? — искренне удивился Макрон. — Мы воины, мы шаг за шагом занимаем новые территории.

— Да ну? А подумайте, где бы вы были сейчас без меня? Как сумели бы раздобыть провиант? Но это так, ерунда. А вот ответь-ка, почему, по-твоему, атребаты так дружелюбно относятся к Риму? Ну, может, и не совсем дружелюбно, но все-таки без какой-то вражды.

— Не знаю. Вообще-то мне все равно. Но ты, наверное, мне растолкуешь.

— С удовольствием, центурион. Задолго до того, как в каком-нибудь диком уголке мира появляется первый легионер, туда прибывает купец, чаще всего грек вроде меня. Он заводит дружбу с местными жителями, знакомится с их языком и обычаями, а их самих, в свою очередь, знакомит с доселе неизвестными им товарами. У дикарей возникает желание заполучить что-то из заморских диковин, ведь многое из того, что нам привычно, для них в новинку и может служить знаком достатка и высокого положения. У варваров появляется вкус к хорошим вещам, а мы его поощряем и развиваем до тех пор, пока не оказывается, что им уже не обойтись без даров римского мира. К тому времени, когда прибываете вы, эти дикари уже и так знают многое об империи. Более того, они теперь накрепко связаны с ней. По правде сказать, так и воевать нет нужды. Через пару поколений они сами станут упрашивать Рим принять их под крыло, в свой состав.

— Чушь! Полная чушь, — ответил Макрон, грозно ткнув в грека пальцем, и другие центурионы одобрительно закивали. — Расширяет империю меч, а также бесстрашие, сила воли и все такое, что помогает нам драться. Что же до вас, то вы просто навязываете этим невежественным глупцам всякие безделушки, причем втридорога, исключительно ради собственной выгоды. Вот и все.

— Конечно, мы стараемся заработать, кто спорит? А ради чего же тогда рисковать, терпеть лишения, выбиваться из сил? — Диомед улыбнулся, пытаясь смягчить тон дискуссии. — Я только хотел указать на пользу, какую приносит Риму и наш брат торгаш, налаживая контакты с непокоренными племенами. И если, пусть в мелочах, это может облегчить путь победоносным легионам империи, значит, мы тоже каким-то краем причастны к великим свершениям. Прошу прощения, центурион, если мои скромные амбиции чем-то тебя задели. Я не хотел никого оскорбить.

— Коли так, ладно. Замнем это дело, — кивнул Макрон.

— А что касается твоего ожерелья… — просиял Диомед.

— Грек, если ты еще раз заикнешься о нем, клянусь, я…

— Центурион Макрон! — рявкнул Гортензий.

Макрон моментально отвернулся от Диомеда и вытянулся в струну.

— Командир?

— Кончай разговоры и построй своих людей. То же самое относится и к остальным — мы выступаем.

Пока центурионы, выкрикивая приказы, спешили к своим подразделениям, деревенские жители мигом загрузили окороками одну из провиантских подвод. Как только колонна была построена, Гортензий взмахом руки послал вперед конников, затем дал знак начинать движение остальным.

Лица вышедших проводить солдат атребатов подернулись грустью. Какое-то время они пребывали в спокойствии, а теперь их начинал когтить страх. Перспектива остаться опять без защиты не радовала никого, и долго крепившийся староста в конце концов подбежал к Диомеду, очевидно упрашивая того убедить римлян остаться. Однако у грека были свои резоны не вмешиваться ни во что. Он вежливо, но твердо отстранил старика и поспешил примкнуть к уходящим легионерам. Когда Шестая центурия, осуществлявшая тыловое прикрытие марша, покидала пределы деревни, Катон ощутил жгучий стыд. Ему казалось просто предательством бросать мирных селян на произвол судьбы, в то время как в округе свирепствуют безжалостные друиды и их не менее беспощадные приспешники дуротриги.

— Командир?

— Да, Катон.

— Неужели мы ничего не можем сделать для этих людей?

— Ничего, — покачал головой Макрон. — Почему ты спросил? Что, по-твоему, мы должны сделать?

— Оставить защиту. Хотя бы центурию, чтобы охранять их.

— Когорта без центурии ослабеет. Да тут и разместиться-то негде. А потом все равно мы не можем оставлять в каждой дыре по отряду. На всех центурий не напасешься.

— Зато у нас есть излишки оружия, — не сдавался Катон. — Мы могли бы выделить им часть арсенала, что валяется в наших фургонах.

— Нет, парень, не могли бы. Нам это все еще может понадобиться, а им в оружии проку нет. Они ведь не обучены с ним обращаться. А теперь закрой рот и не сбивайся с дыхания. Впереди долгий путь.

— Есть, командир, — тихонько ответил Катон, пряча глаза от хмурых селян, понуро замерших под покосившимся частоколом.

Весь остаток дня Четвертая когорта брела по разбитой дороге, ведущей на юг, к морю, к маленькому торговому поселению, стоявшему близ большой естественной гавани. Диомед хорошо знал те места. Ведь именно там он многие годы назад впервые ступил на британскую землю и принял участие в строительстве небольшого форта. Форт этот, нареченный Новиомагом, постепенно разросся и стал его домом, превратившись в уютный, хорошо обустроенный городок, дававший приют купцам разных стран. Некоторые из них, так же как Диомед, оседали там, обзаводились семьями и друзьями. Переселенцев становилось все больше, жизнь городка текла мирно, и вплоть до недавнего времени, по словам грека, приезжие и туземцы прекрасно ладили между собой. Но в последние месяцы цепь печальных событий внесла в мирную жизнь перемены. Атребаты стали коситься на чужаков, возможно небезосновательно полагая, что их присутствие злит друидов, чем навлекает бедствия на коренных жителей края. Однако дни шли, шла своим чередом и торговля. Новиомаг никаким нападениям не подвергался. И Диомед понемногу уверился, что семье его там ничего не грозит.

Когорта шагала под серыми, низко нависающими облаками, сквозь которые едва пробивалось заходящее солнце, а когда уже стали сгущаться вечерние тени, впереди вдруг послышался крик. Усталые люди подняли опущенные к земле головы, чтобы посмотреть, что случилось. Горстка конных разведчиков галопом спускалась с холма. Старший центурион, звучный голос которого с легкостью докатился до конца колонны, приказал всем остановиться.

— Дело неладно, — тихонько промолвил Макрон, глядя, как всадники обступают Гортензия.

Выслушав разведчиков, командир когорты кивнул и повернулся к колонне:

— Командиры, ко мне!

Катон спустил с плеча вещмешок, положил его на обочину и припустил трусцой за Макроном, ощущая хребтом неприятную дрожь.

Когда весь командирский состав сбился в плотную группу, Гортензий коротко обрисовал ситуацию.

— На Новиомаг напали. То, во что он теперь превратился, находится за тем холмом. — Резким жестом центурион показал за каким. — Разведчики нигде никого не заметили, так что, похоже, всех горожан или увели, или перебили.

Катон бросил взгляд на Диомеда, стоявшего чуть в стороне. Тот, насупившись и стиснув зубы, смотрел себе под ноги. Похоже, грек с трудом сдерживал слезы. Со смешанным чувством сострадания и смущения, что ему довелось стать невольным свидетелем чужого отчаяния, Катон отвернулся и снова уставился на Гортензия, который без тени волнения продолжал сыпать приказами.

— Когорта разворачивается под гребнем холма, затем переваливает через него и в боевом порядке подходит к селению. На ближних подступах строй останавливается, внутрь входит Шестая центурия.

Он повернулся к Макрону:

— Оглядишься там и доложишь. Потом я решу, что делать дальше.

— Есть, командир.

— Скоро стемнеет, ребята. Разбить походный лагерь мы не успеем, и поэтому нам придется, насколько возможно, подлатать те заборчики, что там найдутся, и за ними скоротать эту ночь. Если вопросов нет, выполняйте.

Командиры вернулись к своим солдатам, зазвучали распоряжения. После того как каждая центурия сформировала колонну в два ряда, Гортензий громко отдал приказ сомкнуться, и все подразделения в соответствии с нумерацией стали пристраиваться одна к другой. Шестая центурия потекла к левому крылу строя, и только тогда Макрон велел всем остановиться, когда первый правофланговый легионер ее поравнялся с уже занявшим свое место первым левофланговым легионером из Пятой. Ряды подтянулись, по ним пролетел приказ «шагом марш». Сомкнутая когорта поднялась по пологому склону, перешла через гребень, и солдатским взорам открылось серое неспокойное море с просторной, защищенной от штормов гаванью и широким, уходящим в глубь суши каналом, чью поверхность то и дело тревожили порывы крепнувшего ветра. Кораблей в гавани не было. Лишь на прибрежном песке дыбились корпуса нескольких вытащенных из воды барок. Городок пока прятался среди скал. Когда когорта спустилась ниже, показался и он. Вернее, то, что от него осталось.

Налетчики основательно потрудились и уничтожили все, что могли. Дома и амбары сожгли подчистую, и теперь улицы окаймляли обугленные развалины. Большую часть кольев оборонительного палисада выдернули и сбросили в ров. Отсутствие какого-либо дымка говорило, что дуротриги здесь побывали не меньше чем дня три назад. Среди руин не просматривалось никакого движения. Угрюмую тишину нарушало лишь хриплое карканье воронов, несшееся из ближней рощи. С обоих флангов от внезапного нападения когорту оберегали кавалеристы.

Хорошо подогнанное снаряжение спускавшихся к пепелищу легионеров если и звякало, то еле слышно, но Катону и эти звуки казались громовыми, отдающимися в ушах. Стараясь не сбиться с ноги, что при его широком шаге было не очень-то просто, он одновременно обводил взглядом окрестности, высматривая засаду. Смеркалось, зимний ландшафт наполнялся тенями, каждая таила угрозу, и рука юноши крепче сжимала ремень щита.

— Стой!

Гортензию пришлось напрячь голос. Ветер усиливался, относил слова в сторону. Когорта на два счета остановилась.

— Поклажу снять!

Легионеры с большим облегчением освободились от заплечных мешков. Теперь, ничем не обремененные, кроме щитов и копий, они были готовы сразиться с врагом.

— Шестая центурия, вперед!

— Вперед! — повторил приказ Макрон, и его люди, покинув общий строй, двинулись к городку.

Сердце Катона отчаянно заколотилось, нервная дрожь волнами проходила по всему его телу, казалось, в нем, пульсируя, нагнеталась энергия, готовая в любой миг разрядиться. Сразу за рвом Макрон всех остановил.

— Катон!

— Да, командир!

— Ты возьмешь пять своих отделений и войдешь через главные ворота. Я с остальными зайду в город с моря. Встретимся где-нибудь в центре.

— Да, командир, — ответил Катон, но неожиданно зашевелившийся в животе холодок заставил его добавить не по уставу: — Будь осторожнее!

Макрон приостановился и пренебрежительно бросил:

— Уж я постараюсь не оцарапаться, оптион. Но вообще-то здесь тихо. Если где что-то и копошится, так это духи погибших. Не дрейфь, паренек.

Катон, вспыхнув, отсалютовал и обернулся к центурии:

— Отделения с первого по пятое — за мной!

Больше не мешкая и бурча под нос что-то злобное, он размашисто зашагал к главному въезду в город. Спохватившиеся солдаты заторопились, нагоняя его по сплошь испещренной ухабами и колдобинами дороге. Створки больших городских ворот были сорваны с петель и разбиты. Чтобы проникнуть в Новиомаг, пришлось перебираться через груду обломков. Вправо и влево от врытых в землю массивных столбов расходились оборонительные траншеи с невысокими насыпными валами и частично обрушенным частоколом. Легионеры молча следовали за своим оптионом, настороженно озираясь и вслушиваясь в каждый звук. Враг мог подстерегать где угодно.

Все вокруг говорило о том, что городок подвергся полному и опустошительному разгрому. Всюду валялись какие-то черепки, тряпки, осколки, клочья одежды, образуя порой целые кучи никуда не годного хлама, в какой был превращен вытащенный из домов скарб. Когда солдаты развернулись в две линии, Катон огляделся по сторонам, но нигде никаких трупов, к своему удивлению, не обнаружил. Как и наличия какой-либо живности. Зловещее безмолвие, и ни малейшего шевеления. Лишь ветерок то здесь, то там своевольно вздымал смерчики пепла.

— Распределиться и обыскать все кварталы! — распорядился Катон и махнул рукой своим людям. — Ищите с тщанием, должен же был тут хоть кто-нибудь уцелеть. Место сбора — центральная площадь. О результатах доложите по прибытии!

С оружием наготове легионеры разбрелись по пожарищу, опасливо вороша древками пик подозрительные скопления обгорелого хлама. Катон с минуту за ними понаблюдал и медленно двинулся по усеянной пеплом и всяческим мусором главной улице Новиомага. Отсутствие признаков хоть какой-то борьбы внушало тревогу. Направляясь к разграбленному форту, он мысленно представлял себе картины ужасной резни, с жуткими свидетельствами которой ему предстояло столкнуться. Однако реальность, не содержавшая на то и намека, была еще хуже, так как распаляла воображение и пробуждала дурные предчувствия. В конце концов юноша выбранил свою мнительность. Возможно, атака была неожиданной, городок захватили без боя, а скот и жителей увели как добычу. Это самое вероятное объяснение, убеждал он себя.

— Оптион! — позвал его кто-то. — Сюда!

Катон побежал на голос. Близ полуразрушенной каменной стенки, ограждавшей загончик для коз, стоял легионер. Он приподнял край лежащей на земле шкуры и указал копьем вниз.

— Там, командир. Посмотри туда.

Катон подошел к нему и заглянул в глубокую яму, прикрытую шкурами и просмоленной парусиной. Примерно десятифутовый в поперечнике схрон был отрыт совсем недавно. Почва по краям его еще осыпалась. Во мраке виднелись груды вяленого и копченого мяса, корзины с зерном и какие-то сундуки. Катон положил свой щит на землю, спустился вниз и открыл крышку ближайшего сундука, как оказалось наполненного серебряными и бронзовыми кельтскими украшениями. Взяв зеркальце, юноша повертел его в руках, восхищаясь изящной спиралевидной оправой, потом положил вещицу на место и стал разглядывать остальное. Искусно исполненные браслеты, ожерелья, кольца, перстни, бусы и кубки вряд ли следовало отнести к обиходному имуществу горожан. Скорей, это все был товар, приобретенный у местных племен и хранившийся на здешних складах в ожидании открытия навигации и последующей переправки на материк для продажи. Судя по всему, разграбив склады, дуротриги решили припрятать трофеи, чтобы забрать их на обратном пути, возвращаясь из рейда по стране атребатов.

Сообразив это, Катон захлопнул крышку сундука и выбрался из ямы.

— Найди остальных, — сказал он солдату, — и как можно скорее веди к месту сбора. Я пошел к центуриону. Выполняй!

Услышав вдали зычный голос Макрона, Катон торопливо двинулся в том направлении, лавируя среди обгорелых развалин, где уцелели лишь самые толстые бревна. Через какое-то время, обогнув пару покрытых копотью каменных стен, он вышел к городской площади. Макрон с несколькими легионерами находился там. Он стоял возле невысокого сооружения, походившего на обнесенный каменным парапетом колодец. Будучи около шести локтей в поперечнике, этот колодец прятался под конической формы навесом из шкур, который грабители почему-то не тронули. Не сожгли, хотя все вокруг было сожжено, и даже не опрокинули, в чем тоже улавливалась какая-то странность.

— Командир! — крикнул Катон еще издали.

Макрон поднял голову, он был чем-то расстроен. Завидев юношу, центурион выпятил подбородок и зашагал к своему оптиону.

— Нашел что-нибудь?

— Нашел, командир!

Катон, докладывая, едва сдерживал возбуждение.

— Неподалеку от главных ворот обнаружена яма, наполненная награбленным добром. Должно быть, дуротриги снесли туда всю добычу и собираются за ней вернуться. Командир, у нас есть шанс устроить засаду!

Макрон хмуро кивнул. Похоже, столь радужная перспектива его особо не взволновала.

— Понятно, — бесцветным голосом произнес он.

Только теперь Катон, бодро отбарабанивший заранее заготовленную тираду, заметил, что центурион не в себе.

— Что стряслось, командир?

Макрон сглотнул.

— А мертвые тела ты видел?

— Тела? Нет, командир. Нигде. Как ни странно.

— Да. — Макрон поджал губы и ткнул пальцем в сторону колодца. — Тогда, думаю, они все там.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В убывающем вечернем свете тускло обрисовывался силуэт центуриона Гортензия, склонившегося над колодцем. Макрон и все остальные предпочитали держаться поодаль от незримо роящихся в воздухе духов. Диомед сидел один, прислонившись спиной к почерневшей стене разрушенного строения и уронив голову на руки.

— Грек у нас что-то совсем никакой, — промолвил Фигул.

Катон с Макроном переглянулись. В глазах обоих опять всплыла груда искалеченных, изрубленных тел, почти доверху заполнявших колодец. С учетом густой заселенности городка туда, видимо, были сброшены сотни людей и, что уж совсем поражало, животных. Налетчики не пощадили не только женщин с детьми, но и собак и овец, ясно давая понять британскому миру, какая страшная участь ждет тех, кто примет сторону Рима. Молодой оптион никак не мог отойти от шока. Перед его внутренним взором все еще стояло искаженное личико совсем маленького светловолосого мальчика, почти младенца, валявшегося на вершине кровавой горы. В голубых глазенках застыл смертельный ужас, в открытом ротике поблескивали крохотные белые зубки, на домотканой, пробитой ударом копья рубашонке темнели пятна засохшей крови. Увидев это, Катон отпрянул от превращенного в могильник колодца, сложился вдвое, и его вырвало желчью.

Теперь, получасом позже, юноша ощущал холод, усталость и ту глубокую душевную муку, какая обычно охватывает людей, впервые столкнувшихся с крайними проявлениями жестокости жизни. Однако Катон уже второй год служил под сенью орлов, находясь в постоянном соседстве с насильственной смертью. И эта суровая служба закалила его в большей степени, нежели можно было помыслить, но все же кровавая бойня, учиненная друидами Темной Луны, ввергла его в пучины отчаяния. А следом за этим чувством пришли и другие. В нем медленно поднималась, ища выхода, дикая ярость, а душу жгло страстное желание отомстить бешеным в своей кровожадности дикарям за их непомерные злодеяния.

Личико мальчика снова мелькнуло в его мозгу, и рука юноши, лежавшая на рукояти меча, непроизвольно сжалась. Те же друиды удерживали сейчас римскую семью и, несомненно, собирались подвергнуть ее не менее жуткой расправе.

Макрон заметил это движение. В какой-то момент он чуть было даже не положил по-отечески руку на плечо своего оптиона, чтобы ободрить и успокоить его. Центурион уже привык к юноше как к некоей своей неотъемлемой части и порой забывал, что тот пока слишком молод для отстраненного восприятия некоторых неприглядных сторон нелегкой воинской жизни. По чести говоря, еще год назад вообще трудно было поверить, что долговязый неженка книжник, явившийся вместе с другими зелеными новобранцами в Германию наводить на тамошних варваров страх, продержится в армии хотя бы с неделю, а вот, поди ж ты, сейчас это совершенно другой человек. Какой-никакой, но он все-таки командир, побывавший в боях, отмеченный шрамами и, вон, гляди, наградой за доблесть, плюс к тому паренек не только отважен, но и неглуп. Такой может пойти далеко, если, конечно, превратности службы не сведут его раньше в могилу. Правда, воспитание у него подгуляло: дурачок рос во дворце. Он и по сей день склонен к своему книгочейству, но вот чего Макрон и вовсе уж не мог понять — к какому-то болезненному самоедству. Вечно что-то обдумывает, переживает по пустякам, опутывает себя клубком каких-то заумных соображений. Нет, думать вредно, тут не о чем говорить.

Макрон пожал плечами. А ведь стоит юнцу стать маленько попроще, мигом бы упростилась и вся его жизнь. Сам Макрон не считает нужным копаться в себе. Это лишь путает человека, мешает ему делать дело. Столь бессмысленное занятие лучше оставить на долю бездельников, расплодившихся в Риме. И чем скорее Катон это уразумеет, тем будет лучше для него самого.

Фигул все поглядывал в сторону Диомеда, чье поведение, видимо, возмущало его. Ну можно ли так бесстыдно выставлять напоказ свои чувства?

— Ох, уж эти мне греки! Готовы из всего сделать драму. Слишком много трагедий идет в их театрах. А комедий практически нет, вот в чем закавыка.

— Этот человек лишился семьи, — тихо произнес Макрон. — Так что, будь добр, заткнись, пока тебя не заткнули.

— Слушаюсь, командир.

Фигул выждал с минуту, а потом с независимым видом потопал в другой конец площади. Может, там сыщется, с кем поболтать. Пока центурия ожидает приказов, надо же чем-то заняться.

Решив, что увиденного достаточно, Гортензий деловито направился к Макрону.

— Кровавое дело.

— Так и есть, командир.

— Пожалуй, правильней всего будет засыпать и заровнять эту яму. Вместе с телами. У нас все равно нет времени похоронить их, как положено. Да и не знаю я, как это положено по местным обрядам.

— Можно спросить Диомеда, — предложил Макрон. — Он наверняка знает.

Они оба повернулись и посмотрели на грека. Тот, подняв голову, не сводил глаз с колодца. Черты лица его были искажены, губы дрожали.

— По-моему, сейчас не стоит, — решил Гортензий. — По крайней мере, лучше повременить. Я присмотрю за ним, а ты займись ямой.

Макрон кивнул, но тут ему в голову пришла еще одна мысль.

— А что делать с грудой добра, найденного моим оптионом?

— А что тут делать?

Катон с удивлением поднял глаза на старшего офицера, даже не давшего себе труда призадуматься, что может значить такая находка. Но прежде чем он успел выразить свое изумление вслух, Макрон опять подал голос.

— Оптион утверждает, что налетчики непременно вернутся сюда за добычей.

— Утверждает?

Гортензий сердито воззрился на сопляка, осмелившегося вообразить, что он может проникать своим скудным умишком в самые сокровенные планы врага.

— Иначе, командир, какой им смысл прятать награбленное в одном месте?

— Кто знает? Может быть, это своего рода приношение здешним богам?

— Я так не думаю, — спокойно ответил Катон.

Гортензий нахмурился.

— Если тебе есть что сказать, то говори ясней, оптион, — резко заявил он.

— Слушаюсь, командир.

Катон вытянул руки по швам и задрал подбородок.

— Это всего лишь предположение, командир. Но, на мой взгляд, грабители оставили здесь добычу, чтобы не отягощать себя в рейде. Ведь ничто не мешает им забрать ее на обратном пути. Вот и все, командир. Остается добавить, что их появления следует ждать в любой миг.

— В любой миг? — насмешливо повторил Гортензий. — Что-то я в том сомневаюсь. Ежели котелки их вождей хотя бы чуточку варят, они давно уже благополучно убрались туда, откуда пришли.

— Командир, все бывает, может, малый и прав, — заметил Макрон. — В любом случае поставить дозорных на какую-нибудь высотку, думаю, не помешает.

— Макрон, я не вчера родился. Об этом уже позаботились. Подступы к поселению патрулируют верховые. Если кто-то объявится, его заметят задолго до того, как он к нам подберется. Правда, я лично никаких визитеров не жду.

Не успел он договорить, как в сумерках послышался стук копыт. Римляне обернулись, и в следующее мгновение на площадь галопом вылетел всадник. Он резко осадил коня, спешился и огляделся.

— Где старший центурион?

— Здесь я. Докладывай!

Разведчик подбежал, отдал честь и перевел дух.

— Командир, там какие-то люди. В двух милях отсюда. Они приближаются.

— Откуда?

Патрульный повернулся и указал на впадину между двумя холмами, куда уводила петлявшая вдоль побережья тропа.

— Сколько их?

— Две сотни, может быть, больше.

— Ладно. Что предпринял твой декурион?

— Отвел отряд за деревья. Двое спешились и следят за колонной.

— Хорошо.

Гортензий удовлетворенно кивнул и отпустил кавалериста.

— Езжай обратно. Скажи декуриону, чтобы оставался в укрытии. Чуть позже я пришлю к нему вестового.

Разведчик побежал к своей лошади. Гортензий, осклабившись, повернулся к Макрону с Катоном.

— Что ж, молодой оптион. Возможно, выйдет по-твоему. И если оно действительно так, этим друидам и их приспешникам предстоит здорово удивиться.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— А вот для разнообразия и снежок, — проворчал Катон, покосившись на ночное небо.

Холодный ветер принес наконец с моря массы порхающих белых хлопьев, которые дружно посыпались на легионеров Четвертой когорты, затаившихся среди руин разоренного городка. Пожар уничтожил весь снежный покров, а несколько ясных дней подсушили раскисшую землю, но теперь зима опять брала свое, понемногу отбеливая округу, а заодно щиты и плащи зябко ежившихся солдат.

— Вряд ли это надолго, командир, — прошептал Фигул. — Взгляни-ка.

Он указал на быстро светлеющий край темной тучи, из-за которой вынырнул полумесяц, а за ним стайка игриво мерцающих звезд.

Время, казалось, остановилось, что дополнительно взвинчивало людей, подстерегавших варваров, возвращавшихся из набега. Шестая центурия рассредоточилась вокруг главной площади Новиомага. Заняв позицию за каменной полуразрушенной стеной, Катон не мог видеть всех своих солдат, но он физически ощущал их присутствие, их живое тепло, а вот от колодца тянуло лишь смертью. Образ убитого мальчика опять встал перед ним, и жажда отомстить дикарям за эту загубленную невинную жизнь вспыхнула в нем с новой силой.

— Да где же эти долбаные подонки? — пробормотал он и прикусил язык, сердясь на себя за допущенную оплошность.

Все его люди, кроме разве что Фигула, хранили каменное молчание, повинуясь приказу. В большинстве своем это были закаленные ветераны, взятые во Второй легион прошлой осенью после тяжелых потерь. Веспасиану тогда посчастливилось отобрать их из первой волны пополнения, прибывшего с континента.

— Я схожу посмотрю, командир? — встрепенулся Фигул.

— Стой, — шикнул Катон. — Сиди, мать твою, смирно. Ни звука больше.

— Есть, командир. Прошу прощения, командир.

Нет, вот ведь олух! Катон сокрушенно покачал головой. Дай ему волю, и он, на хрен, загубит весь разработанный Гортензием план.

А план, кстати, довольно неплох. Старик даром что туповат, но в стратегии смыслит. Двум центуриям он велел затаиться в развалинах, а остальные четыре распределил по траншеям за стенами городка, чтобы в нужный момент замкнуть кольцо вокруг варваров, угодивших в ловушку. Конница укрылась в ближнем лесу с приказом прятаться там до сигнала.

Предполагается, что верховые будут преследовать и рубить тех врагов, которым удастся вырваться из кольца, хотя Катон, например, намеревался приложить все усилия, чтобы таких ловкачей среди бриттов не оказалось.

Обугленные руины уже заносило снежком, и его первозданная белизна внезапно напомнила юноше о Лавинии. От нее тоже всегда веяло искрящейся, праздничной свежестью, особенно в дни их первых встреч. Правда, через мгновение этот образ сменила ужасная картина жуткой гибели девушки. Катон поспешил прогнать это видение, а чтобы оно не вернулось, решил срочно занять свои мысли чем-то другим. Чем угодно. Он весьма удивился, вдруг осознав, что думает о Боадике. О ее живости, прямоте и раскованности, о манере смотреть, насмешливо изогнув одну бровь. Эту плутовку не портила даже горячность. Оптион улыбнулся. На душе его вроде бы стало теплей.

— Командир, — свистящим шепотом произнес Фигул, привставая.

Остальные легионеры возмущенно воззрились на новобранца.

— Что?! — Катон ошарашенно завертел головой. — Я ведь велел тебе держать язык за зубами.

— Там что-то происходит!

Фигул ткнул пальцем в ночь.

— Заткнись! — прорычал Катон сквозь зубы и для вящей убедительности погрозил олуху кулаком. — Сядь!

Фигул послушно присел на корточки, а Катон с величайшей осторожностью высунулся из-за укрытия и напряг зрение, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в ночном мраке. Заунывный стон ветра в руинах и снегопад гасили все сторонние звуки, и потому юноша увидел врага раньше, чем о его приближении сообщил ему слух.

Темные очертания дальних развалин заколебались, между ними появилась какая-то тень. Всадник. На краю площади тень остановилась и замерла, словно принюхиваясь. Наконец конь заржал и взрыл снег копытом. Прищелкнув языком, бритт направил животное дальше, к колодцу. Темная фигура медленно двигалась сквозь снежную круговерть, и у Катона создалось ощущение, что всадник видит его. Катон пригнулся, но продолжал наблюдать за всадником. Варвар доехал до колодца и остановился, похоже намереваясь заглянуть в черное жерло. Рука Катона судорожно стиснула рукоять меча, но он сумел справиться с почти непреодолимым желанием выхватить клинок из ножен и заставил себя ослабить хватку. Легионеры вокруг него были так же напряжены. Любое неосторожное действие командира могло быть расценено ими как знак ринуться в бой. Между тем следовало дождаться сигнала трубы. Гортензий, устроивший наблюдательный пункт на вершине расположенного по соседству с Новиомагом кургана, велит горнисту протрубить лишь тогда, когда все варвары въедут в селение, до того же момента ни один римлянин не имел права сдвинуться с места.

Все о том знали, однако Катон еще раз обернулся к солдатам и жестом, без слов, велел тем сидеть, как сидят. Они и сидели, но позы их явственно говорили, насколько обрыдло им терпеливое ожидание. Напряженность росла.

Бритт, по-прежнему не слезая с коня, небрежно наклонился над колодцем, отхаркнул мокроту и сплюнул. Катон стиснул зубы. Холодная ненависть, переполнявшая все его существо, мгновенно преобразовалась в жгучую ярость. Кровь в жилах юноши закипела, но он подавил и этот порыв, сжав кулаки до боли в ладонях, причиненной впившимися в них ногтями. Дуротриг, видимо, удовлетворился осмотром и, решив, что опасности нигде нет, развернул коня и рысцой поскакал через площадь к воротам. Катон обернулся к легионерам.

— Сигнал вот-вот прозвучит, — сказал он негромко. — Как только разведчик доложит своим, что все тут спокойно, друиды и дуротриги войдут в городок. Им надо, во-первых, забрать награбленное, а во-вторых, провести где-то ночь. Варвары тоже люди и нуждаются в отдыхе. Усталость притупит их бдительность.

Катон обнажил свой меч.

— Помните, парни…

Ветераны переглянулись. Дожили, их называет парнями какой-то сопляк. Но дисциплина, въевшаяся в плоть служак, погасила волну недовольства. Катон досадливо хмыкнул и резко втянул в себя воздух.

— Помните, действовать надо стремительно, но с умом. Нам вроде надо бы захватить пару пленных, но ради этого зря не рискуйте. Вам ведь известно, как любит центурион наш писать похоронки. Тот, кто позволит себя укокошить, будет иметь дело с ним.

Эти слова возымели эффект: люди заулыбались, и нервная напряженность ослабла.

— Итак, слушай мою команду. Встать. Изготовиться к бою!

В косых снежных промельках замаячили темные силуэты. Люди поднимались на ноги и замирали, настороженно вслушиваясь в завывания ветра, которые порой так усиливались, что вполне могли заглушить желанный сигнал. Однако труба все молчала, зато на площадь уже вступил первый бритт. За ним появился второй, потом третий, четвертый. Уставшие после дневной тряски в седлах дикари спешились и вели коней в поводу. Они один за одним выныривали из темноты и скапливались у колодца. Их прямо на глазах становилось все больше, а дикари шли и шли. Кони грызли удила, били копытами, и этот шум, мешавшийся с добродушным гомоном разрастающейся толпы, казался невероятно громким после безмолвия, еще с минуту назад безраздельно царившего в разоренном городе. Катон нервничал. Он боялся, что пение горна и впрямь не пробьется сквозь звуковую завесу, к тому же для снедающего его беспокойства имелся и более веский резон. Если Гортензий промедлит с ударом, дикарей тут накопится столько, что Шестая центурия по сравнению с ними окажется в меньшинстве и ей придется нелегко.

Тут над шевелящейся людской массой пронеслись отрывистые гортанные фразы. Какой-то не соизволивший спешиться всадник грудью коня проложил себе путь в центр толпы и принялся хриплым голосом отдавать приказания. Бритты мигом умолкли, превратившись из улыбчивых беззаботных любителей посудачить в суровых, готовых к повиновению воинов. Кто-то из них спешно занялся лошадьми, остальные образовали подобие строя. К крайней досаде молодого Катона, самый удобный момент для атаки мог вот-вот кануть в небытие. Если Гортензий немедленно не спохватится и не велит трубачу дунуть в долбаный горн, долбаный враг соберется настолько, что будет в состоянии изрядно охладить пыл подстерегающих его римлян.

Проклиная задержку, Катон не сразу заметил, что прямо к нему шагает какой-то дикарь, на ходу раздвигающий полы своего темного одеяния. Юноша быстро пригнулся, с тревогой поглядывая на излом каменной кладки, смутно темневший над его головой. Бритт приблизился, встал совсем рядом, и слуха оптиона достиг звук бьющей в стену струи. Щедро оросив развалины, варвар испустил блаженный вздох. Кто-то окликнул его, и дикарь, рассмеявшись, повернулся, чтобы ответить на шутку, но при этом задел верхний край полуразрушенной кладки локтем, сбив с нее пару камней. Самый большой из них нависал над Катоном и, падая, стукнулся о его шлем.

Послышался глухой металлический звук. Катон даже не пробовал увернуться. Он инстинктивно присел еще ниже, и камень, отскочив, упал в снег. Над стеной показалась голова бритта, чье внимание привлек странный звук. Юноша затаил дыхание, надеясь, что тот в темноте ничего не увидит, однако воин-дуротриг шумно втянул в себя воздух, и его крик, обращенный к товарищам, расколол ночь, заглушая все прочие звуки. Засада была раскрыта.

— Вперед, ребята! — взревел Катон. — В атаку! Круши их!

Вскочив на ноги, он вонзил свой короткий меч в едва различимое во тьме лицо бритта. Тут же в плечо его вошла боль отдачи, а в уши — пронзительный вопль.

— Копья готовь! — прозвучал где-то неподалеку громовой голос Макрона. — Все разом!

Из окружавших дуротригов руин выступили темные фигуры легионеров.

— Бросай! — рявкнул Макрон, и солдаты с натужным хеканьем метнули свои остро отточенные копья в плотную вражескую массу.

Целиться не было необходимости. На таком расстоянии и при такой людской скученности каждое острие нашло жертву.

В следующий миг ночь огласилась воплями, стонами и диким ржанием лошадей, тоже попавших под смертоносный град копий. Люди Катона перескочили через завал и, обнажив мечи, приготовились к рукопашному бою.

— Держитесь вместе! Не давайте себя растащить! — крикнул Катон, беспокоясь о том, как бы в такой суматохе и темноте бойцы не принялись крушить своих вместо бриттов.

Он не сомневался, что слова его будут приняты к сведению. Годы муштры и боевой практики выковывали из римлян солдат, управляемых в любых обстоятельствах. Правда, римская тактика не очень-то жаловала ночные сражения, но в данном случае представлялась редкостная возможность захватить врага врасплох. Против этого искушения не смог устоять даже Гортензий, центурион старого склада, самый консервативный из всех известных Катону служак.

— Сомкнуть ряды! — выкрикнул Макрон. И этот приказ был повторен всеми командирами отделений.

Атаковавшие бриттов со всех сторон разрозненные группы легионеров стали сближаться, образуя кольцо. Римляне надвигались, сплотив щиты и разя колющими ударами коротких мечей всех врагов подряд. Порыв ветра бросил в лицо Катона рой снежных хлопьев, на миг ослепив его, и этого мига хватило, чтобы перед ним выросла чья-то огромная тень. Чужие пальцы вцепились в край щита прямо под носом оторопевшего оптиона, затем последовал резкий рывок. Катон инстинктивно выбросил руку со щитом вперед, вложив в этот толчок весь свой вес. Бритт продолжал цепляться за щит, в результате чего нижний угол того развернулся. Удар пришелся варвару между ног. Он со стоном выпустил щит и начал складываться вдвое. Катон, ускоряя этот процесс, пару раз саданул его рукоятью меча по затылку.

Переступив через обмякшее тело, молодой оптион огляделся по сторонам, желая убедиться, что солдаты все еще рядом. Легионеры, укрываясь за темными прямоугольниками щитов, стеной напирали на плотную массу бриттов. Те бились отчаянно, однако в неимоверной скученности и толчее им мешали как следует развернуться тела раненых и убитых товарищей. Высоченные копья варваров бестолково мотались над их головами. От длинных тяжелых мечей тоже не было проку. Немногие, кому удавалось протиснуться сквозь толпу, пытались прорвать кольцо римских щитов, но находили лишь гибель. Легионеры действовали с холодной, беспощадной слаженностью, неуклонно продвигаясь вперед и круша на своем пути все и вся.

И тут над постепенно наполнившей ночь какофонией боя, состоявшей из брани, воплей, ржания, лязга и грохота, запоздало пропел медный горн. Гортензий наконец подал сигнал к общей атаке. Чтобы хоть как-то использовать то, что осталось от элемента внезапности, старый воитель бросил своих людей на хвост варварской, втягивавшейся в поселок колонны. Заслышав грянувший отовсюду боевой клич, колонна остановилась. Дикари слишком опешили, чтобы хоть что-либо предпринять. Четыре центурии выскочили из траншей и по ровному белому снегу устремились в атаку. Прежде чем предводители дуротригов успели опомниться и организовать оборону, их воинов уже разили мечи.

Горн воодушевил Шестую центурию, и она с усиленной энергией продолжила истребление попавшего в западню неприятеля. Возле колодца уже шла настоящая бойня. Катон по самую рукоять всадил клинок в грудь очередного врага. Чтобы высвободить меч, ему пришлось наступить сапогом на упавшее тело. Юноша с надсадным хрипом дернул меч на себя и, подняв глаза, едва успел податься назад, чтобы не угодить под копыта безумно ржавшего жеребца, перепуганного людскими криками и звоном оружия. Всаднику приходилось трудно: он одновременно пытался усмирить обезумевшее животное, орудовал мечом и скликал своих воинов, очевидно намереваясь с их помощью пробить брешь в рядах римлян. Вперив взгляд в Катона, бритт замахнулся тяжелым клинком. Оптион вскинул щит и упал на колено.

Мощный удар развалил бы и дерево, и металл сверху донизу, но длинное лезвие не смогло разрубить утолщения в центре щита. Клинок застрял в нем, и когда всадник потянул меч на себя, вместе с ним дернулся и Катон, крепко державшийся за ремни, прикрученные к внутренним скобам. Со злобным рычанием воин попробовал лягнуть Катона каблуком и едва не сбил с его головы шлем. Катон, невзирая на звон в ушах, ткнул своим коротким мечом врага в ногу.

Бритт взвыл от ярости и вздыбил коня, чтобы растоптать дерзкого чужеземца. Катон, и дома-то не питавший особой любви к лошадям, а в армии, как любой пехотинец, старавшийся обходить их, лишь чудом сумел увернуться от смертоносных копыт, однако сзади напирали легионеры, и пути к отступлению у него не было. Он рванулся всем телом и повис на крепежных ремнях: раздался треск, римский щит и меч бритта разъединились. Всадник резко натянул поводья, конь опять вскинул копыта, и оптион, прикрываясь наполовину разрубленным щитом, метнулся под лошадиное брюхо, в которое и вонзил свой клинок.

Конь дико заржал, вздыбился и упал, подмяв своего седока. Выбраться из-под смертельно раненного животного бритт не успел: подскочивший легионер прикончил его точным ударом в горло.

— Фигул! Займись также и лошадью! — велел лежащий на лопатках Катон, с опаской глядя на бешено молотившие воздух копыта.

Молодой солдат метнулся к конской морде и быстрым взмахом меча вскрыл артерию. Катон стремительно вскочил на ноги и завертел головой в поисках новых врагов, но таковых не нашлось. Почти все бритты были мертвы, а несколько стонущих раненых не представляли угрозы, тем более что ими уже занимались те, кому не терпелось положить конец их мучениям. Немногие ускользнувшие дикари петляли среди развалин, спасаясь от беспощадных клинков.

Легионеры, сами потрясенные стремительностью своих действий, еще не отошли от напряжения схватки и озирались, готовые опять ринуться в бой.

— Шестая центурия! Стройся!

Катон увидел шагающую по усеянной трупами площади приземистую фигуру.

— Давайте, ребята! Тут вам не долбаные учения, поживей!

Хорошо вымуштрованные солдаты стряхнули растерянность и потянулись к своему командиру, образовав на снегу темный прямоугольник. Первым делом Макрон оценил их численность и, убедившись, что центурия не понесла невозвратных потерь, удовлетворенно кивнул. Атака была столь внезапной, что бритты успели ранить лишь некоторых из нападавших, причем не так тяжело, чтобы те не могли стоять на ногах.

Когда Катон занял свое место перед первой шеренгой, центурион кивнул ему и спросил:

— Все в порядке, оптион?

Катон, тяжело дыша, кивнул в ответ.

— Тогда пошли к воротам, ребята! — крикнул Макрон. Он похлопал Фигула по плечу. — И не жалейте лошадок!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Снежные хлопья мягко клубились над строем легионеров, шагавших по главной улице Новиомага туда, откуда неслись приглушенные звуки боя. Катон заметил, что ветер слегка поутих. Серебристых просветов в облаках стало больше, звезды и полумесяц то и дело проглядывали сквозь них. Внизу в призрачном, отражавшемся от снежного покрова свечении метались ищущие спасения бритты. На какой-то момент в юноше опять вспыхнула ярость: вдруг кому-то из негодяев удастся удрать. Но, поразмыслив, оптион растворил свое раздражение в мрачной улыбке. Возможно, он далеко не единственный, кто жаждет заставить каждого дикаря заплатить за превращенный в могилу колодец. Возможно, ветераны, идущие рядом, чувствуют то же самое, но относятся к происходящему в более профессиональном ключе. Бой есть бой, и бегущие — лишь его часть. Придет время, и их уничтожат. Или захватят, смотря какой будет приказ.

Главный выезд из городка был перекрыт огромной, беспорядочной массой дуротригов. Некоторые из дикарей и в одиночку, и группами пытались выбраться за частокол, но главной преградой для них являлись не бревна и траншеи, а железная стена поджидавших их римлян.

«Если кто и сбежит, то очень немногие», — с угрюмым удовлетворением подумал оптион.

— Стой! — приказал Макрон. — Вот они, те ребята, которых давно пора бы прикончить. Действуйте, но не слишком усердствуйте. Короче, не подставляйтесь. Развернуть фронт!

Первое отделение остановилось, а все прочие стали пристраиваться к нему, рассредоточиваясь и слева, и справа. Катон, ожидавший дальнейших распоряжений, вдруг заметил, как небольшой отряд дуротригов отделился от общей толпы и заскользил к скоплению полуразрушенных хижин.

— Командир?

— Что такое?

Катон кивком указал на развалины.

— Вон там. Кое-кто норовит затеряться среди тех халуп.

— Вижу. Отвлекаться на них всех мы не станем. Возьмешь половину центурии и разберешься.

— Есть, командир.

— И вот что, Катон. Никакого хренова героизма.

Макрон видел, что творилось с его оптионом после того, как тот заглянул в колодец, и лишний раз намекал чересчур чувствительному юнцу, что чья-то жестокость отнюдь не повод для собственных сумасбродств.

— Быстро разделай их под орех и дуй ко мне.

— Есть, командир.

— Я выступлю первым. Как только прилажусь, можешь действовать.

Катон кивнул.

— Внимание. Все, кто слева, — за мной!

Пять отделений центурии, ведомые выпятившим подбородок Макроном, подняв щиты и держа наготове мечи, устремились к темной шевелящейся массе врагов, и метавшиеся над ней крики ужаса сделались еще громче. Правда, некоторые дуротриги с мужеством отчаяния бросились наперерез наступавшим, дабы, как подобает воинам, встретить смерть в битве. Это им удалось: римляне прошли по их телам, затем раздался глухой стук щитов и лязг мечей. Легионеры Макрона врубились в толпу.

Катон отвернулся и глубоко вдохнул морозный воздух.

— Полусотня, за мной!

Он повел людей в обход побоища по извилистой улочке в ту сторону, где надеялась спрятаться часть отколовшихся от соплеменников дуротригов. Этот квартал городка не так пострадал от огня, как другие, и среди пепелищ вздымались остовы почти целых строений. Кожаные ремни и доспехи поскрипывали на бегу, перекликаясь со скрипом снега под ногами, ладно подвешенное оружие еле слышно позвякивало. Дуротригов нигде не было видно, но следы, ими оставленные, еще не запорошила метель. И тут Катона осенило — беглецы вовсе не паникуют, а целенаправленно стремятся к набитой награбленным яме. Видимо, они решили, воспользовавшись суматохой боя, не только ускользнуть, но и унести награбленное добро.

Там, где узкая улочка делала резкий поворот, Катон вдруг услышал тихий свист рассекаемого сталью воздуха и инстинктивно вскинул вверх щит. Секира с двумя лезвиями отскочила от металлической твердой накладки и с хрустом вошла в голову набегавшего сзади легионера, разрубив тому шлем и череп. Солдат рухнул без крика, обрызгав товарищей мозгами и кровью, а топор по инерции врезался в деревянную, выпиравшую из стены балку и глубоко в ней засел. Выросший над Катоном великан дуротриг взревел и с шумным вздохом вырвал свое оружие из стены. Катон, не мешкая, ткнул силача мечом в грудь, ощутил в руке боль отдачи, однако бритт, вопреки всем ожиданиям, не повалился наземь, как куль, а издал крик бешеной ярости. Великан выдвинулся из тени, в которой таился, и оказался полностью на виду. Пространство теперь позволяло ему свободно орудовать своей страшной секирой, и он, перехватив поудобнее рукоять, замахнулся, готовый снести голову любому римскому наглецу, дерзнувшему к нему подступиться.

Разъяренный гигант был столь могуч и ужасен, что Катона охватил дикий страх. Его живое воображение мигом нарисовало ему картину того, что с ним станется после удара, сокрушающего и доспехи, и кости. Он понимал, что воин с секирой выигрывает для своих товарищей время, но леденящий ужас сковал его волю. Все в нем тряслось, все вопило: спасайся, беги, пусть остальные справляются с этим жутким громилой! Но следом за этим приступом слабости юношу захлестнула волна нестерпимого отвращения к себе и стыда.

Катон напрягся, внимательно глядя на разящее лезвие, и в нужный миг шагнул в сторону, а когда оно просвистело мимо щита, метнулся вперед и снова вонзил меч в могучего бритта. Тот гневно хрюкнул и тяжеленным кожаным сапожищем пнул римлянина в бедро, не сомневаясь, что сшибет его с ног. Однако оптион устоял и ребром щита ударил великана в лицо, одновременно поворачивая еще не вытащенный из раны клинок в надежде задеть какой-нибудь жизненно важный орган. Кровь, горячая и липкая, полилась по сжимающей меч руке, однако дуротрига не угомонило и это. Взвыв от боли и ярости, он отшвырнул топор и облапил врага. Оптион захрипел — железные пальцы варвара нашли его горло. Выронив меч, юноша вцепился в душившую его ручищу, в то время как подоспевшие легионеры со всех сторон молотили громилу щитами и вонзали в его тушу клинки. Судя по дикому, звериному реву, это занятие не было бесполезным, но боль лишь пуще распаляла неукротимого исполина, и выпускать свою жертву он явно не собирался. Катон был близок к беспамятству и уже полагал, что смерть неминуема, когда хватка ослабла. Голова оптиона шла кругом, а в ушах отдавались глухие удары: римляне рубили и кололи гиганта, как мясники.

Наконец дикарь с утробным стоном осел на колени, выпустившие горло Катона ручищи обвисли. Один из легионеров устало пнул варвара в грудь, и тот уже мертвым свалился на окровавленный снег.

— Ты как, оптион?

Катон прислонился к стене развалюхи, жадно хватая ртом воздух, кровь громко пульсировала в его шее. Пытаясь унять головокружение, юноша помотал головой.

— Жить буду, — болезненно прохрипел он. — Продолжаем погоню. Нельзя дать им уйти. Вперед!

Кто-то вложил ему в ладонь рукоять из слоновой кости. Грозный, искусно сработанный и богато отделанный меч — посмертный дар старины Бестии — был опять с ним, и Катон повел свой отряд дальше, хотя, честно говоря, его опять терзал страх. Дикий страх перед новой засадой, и больше всего на свете ему бы хотелось убраться сейчас в арьергард. Однако Катон заставил себя бежать впереди, твердо решив показать своим людям, что ими командует доблестный воин, а не шарахающийся от каждой тени юнец. Правда, эти самые тени казались глубокими провалами, уводящими в царство Плутона, откуда вот-вот могли вырваться невообразимо кошмарные существа.

Но, к его радости, никто больше ниоткуда не выскочил, а улочка свернула прямиком к яме, где грабители схоронили добычу. Яма, впрочем, была подчистую пуста. Поднаторевшие в разбойных делах дуротриги уже успели откинуть шкуры и парусину, выгрести все добро и уйти, но некоторые из них, нагрузившиеся сверх меры, еще возились неподалеку, отстав от тех своих соплеменников, которые алчности предпочли здравый смысл.

— Круши их! — приказал Катон.

Легионеры рванулись вперед вразнобой, не соблюдая никакого порядка. В предстоящей потехе строй был не нужен. С громкими криками «слава Августу!» они обрушились на мародеров, будто на крыс, забравшихся в амбар с зерном.

Солдат, сумевший обогнать всех, настиг дуротрига, волочившего по снегу огромный узел. Бритт почуял неладное, обернулся и вскинул руку, увидев занесенный клинок.

Катон машинально отметил оплошность легионера и отнес ее к упущениям в боевой подготовке. Гладиус — римский короткий меч — не топор и не нож мясника, и хорошо обученный воин, ежели у него имеется выбор, никогда не позволит себе орудовать им как простым тесаком.

Грубая брань сорвалась с губ Катона прежде, чем все это промелькнуло в его голове, и он криво усмехнулся. Кажется, армия сделала-таки свое дело. Превратила сопливого неженку в записного служаку.

Бритт пронзительно вскрикнул, когда римский клинок перешиб ему кость предплечья. Его кисть вмиг обвисла, как хвост рыбешки, сдавленной крепкой рукой рыбака.

— Не руби, а коли! — крикнул Катон, пробегая мимо проштрафившегося бойца.

Легионер виновато кивнул и повернулся к вопящему в ужасе бритту, чтобы прикончить того уже по всем правилам воинского искусства.

Катон миновал еще несколько распростертых на снегу тел. Вокруг валялся высыпавшийся из узлов скарб. Серебряные кубки, блюда, всевозможные драгоценные украшения и — вот неожиданность! — совсем простенькие деревянные и глиняные игрушки. Куклы, фигурки зверей. Наверняка дуротриги прихватывали их, чтобы порадовать свою ребятню. Это соображение поразило Катона. Оказывается, у кровожадных, хладнокровно вырезающих целые поселения и не щадящих даже младенцев убийц тоже имелись собственные детишки, что никак не укладывалось у него в голове.

Оторвав взор от кукол и вскинув глаза, он увидел, как дуротриги, преследуемые утомленными резней римлянами, проскальзывают в проломы ограды, норовя скрыться в холмах, обступающих городок.

Взбежав по крутой, обложенной дерном насыпи к палисаду, Катон окинул взглядом разбегающихся во все стороны дикарей. Хотя их фигуры отчетливо выделялись на белом снегу, в дальнейшем преследовании уже не было смысла. Впрочем, разгоряченные легионеры порывались продолжить погоню.

— Стоять! — рявкнул Катон, несмотря на саднящую боль в горле. — Все назад!

Некоторые солдаты проигнорировали приказ.

— Стоять, кому сказано!

— Командир, — попытался возразить кто-то. — Но они ведь уйдут!

— Я и сам это вижу! — Катон, превозмогая боль, грязно выругался. — Но мы ничего не можем поделать: нам их уже не догнать. Тут вся надежда на кавалерию.

Дисциплина и здравый смысл взяли верх. Тяжело дыша, выпуская изо рта клубы пара, легионеры толпились на валу, сердито глядя, как уцелевшие варвары растворяются в темноте. Катона бил озноб, и не только потому, что наверху гулял свежий ветер. Его трясло от сильного нервного напряжения.

Казалось, прошла целая вечность с того момента, как Шестая центурия кинулась на врага, выскочив из руин, окружавших главную площадь селения. Однако, заставив себя сосредоточиться, Катон понял, что операция никак не могла продолжаться более четверти часа. Со стороны ворот звуков схватки не доносилось — надо полагать, с варварами разобрались и там. Шустро сработано, ничего не скажешь.

Катону вспомнилось его первое сражение. Тот германский поселок был в чем-то сходен с Новиомагом, только бой там длился полдня и всю ночь. Но битва, долгая ли, короткая ли, есть битва, и в любом случае после ее завершения человека охватывает радостное возбуждение. Даже от одного лишь сознания, что ему удалось уцелеть. А стал ли он опытней или, скажем, мудрей — это дело второе.

Правда, радость юноши несколько умалялась жестокой болью в горле. Чтобы хоть как-то смягчить ее, ему приходилось по-дурацки вытягивать шею. Как ни крути, а этот долбаный великан дуротриг его чуть было не убил.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бледно-розовое свечение неба отражалось в снегу, покрывавшем руины, и спросонок могло показаться, что городок сплошь заплыл кровью. Впрочем, Катон не спал, он просто провалялся с часок под плащом, а потом выполз из своего закута размять онемевшие ноги. Видимо, само это место не слишком располагало ко сну, да и ночной холод донимал худосочного, долговязого оптиона куда пуще, чем его более плотных соратников вроде того же Макрона. Тот, как обычно, когда не дежурил, дрых вмертвую, оглашая округу таким мощным храпом, что от него сотрясалась земля.

Когда Катон встал, с его плаща бесшумно осыпался пушистый слой снега. Лениво стряхнув остатки пороши, оптион потянулся, подошел, осторожно ступая по скользким камням, к свернувшемуся калачиком Фигулу и мягко потыкал его носком сапога. Легионер что-то буркнул и отвернулся, пришлось ткнуть его посильнее.

— Поднимайся, солдат.

Хотя Фигул был в армии новичком, он уже кое-чему научился, и его тело быстрей, чем сознание, отреагировало на приказ.

— Разведи костер, — велел Катон. — На каком-нибудь ровном участке, подальше от легковоспламеняющихся предметов.

— От легко… что?

Катон, заподозрив, что малый валяет дурака, сердито насупился, но простодушный бесхитростный взгляд новобранца заставил его улыбнуться и поискать слово попроще.

— Ну, не разводи огонь близко к чему-нибудь, что может загореться. Дошло?

— Так точно, командир. Будет исполнено.

— Да уж, постарайся.

Фигул, неторопливо почесывая затекший зад, направился за растопкой. Катон, кривя губы, проводил его ироническим взглядом.

«Туповат этот паренек, да и зелен для воинской службы», — заключил мысленно он.

Наверное, столь пренебрежительное суждение о ровеснике кому-то могло показаться и странноватым, однако Катон имел все права думать так, ибо чувствовал себя по сравнению с Фигулом чуть ли не ветераном, умудренным тем обретенным в Германии и Британии опытом, который единственно только и ценится в армии. Он все больше сживался с воинским бытием, и сейчас осознание этого факта наполнило его немалым удовлетворением.

Плотно запахнув плащ, Катон отошел от скопления почерневших от пламени развалюх, ставших на ночь пристанищем для Четвертой когорты. Легионеры не спеша пробуждались. Они садились, потягивались и разлепляли веки, глядя сонными, затуманенными глазами на безоблачное, светлеющее небо. На головах или руках некоторых бойцов виднелись окровавленные повязки, но в целом потери были невелики и, уж во всяком случае, не шли ни в какое сравнение с уроном, нанесенным бриттам. Около восьми десятков вражеских трупов валялось возле ворот да еще около двадцати у колодца. Раненых и просто пленных набралось более сотни, их согнали в большой полуразрушенный амбар, охранявшийся дежурной центурией. Нескольких взятых живьем друидов крепко связали и держали отдельно от прочих варваров, в одной из ям.

Шагая в ту сторону по хрустящему снегу, Катон увидел Диомеда. Тот сидел над ямой на корточках и не сводил со жрецов глаз. Голова грека была замотана тряпкой, на щеке запеклась кровь. По приближении оптиона Диомед не поднял глаз и не шелохнулся: единственным признаком того, что он жив, был выдыхаемый пар.

Друиды, трясясь от холода, лежали в ряд на заснеженной мерзлой земле с завернутыми за спины руками и туго скрученными лодыжками. Ртов им не затыкали, но они не переговаривались и лишь угрюмо косились на своих стражей. В отличие от других бриттов, с которыми доводилось сталкиваться Катону, эти варвары не втирали в свои волосы известь, чтобы придать жесткость торчащим во все стороны космам, а перехватывали их сзади шнурками, собирая в пучки наподобие конских хвостов. Все они были одеты в черное, бород не брили и даже не стригли, а на лбу у каждого красовалась татуировка в форме темного полумесяца.

— Мерзкий у них, однако, вид, — негромко произнес Катон, почему-то совсем не желая, чтобы пленники его слышали. — Никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным.

— Тогда можешь считать, что тебе повезло, римлянин, — пробормотал Диомед.

— Повезло?

— Да, — буркнул Диомед, оборачиваясь. — Повезло. Поскольку мир, в каком ты живешь, не окружен шайками таких лютых злодеев и твои близкие могут не опасаться, что они к ним однажды заявятся. Правда, до недавнего времени этого не опасались и мы. Мне даже в голову не приходило, что эти разбойники дерзнут так глубоко вторгнуться во владения атребатов. Но они вторглись, и теперь все, кто мирно проживал здесь, погибли. Все до единого: мужчины, женщины, дети. Все зверски убиты и свалены в один колодец.

Диомед сдвинул брови, плотно сжал губы и поднялся на ноги. Запустив руку под плащ, он добавил:

— Мне одно непонятно, почему эти негодяи до сих пор живы. Ведь их удел должен быть совершенно иным.

Даже зная, что Диомед потерял всех родных и сам мог вполне разделить их печальную участь, Катон был потрясен холодной свирепостью его тона. Грек уже что-то нашарил на своем поясе, и юноша, наконец-то сообразив, что он намеревается сделать, инстинктивно подался ему навстречу, чтобы перехватить его руку и удержать от прыжка вниз.

— Неплохой будет денек! — послышался добродушный возглас.

Молодой римлянин и грек обернулись и увидели центуриона Гортензия, который бодрым шагом направлялся в их сторону. Катон мигом вытянулся в струну, Диомед нахмурился и медленно отступил от края ямы. Гортензий остановился, поглядел на друидов и широко улыбнулся:

— Хороший улов. От продажи пленных когорта получит немалую прибыль, но за этих красавцев легат поблагодарит нас особо. Славный бой, замечательная победа, а потерь у нас почти нет. И утро выдалось погожее, в самый раз для обратной прогулки. Нам повезло, оптион!

— Так точно, командир. А каков наш урон?

— Убитых пятеро, серьезно раненых дюжина, ну и пара-тройка царапин.

— Боги были добры к нам, командир.

— Добрее, чем к прочим, — мрачно пробормотал Диомед.

— Что верно, то верно. — Гортензий кивнул. — Но уж во всяком случае, этих мерзавцев мы проучили. Так что с их играми теперь кончено!

— Нет, не кончено, центурион, — возразил грек. — Возле границ в лесах таких шаек не счесть. Поражение их лишь озлобит. И очень многим доверившимся Риму людям придется погибнуть, прежде чем вы, римляне, наконец раскачаетесь и очистите этот край от разорителей, заливающих его кровью.

Гортензий оставил не слишком-то уважительное заявление без внимания. Что тут поделаешь, раз человек не в себе. Его можно понять, однако никакая война не выигрывается без тщательной подготовки. Нельзя затевать кампанию, не обеспечив заранее ее успех. Нарушать это незыблемое правило никто не станет, как бы ни лютовали мятежные племена и сколько бы ни взывали к Риму союзники, моля о защите. Но уж зато, когда придет час поднять спасающий и карающий меч, ничто не сможет остановить железную поступь раздвигающих пределы империи легионов.

Сочувственно улыбнувшись греку, Гортензий положил ему на плечо свою твердую руку.

— Диомед, верь, в свое время ты будешь отмщен.

— Я мог бы получить удовлетворение и сейчас.

Диомед кивнул в сторону пленных друидов, и от Катона не укрылись хищные огоньки, мгновенно вспыхнувшие в глубине его глаз. Если грек вдруг столкуется с командиром когорты, смерть пленников наверняка будет медленной и мучительной. После взгляда в набитый изрубленными телами колодец Катон сам был готов резать варваров на куски, но теперь эта мысль его покоробила и вызвала отвращение. Что бы там ни было, цивилизованный человек не должен уподобляться убийцам!

Гортензий покачал головой:

— Нет, Диомед. Мы отвезем этих малых к легату, тот их допросит.

— Они будут молчать. Поверь мне, центурион, вы ничего от них не добьетесь.

— Может быть. — Гортензий пожал плечами. — А может быть, и добьемся. У нас есть мастера развязывать языки.

— У ваших мастеров тоже ничего не получится.

— Не будь так уверен.

— Говорю же тебе, из них не выжмут ни слова. Лучше расправиться с ними на месте. Раскромсать на части, как поступили они, а головы насадить на колья и оставить здесь, в назидание остальным.

— Мысль недурная, — согласился Гортензий. — Это у многих отбило бы всяческое желание совершать подобные вещи, однако приказ есть приказ. Всех друидов, которые попадутся нам в руки, мне строго-настрого велено переправлять в легион. Кроме того, легату они нужны целыми, потому что имеется шанс обменять их на римлян, томящихся у дуротригов в плену. Прости, но тут уж ничего не поделать. Как говорится, обстоятельства сильней нас.

Диомед вдруг надвинулся на Гортензия. Тот в удивлении поднял брови, но искаженное яростью лицо грека отнюдь не заставило старого воина дрогнуть или хотя бы несколько отстраниться.

— Разреши мне наказать их, — еле слышно процедил Диомед сквозь крепко сжатые зубы. — Я не могу жить, пока эти монстры продолжают дышать. Они должны умереть, центурион. Я просто обязан их уничтожить.

— Нет. Будь добр, успокойся.

Катон видел, что губы у Диомеда дрожат, а в глазах полыхают отчаяние и ярость. Гортензий, напротив, смотрел спокойно, без какого-либо намека на недовольство. Неуважительное поведение собеседника, похоже, и впрямь ничуть не задевало его.

— Я надеюсь, центурион, ты не доживешь до того дня, когда тебе волей-неволей придется пожалеть о своем решении.

— Уверен, что нет.

Губы грека раздвинула саркастическая улыбка.

— Сомнительный подбор слов. Будем надеяться, что у богов не возникнет искушения воспользоваться твоей беззаботностью.

— Боги поступят, как им угодно.

Старый вояка еще раз пожал плечами и повернулся к Катону.

— Возвращайся к своей центурии, оптион. Скажи Макрону, чтобы тот велел своим парням спешно готовиться к маршу.

— После завтрака, командир?

Гортензий ткнул пальцем в грудь юноши.

— Разве я говорил что-нибудь о каком-либо хреновом завтраке? Говорил или нет?

— Никак нет, командир.

— То-то же. Так вот, я хочу, чтобы когорта построилась за воротами, как только полностью взойдет солнце.

— Есть, командир.

Катон отсалютовал и поспешил к своим бойцам, а когда невзначай оглянулся, увидел, что Гортензий и грек все еще что-то между собой обсуждают.

— Вот и ты, оптион! — ухмыльнулся, поднимаясь, Фигул, у ног которого мягко вилась в холодном утреннем воздухе тонкая струйка дыма. — А тут как раз и костер занялся. Правда, пришлось-таки с ним повозиться.

— Брось это, — отрезал Катон. — Мы выступаем.

— А как же завтрак?

У Катона возникло искушение отчитать новобранца точно так же, как только что отчитали его самого, но это было бы слишком несправедливым по отношению к совсем зеленому пареньку, который к тому же пусть и с трудом, но ухитрился выполнить поручение.

— Прости, Фигул. Никакого завтрака не будет. Погаси огонь и собирай свои вещи.

— Погасить огонь?

На лице Фигула появилось обиженное выражение. Он надул щеки, совсем как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.

— Погасить огонь?

Катон вздохнул и носком сапога нагреб холмик снега на кучку тлеющих прутьев. Крохотный язычок пламени ответил на то плевком пара и с недовольным шипением умер.

— Ну вот. А теперь шевелись, солдат.

Когда Катон вернулся к развалинам, где ночевала Шестая, Макрон уже сидел на своем ложе. Он кивнул, выслушав сообщение, потом с утробным ворчанием расправил плечи и гаркнул:

— Эй вы, бездельники. Живо на ноги, недоноски! Мы выступаем!

Тихий гул жалобных стонов рябью прошел по руинам.

— А что насчет завтрака? — спросил робко кто-то.

— Завтрака? Какой еще, на хрен, завтрак? — раздраженно буркнул Макрон. — Сказано же — выступаем!

Легионеры принялись подниматься, неохотно облачаясь в доспехи, Макрон топтался вокруг, подбадривая самых неторопливых пинками. Катон пробрался к своим вещам, уложил их в мешок, натянул кольчугу и уже опоясывался мечом, когда подбежал запыхавшийся вестовой.

— Где Макрон? — спросил он.

— Центурион Макрон там, где ему и положено быть.

Катон рукой указал направление. Вестовой молча развернулся на каблуках.

— Стой! — крикнул Катон.

Он терпеть не мог, когда рядовые других центурий позволяли себе игнорировать его звание, очевидно считая, что он слишком молод для каких-то там церемоний.

Легионер остановился, потом нехотя повернулся лицом к оптиону и вытянулся.

— Так-то лучше, — кивнул Катон. — В другой раз обращайся ко мне как положено. Понял?

— Так точно, оптион.

— Хорошо. Свободен.

Вестовой скрылся среди развалин, а Катон продолжил сборы. Некоторое время спустя гонец снова пронесся мимо него, направляясь обратно к воротам, следом за ним шел Макрон.

— Что стряслось, командир?

— Этот хренов осел Диомед. Представь себе, он сбежал.

Катон неуверенно улыбнулся, пытаясь понять, в чем соль шутки. Ну куда мог сбежать Диомед? И, главное дело, зачем? Ведь лишь под защитой когорты сейчас можно чувствовать себя в безопасности в этом суровом краю.

— И это еще не все, — продолжил угрюмо Макрон. — Этот долбаный грек ухитрился оглушить часового, сторожившего наших друидов, выпотрошил пленных и исчез.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Хм. Зрелище не из приятных, — пробормотал центурион Гортензий. — Этот поганец потрудился на славу.

Черные одеяния недвижно лежащих на снегу друидов были задраны, обнажая голые вспоротые животы, возле которых в лужах крови плавали клубки поблескивавших кишок. К горлу Катона подступил ком, и он отвернулся. Гортензий между тем продолжал:

— Стыд и позор: натворил дел и пропал! Куда годится наша караульная служба? Ну ничего, этот грек мне еще попадется. Я покажу ему, как убивать чужих пленных, не заплатив хоть каких-нибудь отступных.

Прочие командиры ворчливо выразили свое одобрение. Любви к друидам никто не испытывал, но пленники, каких можно продать, в ходе завоевания острова доставались римским подразделениям нелегко, попадались нечасто, и терять их вот так, за фу-фу, было непозволительным расточительством. Если Диомед снова объявится, Гортензию, конечно же, следует стрясти с него жирный куш.

Седой ветеран поднял руку, и гомон утих.

— А сейчас о главном. Всем слушать меня. Мы забираем остальных захваченных дикарей и скорым маршем возвращаемся к Каллеве. Пленных у нас слишком много, чтобы отсылать их туда под охраной. Отрядив соответствующий эскорт, мы сильно ослабили бы когорту. К тому же переводчика теперь с нами нет, а я очень сомневаюсь, что без греческого проныры атребаты проявят хоть каплю радушия к нам. Вот и выходит, что нам прямой резон добираться до своего легиона.

Это шло вразрез с распоряжениями легата, но отвечало сложившейся ситуации, и Макрон согласно кивнул.

— И еще, — продолжил Гортензий. — Нескольким вражеским конникам удалось ускользнуть, и бьюсь об заклад, они сразу помчались к своим приятелям с такой прытью, будто их лошаденкам в зады напихали горячих углей. Но как бы эти разбойники ни спешили, ближайшее горное прибежище дуротригов находится в добром дне скачки от этих мест, так что даже если им вздумается выслать погоню, пара дней до возможного столкновения у нас все-таки есть. Поэтому лучшее, что мы можем сейчас предпринять, это до наступления темноты убраться отсюда как можно дальше. Есть какие-нибудь вопросы?

— Как быть с телами врагов, командир?

— А как ты сам полагаешь, Макрон?

— Да оставить их прямо тут, вот и все.

— Так мы и поступим. Пусть дуротриги думают, куда их девать. А мы будем думать о своих погибших. Правда, я уже все решил и отдал кавалеристам приказ поместить тела наших парней в тот же колодец, а потом заполнить его доверху грунтом. Погребальные костры нам раскладывать некогда, да и местному люду, похоже, больше по нраву иное упокоение.

Римляне зябко поежились. Иное упокоение. Это что? Гнить в земле? Жалкий удел, достойный одних только варваров. То ли дело сожжение — чистый, торжественный, цивилизованный ритуал.

— Возвращайтесь к центуриям. Мы выступаем.

Ночь когорта провела в наспех разбитом походном лагере. И, несмотря на то что весь день шагавшие и весь вечер долбившие мерзлую землю легионеры смертельно устали, холод и страх не очень-то располагали ко сну. С первыми лучами солнца марш возобновился, причем Гортензий запретил какие-либо остановки на отдых и зорко, как ястреб, следил за людьми, накидываясь на любого виновника хотя бы малейшего замедления общего темпа и ругая его в хвост и в гриву. Если ругань не помогала, в ход шел командирский увесистый жезл. Хотя день обещал быть холодным и снег, убитый солдатскими сапогами, вмиг превращался в ледяную скользкую корку, легионеры, тащившиеся со всем оружием и в доспехах, скоро взмокли от пота. Пленникам, пусть и закованным в цепи, но не обремененным поклажей, было полегче. Впрочем, один из них, раненный в ногу, все же вывалился из ряда и рухнул на землю. Подбежавший Гортензий с ходу огрел его своим жезлом, но бритт лишь скорчился, не желая вставать. Центурион в гневе воткнул жезл в снег, выхватил меч и одним взмахом раскроил бритту горло. Тело осталось лежать на обочине, колонна без какой-либо заминки продолжила путь, из нее больше не выпадал ни один пленник.

Разумеется, такой марш-бросок, без передышек и с полной выкладкой, был до крайности утомителен, и чем дольше он длился, тем громче становился ропот легионеров. Многим из них после засады на дуротригов так и не удалось толком выспаться. И во второй половине дня, когда солнце уже начало понемногу клониться к грязно-серому зимнему горизонту, Катон стал задумываться о том, надолго ли его хватит. Ремни мешка стерли плечи до крови, глаза жег пот, каждый шаг отзывался в ступнях уколами боли. Оглядывая бойцов своей центурии, он видел по лицам, что им тоже несладко, и облегчения не ожидалось: ведь даже после того, как центурион Гортензий наконец-то объявит привал, легионерам придется браться за кирки с лопатами и ковырять скованный холодом грунт. Одна мысль об этом ужасала Катона, и он, как это временами бывало и раньше, проклинал тот день и час, когда ему пришло в голову записаться в солдаты, вместо того чтобы вести себе в Риме нехлопотную и не лишенную приятностей жизнь привилегированного раба из дворца.

И надо же, когда он, уступая воображению, совсем было смежил веки, воображая себя писцом императорской канцелярии, восседающим за уютным письменным столиком возле изящной жаровни, источающей одновременно и свет, и тепло, его резко вернул к неприглядной реальности неожиданный крик. Фигул споткнулся, упал и теперь неловко возился в снегу. Катон, мысленно порадовавшись возможности отключиться от одуряющего однообразия марша, помог бедолаге встать на ноги.

— Собери свои вещи и возвращайся в строй.

Фигул кивнул и склонился к своему скарбу.

— Это еще что за дерьмо, чтоб вам сдохнуть! — проревел подлетевший Гортензий. — Вы кто, солдаты или подзаборные девки? Оптион, это твой остолоп?

— Так точно, командир!

— Тогда почему ты не пнешь его в зад?

— Командир? — Катон покраснел. — Я…

Он поискал глазами шагавшего в колонне Макрона, рассчитывая на его помощь, но бравый центурион по опыту знал, что если он встрянет, будет лишь хуже, и даже не оглянулся на шум.

— Ты, что, не только онемел, но и оглох? — продолжал разоряться Гортензий, буравя взглядом растерявшегося Катона. — В моей когорте покидать строй позволено только мертвым, понятно? Любой другой придурок, посмевший это проделать, пожалеет, что он не мертвец! Уяснил?

— Так точно, командир.

Фигул торопливо набивал свой мешок тем, что вывалилось из него при падении.

— Эй, ты! — обернулся к нему старший центурион. — Я разве велел тебе укладывать свои манатки?

Фигул покачал головой, и в то же мгновение жезл центуриона со звоном обрушился на его шлем.

— Не слышу ответа. У тебя есть язык, идиот? Ну так пусти его в дело!

— Так точно, командир. То есть никак нет, командир. Я не получал приказа укладывать свои манатки.

— То-то же! Подбери щит и копье. Остальное брось. В другой раз ты хорошенько подумаешь, прежде чем ронять что-нибудь на дорогу.

Фигул вспыхнул: приказ был несправедливым и слишком суровым. Ведь замена брошенного имущества обойдется ему в пару месячных выплат. А то и больше, все зависит от казначеев. Им только дай за что-нибудь зацепиться. По крайней мере, так о них говорят.

— Но я очень устал, командир. И ничего не мог с этим поделать.

— Он ничего не мог поделать! — заорал Гортензий. — Ничего, значит? Что за хрень ты несешь?! Еще одно столь же поганое заявление, и ты с перерезанными поджилками останешься здесь на потеху друидам. Мигом марш в строй!

Фигул подхватил свое оружие и, бросив тоскливый взгляд на пожитки, побежал догонять колонну, чтобы занять свое место в Шестой. Отослав рядового, Гортензий опять уставился на Катона, потом наклонился к нему и забубнил, угрожающе щерясь:

— Оптион, если мне еще раз придется вмешаться в твои дела, клянусь, я лично изобью тебя до беспамятства и без малейшего сожаления вышвырну из колонны. Что, по-твоему, подумают остальные солдаты, глядя, как их долбаный командир нянькается со всякими недотепами? Ты и сам не заметишь, как они все начнут ныть, что им плохо. Твоя задача вздрючить их так, чтобы они и думать не смели о какой-то там передышке, так как в нашем положении отдых — это кратчайший путь к смерти. Не смей с ними сюсюкать! Иначе каждый отставший и убитый боец будет на твоей совести. Понял?

— Так точно, командир.

— Я очень надеюсь на это, чтоб мне пропасть. Потому что ежели ты…

— Тревога! Враги! — донесся издалека чей-то голос.

От головы колонны мчался конник. Обнаружив Гортензия, он осадил коня. Когорта, не получавшая приказа встать, продолжала движение, но взволнованные криком всадника люди теперь беспокойно озирались по сторонам.

— Где они?

— Впереди, командир. Перекрыли дорогу.

Всадник указал на невысокий, поросший густым лесом холм.

— Сколько их?

— Сотни, командир. На колесницах и в пешем порядке.

— Понятно, — кивнул Гортензий и зычным криком велел когорте остановиться. — Продолжайте вести наблюдение. Если они зашевелятся, срочно дайте мне знать.

Кавалерист отсалютовал, развернул коня и помчался к смутно различимому авангарду. Снег из-под конских копыт летел в лица замерших в ожидании римлян.

Гортензий сложил ладони ковшом:

— Командиры! Ко мне!

— Вроде темнеет, — пробормотал Катон, с тревогой поглядывая на небо.

Макрон кивнул, но не отвел глаз от вражеских воинов, плотной стеной перегородивших лощину, по которой шла дорога. Что поражало, бритты стояли совершенно недвижно, сохраняя по всему фронту сомкнутый строй — с тяжелой пехотой в центре и легкой на флангах, где также группировались небольшие скопления колесниц.

«Значит, их где-то около тысячи человек, а то и поболе», — прикинул Макрон.

Соотношение сил было явно не в пользу когорты, в которой менее пяти сотен боеспособных бойцов. Причем без кавалерии, та уже ускакала. Гортензий приказал конникам обогнуть неприятеля и во весь опор мчаться за подмогой к легату. Правда, до легиона отсюда миль двадцать, но за ночь разведчики всяко должны их одолеть, если все пойдет хорошо.

Однако помимо численного превосходства противника занявшую оборонительную позицию когорту заботило еще кое-что. В центре образованного ею квадрата сидели на корточках захваченные в поселении пленники, для охраны которых тоже требовалось немало солдат, ибо бритты вели себя неспокойно. Они возбужденно вытягивали шеи, пытаясь увидеть своих соплеменников, норовили привстать и перешептывались, пока их не одергивал резкий окрик или удар ребром щита. Правда, с тем же успехом, с каким можно шумовкой пытаться утихомирить закипающую в котле воду: стоило унять брожение в одной группе, как оно возникало в другой.

— Оптион! — крикнул Гортензий командиру охраны. — Заткни этих ублюдков. Следующего бритта, который разинет пасть, убей на месте.

— Есть, командир.

Оптион обернулся к пленникам и обнажил меч, давая понять, что будет с каждым, кто осмелится издать хоть звук. Его поза была достаточно красноречива, и туземцы, съежившись, смолкли.

— И что же теперь, интересно бы знать? — пробормотал Макрон.

— Почему они не нападают на нас, командир?

— Не имею представления, Катон. Ни малейшего хренова представления.

Небо темнело, сгущался мрак, а два воинства так и стояли одно против другого, словно выжидая, какое из них первым не выдержит напряжения и либо ринется в лобовую атаку, либо пустится наутек. Даже Макрон, всегда втайне гордившийся своим хладнокровием, вдруг поймав косой взгляд оптиона, с удивлением обнаружил, что барабанит пальцами по верхней кромке щита. Центурион убрал руку, с хрустом зевнул, отчего Катон поморщился, и положил ладонь на рукоять меча.

— Да, сроду не видел ничего подобного, — проговорил Макрон смущенно. — Должно быть, эти хреновы дуротриги обладают куда большей выдержкой, чем прочие кельты, каких я встречал, а может, они еще пуще боятся нас, чем мы их.

— А ты как думаешь, командир?

— Не знаю. Но склоняюсь к тому, что они нас побаиваются.

Пока он произносил это, вражеский строй расступился, пропустив вперед маленькую группу людей. Завидев шлем с разлапистыми рогами и черные одеяния, Катон содрогнулся. Уж не эти ли самые варвары подъезжали недавно к валам римского лагеря и не их ли вождь обезглавил морского префекта? С нарочитой неторопливостью друиды направили коней к римскому строю и спокойно остановили их на расстоянии броска копья. Все замерло: лишь кони слегка перебирали копытами. Потом главный друид поднял руку:

— Римляне! Где ваш вождь?

Он говорил по-латыни, но с сильным кельтским акцентом. Его зычный голос отдался эхом от окаймлявших долину заснеженных склонов.

— Пусть выйдет. Я хочу говорить с ним.

Макрон с Катоном обернулись и посмотрели на старшего командира. Губы того надменно скривились, но, зная, в какой опасности пребывает когорта, старый воин сдержал готовую сорваться с них брань. Он вздернул подбородок, выпрямил спину, а потом вышел из строя и уверенным шагом направился к черным жрецам. Катон обмер от страха. Неужели Гортензий настолько глуп, что собирается разделить участь Максентия? Он, закусив губу, подался вперед.

— Успокойся, малыш, — тихо рыкнул Макрон. — Гортензий знает, что делает. А ты изволь держать свои чувства при себе, чтобы не нервировать девочек.

Кивком головы он указал на ближайших легионеров, и все, кто слышал его, ухмыльнулись. Катон покраснел, замер и сделал вид, что целиком поглощен наблюдением за шагающим к варварам центурионом.

Подойдя к всадникам, Гортензий остановился, расставил ноги и положил руку на эфес меча, после чего стороны вступили в переговоры. Слов на таком удалении было не разобрать, да и разговор оказался коротким.

Всадники остались стоять, где стояли. Гортензий же, отступив на пару шагов, медленно повернулся и твердой походкой направился к своей когорте. Оказавшись внутри обнесенного щитами квадрата, он подозвал командиров. Макрон с Катоном поспешили к нему. Им, как и всем, не терпелось узнать, что же сказали Гортензию самые злобные и непримиримые из британских жрецов.

— Они сказали, что разрешат нам пройти беспрепятственно.

Гортензий помолчал и, с кривой улыбкой оглядев офицеров, добавил:

— Если мы освободим захваченных нами пленников.

— Чепуха. — Макрон сплюнул в снег. — Наверное, они думают, что мы вчера родились.

— Я тоже решил так. И сказал, что могу отпустить их товарищей лишь тогда, когда мы окажемся в лагере нашего легиона. Это не произвело на них впечатления, но они предложили компромисс. Освободить пленников на подступах к лагерю, когда его стены появятся в поле обзора.

Командиры задумались, каждый прикидывал, успеет ли уже не обремененная пленниками когорта добраться до своих прежде, чем бритты нарушат договоренность и попытаются порубить римлян в куски.

— В конце концов, расстаться с пленными — беда небольшая. У нас еще будет много возможностей нахватать новых, — заговорил было кто-то, но смолк, когда Гортензий рассмеялся и покачал головой:

— Беда в том, какую свинью подложил нам ублюдок грек.

— Командир?

— Им не нужен весь этот жалкий сброд! — Гортензий ткнул пальцем в сторону смирно сидевших на корточках бриттов. — Они требуют отпустить захваченных в Новиомаге друидов. Тех самых, которых прикончил этот кусок дерьма Диомед.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Так что возвращайтесь к своим подразделениям, — распорядился спокойно Гортензий. — Велите людям готовиться к наступлению. И ждите сигнала.

Командиры быстрым шагом разошлись по центуриям. Катон бросил взгляд на дожидающихся ответа друидов. О, ответ этот будет достойным! Молодой оптион вдруг поймал себя на остром желании прихватить молодцов пошустрей и самолично разделаться с парламентерами, прежде чем те успеют развернуть коней и удрать.

Легионеры, забыв об усталости, внимательно слушали наставления командиров, производивших скорую, но очень тщательную проверку боеготовности подразделений. Даже в угасающем вечернем свете Катон видел, какой решимостью горят глаза солдат, как сноровисто и без лишних движений они подтягивают ремешки шлемов, проверяют надежность щитов, убеждаются, что древки копий не скользят в их ладонях. Нынче им предстояла не бойня, как в разрушенном поселении, а правильное утомительное сражение. Ни одна из сторон не обладает позиционными преимуществами, об эффекте внезапности или прочих тактических ухищрениях, способных повлиять на ход боя, сейчас тоже нет речи. Все решат выучка, дисциплина, добротность снаряжения и отвага. Либо Четвертая когорта Второго римского легиона Августа проложит себе путь сквозь воинство бриттов, либо поляжет, изрубленная в куски.

Шестая центурия, никуда не перемещаясь, образовала левое крыло фронта атаки, Первая, также оставаясь на месте, сделалась его правым крылом, остальные центурии замкнули квадрат с флангов и тыла. Половину резерва пришлось выделить для охраны захваченных дуротригов. Макрон и Катон ждали приказа, стоя в центре первой шеренги. Друиды-парламентеры, похоже, заподозрили что-то неладное: они привставали на стременах, пытаясь поверх стены римских щитов высмотреть своих товарищей. Потом их предводитель подъехал ближе к легионерам, поднес сложенную скобкой ладонь ко рту и крикнул:

— Римляне! Мы ждать больше не можем. Немедленно дайте ответ или умрите.

— Четвертая когорта! — взревел Гортензий. — В атаку, все разом — марш!

Когорта двинулась в наступление. Снег ритмично хрустел под сапогами солдат, неуклонно сближавшихся с безмолвной массой поджидавших их дуротригов. Когда стена римских щитов пришла в движение, друиды развернули коней и галопом поскакали назад — под защиту мечей и копий своих сторонников. Из-под металлического ободка шлема Катон, насупившись, озирал ряды темных фигур, преграждавших римлянам путь к спасению. Его правая рука крепко сжимала рукоять меча, изготовленного для горизонтального колющего удара.

Поначалу весьма удивленные действиями легионеров друиды через какое-то время опомнились и спешно принялись выкрикивать приказы воинам-дуротригам. Ржали кони, скрипели оси — колесницы начали разворот, чтобы обхватить противника с флангов и ворваться в любой просвет, какой обнаружится в римском квадрате. Грохот колес и маневры громоздких боевых повозок нервировали солдат, хотя Катон убеждал себя, что такой способ ведения боя давно устарел и что страшиться особенно нечего. Пока римляне сплочены, колесницы им не опасны и представляют собой не более чем докуку.

Правда, только пока римляне чувствуют локоть друг друга.

— Держать строй! — крикнул Макрон, когда некоторые из самых нетерпеливых бойцов стали ускорять шаг, опережая товарищей. Окрик подействовал, первая шеренга выровнялась и опять превратилась в сплошную, несокрушимую стену щитов. До дуротригов оставалось не более сотни шагов, и Катон уже различал лица тех, с кем спустя несколько мгновений ему предстояло схватиться. Воины вражеской тяжелой пехоты в большинстве своем были в кольчугах, натянутых поверх ярких туник, из-под их начищенных шлемов свисали косы, лица обрамляли лохматые бороды. Вооружение таких бриттов составляли длинные мечи или копья. Предполагалось, что дуротриги разделены на отряды, подчинявшиеся своим командирам, однако, судя по рыхлости построения, эти пытавшиеся сформировать некое подобие правильной армии дикари имели очень слабое представление о боевой выучке и воинской дисциплине.

Внезапно Катон сквозь скрип снега и позвякивание снаряжения уловил странные жужжащие звуки и бросил взгляд на фланги противника, где располагались легковооруженные пехотинцы.

— Пращники! — крикнул кто-то из римлян.

Центурион Гортензий отреагировал незамедлительно.

— Первые два ряда! Щиты вверх и вниз!

Катон мигом перехватил свой щит и опустил его так, чтобы тот защищал ему ноги. Легионер, шедший сзади, тут же прикрыл юношу сверху своим щитом. Этот прием был повторен по всему фронту движущейся когорты, так что она оказалась готовой к обстрелу, который не заставил себя долго ждать. Жужжание раскручиваемых пращей усилилось, а буквально через мгновение по щитам атакующих забарабанил град свинцовых и каменных ядер. Катон вздрогнул, когда такое ядро врезалось в угол его щита. Грохот поднялся адский, словно сотни и сотни молотов разом заколотили по медным болванкам, а крики, взмывшие к облакам, показали, что кое-какие вражеские снаряды нашли-таки цель, но римский строй оставался неколебимым. Места упавших легионеров мгновенно занимали товарищи, бреши тут же затягивались, и наступление продолжалось. Корчившихся на земле раненых, когда передние шеренги перешагивали через них, поднимали и грузили на одну из обозных подвод, с дребезжанием и стуком катившихся в центре квадрата.

Локтях в двадцати от вражеской массы Гортензий приказал когорте остановиться.

— Передние ряды — копья готовь!

Копьеметатели расставили ноги, отвели назад руки и замерли в ожидании очередного приказа.

— Копья — бросай!

В быстро тускнеющем вечернем свете над первыми шеренгами римлян взвилась черная чуть колеблющаяся завеса и по дуге понеслась к дуротригам. Глухой дробный стук на миг перекрыл даже вопли. Отменно отточенные, с утяжеленными сталью древками, римские метательные копья пробивали щиты, доспехи и пронзали плоть.

— Мечи к бою! — рявкнул, перекрывая все звуки, Гортензий.

Лязгнул металл: по всему периметру строя легионеры выхватили из ножен клинки, обратив острия в сторону неприятеля. И почти тут же за спинами дуротригов хрипло провыли боевые рога. Масса варваров колыхнулась и с диким ревом устремилась вперед.

— В атаку! — выкрикнул Гортензий, и римляне, смыкая щиты, возобновили движение.

Теперь сближение шло стремительно, но для Катона, сердце которого отчаянно колотилось, время замедлило ход, предоставляя его живому воображению возможность нарисовать десятки картин собственной жуткой гибели от руки одного из тех свирепых воинов, чьи искаженные яростью лица внушали ему дикий страх. Но когда это леденящее кровь чувство заполнило юношу до краев, оно вдруг перестало терзать его и сменилось холодной решимостью крушить на своем пути все и вся.

В то же мгновение шеренги столкнулись с раскатистым лязгом копий, мечей и щитов, напоминавшим грохот гигантской волны, набегающей на скалистое побережье. Катон резким движением вбил свой крепкий щит в толпу варваров, ощутил ответный толчок, устоял, а варвар, с которым он сшибся, охнув, открыл рот, чтобы возместить потерю выбитого из легких воздуха. Но не успел: сосед юноши по шеренге вогнал дикарю под мышку клинок, и тот рухнул наземь. Катон пнул поверженного врага сапогом и в свою очередь сделал выпад, целясь мечом в незащищенную грудь бритта, занесшего над головой Макрона топор. Варвар, однако, заметил угрозу и отпрянул, так что клинок Катона лишь рассек ему мышцы плеча. Бритт был мужественным бойцом, он не издал ни звука. Ни в тот миг, когда кровь из распоротого плеча залила его грудь, ни даже тогда, когда Макрон вогнал ему меч в живот с такой силой, что кровавое острие высунулось из зада. На лице бритта застыло невыразимое изумление, и он упал на окровавленный снег, уже успевший принять немало его товарищей, как раненых, так и мертвых.

— Наседайте, парни! — крикнул Катон. — Навязывайте ближний бой, не давайте им оторваться!

Макрон одобрительно улыбнулся. Наконец-то его оптион ведет себя в битве как полагается. Уже не стесняется приободрять и бывалых вояк, даром что те сами знают, что делать. К тому же малыш теперь тоже знает, что сражающейся когорте полезно, что нет, и всемерно старается поддержать должный порядок.

Однако тяжеловооруженные бритты все продолжали обрушиваться на римлян с той фанатичной, противоречащей любой логике яростью, природы которой Катон никак не мог постичь. С флангов же на римский квадрат волна за волной накидывались легковооруженные, подзуживаемые друидами пехотинцы. Жрецы в черных одеяниях сами в бой не рвались, но, держась за спинами соотечественников, вовсю проклинали захватчиков и призывали сынов британской земли сокрушить и прогнать за море чужаков, оскверняющих ее просторы своими орлами. Но ни религиозный пыл, ни слепая отвага не могли защитить не прикрытый доспехами торс. Легковооруженные варвары дрались героически и тем не менее гибли под беспощадными ударами римских мечей.

Наконец, после того как стало окончательно ясно, что дуротриги не в состоянии прорвать римский строй и что их отчаянные усилия переломить ситуацию приводят лишь ко все большему нагромождению трупов, варвары, уворачиваясь от коротких клинков, стремительно вылетавших из-за щитов, почти полностью прикрывавших неуязвимых легионеров, начали отходить.

— Они дрогнули! — взревел Макрон. — Не расслабляться! Не давать им опомниться!

Мужества дуротригам было не занимать, но им противостояло регулярное войско, хорошо вымуштрованное и действующее как один человек. Они словно бы дрались не с людьми, а с огромным бесчувственным боевым механизмом, изначально задуманным и изготовленным исключительно для войны. Тот неуклонно катил и катил к своей цели, безжалостно подминая под себя всех, кто оказывался у него на пути.

По мере того как когорта усиливала напор, впереди и вокруг нее все чаще вместо боевых кличей в воздух взмывали вопли ужаса и отчаяния. Дикари уже не видели смысла в том, чтобы попусту бросаться на щиты и мечи римлян. Первые ряды дуротригов попятились, вынудив отступить остальных. Сначала это делалось, чтобы не создавать толчеи, потом как-то незаметно процесс стал обвальным. Бритты десятками, а затем сотнями принялись разворачиваться и разбегаться.

— Не останавливаться! — взревел Гортензий из первой шеренги. — Продолжать наступление! Если мы остановимся, нам конец! Вперед!

Менее опытный командир, воодушевленный тем, что сумел обратить в бегство превосходящие силы противника и заставил его понести потери, намного превышавшие собственные, наверняка велел бы отряду встать лагерем, сочтя дело законченным. Но Гортензий был старым воякой, и стена щитов продолжала движение, разя каждого, оказавшегося в зоне досягаемости, жалами коротких мечей. Когорту сковывала воедино железная дисциплина, и какие бы чувства ни испытывал каждый легионер, в бою он руководствовался не ими, а полученными приказами. Чуть задержавшись, чтобы подровнять шеренги, римляне размеренным шагом углублялись все дальше в холмы.

Солнце опустилось за горизонт, сумерки придали снегу голубоватый оттенок. Склоны по обе стороны от долины были усеяны дуротригами, ошеломленно взиравшими на строй чужаков. Однако варвары понемногу начинали приходить в себя. Звучали рога, вожди и друиды собирали своих людей.

— Не расхолаживаться! — приказал Макрон. — Не сбавлять темпа!

Первые заново сколоченные вражеские подразделения, скользя тенями по снежным полям вдоль дороги, с легкостью обгоняли квадрат, поскольку римляне двигались медленней, чем в походном порядке. Этих отрядов становилось все больше, варвары поторапливались, явно готовя римлянам новый сюрприз. Численное превосходство по-прежнему оставалось за дуротригами, однако, как полагал Катон, поскольку оно им ничего не давало, от них теперь следовало ожидать лишь каких-то тактических каверз. Что где-то радовало, так как, по общему солдатскому мнению, в тактике эти тупые мужланы не смыслили ничего.

Ночные переходы и сами-то по себе неприятны, а в боевой обстановке — вдвойне. Каждый неверный шаг одного человека может привести к гибели многих, а едва различимая во тьме земля таит великое множество разнообразных ловушек для солдатских натруженных ног. Вовремя не замеченная кроличья или барсучья нора, например, грозит вывихом, а то и нешуточным переломом, любая, пусть даже и совсем мелкая кочка более чем способна спутать ряды и внести сумятицу в марш. Так что командирам приходится в оба глаза следить за своими легионерами, одних придерживая, других подгоняя, а кое-кого вообще тыча носом в каждый появляющийся на пути бугорок.

Катон покачал головой, наклонился, хватанул с земли горстку снега и протер им лицо, радуясь бодрящему ледяному пощипыванию. Освежившись, он спешно вернулся к Макрону, отчаянно стыдясь своей слабости. Даже теряющему последние остатки сил командиру негоже показывать подчиненным, что и он тоже предельно измотан.

«Этого никогда больше не повторится», — заверил мысленно убегающую в ночную даль дорогу Катон и вновь заставил себя сосредоточиться на своих обязанностях, так как когорта продолжала неудержимо продвигаться вперед. Какое-то время он держал общий шаг, потом опять побежал вдоль темных солдатских рядов, свистящим шепотом подбадривая уставших и поторапливая отстающих.

Где-то к концу четвертого часа мерного безостановочного движения молодой оптион осознал, что долина сужается. Темные склоны обступавших дорогу холмов вздымались все круче.

— Что это? — спросил вдруг Макрон. — Там, впереди? У тебя глаза помоложе. Как думаешь?

Действительно, в конце узкого снежного языка, по которому пролегала тропа, угадывалось какое-то шевеление, а когда Катон напряг зрение, пытаясь разобрать, что там творится, морозный ночной воздух наполнился уже знакомым жужжанием.

— Поднять щиты!

Практически одновременно с этой командой из темноты вылетел рой пущенных пращниками снарядов. Правда, эффективность удара была невысокой: большая часть увесистых ядер пронеслась над когортой или зарылась в землю, не долетев до нее. Но кого-то залп все же задел, о том дали знать крики раненых.

— Когорта, стой! — крикнул Гортензий.

Когорта остановилась, и, когда на легионеров обрушился новый залп, все они уже были надежно укрыты щитами. В результате снаряды нанесли ущерб главным образом не солдатам, а пленникам, сгрудившимся в центре квадрата.

— Мечи к бою!

За приказом последовал лязг клинков. Затем когорта опять замерла.

— В атаку — марш!

Темная масса качнулась и пришла в движение, а через некоторое время Катон уже мог без труда различить, какой сюрприз приготовили римлянам дикари. Дуротриги перегородили сильно сузившуюся в том месте долину сплошным завалом из срубленных стволов, кустов и веток, за которым так и кишела темная варварская орда. Залпами пращники больше не били: обстрел сделался беспорядочным, но непрерывным. Приняв на щит пару ядер, Катон пригнулся пониже, оставив над металлической кромкой только шлем и глаза. Когорта неумолимо приближалась к завалу, но по мере сокращения расстояния возрастала и эффективность стрельбы. Пращники, получившие замечательную возможность продемонстрировать свою меткость, разили чужаков до тех пор, пока первая шеренга квадрата не уткнулась в нагромождение ветвей и корней. Лишь тогда дуротриги прекратили обстрел и с оглушительными боевыми кличами принялись рьяно размахивать длинными копьями и мечами, явно намереваясь пустить их в скором времени в ход.

— Стой! Разобрать заграждение! — выкрикнул Макрон. — Передать приказ по линии! — добавил он, понимая, что даже его луженая глотка не в состоянии перекрыть поднявшийся шум.

Легионеры, вложив мечи в ножны, с невозмутимостью привычных к любым работам людей начали растаскивать баррикаду, но тут за их спинами раздался дикий многоголосый рев. Обернувшись, Катон увидел, что к арьергардным шеренгам когорты по занесенному снегом пространству катится темный вал. Гортензий, увидевший то же самое, не моргнув глазом, велел последним центуриям развернуться и встретить врага.

— Ловушка что надо! — прорычал Макрон, выдрав из заграждения разлапистую толстую ветку. Он с отвращением сунул свою добычу легионерам, топтавшимся сзади. — Выбросьте поскорее куда-нибудь эту дрянь!

Когда дуротриги обрушились на тыловые подразделения римлян, легионеры передних шеренг взялись за дело с утроенным рвением, хорошо понимая, что если когорта не сможет двинуться дальше, ее просто раздавят, а потом уничтожат. Мало-помалу завал поддавался, вскоре в нем появились бреши, в которые можно было протиснуться. Макрон, правда, отдал приказ никому без сигнала никуда не соваться, а вот дуротригов никто в этом смысле не остерег. Как только просветы расширились, варвары ринулись в бой. Безрассудство дорого обошлось храбрецам: едва добравшись до римлян, все они полегли под ударами мечей, и если чего и добились, то лишь некоторого замедления работ по растаскиванию засеки. Наконец образовались коридоры, достаточно широкие, чтобы по ним плечо к плечу могли пройти несколько человек, и Макрон велел людям строиться.

— Катон! Ступай на левый фланг, будешь командовать там. Когда я отдам приказ, иди на прорыв, а на той стороне, как только сможешь, разворачивай людей в шеренгу. Понял?

— Так точно, командир!

— Двигай!

Оптион протолкался за спины товарищей и побежал к левой части завала, где снова пробрался вперед. Высмотрев брешь пошире, он стал формировать штурмовую колонну.

— Ко мне, парни! Живенько строимся друг за другом и ждем команды центуриона!

Легионеры подтянулись к своему оптиону и сомкнули щиты, тем самым максимально обезопасив себя от наскоков противника. Обнажив мечи, они замерли, ожидая, когда над воплями дуротригов взметнется зычный голос Макрона.

— Шестая центурия!

Крик был еле слышен, он словно бы доносился издалека.

— В атаку!

— Слушай мою команду! — подхватил Катон. — Разом, дружно — на штурм!

Вывесив на руке щит, чтобы тот мог пружинить, и убедившись, что все в шеренге сделали то же, Катон двинулся сквозь завал. Это оказалось совсем не простым делом. Хотя самые большие стволы и коряги убрали, земля под ногами была устелена толстым слоем ветвей и сучков, ступать по которым следовало с большой осторожностью. Как только дуротриги сообразили, что римляне идут на прорыв, их дикие крики слились в яростный вой и они бросились навстречу легионерам. Катон почувствовал, как кто-то налетел на его щит. Он наугад послал во мрак меч, попал и тут же отдернул клинок, чтобы нанести новый удар. Его товарищи были заняты той же работой. По всей длине заграждения римляне прорывались сквозь бреши и вклинивались в темную массу бриттов, напиравшую с той стороны.

Предводители дуротригов, видимо слишком уж понадеявшиеся на меткость своих пращников и прочность завала, разместили за нагромождениями стволов одних только легковооруженных бойцов, тогда как тяжелая их пехота атаковала римский строй с тыла. Поэтому вряд ли стоило удивляться, что защищенные надежными доспехами римляне без большого труда разметали первые ряды перекрывавшего им дорогу заслона, на ходу перестраиваясь из штурмовых колонн в боевые шеренги. Ничем не защищаемые, кроме своих мечей, дуротриги при всей их отчаянной смелости не могли воспрепятствовать осуществлению этого маневра. Очень скоро прорвавшиеся в разных местах римские подразделения сомкнулись флангами и образовали сплошной атакующий фронт по ту сторону баррикады. Бритты, уже имевшие дело со смертоносной неодолимостью римского строя, вмиг прекратили сопротивление и ударились в бегство.

Глядя им вслед, Катон опустил меч и вдруг поймал себя на том, что весь дрожит мелкой дрожью. То ли от страха, то ли от крайней усталости — этого он уже не знал. При этом его рука стиснула рукоять меча так, что пальцам сделалось больно, но ослабить хватку удалось лишь усилием воли. Потом к нему вернулась способность более четко воспринимать окружающее, и он увидел, что перед прорвавшимися сквозь заграждение легионерами образовался новый завал — из вражеских тел. Некоторые варвары еще корчились и кричали.

— Первая и Шестая центурии! — прозвучал громовой голос Гортензия. — Продолжить движение еще на сто шагов! Еще сто шагов, и всем встать!

Линия римлян переместилась чуть дальше, фланговые центурии боевого квадрата и обозные подводы втянулись в проемы, за ними прогнали, как стадо, внушительную толпу пленных, в результате чего на почти оголенной стороне завала остались лишь две тыловые центурии, медленно отходившие под натиском дуротригов. Как только Шестая остановилась, Макрон велел Катону по-шустрому пересчитать личный состав.

— Ну что?

— Насколько могу судить, командир, мы потеряли четырнадцать человек.

— Ладно, — кивнул Макрон, опасавшийся, что потери окажутся куда более ощутимыми. — Ступай, доложи Гортензию.

— Есть, командир.

Отыскать Гортензия не составило никакого труда. Пусть его голос от крайней усталости и осип, однако властной раскатистости он ничуть не утратил. Выслушав доклад, Гортензий мысленно что-то прикинул.

— Значит, мы потеряли около полусотни солдат, и это без учета потерь арьергарда. Сколько еще до рассвета, как думаешь?

Катон попытался сосредоточиться.

— Мне кажется, часов пять.

— Плохо. Каждый меч будет нужен. Значит, пора ставить в строй караул.

Старший центурион насупился, всем своим видом показывая, что выбора у него нет.

— Нам придется избавиться от захваченных дуротригов, — произнес он с нескрываемой горечью.

— Командир?

— Отправляйся обратно к Макрону. Передай, что ему или тем, кого он назначит, вменяется в обязанность перебить пленных. Тела пусть бросят вперемешку с телами их соплеменников, убитых в бою. Сейчас не тот момент, чтобы лишний раз злобить варваров. Чего ты ждешь, парень? Ступай!

Катон отсалютовал и побежал обратно к центурии. Когда он огибал толпу жалких, трясущихся, перепуганных дикарей, его чуть было не стошнило, и он выругал себя за дурацкую, позорящую солдата чувствительность. Ведь разве не эти самые варвары беспощадно казнили всех бедолаг, имевших несчастье попасться им в лапы? Причем не просто казнили, а подвергали ужасным мучениям, видимо наслаждаясь страданиями своих жертв.

Лицо мальчика с льняными волосами и невидящими, широко распахнутыми глазами, валявшегося поверх груды изрубленных тел, снова всплыло перед его мысленным взором, и у него защипало в глазах. Однако слезы эти породила теперь не праведная, взывающая к отмщению ярость, а глубокая, невесть откуда пришедшая, но целиком охватившая его душу печаль. Казалось, еще недавно он желал смерти всем, сколько бы их там ни было, дуротригам, однако едва речь зашла о необходимости хладнокровно расправиться с горсткой захваченных в плен дикарей, как что-то внутри него, вопреки логике, заставило его считать это отвратительным, недостойным деянием.

Макрон, выслушав приказ, тоже заколебался.

— Перебить пленных?

— Так точно, командир. Прямо сейчас.

— Понятно.

Подавленный вид оптиона не укрылся от ветерана, и он мигом принял единственно правильное решение.

— Я сам займусь этим. А ты оставайся здесь. Следи за порядком и смотри в оба. Не ровен час, эти туземцы по своей тупости опять решат намять нам бока.

Катон прилежно уставился в пространство, где царствовали мрак и сплошь истоптанный дуротригами снег, а когда сзади послышались жалобные молящие вопли, постарался выбросить эти звуки из головы.

— Смотреть по фронту! — крикнул он тем из солдат, которые было дернулись поглазеть на затеянную за их спинами кутерьму.

Наконец стоны и вопли утихли, после чего опять стал слышен шум боя, который вели тыловые подразделения. Молодой оптион стойко ожидал новых распоряжений, оцепеневший, продрогший, раздавленный бременем сопричастности к кровопролитию, только что совершенному по приказу старшего офицера. Хотя эта мера, вне всяких сомнений, повышала боеспособность когорты, а значит, и ее шансы спастись, и хотя все участники беспрецедентной расправы над жителями Новиомага, безусловно, заслуживали любой мыслимой кары, хладнокровное убийство безоружных людей все равно казалось ему чем-то не имеющим оправдания.

Макрон, неуклюже протиснувшись в первую шеренгу Шестой, с угрюмым видом встал рядом с Катоном, и юноша украдкой бросил на него вопросительный взгляд. За время службы он неплохо изучил своего командира, научился ценить его как солдата и, что, быть может, важней, как прямодушного и порядочного человека. Конечно, Катон и мысленно не решился бы назвать такого бравого и бывалого воина своим другом, но отношения между ними определенно выходили за рамки служебных. То были отношения близких людей, где старший опекает того, кто помладше, а младший с готовностью смотрит на старшего снизу вверх. Катон знал, что Макрон не без гордости отмечает про себя даже самые малые его достижения в освоении воинского ремесла.

Самому же Катону Макрон казался воплощением всех тех воинских и человеческих качеств, какие он лично всемерно стремился приобрести. Центурион жил в ладу с собой. Он был солдатом до мозга костей и не имел никаких прочих амбиций. Кроме того, у него напрочь отсутствовала склонность к мучительному самокопанию, так портившая жизнь юнцу, выросшему при римском дворе. Образование, полученное там Катоном, не годилось для службы в армии. Совершенно не годилось. Почерпнутое у Вергилия возвышенное представление о благородной миссии Рима, призванного цивилизовать весь мир, плохо вязалось с ужасами бесконечных сражений или хотя бы с этой вот кошмарной логикой ночного боя, диктовавшей необходимость убийства сотни беспомощных пленных.

— Такое бывает, парень, — словно заглянув в его мысли, промолвил негромко Макрон. — Бывает. Мы делаем то, что должны, если хотим победить. Мы делаем то, что должны, чтобы увидеть свет нового дня. Но от этого нам не легче.

Катон уставился на центуриона, потом неуверенно кивнул.

— Когорта! — гаркнул сзади Гортензий. — Вперед!

Арьергард римлян прошел сквозь завал, и теперь боевой квадрат был опять полностью сформирован. До этого мига тяжелая пехота бриттов яростно наседала на чужеземных захватчиков с тыла, но когда стало ясно, что те вырвались из ловушки, боевой пыл дуротригов угас. Они ослабили натиск, а потом и вовсе покинули поле боя, уныло глядя, как неприятель возобновляет движение. Когорта выглядела отменно, она, казалось, не потерпела никакого ущерба, а потери варваров, судя по валявшимся на земле трупам, были огромны. Однако ночь еще длилась и вплоть до первых проблесков утра оставляла им шанс сравнять счет.

Когорта двигалась в ночном мраке, со всех сторон прикрывая обоз. Подводы отчаянно трясло на ухабах, и раненые непрерывно стонали, раздражая своих еле переставлявших ноги товарищей, которым тоже приходилось несладко. Легионеры напрягали последние силы и слух, боясь проворонить вражескую атаку, однако все эти стенания, крики и жалобы, обильно сдобренные громыханием колес, могли заглушить что угодно. Дуротриги стычек не затевали, но неотступно сопровождали медленно перемещающийся периметр. Из темноты то и дело летели камни и ядра. По большей части они отскакивали от щитов, и все же некоторые снаряды находили меж ними просветы. Каждое точное попадание выводило из строя бойца. Ряды римлян смыкались, затягивая бреши, но вместе с тем ужимался и сам квадрат. Мало-помалу число боеспособных римских солдат сокращалось, причем способствовали тому не единственно пращники. Колесницы, на которые легионерам вечером довелось только глянуть, теперь тоже периодически подъезжали к когорте, возвещая о своем приближении леденящим кровь грохотом и градом копий, чьи листовидные наконечники наносили подчас куда более страшные раны, чем ядра.

Все это время центурион Гортензий не умолкал, подбадривая легионеров то шуткой, то окриком, громогласно грозя самыми жуткими карами совсем обессилевшим рядовым, но обещая чины и награды самым упорным и стойким. Когда дуротриги, передразнивая его, принимались поносить из тьмы римлян, старый вояка не оставался в долгу, отвечая туземцам отборной затейливой бранью. Наконец небо на востоке начало понемногу светлеть, свидетельствуя о приближении утра.

Измученному Катону на миг даже показалось, будто полоску рассвета вытянуло из-за горизонта страшное напряжение сотен человеческих взглядов, с мольбой и надеждой пытавшихся разогнать ночной мрак. Тьма вокруг римского строя редела, распадалась на тени, в которых проступали фигуры сопровождавших когорту врагов. Римляне были вымотаны, истомлены, однако их боевой порядок оставался незыблемым, и в случае новой атаки у них имелись все шансы опять дать противнику достойный отпор.

Дорога впереди стала подниматься к невысокому гребню, и, когда первые шеренги квадрата перевалили через него, Катон, приглядевшись, увидел вдали аккуратные очертания земляных валов укрепленного римского лагеря. До него было не более пяти миль. Над тонкой темной линией частокола висела грязно-коричневая пелена дыма костров, и только тут юноша понял, как он проголодался.

— Уже недалеко, парни! — крикнул Макрон. — Похоже, мы придем к завтраку!

Но не успел он это сказать, как дуротриги зашевелились, стягивая все свои силы в единый кулак. Враг, которому каким-то чудом удалось продержаться всю ночь, мог ускользнуть, и у них оставалась единственная возможность разгромить его, жестоко отомстив за своих соплеменников, чьи тела валялись повсюду вдоль пройденного Четвертой когортой пути.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Говоришь, вы выехали вчера, во второй половине дня?

Веспасиан, выслушавший доклад только что прибывшего декуриона, поднял бровь.

— Так точно, командир, — ответил декурион. — Ближе к сумеркам.

— Тогда почему же ты столько времени сюда добирался?

Декурион смущенно откашлялся:

— Прошу прощения, командир. Поначалу нам все казалось, что мы скачем в самую гущу врага. Эти варвары были повсюду: всадники, колесницы, пехота… Они так и кишели вокруг! Приходилось маневрировать, менять направление, чтобы не обнаружить себя, а в результате я заблудился, и мне пришлось выбираться, положившись на интуицию. Оказалось, что мы сильно уклонились к востоку, но это выяснилось лишь с зарей. Ну а уж завидев Каллеву, мы понеслись сломя голову.

— Ясно.

Веспасиан внимательно вгляделся в лицо офицера, пытаясь понять, не хитрит ли тот с ним. Труса, способного ради собственной безопасности поставить жизни товарищей под угрозу, он не простил бы. Однако покрытый грязью и явно предельно измотанный длительной скачкой декурион держался с достоинством и глаз не прятал, хотя давалось ему это с трудом. Повисло тягостное молчание, которое нарушил Веспасиан. Он спросил:

— Какова численность дуротригов?

Ему было приятно отметить, что декурион помедлил с ответом. Хотя мог бы отделаться первой пришедшей в голову цифрой и отправиться спать.

— Их где-то две тысячи… может быть, даже две с половиной, но никак не более, командир. Примерно четверть из них — тяжеловооруженные пехотинцы, остальные — голь без мало-мальски надежных доспехов. Есть там, правда, пращники, есть колесницы — десятка, наверное, три. Это все, что я видел сам, командир. Но за ночь могли подтянуться и новые силы.

— Это мы скоро выясним. — Веспасиан кивнул в сторону выхода из шатра. — Ты и твои люди свободны. Позаботься о том, чтобы все они были накормлены и могли отдохнуть.

Декурион отсалютовал, сноровисто повернулся и твердой поступью отошел от письменного стола. Веспасиан, возвысив голос, кликнул к себе штабного дежурного, и в шатер тут же влетел щеголеватый младший трибун. Будучи отпрыском знатного рода, юный Камилл исправно нес службу, но отличался заносчивостью и легкомыслием. На ходу оправляя новехонькую дорогую тунику, он нагло оттолкнул командира кавалеристов.

— Трибун! — рявкнул Веспасиан.

И декурион, и трибун вздрогнули.

— Кто позволил тебе столь неподобающе вести себя с товарищами по оружию?

— Командир, я просто торопился и впопыхах…

— Довольно! Если подобное повторится, я велю этому храброму и столь великодушно не заметившему твоей выходки декуриону взять тебя с собой в патрулирование, о котором, клянусь, ты забудешь не скоро.

Декурион ухмыльнулся при мысли о том, во что превратится холеный аристократический зад после контакта с грубым кавалерийским седлом. Все еще улыбаясь, он покинул шатер и направился к своим людям.

— Трибун, объяви боевую тревогу. Первой, Второй и Третьей когорте вели приготовиться к срочному выступлению. Остальных пусть выведут на валы. Операция предполагается ближняя, так что пайков и поклажи не брать. Колонну формировать сразу по выходу из южных ворот. Да поживее, ясно?

— Так точно, командир.

— Тогда будь любезен, займись этим.

Молодой человек ринулся к выходу.

— Трибун! — крикнул Веспасиан ему вслед.

Трибун повернулся и с немалым для себя удивлением натолкнулся на очень твердый и чуть иронический взгляд.

— Квинт Камилл, постарайся выполнять свои обязанности несуетливо, без спешки. Вот увидишь, это сразу внесет нужный тон в твои отношения с боевыми товарищами и, что существенней, с подчиненными. Никому ведь не хочется думать, что его судьба вверена школяру-переростку.

Юноша вспыхнул, однако сумел справиться с растерянностью и гневом. Веспасиан кивком указал на выход, и трибун, развернувшись на каблуках, четким шагом покинул шатер.

Молодой Камилл получил суровую отповедь, но это заставит его вести себя поскромней. Что немаловажно, так как рядовые легионеры поглядывают с презрением на таких вот хлыщей, для которых армейская служба является лишь ступенькой к дальнейшей карьере. Мальчишеское высокомерие отпрысков знатных фамилий раздражает солдат. Именно оно, если копнуть глубже, во многом и формирует нелестное отношение армии к высшим слоям римского общества. Социальные перепады в военной среде вообще порождают уйму проблем, без дела усугублять их не стоит. Хуже нет — вести в бой недовольных тобою людей. Камиллу придется весьма постараться, чтобы завоевать их доверие.

Мысли Веспасиана опять вернулись к вопросу, который его занимал до того, как ему доложили о затруднительном положении Четвертой когорты. По-прежнему не было отклика на послание, отправленное Авлу Плавту. Конечно, в нынешнее межсезонье да по здешним дорогам до Камулодунума быстро не доскакать, но прошли уже все разумные сроки.

«Еще один день, — решил он. — Если наутро ответа не будет, придется слать к генералу другого гонца».

Тем временем прозвучал сигнал общего сбора, легионеры, ворча, выбирались из своих палаток, натягивали доспехи, расхватывали оружие. В римских лагерях все привыкли мгновенно реагировать на зов трубы, и легат не был тут исключением.

Он хлопнул в ладоши и велел рабу подавать одеваться.

Взбираясь по лестницам южной сторожевой вышки, Веспасиан поневоле получил лишнее доказательство, что он в последнее время находится не в лучшей физической форме. Выбравшись из люка на дощатый помост, легат, тяжело дыша, привалился к поручню смотровой площадки. Зря все-таки он надел панцирь: тяжесть посеребренной бронзы вытянула из него последние силы. Нет, писанина и сидячая жизнь — это сущая гибель, особенно для человека в летах. В свои тридцать пять Веспасиан уже относил себя к людям пожившим и вполне был готов предпочесть домашний уют тяготам походного быта. Обязательный срок службы его истекал в следующем году, и перспектива возможного возвращения в Рим представлялась ему весьма заманчивой. Да что там в Рим! Просто ради того, чтобы убраться с этого сырого, туманного острова, было не жалко, кажется, отдать руку. Правда, бритты, с какими ему доводилось встречаться в Камулодунуме или где-то еще, никогда не выказывали ни малейшего недовольства промозглым климатом своей угрюмой страны.

«Должно быть, мозги у них тоже промокли», — с кривой усмешкой подумал Веспасиан.

Он тряхнул головой, прогнал лишние мысли и целиком сосредоточился на том, что происходило внизу. Массивные створки ворот были распахнуты, и в открытый проем тяжело вступала Первая когорта, за которой, печатая шаг, двигались еще два таких же подразделения. Общая численность подкрепления составляла почти две тысячи человек, и Веспасиан был уверен, что этих сил с лихвой хватит, чтобы отпугнуть дуротригов, тучей роившихся сейчас вокруг Четвертой когорты, занимавшей господствующую позицию на вершине дальнего, освещенного утренним солнцем холма. Правда, холм этот находился примерно в трех милях от лагеря, и подмога могла подоспеть туда не раньше чем через час. Значит, еще примерно с час Четвертой придется отбиваться от варваров самостоятельно.

Вообще говоря, Веспасиан был доволен тем, как складываются обстоятельства. Друиды сами услужливо перебросили свое кровожадное воинство от границ страны атребатов ему прямо под нос, избавив римлян от необходимости распыляться, выслеживая мелкие разбойничьи шайки. У него же лично, как у легата боевого прославленного легиона, появлялась прекрасная возможность прихлопнуть значительную часть врагов одним махом. Если сегодня и впрямь удастся их разгромить, можно будет считать, что предстоящей кампании положено неплохое начало.

Поскрипывание ступеней заставило его повернуть голову. Через люк протискивался рослый, широкоплечий префект лагеря. Седовласый, с лицом, рассеченным синевато-багровым, тянущимся ото лба к щеке шрамом, этот отважный и многоопытный ветеран был первым по старшинству среди офицеров Второго, и в случае гибели или временного отсутствия Веспасиана именно ему предстояло принять на себя командование легионом.

— Доброе утро, Секст. Пришел полюбоваться на драчку?

— Конечно, командир. Как дела у парней из Четвертой?

— Неплохо. Строй держат и худо-бедно движутся к нам. Пока я доберусь до них с подкреплением, наверное, они сами закончат все?

— Может быть. — Секст пожал плечами и прищурился, глядя на дальний бой. — А ты уверен, командир, что тебе так уж позарез нужно самому вести туда вспомогательную колонну?

— Ты думаешь, в этом нет великой необходимости?

— Откровенно говоря, командир, думаю, что нет. Легату положено заботиться обо всем легионе, а не отгонять подстерегших отдельных солдат дикарей.

— Ага, — усмехнулся Веспасиан. — А варваров гонять — это, конечно, твоя работа.

— Так точно, командир. По большей части.

— Может быть, но мне, знаешь ли, нужно размяться. А тебе это ни к чему. Так что, будь добр, пригляди здесь с часок за делами. Я постараюсь не очень-то намудрить с твоими любимчиками.

Они посмеялись. По традиции должность префекта лагеря во всех римских легионах всегда доставалась старшим центурионам Первых когорт. Никто, разумеется, никогда бы не вздумал винить пошедшего на повышение командира в особом пристрастии к своему бывшему подразделению, но шуточки на этот счет так и сыпались, да и как могло быть иначе.

Веспасиан повернулся и, с нарочитой молодцеватостью скользнув в люк, спустился к воротам. Внизу личный раб-оруженосец аккуратно надел на него шлем и осторожно защелкнул под подбородком застежки. Мимо маршировали легионеры Третьей когорты, проходя за ворота, они присоединялись к колонне, уже выстроившейся снаружи. Возможность повести людей в бой, чтобы выручить попавших в трудное положение соотечественников, приятно горячила кровь. После долгого, скучного зимнего прозябания и бесконечной возни с канцелярщиной ему наконец выпал случай заняться настоящей солдатской работой.

Веспасиан покорно позволил рабу нацепить поверх панциря красную ленту, затем повернулся и решительно зашагал прочь из лагеря, чтобы занять свое место во главе колонны. Но не успел он дойти до выхода из ворот, как пронзительный крик с верхушки сторожевой башни остановил его.

— С северо-востока приближаются всадники.

— И что же мне теперь делать? — пробормотал Веспасиан, сердито хватив себя кулаком по бедру.

Через проем в оборонительной насыпи хорошо были видны три когорты, готовые быстрым маршем отправиться к дальним холмам, где отбивали наскоки противника утомленные легионеры Четвертой когорты. Больше всего на свете Веспасиану хотелось сейчас устремиться туда, но он, как легат, не имел права оставить легион, не удостоверившись в том, что замеченные на севере люди не представляют угрозы. Однако любое промедление с выступлением могло дорого обойтись. Помощь следовало отправить не мешкая, и значит, вести колонну на выручку должен другой командир.

Легат поднял глаза.

— Эй, префект!

Над частоколом появилось темное на фоне посветлевшего неба лицо ветерана.

— Принимай командование.

Пока Веспасиан бежал, поторапливаясь, через лагерь и взбирался на северную дозорную вышку, он снова отчаянно запыхался. Крепко вцепившись в жердь ограждения, легат окинул взглядом колонну, двигавшуюся по холмистой равнине к темневшей вдалеке массе крохотных людских фигурок. В том, что операция по спасению Четвертой когорты пройдет быстро, слаженно и без лишних потерь, можно было не сомневаться. Как правило, префектами лагерей становились матерые опытные вояки, уже не обуреваемые неодолимым стремлением к славе, каким охвачена молодая командная поросль, вполне способная и в простом деле наломать кучу дров. По правде сказать, так под рукой Секста у парней, отправившихся выручать сослуживцев, куда больше шансов вернуться живыми, чем если бы даже их вел сам легат. Столь самокритичное соображение делало Веспасиану честь, однако ничуть не умаляло его раздражения. Человеку, настроившемуся на что-то, весьма трудно менять свои планы, хотя он и понимает, что огорчаться по мелочам просто глупо.

Несколько отдышавшись, Веспасиан повернулся и подошел к часовому, весьма прилежно следившему за северными подходами к валу.

— Ну и где твои хреновы всадники?

— Сейчас их не видать, командир, — торопливо ответил часовой, опасаясь, как бы легат не подумал, будто его потревожили зря. — Они спустились в лощину. Вон там. Только что. И могут в любой момент показаться.

Веспасиан посмотрел туда, где примерно в миле от лагеря тянулась узкая извилистая долина, однако единственным признаком наличия жизни в той стороне были дымки, поднимавшиеся над соломенными кровлями кучки хижин. Время шло, молчание затягивалось, всадники в поле обзора не объявлялись, и часовой начал нервничать.

— Сколько их было?

— Десятка три или около того, командир.

— Наши?

— Не разобрал, командир. Слишком уж велико расстояние. Но плащи у них вроде бы красные.

— Вроде бы?

Веспасиан повернулся к легионеру, с виду не новобранцу, а бывалому солдату, прослужившему под орлами достаточно, чтобы знать, что дозорный должен излагать только факты, а не свои догадки и домыслы. Караульный замер под взглядом легата, и у него хватило ума воздержаться от дополнений. Веспасиан, у которого внутри все кипело, тоже молчал, мысленно успокаивая себя. Да, теперь совершенно ясно, что его неизвестно зачем выдернули на северный вал. Знай он раньше, что дело пустяшное, то, разумеется, поручил бы Сексту разобраться, что тут к чему, а сейчас уже поздно. И нечего срывать злость на этом и без того перепуганном часовом. Как бы там ни было, он, Веспасиан, слывет хладнокровным, рассудительным командиром, и эту репутацию не стоит ронять.

— Взгляни, командир!

Часовой указал рукой за частокол.

По долине галопом неслась кавалькада всадников в увенчанных плюмажами шлемах, над которой реяло пурпурное знамя.

— Сам генерал!

Часовой присвистнул.

Сердце Веспасиана сжалось. Значит, все же Авл Плавт его послание получил и знает, в какой опасности пребывают его жена и детишки. Памятуя о собственной беременной жене и маленьком сыне, Веспасиан всей душой сочувствовал генералу, но это сочувствие никак не умаляло уверенности, что хлопот у него теперь будет хоть отбавляй.

Неожиданно Веспасиан ощутил на себе взгляд часового.

— В чем дело, солдат? — спросил он. — Никогда раньше не видел меня? Или командующего?

Легионер покраснел, но прежде, чем он открыл рот для ответа, легат послал его вниз, сообщить о приближении Плавта дежурному центуриону… Следовало незамедлительно организовать подобающую событию встречу. До возвращения часового Веспасиан оставался на смотровой вышке, наблюдая за тем, как конный отряд движется к северному въезду в лагерь.

Впереди скакали телохранители, за ними генерал с немногочисленной свитой, за которой следовали два всадника в длинных плащах с надвинутыми на лицо капюшонами. Арьергард кавалькады составляла группа конной охраны, окружавшая пятерых пленных друидов, тоже восседавших на лошадях, но привязанных к седлам. Когда отряд приблизился, легат заметил на конских боках хлопья пены. Походило на то, что генерал мчался сюда от Камулодунума во весь опор и без остановок.

Веспасиан быстро спустился с вышки и занял место в конце почетного караула, уже выстроившегося, чтобы встретить командующего, по обе стороны от ворот. Топот копыт сделался громким, и Веспасиан кивнул дежурному офицеру.

— Открыть ворота! — гаркнул центурион.

Солдаты подняли, а потом сдвинули в сторону массивный запорный брус, и тяжелые створки со стоном и скрипами распахнулись. Время было выбрано точно. Спустя мгновение телохранители генерала уже натягивали поводья, придерживая своих коней, и расступались, чтобы дать Плавту первым въехать в замерший в ожидании лагерь. Командующий, не сбавляя аллюра, проскакал мимо конников и перевел лошадь на шаг.

— На караул! — скомандовал громко дежурный.

Легионеры под одинаковым углом наклонили упертые в землю копья, и командующий ответил на это приветствие церемонным салютом, обращенным к шатру, где хранились штандарты Второго.

Остановив коня возле Веспасиана, Плавт спешился.

— Рад тебя видеть, генерал, — промолвил с улыбкой Веспасиан.

— Взаимно, Веспасиан, — отозвался с резким кивком Плавт. — Нам нужно поговорить. Срочно.

— Есть, генерал.

— Но сначала, пожалуйста, позаботься о моем эскорте… и о моих спутниках. — Он указал на две фигуры в глухих плащах. — Пусть их устроят поудобнее, но не привлекая внимания. Друидов можно поместить с лошадьми.

— Есть, генерал.

Легат жестом подозвал дежурного офицера и отдал необходимые распоряжения. Почти загнанных, взмыленных, раздувающих ноздри коней повели к стойлам, а заляпанных дорожной грязью людей сопроводили в обеденный шатер для трибунов. Две фигуры в плащах с надвинутыми капюшонами молча следовали за остальными. Веспасиан с любопытством пригляделся к ним, и Плавт, заметив это, улыбнулся:

— Чуть позже я все тебе объясню. Но прежде нам надо поговорить о моей жене и детях.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Едва лагерь Второго легиона завиднелся вдали, с уст изможденных бойцов Четвертой когорты сорвались ликующие крики. Дуротригам и возглавляющим их друидам, надеявшимся покончить с когортой, оставалось лишь исходить злобой. Всего какой-то час марша отделял римлян от насыпного надежного вала и крепко вбитого в него частокола, суливших спасение и избавление от затянувшегося кошмара. Центурион Гортензий призвал подчиненных ускорить шаг. Но если римляне при виде лагеря воспрянули духом, то их враги преисполнились твердой решимости использовать свой последний шанс истребить когорту до того, как она достигнет убежища или соединится с посланными на подмогу войсками. Издавая ужасные вопли, варвары уже в который раз обрушились на изрядно ужавшийся римский квадрат.

Щит и меч Катона давно сделались для него тяжким бременем, вызывавшим дикую боль в перенапряженных мускулах рук. Даже разделив при виде лагеря первое общее ликование, он затем впал в отчаяние, словно застигнутый штормом моряк, принужденный взирать на близкую, но недостижимую сушу.

Не успело уныние полностью овладеть им, как громовой рев, покатившийся по флангам и подхваченный в тылу, возвестил о новом натиске дуротригов. И снова с еще большей яростью загремели удары, залязгали, сталкиваясь, клинки. Напор был таков, что римский строй дрогнул и остановился, чтобы выровнять и уплотнить местами смятую стену щитов.

Как только Гортензий удовлетворился состоянием строя, он отдал приказ продолжить движение, и квадрат опять пополз дальше, отбивая наскоки бриттов, не ослаблявших напор. Потери римлян возросли так, что на подводах, катившихся внутри периметра, уже не было места, однако остававшиеся на ногах легионеры упрямо прикрывали собой беспомощных товарищей, хотя и гибли один за одним в непрекращающемся неравном бою. Каждый толчок колеса вызывал новую волну криков и стонов, но о том, чтобы остановиться и осмотреть раны, не могло быть и речи. В столь отчаянных обстоятельствах Гортензий не имел ни малейшей возможности выделить хоть кого-нибудь для ухода за пострадавшими, и перевязывались лишь самые тяжелые раны.

Шестой центурии, защищавшей когорту по фронту, был хорошо виден лагерь. Четкие очертания его уже не очень-то изводили Катона, ибо юноша воспринимал их теперь как мираж. Миражи ведь недосягаемы. Так какая разница, где эти бритты искромсают вконец вымотавшихся легионеров? Умирать, глядя на безмятежно-спокойное римское укрепление, вроде бы даже приятней.

— Какого хрена они там делают? — прорычал Макрон, в глазах которого все это спокойствие зажгло, напротив, сердитый огонь. — Где часовые? Ослепли все они, что ли? Ну, погодите, я до вас доберусь!

Между тем медленно ползущий квадрат справа и слева короткими перебежками обгоняли тяжеловооруженные бритты, опять собиравшиеся после ночных схваток в единый кулак. Катон, не в силах препятствовать им, лишь в бессилии стискивал зубы, ибо замысел дикарей был понятен. Опередив когорту примерно на сотню шагов, вражеская пехота сплотилась, преградив дорогу, и развернулась в боевой строй, на каждом крыле которого появились небольшие скопления пращников. Туземцы, изготовившиеся к сражению, выкрикивали в адрес сближавшихся с ними римлян глумливые оскорбления.

Легионеры, успешно отбивавшиеся от дуротригов всю ночь, теперь находились на грани полнейшего изнеможения. Без малого за трое суток тяжелейшего марша вряд ли кому-то из них удалось прикорнуть дольше часа. Затуманенные, слезящиеся глаза тонули в складках грязных, осунувшихся, заросших трехдневной щетиной лиц. Крайнее напряжение бесконечного перехода добавило возраста даже безусым и безбородым юнцам, и они тоже выглядели глубокими стариками. Тыл и фланги квадрата уже не держались неколебимо, но постепенно уступали напору безжалостного врага, почуявшего наконец-то близость победы. Да и квадрат перестал быть таковым, утратив безукоризненность своей формы, однако люди, его составлявшие, не прекращали борьбу. И тут внезапно над всем скрежетом, лязгом и гомоном возвысился хриплый, надорванный голос старшего центуриона.

— Они идут, ребята! Легион идет нам на помощь!

Шагавший в первой фронтальной шеренге Катон бросил взгляд поверх бурлящей толпы бриттов и увидел вдали море солнечных бликов. Утренние лучи золотили шлемы легионеров, выходящих из южных ворот. Однако они еще только строились и находились в трех милях от прорывавшейся к ним когорты, так что подмога могла опоздать.

— Не останавливаться! — орал Гортензий. — Держать строй!

Каждый шаг теперь повышал шанс спастись, но он же и приближал возможную роковую развязку. Катон стиснул зубы и погрозил мечом клубящейся массе бриттов.

— Берегись! — крикнул Макрон. — Пращники!

Римляне едва успели прикрыться щитами, как по ним хлестнул первый вражеский залп. Варвары с оглушительным ревом устремились в атаку.

В основном ядра пращников молотили по римским щитам, но одно, просвистев над Катоном, угодило в обозного мула, выбив тому глаз и раздробив кость глазницы. Трубно взревев, мул забился в постромках, перепугав еще трех животных. Подводу повело в сторону, она столкнулась с соседней, накренилась и медленно перевернулась. Вывалившиеся из нее раненые угодили под пляшущие копыта.

Кого-то придавило бортом подводы, несчастный издал дикий вопль, захлебнулся пошедшей у него горлом кровью и испустил дух. Рев мулов рвал воздух, будоража когорту. Катона била крупная дрожь. Оказавшиеся на земле раненые пытались выбраться из-под копыт, но почти все они были затоптаны перепуганными животными. Паника разрасталась.

Еще одна повозка перевернулась, и воздух снова наполнился криками ужаса и отчаяния.

— Когорта, стой! — приказал Гортензий. — Надо унять эту долбаную скотину!

Он первым нырнул в мешанину крупов и морд, глубоко вонзил меч в горло ближнего мула и вырвал клинок. Ручьем хлынула кровь. Мул тупо воззрился на расплывавшуюся под копытами алую лужу, потом колени его подогнулись и он упал в кровь, грязь и снег.

— Убейте их всех! — выкрикнул Гортензий, и солдаты бросились к беснующимся животным.

Все было кончено в один миг, и оставшихся в живых раненых оттащили в укрытие, наспех сооруженное из уцелевших подвод. Теперь когорта не могла двинуться с места, не бросив беспомощных, потерявших возможность сражаться бойцов, и на миг Катону даже подумалось, что закосневший в своем прагматизме Гортензий вполне может на это решиться ради спасения тех, кто еще держится на ногах и способен пробиться к своим. Но нет, командир когорты остался верен кодексу чести центурионов.

— Теснее ряды! Сомкнуться вокруг подвод!

Легионеры, атакуемые с фронта, флангов и тыла, медленно пятились назад, беспрерывно нанося резкие колющие удары. Дуротриги со своей стороны рьяно крушили мечами стену щитов, постепенно, но неуклонно тесня яростно сопротивлявшихся римлян, пока те не сжались в компактную группу вокруг скопления обозных телег. Солдат, которые оступались и падали, мигом втаптывал в землю неудержимо катившийся вперед вал наступающих бриттов. Катон держался рядом с Макроном и, прикрываясь щитом, разил врагов жалящими ударами поблескивающего на солнце клинка.

— Осторожно, сынок! — крикнул Макрон. — Сзади те самые мулы!

Ноги Катона заскользили, попав в лужу крови, икры уперлись в шероховатую шкуру. По всему фронту парни Шестой тоже застопорились возле груды только что умерщвленных животных, поскольку яростный натиск варваров не позволял ни обойти этот завал, ни как-нибудь через него перебраться. С вызывающим ревом Макрон вонзил меч в лицо врага, а когда тот упал, быстро перескочил через тушу.

— Давай, Катон!

На миг оптион замер, глядя на двоих бриттов, таких же молодых, как и он, но, пожалуй, плотнее сложением. Белые кончики их пропитанных известью и потому торчащих во все стороны косм горделиво подрагивали. Один бритт держал в руках боевое копье с длинным зазубренным острием, другой был вооружен коротким римским мечом, очевидно трофейным.

Оба варвара серией ложных движений пытались отвлечь внимание чужака в надежде, что тот зазевается и подставится под удар. Катон, перебегая взглядом с меча на копье и держа щит наготове, пока упреждал каждый выпад, но он боялся споткнуться о тушу валявшегося за спиной мула, а враги, тесня его к ней, наседали. Неожиданно сверкающий наконечник копья метнулся вперед. Катон инстинктивно отбил острие, но на долю мгновения приоткрылся.

С торжествующим воплем другой бритт послал меч прямо в незащищенный живот чужеземца, и в тот же миг чья-то рука ухватила Катона за пояс и мощным рывком перебросила через тушу животного. Меч врага не нашел цели, однако юноша так приложился всем телом к земле, что из него напрочь вышибло воздух.

— Он чуть тебя не достал! — загоготал Макрон, другим рывком ставя подопечного на ноги.

Хватаясь за грудь и пытаясь вздохнуть, Катон не мог не дивиться отличному настроению своего спасителя. Бравый центурион вел себя так, будто радовался опасности.

«Странная штука — опьянение боем», — отрешенно подумал Катон. Жаль, что осмыслить как следует этот диковинный феномен ему уже, видимо, никогда не удастся.

Бойцы Четвертой когорты в который раз инстинктивно сомкнули ряды, образовав вокруг раненых неровный эллипс. Дуротриги кишели повсюду, они яростно колотили мечами по римским щитам, полные решимости покончить с когортой прежде, чем к ней подоспеет подмога. Посланная Веспасианом колонна шла ускоренным маршем, но была все еще далеко. В ходе этой ожесточенной отчаянной схватки мозг Катона очистился от всех мыслей, а в нем самом не осталось ничего, кроме холодного, но безудержного желания отнимать жизнь у врагов, одновременно обеспечивая сохранность своей собственной жизни. Щит и меч его словно бы сделались продолжением рук, попеременно то наносивших, то отбивавших удары с эффективностью шатунов хорошо отлаженного механизма.

Зато предоставленное само себе сознание юноши непрерывно воспринимало и впитывало мельчайшие подробности боя, вплоть до самых, казалось бы, малозначащих впечатлений. От кошмарного, противно хлюпающего под сапогами месива исходил острый одуревающий запах, перед глазами метались косматые, заляпанные кровью лица, в уши били дикие крики и вопли, а под мышками постоянно гулял зимний, пробирающий до костей холодок. Катон знал, что всему этому предстояло навек осесть в его памяти, если, конечно, он останется жив.

Впрочем, шансы на то были исчезающе малыми. Дуротриги теперь все чаще выбивали легионеров из строя. Раненых приходилось оттаскивать в тыл, а убитых парней просто выталкивали вперед, чтобы те не путались под ногами и не мешали драться живым. И когорта держалась. Перед римскими щитами вырос вал мертвых тел, и варварам, чтобы добраться до неприятеля, приходилось карабкаться по трупам сородичей. Неустойчиво балансируя на расползающихся во все стороны грудах павших, они сами становились легкой добычей для жалящих выпадов, и вопли боли то и дело перекрывали стук принимающих удары щитов и лязг сталкивавшихся мечей.

В горячке боя Катон потерял всякое представление о ходе времени. Он дрался плечом к плечу с Макроном, а с другой стороны к нему пристроился новобранец Фигул. Правда, этот Фигул уже не был тем Фигулом, какого он знал. Увалень с мягкими мальчишескими чертами лица, простодушно восхищавшийся большим миром, так отличавшимся от задворков Лютеции, где ему выпало взрослеть, куда-то девался. Лоб нового Фигула прямо над глазом вспорол вражеский нож или меч, половина лица его была залита кровью. Пухлые губы свирепо щерились, взор горел бешенством. Забыв о муштре и о воинской выучке, этот большой ребенок рубил и кромсал дикарей ладным римским клинком, совершенно не предназначенным для столь дурацкой манеры ведения боя. Он открывался, он подставлялся, он взмахивал бестолково щитом, однако даже при этом дуротриги шарахались от него, устрашенные его силой и злобой. Занося меч для очередного удара, Фигул заехал Катону локтем в нос, и, прежде чем тот почувствовал боль, перед глазами его расцвела белая вспышка.

— Коли, а не руби! — крикнул Катон Фигулу в ухо.

Однако рассерженный новобранец был глух к голосу здравого смысла. Он нахмурился, встряхнул головой и с утробным рыком снова ринулся в самую гущу схватки. Тут подскочивший бритт замахнулся на Катона длинной двуручной секирой. Оптион мигом пал на колени, стиснул зубы и приготовился принять удар на щит.

Лезвие рассекло дерево и врезалось в грудь валявшегося в грязи мертвеца. Инерция удара швырнула варвара прямо на острие меча юноши, пронзившего ему сердце. Дикарь повалился на бок, увлекая с собой застрявшее в его теле оружие, а Катон подхватил с земли первое, что подвернулось под руку, — непривычный для него длинный кельтский меч с богато отделанной рукоятью. Оптион не был обучен обращению с таким видом оружия, а орудовать им как коротким клинком не представлялось возможным.

— Ну, давайте, подонки! — ревел Макрон, хищно присматриваясь к ближайшему бритту. — Давайте, кто храбрый? Чего ждете, вонючие придурки?!

Катон рассмеялся, но тут же умолк, уловив в своем смехе истерическую нотку. Он потряс головой, отгоняя неожиданное головокружение, и приготовился продолжить бой.

Но ничего в этом роде от него не потребовалось. Ряды дуротригов на глазах стали редеть, истончаться. Варвары больше не размахивали оружием, не кричали, они понемногу откатывались назад и останавливались шагах в тридцати от удивленно взирающих на них римлян. Постепенно между дуротригами и римской линией обороны образовалась нейтральная полоса, усыпанная оружием и телами. Тут и там стонали и корчились раненые. Легионеры молчали, ожидая, что выкинут бритты.

— Что происходит? — спросил Катон в неожиданно воцарившейся тишине. — Что они затевают?

— Забыли нас, на хрен, предупредить, — буркнул Макрон.

Затем послышался топот, и вперед выбежали лучники с пращниками. После короткой паузы откуда-то из-за рядов дуротригов прозвучал громкий приказ.

— Сейчас нас угостят дождичком, — пробормотал Макрон и, обернувшись к своим людям, прокричал: — Всем укрыться! Будет обстрел.

Легионеры присели, съежились и накрылись полуразбитыми щитами. Раненым оставалось лишь вжиматься в подводы и молить богов о спасении. Щит Фигула был поставлен чуть косо, и, рискнув выглянуть в щель, Катон увидел лучников, натягивавших тетивы. Прозвучал второй приказ, и дуротриги обрушили на римлян шквал стрел и ядер. Вдогон этой туче летели подобранные с земли копья и даже камни: не только стрелки, но и каждый бритт стремился внести свою лепту в уничтожение ненавистных захватчиков.

Катон сжался в комок под своим расщепленным щитом, содрогавшимся от смертоносного града, молотившего по всему без разбора. Выглянув из-под края щита, юноша поймал взгляд Макрона, скорчившегося в своем укрытии, как и он сам.

— Лупит без продыху, а? — подмигнул ему центурион.

— А когда в армии было иначе? — попробовал отшутиться Катон, заражаясь бесстрашием командира.

— Не переживай, сынок. Думаю, этот дождик пройдет.

Но внезапно обстрел усилился, и Катон опять замер в мучительном ожидании неизбежного. Стрелы, которая с ним покончит, или того же ядра. Каждый новый прожитый миг теперь им воспринимался как чудо. Затем в мгновение ока смертоносный град стих. Повисла странная тишина. Зазвучали вражеские боевые рога, и Катон ощутил снаружи какое-то шевеление, но высунуться не посмел, боясь вновь превратиться в мишень.

— Готовьтесь, ребята! — надсадно прокаркал где-то рядом Гортензий. — Сейчас они снова попробуют нас сокрушить. Ждите команды, потом разом вскакивайте — и мы дадим им отпор.

Однако атаки не последовало: звеня оружием и стуча древками копий, дуротриги вдруг отхлынули от защищаемых римлянами позиций и потянулись на юг. Постепенно они ускоряли шаг, потом побежали. Легковооруженные пехотинцы, составлявшие арьергард войска варваров, тревожно оглядывались на бегу.

Макрон осторожно поднялся на ноги, глядя вслед отступающим бриттам.

— Ну, чтоб вам…

Он неторопливо вложил меч в ножны и поднес ладони ко рту.

— Эй, вонючки, куда же вы?

— Командир, — обеспокоенно встрепенулся Катон. — Ты что, рехнулся?

Между тем примеру «рехнувшегося» Макрона последовали и другие легионеры, так что вдогонку дуротригам, уже переваливавшим через гребень холма, понеслись свист, улюлюканье и брань. А по прошествии еще пары мгновений хор насмешек утих, заглушенный криками ликования.

Катон обернулся, увидел приближающуюся колонну легионеров, и его захлестнула волна радостного облегчения. Осев на землю, юноша бросил меч и щит, уронил голову на руки, закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем открыть их снова. Из первой шеренги римлян вырвался человек и быстрым шагом поспешил к месту сражения. Катон узнал его. Это был префект лагеря Секст. Грубое, словно вырубленное из камня лицо старого воина неожиданно дрогнуло. Сделав еще шаг-другой, Секст остановился и, ошеломленный увиденным, покачал головой.

Тела убитых десятками валялись повсюду и грудами громоздились вокруг удерживаемых когортой позиций. Сотни стрел торчали из земли, из трупов, из римских щитов, по большей части размолоченных так, что они уже не подлежали восстановлению. Но эти расщепленные, пришедшие в негодность щиты шевелились, а из-под них, пошатываясь, выбирались окровавленные, изможденные легионеры. Центурион Гортензий протолкался навстречу префекту лагеря и поднял, салютуя, руку.

— Славное утречко, командир. Ты поспел как раз вовремя.

Секст, не поведя бровью, пожал грязную, покрытую запекшейся кровью ладонь боевого товарища. Потом он подбоченился и, кивнув в сторону уцелевших бойцов Четвертой когорты, сказал:

— Ну, и как, на хрен, прикажешь к этому относиться? Похоже, мне придется на месяц запрячь твоих инвалидов в нестроевые работы.

Фигул, стоявший рядом с Катоном, глядя, как выделываются друг перед другом начальники, помолчал, а потом плюнул на землю и пробормотал в их адрес нечто нелицеприятное.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Генерал, опускаясь в удобное кресло, поморщился. Несколько дней в седле не прошли даром: теперь ему было больно садиться даже на что-то мягкое. Потом, когда боль стала терпимой, командующий расслабился и принял предложенную Веспасианом чашу вина. Пожалуй, оно было слишком горячим, но основательно продрогшему в пути Плавту как раз и требовалось что-нибудь в таком роде. Он осушил чашу одним духом и жестом попросил наполнить ее снова.

— Есть ли еще какие-то новости? — спросил он.

— Никак нет, генерал, — ответил Веспасиан, подливая вина. — Кроме тех мелочей, о каких я уже сообщал в Камулодунум.

— Ну, хоть что-то должно было проясниться.

— Пока ничего. Правда, одна когорта вот-вот вернется с дальнего патрулирования. Она уже была бы здесь, но ее, кажется, атаковали. Мне пришлось выслать подмогу.

— Ах, да. По дороге сюда я приметил на дальних подступах к лагерю какую-то суматоху.

— Да, генерал.

— Пусть старший центурион этой когорты сразу по возвращении прибудет сюда.

Плавт помолчал, глядя на легкий пар, поднимавшийся над зажатой в его руках чашей.

— Понимаешь… я должен все знать.

— Да, генерал. Конечно.

Повисло неловкое молчание. Веспасиан пребывал в затруднении. Уже около года он служил под рукой Авла Плавта, но до сих пор их отношения не выходили за рамки официальных. И вот теперь этот всегда надменный, не любящий никого подпускать к себе генерал, под началом которого находились четыре полных легиона вторжения и двадцать приданных им вспомогательных подразделений, впервые сбросил маску прославленного военачальника. Он явно сбит с толку и ведет себя как обычный, измученный страхом за свою семью человек. Непонятно, как с ним держаться.

— Генерал?

Плавт по-прежнему смотрел в чашу, слегка поглаживая пальцем ее ободок.

Веспасиан прокашлялся:

— Генерал?

Командующий поднял усталые, полные безысходного отчаяния глаза.

— Что мне делать, Веспасиан? Что сделал бы ты на моем месте?

Веспасиан не ответил. Он просто не знал, что сказать. Окажись в руках друидов Флавия с Титом, он, вероятно, тоже вскочил бы на коня и помчался разыскивать своих близких. А в случае неудачи принялся бы с лютой жестокостью мстить гнусным убийцам, пока не истребил бы их всех или сам не нашел свою гибель. Зачем ему жизнь без Флавии, без сына и без того нерожденного малыша, которого Флавия вынашивает в своем чреве? У Веспасиана даже горло перехватило от вдруг нахлынувших на него чувств, и он, чтобы отогнать их, резко встал с кресла, прошагал к пологу и велел подать еще вина. Этот маневр дал ему время восстановить душевное равновесие, однако где-то внутри него продолжала кипеть злость на свою слабость. Излишняя чувствительность в армии не приветствуется, ведь распускающий сопли солдат ненадежен. По крайней мере, доверия ему нет. А если так, то что же тогда говорить о слюнтяе легате? Или о генерале? Веспасиан тайком покосился на Плавта и пожал плечами. Если уж даже командующий внушительными боевыми соединениями не в состоянии скрыть свое горе, то вообще непонятно, куда катится мир.

С видимым усилием Авл Плавт вынырнул из своих размышлений и поймал взгляд легата. На миг генерал нахмурился, видимо пытаясь сообразить, как долго длилось его забытье, а потом с решительным видом кивнул.

— Я должен что-нибудь предпринять, пока у нас есть еще время. До истечения назначенного друидами срока осталось только двадцать три дня.

— Да, генерал, — пробормотал Веспасиан, пытаясь построить свой следующий вопрос так, чтобы в нем не прозвучало даже намека на неодобрение. — И ты… собираешься обменять пленных друидов на своих близких?

— Нет… по крайней мере, не сейчас. Нам прежде надо самим попытаться вызволить или отбить их. Не следует позволять кучке кровожадных дикарей диктовать условия Риму.

— Понятно, — отозвался Веспасиан, хотя и решил, что генерал с ним лукавит. Зачем бы иначе ему таскать с собой черных жрецов? — Тогда, раз уж время нас поджимает, позволено ли мне будет спросить, генерал, каков же твой план?

— Окончательно я еще не решил, — признался Плавт. — Однако тут главное — внезапность и натиск. Так что, легат, спешно готовь к выступлению свой легион.

— К выступлению, генерал? А… куда?

— Я хочу начать эту кампанию раньше, чем мы намечали. По крайней мере, раньше задействовать в ней твой Второй. Приказ у меня уже заготовлен. Тебе предписывается вторгнуться на территорию дуротригов, сокрушая там все горные крепости и более-менее укрепленные деревушки. Пусть под ногами дерзостных похитителей запылает земля. Каждое племя бриттов должно навеки закаяться брать римлян в заложники, а уж тем более своевольно казнить их. Если в мозгах друидов и дуротригов есть хоть толика здравого смысла, они мигом запросят мира и вернут мне жену и детей.

— А если они не пойдут на это?

— Тогда мы начнем убивать всех захваченных нами друидов, одного за другим, оставив главаря напоследок. Если их не проймет и это, мы примемся уничтожать все живое на нашем пути.

В голосе Плавта слышалась ужасающая решимость.

— Все будет сметено! Ничто не уцелеет! Ты понимаешь? Ничто и никто!

Веспасиан не ответил. Это было безумие. Сущее безумие. Понятное, объяснимое, но несомненное сумасшествие. Во всем сказанном не имелось ни малейшего стратегического смысла. Но с генералом, пускай и свихнувшимся, все равно следовало вести себя деликатно.

— И когда же мой легион должен выступить?

— Завтра.

— Завтра?

Это прозвучало настолько нелепо, что Веспасиан чуть было не рассмеялся. Но сдержался, уловив в глазах Плавта опасный блеск.

— Завтра никак не получится, генерал.

— Почему?

— Почему? Сам посуди, как же я могу выступить? Дороги еще не просохли. Осадные машины по ним не пройдут. Как и тяжелые обозные фуры. Значит, припасов с собой мы сможем взять только дня на три, ну, может быть, на четыре. И у нас пока нет ни малейшего представления ни о характере местности, ни о возможностях неприятеля.

— Я это предвидел. Со мной прибыл бритт, хорошо знающий те края. В свое время он даже набирался там ума-разума у друидов. Этот малый с его переводчиком согласны служить вам проводниками. Что же до провианта, то для начала ты можешь выступить и с половинным припасом. Потом мы наладим снабжение по реке. На кораблях, а далее — с помощью легких повозок. Я лично отправлю к тебе все телеги, какие смогу здесь собрать. Не говоря уж о том, что на захваченных землях ты и сам наверняка найдешь что-то съестное. Зима, правда, на исходе, но не все же они там подъели. Где-нибудь что-нибудь непременно припрятано, нужно лишь хорошо поискать. Ну а чтобы Второму было легче штурмовать варварские твердыни, я уже распорядился о передаче тебе всей артиллерии Двадцатого легиона.

— Даже если мы доберемся до вражеских укреплений, осадный обоз неминуемо завязнет в грязи, а без поддержки метательных механизмов наших солдат просто скинут со стен. Многие там полягут.

— Можно подумать, эти варвары способны возвести что-то путное, — презрительно фыркнул Плавт. — Фортификация для дикарей — темный лес. Все их валы и палисады предназначены для защиты от хищников и разбойничьих шаек. Не сомневаюсь, что полководцу твоего ранга под силу взять без большого урона любую из таких крепостей. Или подобные операции, на твой взгляд, слишком обременительны и опасны?

Чтобы в негодовании не вскочить на ноги, Веспасиану пришлось вцепиться в подлокотники жалобно скрипнувшего под ним кресла. Командующий зашел чересчур далеко. Его навязчивое стремление послать Второй легион в провальный бессмысленный рейд уже само по себе дурно пахло, но, усматривая во вполне обоснованных возражениях своего подчиненного некомпетентность и трусость, он опускался до прямых оскорблений и нарывался на открытый конфликт.

Плавт между тем, выпрямившись и надменно задрав подбородок, холодно оглядел рассерженного легата, но через миг снова сгорбился и пригубил вино.

— Прости, Веспасиан, — тихо произнес генерал. — Я был не прав, мне не следовало этого говорить. Никто, ни здесь, ни в Риме, не сомневается, что твой пост доверен тебе по заслугам. Еще раз прошу простить меня. Сейчас не до глупых обид.

Произнося эту проникновенную фразу, Плавт поднял глаза, однако Веспасиан не нашел в них и толики сожаления. Все сказанное было лишь словесной фигурой, призванной вернуть их обоих к рассмотрению заявленного безумного плана.

Отвечая, легат вновь напрягся, всемерно стараясь избавить свой тон от ледяных и язвительных ноток.

— Мои обиды не идут ни в какое сравнение с тем, что почувствуют пять тысяч солдат, а затем и десятки тысяч их близких, если ты все-таки настоишь на своем. Генерал, своим непродуманным приказом ты толкнешь легион на массовое самоубийство.

— Ну-ну, не преувеличивай.

Плавт поставил чашу на край стола и подался вперед:

— Ладно, Веспасиан. Я уже не приказываю. Я просто прошу тебя как человек человека. Разве у тебя самого нет семьи? Разве ты не понимаешь, что мной сейчас движет? Пожалуйста, выполни мою просьбу.

— Нет! — Веспасиан покачал головой. — Не могу. Хотя и сочувствую твоему горю. Но это горе лишь твое, Плавт, не делай же его общим. Новый Вар[1] Риму не нужен. Ты полководец, находящийся на действительной службе. В военное время твоей семьей является также и твоя армия. Солдаты — твои дети. Они верят тебе. Они верят в твою полководческую прозорливость и даже в мыслях не допускают, что ты можешь послать их бессмысленно умирать.

— Умоляю, Веспасиан, избавь меня от дешевой риторики. Оставь ее плебсу на Форуме.

— Нет, я прошу выслушать меня до конца. Это касается твоих личных переживаний. Как ты сам сказал, у меня тоже есть семья, и даже тень мысли, что она может попасть в чьи-то лапы, ввергает меня в дикий ужас. Однако для тебя это реальность, в сравнении с которой ничтожны любые мои умозрительные кошмары. А теперь умножь свои терзания в сто тысяч раз, и ты получишь меру страданий родных и близких тех легионеров, которых ты обречешь на верную смерть, заставив Второй легион выступить в поход завтра — без достаточной подготовки, полностью укомплектованного обоза и тяжелых метательных механизмов.

Плавт закрыл глаза и потер свой морщинистый лоб, словно это могло ему как-то помочь. Веспасиан внимательно наблюдал за ним, выискивая намеки на то, что его резоны возымели хоть какое-то действие. Он понимал: если мнение командующего не изменится, ему придется отказаться от выполнения опрометчивого приказа. Это положит конец его карьере, зато избавит от участия в заведомо неосуществимой затее, чреватой гибелью для большей части солдат. Пусть Плавт сам осуществляет свой план или подыщет кого-то другого. Кого-нибудь из своей свиты. Там ведь наверняка полно подлипал, мало что смыслящих в воинском деле, зато привыкших к беспрекословному послушанию и тем самым способных лишь обратить неизбежный крах в совсем уж невообразимый кошмар.

Осознав это, Веспасиан понял, что он в ловушке. Сложить с себя командирские полномочия — означало усугубить и без того отчаянное положение вверенных ему людей. Оставаясь на своем месте, он, по крайней мере, может для них что-то сделать. Хотя бы попытается свести к минимуму грозящий им риск. Мысленно легат проклял свою судьбу.

Командующий открыл глаза:

— Ладно, Веспасиан. Сколько времени потребуется твоему легиону, чтобы как следует подготовиться к выступлению?

— С полным обозом и осадными механизмами?

Плавт неохотно кивнул, и Веспасиан испытал облегчение. Он выиграл, он добился уступки. При всей прочей глупости плана его легион хотя бы сможет полноценно сражаться. А если еще к тому же…

Однако взглянув на генерала, легат понял, что других уступок ждать нечего.

— Двадцать дней.

— Двадцать! Но непосредственно на операцию тогда останется только три дня! За три дня мы ничего не добьемся.

— Но, выступив спешно, без подготовки, мы тоже ничего не добьемся и вдобавок погубим весь легион. Кроме того…

— Кроме того что?

Легат лихорадочно сложил в голове обрывки еще не ясных и самому ему мыслей.

— Мне вот что подумалось, генерал. Если легион будет готов выступить через двадцать дней, это еще не значит, что мы не можем приступить к поискам твоих близких раньше.

— Знаешь, легат, я не в том настроении, чтобы разгадывать загадки. Если у тебя есть дельные предложения, говори без обиняков.

— Почему бы, пока легион готовится к рейду, не направить вперед маленький летучий отряд с целью разведать, что происходит в варварских горных краях? Бритт, которого ты прихватил с собой, по твоим же словам, был у друидов учеником. Что он там изучал, нам неважно, главное, что он может показать нашим людям все тамошние потаенные тропы. А они, в свою очередь, смогут выяснить с его помощью, где прячут заложников, и при удачном стечении обстоятельств даже вызволить их. Это все лучше, чем наугад гонять туда-сюда пять тысяч легионеров. Такое большое формирование не может перемещаться тайком. Друидам останется только поглядывать, куда мы идем, и вовремя перепрятывать пленных.

Веспасиан помедлил и после паузы снова заговорил:

— Действуя столь топорно, мы вряд ли спасем твою семью, даже если нам вдруг удастся зажать похитителей в каком-нибудь горном гнезде. Крепость падет, но кто поручится, что она не погребет под обломками и твоих близких?

— Нет, мне все это не по душе, — пробормотал после недолгого размышления Плавт. — Горстка людей есть горстка людей. Их смехотворная вылазка во вражеский тыл представляется мне дешевой авантюрой.

— Наоборот, командир, — твердо возразил Веспасиан. — Я бы сказал, это единственно верный в сложившейся ситуации шаг. Если твой бритт и впрямь знает тамошние края, то мы имеем немалые шансы найти заложников еще до того, как враг прознает о выступлении легиона.

— Твои «немалые» шансы никак нельзя назвать хорошими, — нахмурился Плавт.

— Может и так, но они все-таки более обнадеживают, чем плохие шансы или отсутствие таковых вообще.

— И что же, у тебя на примете есть уже кто-то, способный отправиться с подобной миссией прямо в драконову пасть?

— Нет, командир, — ответил Веспасиан. — Так далеко я пока не заглядывал. Но нам нужны люди решительные, смекалистые и умеющие постоять за себя, если дело дойдет до схватки.

Плавт поднял глаза:

— А как, кстати, поживает тот центурион, которому ты сразу по высадке поручил отыскать казну Цезаря? С ним еще, кажется, был оптион. Очень молоденький, но весьма расторопный. Как я припоминаю, они вроде бы успешно справились с тем непростым дельцем.

— Да, — задумчиво подтвердил Веспасиан. — Я бы сказал, они справились превосходно.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Пошевеливайтесь, девицы! — проревел Гортензий, просунув голову в палатку центуриона Шестой.

Макрон повернулся в своей походной койке и вновь огласил воздух заливистым храпом. Катон остался лежать, как лежал, уронив голову на руки и навалившись на письменный стол. Сон сморил его при попытке составить описание героических свершений легионеров Шестой центурии, только что возвратившейся из патрульного рейда. Все уцелевшие участники этого рейда тоже сейчас крепко спали в своих утепленных палатках. Из всей основательно потрепанной Четвертой когорты не спал один лишь старший центурион. По возвращении в лагерь он в первую голову проследил за обустройством раненых, потом позаботился о том, чтобы все его люди перед отдыхом приняли хотя бы по глотку горячей пищи, и наконец побывал у легата.

Старого воина несколько удивило то, что в шатре оказался не только командир легиона, но и командующий всей римской армией. Едва держась на ногах от усталости, он, однако, вытянулся по стойке «смирно» и кратко отрапортовал о ходе и результатах боевой экспедиции, приводя одни факты и ничего в них не приукрашивая. На дополнительные вопросы центурион отвечал столь же сухо и лаконично, мало-помалу проникаясь сознанием, что от него хотят большего, чем он может дать. С особой дотошностью Плавт расспрашивал о друидах и пришел ужас, узнав о резне, учиненной над пленными Диомедом.

— Он убил всех?

— Так точно, генерал.

— Что вы сделали с телами? — спросил Веспасиан.

— Бросили среди тел погибших в бою дикарей. Не стоило давать их приятелям лишний повод для зверств.

— Полагаю, что да, не стоило, — ответил Веспасиан и покосился на генерала.

Прозвучало еще несколько вопросов, после чего Плавт смягчился и молча указал старшему центуриону на выход. Веспасиана, однако, покоробило столь бесцеремонное обращение с заслуженным воином.

— И последнее, Гортензий, — окликнул легат.

Центурион остановился и повернулся:

— Командир?

— Ты превосходно справился со своей задачей. Думаю, в столь сложных обстоятельствах это мало кому удалось бы.

Центурион слегка склонил голову, принимая похвалу. Но Веспасиан на том не остановился.

— Полагаю, твое усердие будет отмечено соответствующей наградой, — произнес он с нажимом.

Плавт поднял глаза:

— Э-э, да. Разумеется… Непременно.

— Благодарю, генерал, — ответил Гортензий, по-прежнему глядя лишь на легата.

— Ты это заслужил, — твердо заявил Веспасиан и, помолчав, добавил: — И вот еще что. Будь добр, пришли сюда центуриона и оптиона Шестой. Они срочно нужны мне.

Чтобы хоть как-то взбодриться перед визитом к легату, Катон окунул голову в бадью с ледяной водой, так что вид у него теперь был довольно жалкий. Мокрые темные волосы липли к черепу, вода капала даже с кончика носа. Макрон хмуро косился на несколько одуревшего со сна юнца, хотя сам выглядел ничуть не лучше. Добравшись до лагеря, оба приятеля успели снять с себя только ремни и доспехи, но рваные, окровавленные, пропитанные потом туники, в каких они трое суток дрались и маршировали, все еще оставались на них. Многочисленные синяки, порезы и ссадины на руках и ногах, сплошь покрытых запекшейся кровью, отнюдь не вносили какого-то диссонанса в общую неприглядность картины.

В приемном отделении штабного шатра было пусто. Одиноко сидевший за раскладным письменным столиком старший писец недовольно скривился. Интересно, заботится ли хоть кто-нибудь о репутации легиона, раз такие замурзанные бойцы имеют наглость разгуливать по всему лагерю? Что подумает, глядя на них, генерал? Хорошенькое же у него составится мнение о нашей боеспособности и дисциплине. Писец наморщил нос.

— Центурион Макрон? Послушай, командир, а ты разве не мог явиться сюда в более подобающем виде?

— Прости, но у нас срочный вызов.

— Да, однако даже при этом…

Старший писец бросил неодобрительный взгляд на Катона. С того все еще капало, причем в опасной близости от бумаг.

— Тебе следовало для начала велеть твоему оптиону чем-нибудь обтереться.

— Главное, мы явились, — пробормотал Макрон, слишком усталый, чтобы огрызаться. — Не заедайся. Ступай доложи.

— Ладно. Сейчас схожу. Ждите.

Писец встал с табурета и, приподняв кожаный полог, скользнул внутрь шатра.

— Командир, как думаешь, зачем мы понадобились? — спросил Катон, потирая глаза.

Освежающее воздействие холодной воды проходило.

— Понятия не имею, — покачал головой Макрон.

Он и сам все пытался сообразить, какая оплошность, его собственная или кого-то из подчиненных, могла послужить причиной столь срочного вызова. Неужто какого-то новобранца опять занесло в нужник для штабных?

— Ты только не дергайся раньше времени. Не думаю, чтобы это было что-то серьезное.

— Да, командир.

Появившийся снова писец отступил в сторону и выразительно отвернул полог.

— Так или иначе, скоро мы все выясним, — пробормотал, проходя в кабинет легата, Макрон.

Оказавшись внутри небольшого, строго обставленного помещения, центурион, подобно Гортензию, недоуменно двинул бровями. Кого-кого, а командующего всеми войсками вторжения он там увидеть совершенно не ожидал.

Однако Макрон нашел в себе силы молодцевато шагнуть вперед. Когда он вытянулся перед высшим начальством, к нему сбоку, открыв от изумления рот, пристроился и Катон, по своей молодости не обладавший выдержкой ветерана, но все же попытавшийся изобразить что-то вроде почтения на осунувшемся, усталом лице.

— Генерал, центурион Макрон и оптион Катон согласно полученному приказу явились.

— Вольно, — буркнул Плавт. Окинув прибывших неодобрительным взглядом, он повернулся к Веспасиану: — Это и есть те двое, о которых мы сейчас говорили?

— Так точно, генерал. Хочу заметить, что они только что с патрулирования и лишь потому у них столь неряшливый вид.

— Да уж, не лучший. И что же, они действительно так надежны, как ты утверждаешь?

Веспасиан, ощущая неловкость, кивнул. Манера многих высокопоставленных военачальников говорить о своих подчиненных так, словно их рядом нет, всегда была ему не по нраву. А уж аристократы, к каковым относился и Плавт, вообще смотрели на солдат как на мебель, знать не желая, как больно их чванство ранит достоинство этих мужественных и гордых людей. Между тем дед Веспасиана был простым центурионом, таким же, как и стоящий сейчас перед генералом Макрон. Лишь общественные реформы, проведенные императором Августом, позволили человеку столь низкого происхождения выбиться в свое время в верха римской знати. Веспасиан и его брат Сабин уже по праву могли рассчитывать на высшие в Риме должности консулов, но сенаторы из древнейших фамилий все равно смотрели на Флавиев свысока, морщили длинные носы и в своем кругу отпускали язвительные насмешки по адресу всяких там выскочек и неотесанных скорохватов.

— Ты в них уверен? — спросил Плавт еще раз.

— Так точно, генерал. Если кому и по плечу столь ответственное задание, то только им. Этой паре.

Хотя Катон едва с ног не валился, услышанное заставило его навострить уши. От возбуждения он даже чуть было не ткнул локтем Макрона в грязный, измазанный чем-то отвратительным бок. О каком бы задании ни шла речь, оно явно много значило для генерала и, следовательно, давало шанс отличиться. Проявить себя и в солдатских, и в командирских глазах. Лишний раз доказать всем и особенно этим хреновым ветеранам, что звание оптиона такому зеленому сопляку присвоено вовсе не зря. То есть что оно, может, и было присвоено зря, но теперь этот зеленый сопляк носит его по полному праву.

— Хорошо, — сказал командующий. — Введи их в курс дела.

— Слушаюсь, командир.

Веспасиан торопливо собрался с мыслями.

События оборачивались не так, как хотелось. Теперь Второму легиону, вместо того чтобы неторопливо и вдумчиво поддерживать основную кампанию, маневрируя где-то севернее верховий Тамесис, предстояло скоропалительно вторгнуться в самое сердце земель дуротригов. Мысли Веспасиана были отравлены горечью понимания, какими опасностями и бедами чревата столь опрометчивая затея для него лично и для всех его людей, особенно вот для этих двоих, которых он прямо сейчас намеревался послать практически на верную гибель. Хуже того, гибель от рук друидов, которые их не просто убьют, но поначалу заставят взмолиться о смерти как о единственном избавлении от страданий и мук.

— Центурион, ты помнишь, как несколько дней назад погиб морской префект Валерий Максентий?

— Так точно, командир.

— Тогда ты, наверное, помнишь и требования, которые были выдвинуты жрецами перед его казнью.

— Так точно, командир, — повторил Макрон, и Катон тоже кивнул, живо представив себе ту страшную сцену.

— Так вот, заложники, о которых он говорил и которых предложено обменять на друидов, захваченных нами в Камулодунуме, — это жена и дети командующего Плавта.

И Катон, и Макрон в изумлении невольно уставились на генерала. Тот сидел неподвижно, сгорбившись, будто ничего не слыша и не видя. Юноша ощутил укол жалости, что было, наверное, неуместным по отношению к столь прославленному закаленному полководцу. Неожиданно Плавт встрепенулся и поймал его взгляд. Словно бы осознав, что своим подавленным видом он роняет себя в глазах нижних чинов, генерал выпрямился, расправил плечи и, вернув своему облику каменную надменность, сосредоточился на словах легата.

— Генерал Плавт уполномочил меня направить во владения дуротригов маленький отряд для поисков и освобождения его близких. Это жена генерала Помпония, дочь Юлия и сын Аэлий. Командующий верит в вас, он помнит, какую находчивость вы проявили, возвратив армии казну Цезаря, и я полностью разделяю его мнение. Лучше вас для выполнения этой задачи не найти никого.

Веспасиан выдержал паузу, чтобы смысл сказанного дошел до обоих легионеров.

— Центурион, я знаю, чего ты стоишь, да и твой оптион тебе под стать. Не скрою, это дело гораздо опаснее любого другого, что вам приходилось до сих пор выполнять. Я не приказываю вам за него браться. Есть вещи, где не срабатывают никакие приказы, однако во всем легионе, на мой взгляд, нет другой пары смекалистых и расторопных парней, способных справиться с таким сложным заданием. А решение остается за вами. Добавлю одно. Если вы добьетесь успеха, вас ждет весьма щедрое вознаграждение. Не так ли, генерал?

Плавт кивнул.

— Если это вознаграждение будет таким же, как в том случае, когда мы выудили из болота сундук с армейской казной… — нахмурился Макрон.

— Сколько ты хочешь послать людей, генерал? — торопливо перебил Макрона Катон. — Только нас двоих? Или?

— Или. С вами отправятся еще двое бриттов, хорошо знающих те места. Они будут вашими проводниками.

— Ясно.

— Туземка, входящая в состав этой пары, — процедил Плавт, очевидно решив, что ему пора дать какие-то пояснения, — вроде бы понимает местные диалекты. Ей отводится роль переводчицы. Что до мужчины, то он в свое время прошел в тех краях обучение и даже готовился вступить в сообщество жрецов Темной Луны.

— То есть в ту самую банду подонков, с которой нам приходится иметь дело, — уточнил Макрон. — И почему же, генерал, ты решил, что ему можно доверять?

— Я не знаю, можно ему доверять или нет. Просто он единственный из тех, кто бывал там. Кстати, согласие сотрудничать с нами тоже ставит его под удар. Случись что, пособников Рима не пощадят.

— Если только они не заведут нас в ловушку, генерал. Чтобы у друидов оказалось на двух заложников больше.

— Не обольщайся, центурион, — мрачной усмешкой ответил на реплику Плавт. — Раз уж они сочли возможным убить морского префекта лишь для того, чтобы показать, что не склонны шутить, то вряд ли жизни двух нижних чинов в их глазах чего-то стоят. Так что советую не заблуждаться. Если вас угораздит попасть в руки бриттов, лучшее, на что вам можно будет рассчитывать, — это быстрая смерть.

— Может, и так, генерал. Однако я вовсе не уверен, что мы с пареньком шибко рвемся туда, где можно попасть в чьи-то руки. По мне, так вся эта затея — безумие чистой воды.

Судорожно стиснув ладонями подлокотники кресла, Плавт промолчал, но Катон заметил, как на щеках его вздулись огромные желваки. Лишь когда первый всплеск ярости схлынул, военачальник с большим напряжением произнес:

— Боюсь, для меня, центурион, все не столь просто. Друиды держат в узилище мою семью. У тебя есть семья?

— Никак нет, генерал. Семья мешает службе.

— Так-так. Тогда, боюсь, ты плохо представляешь себе глубину моего горя. Подумай, в каком положении я нахожусь, раз вынужден обращаться к тебе как проситель.

Макрон, плотно сжав губы, сдержал словцо, едва не слетевшее у него с языка, и усилием воли вернул себе прежнее самообладание.

— Могу я говорить свободно, генерал?

Глаза Плавта сузились.

— Это зависит от того, что ты намерен сказать.

— Понятно, генерал.

Макрон вызывающе вздернул подбородок и застыл в молчании.

— Хорошо, центурион. Говори.

— Благодарю, генерал. Хотя, как я понимаю, в твоем «хорошо» хорошего для меня мало.

В усталом голосе закаленного воина звучало плохо скрываемое раздражение.

— Тебя, генерал, сильно прижало. Сам ты ничего поделать не можешь и потому для очистки совести хочешь, чтобы кто-то подставил за тебя шею. К примеру, я и мой оптион. Подумаешь, пара плебеев сложит головы, невелика беда. Тем более что они непременно их сложат. Какого успеха можно достигнуть, скитаясь по вражеским землям в компании хитроумной туземки и какого-то непонятного мошенника-колдуна? Ты посылаешь нас на верную смерть и сам это знаешь, но пытаешься оправдаться перед собой, чтобы потом заявлять всем и всюду: я, мол, хотел все уладить по-доброму, но бедолагам не повезло. Между тем и меня, и вот этого паренька изрубят в куски, а то и сожгут заживо. Что ж, на войне бывает и не такое. Только поможет ли это кому-нибудь?

Эта совсем не типичная для обычно сдержанного Макрона вызывающая тирада ужаснула Катона, согнала кровь со щек опешившего легата и зажгла в глазах командующего мрачный огонь. Срочно требовалось чье-то вмешательство, и Катон выпалил:

— Пойду только я!

Трое римлян, мгновенно забыв о достигшей высшей точки ожесточенности перепалке, которая определенно не могла закончиться для одного из них ничем хорошим, удивленно воззрились на оптиона. Катон быстро облизал губы и кивнул, подтверждая свои слова.

— Ты?

Брови командующего поползли вверх.

— Так точно, генерал. Позволь пойти мне. Я один лучше справлюсь.

— Оптион, — заговорил Веспасиан, — я ничуть не сомневаюсь в твоей личной смелости, да и находчивости тебе тоже не занимать. Не отрицаю, малый ты прыткий. Но, по-моему, то, за что ты хочешь взяться, непосильно для одного человека.

— Тем более для мальчишки, — поддержал легата командующий. — Тут нужен мужчина.

— Я не мальчишка, — холодно возразил Катон. — Я служу в армии уже больше года, удостоен награды и, полагаю, доказал, что на меня можно положиться. Кроме того, командир, если ты и впрямь считаешь, что шансов на успех почти нет, то списать в расход одного бойца в любом случае предпочтительнее, чем потерять двоих или больше.

— Тебе не следует в это соваться, — пробормотал Макрон.

— Командир, мое решение твердо. Пойду я один.

Макрон уставился на юнца, не сомневаясь, что парень спятил. Можно сказать, по доброй воле записался в покойники. Вообще-то он был хорошего мнения о своем оптионе, признавал в нем и храбрость, и ум. Но что будет делать этот малоопытный, наивный молокосос в самой вражеской гуще, да еще и в дурно попахивающей компании бриттов? Вот чертов сопляк! Шелудивый щенок! Но… не бросать же его на погибель!

— Ладно, — промолвил Макрон, повернувшись к командующему. — Пусть идет. Но с ним пойду и я. Раз уж дело затеялось, должен ведь кто-нибудь проследить, чтобы все шло как надо.

— Спасибо, центурион, — негромко произнес генерал. — Ты убедишься в том, что я умею быть благодарным.

— Если мы возвратимся.

Плавт ограничился пожатием плеч.

Прежде чем ситуация вновь стала взрывоопасной, Веспасиан торопливо поднялся на ноги и велел слугам подать вина, а потом кивком указал на дальнюю боковую кушетку, располагавшуюся под стенкой шатра.

— Вы, ребята, должно быть, устали. Присаживайтесь, мы сейчас немного выпьем и заодно познакомимся с бриттами. Теперь, когда все утряслось, не стоит зря терять время. Вам надо выступить уже утром. Учтите, до назначенного друидами срока останется двадцать два дня.

Макрон с Катоном поплелись к кушетке и неуклюже присели на мягкие, спрыснутые какими-то благовониями подушки.

— Что это за дерьмо ты творишь? — прошептал сердито Макрон.

— Командир?

— Разве я при тебе хоть когда-нибудь хвалил добровольцев? Расписывал, как это замечательно сдуру совать свою голову под вражеские мечи? Ты, на хрен, хоть что-то подобное от меня слышал?

— А как же история с тем сундуком, командир? Ты ведь сам тогда вызвался отыскать его.

— Ни хрена я не вызывался! Мне просто приказали, и все. Не будь меня, отправили бы еще кого-то. А сейчас совсем другой оборот. Ты хоть понимаешь, в какую задницу мы попали?

— Тебе не было нужды тянуться за мной, командир. Я ведь сказал, что сам справлюсь.

Макрон презрительно фыркнул и покачал головой, возмущаясь той безрассудной готовностью, с которой его оптион вдруг вознамерился обречь себя на жуткую смерть в каком-нибудь темном углу варварского захолустья. Катон, со своей стороны, тоже был возмущен. Интересно, а как бы еще мог он спасти этого идиота, вздумавшего сцепиться с самим генералом? В римской армии нарушение субординации — недопустимая вещь. Вот он и ляпнул первое, что пришло в голову, а теперь ему делалось дурно от одной мысли о путешествии в страну черных друидов. Единственным чувством, которое как-то поддерживало Катона, был холодный гнев, ровно горевший в глубинах его существа. Командующий своим чванливым высокомерием сумел оскорбить не только центуриона. У оптионов тоже есть чувство достоинства, даже у совсем юных, прослуживших какой-нибудь год.

Легкий скрип кожи заставил Катона поднять глаза. В шатер вошел раб с бронзовым подносом, на котором стояли шесть кубков и бронзовый узкогорлый сосуд, наполненный, судя по аромату, отменным фалернским. Раб поставил поднос на стол и, повинуясь кивку Веспасиана, наполнил кубки, не пролив ни капли драгоценной влаги. Глядя на него, Катон не сразу заметил появившихся в помещении бриттов. Бывший ученик друидов был настоящим великаном, огромным, как башня. Он даже чуть горбился, но все равно казался громадным. Сопровождавшая его женщина, напротив, держалась прямо. Откинутый капюшон открывал тугие кольца рыжих, заплетенных в косы волос. Плавт приветствовал гостей кивком, а Веспасиан при виде туземной красавицы непроизвольно расправил плечи.

— Чтоб мне сдохнуть! — шепотом выругался Макрон, когда женщина полуобернулась к нему, поправляя складки плаща. — Боадика!

Та услышала свое имя, повернулась полностью, и глаза ее удивленно расширились. Спутник девушки оглянулся.

— О нет! — простонал Катон, поймав пылающий взгляд гиганта. — Празутаг!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Проснулся Катон с ноющей головной болью. Снаружи еще было темно, во всяком случае, в щель полога, не закрепленного, но опущенного внахлест, свет почти не пробивался. Понятия не имея, сколько осталось времени до подъема, оптион закрыл глаза и попытался снова заснуть, но тщетно: мысли и образы, оттесненные на время сном, уже снова заполнили его сознание. Он еще не оправился от бессонных ночей, от изматывающего марша и от нескончаемого сражения, а впереди, вместо хотя бы краткого отдыха для вконец изможденного тела, его уже ожидало новое и вовсе безумное по своей рискованности предприятие. Вчера, несмотря на нервное возбуждение, вызванное затянувшимся инструктажем, юноша провалился в сон почти мгновенно, едва забравшись под одеяло. Его подчиненные к тому моменту давно спали, и Фигул, как обычно, ворочался и стонал во сне.

Когда на рассвете легионеров поднимут, оба командира Шестой будут уже далеко, но их отсутствие явится для оставленных ими бойцов не единственной переменой.

То будет последнее утро, которое они встретят в составе сплоченного боевого товарищества. Шестую центурию ожидало расформирование с распределением по остальным единицам когорты в порядке возмещения понесенных потерь.

Макрона это известие потрясло. Он возглавлял Шестую с тех самых пор, как его возвели в ранг центуриона. Макрон любил эту центурию и гордился ею, как только может гордиться командир своим первым подразделением. Со дня высадки на британское побережье он побывал со своими людьми во многих кровавых сражениях, не говоря уж о мелких, но яростных стычках. Конечно, немало солдат полегло, а еще больше вышло по увечью в отставку и отправилось в Рим, но пробелы в рядах неукоснительно замещались. Правда, теперь в строю оставались лишь немногие из тех восьмидесяти бойцов, которых Макрон получил под начало полтора года назад. Однако, хотя люди приходили и уходили, центурия — его центурия! — продолжала существовать. Макрон привык считать ее продолжением самого себя, и распроститься с ней для него было все равно что потерять любимое чадо. Неудивительно, что он ощущал злость и горечь.

— Но что же можно было тут предпринять? — благодушно спросил легат, весьма довольный разрешением ситуации и потому снизошедший до объяснений. — Центурию нельзя оставить без командира. Не дожидаться же его возвращения, да и другие подразделения нуждаются в опытных, закаленных бойцах. Генерал Плавт уже выбрал лимит пополнений для размещенных в Британии легионов. Притока свежих сил в ближайшие несколько месяцев не предвидится. Когда задание будет выполнено, Макрон соответственно своему статусу получит первый же освободившийся командный пост.

Катон бросил взгляд на Макрона, но тот с сожалением пожал плечами. Армия не считалась с личными предпочтениями, и повлиять на решения штаба нижние чины не могли.

— А что же будет с моим оптионом? — рискнул все же поинтересоваться Макрон. — Если, конечно, командир, мы вернемся.

На мгновение Веспасиан задержал взгляд на долговязом, нескладном юноше, потом кивнул:

— Посмотрим. Возможно, он какое-то время послужит при моей свите, пока не освободится вакансия оптиона.

Услышанное сильно разочаровало Катона, хотя он и попытался не выказать своих чувств. Перспектива попасть под начало другого центуриона была ему вовсе не по душе. У него после своего скоропалительного назначения пусть и на низшую, но командную должность, до которой обычные легионеры дослуживаются годами, и так ушла уйма времени, чтобы доказать и Макрону, и прочим солдатам, что он все-таки соответствует ей. Юный Катон по происхождению был дворцовым рабом, но отец его верно служил императору. Когда отец умер, Клавдий даровал его сыну свободу — с отправкой паренька на военную службу и предписанием дать ему какой-нибудь чин. Так вот и вышло, что едва попавшего в армию новобранца по высочайшему повелению произвели в оптионы, и это сразу сделало его объектом завистливой неприязни. Разумеется, проявивший монаршее великодушие Клавдий с высоты своего положения никогда особенно не присматривался к тому, что творится в армейских низах, и знать не знал, с каким презрением относятся рядовые легионеры ко всякого рода подлипалам или чьим-то любимчикам, не по заслугам продвигаемым вверх.

Поэтому Катон не любил вспоминать первые дни своей службы, переполненные придирками и жесточайшей муштрой. Ему приходилось гораздо трудней, чем другим новобранцам, — и в силу полной неподготовленности к армейской жизни, и потому, что его тут же невзлюбил один задиристый малый, взятый в армию из тюрьмы, по имени Пульхр. Да и центурион Макрон поначалу с открытым неодобрением посматривал на невесть откуда свалившегося ему на голову «помощничка», которому самому еще требовалась хорошая нянька. Последнее больше, чем все прочее, задевало самолюбие юноши и заставляло его прилагать все усилия, чтобы завоевать доверие командира и добиться какого-то уважения в солдатской среде. И вот, похоже, обстоятельства вновь толкали Катона на путь мучительного самоутверждения. К Макрону-то он худо-бедно притерся, но как сложатся отношения с новым начальством, можно было только гадать.

Веспасиан заметил растерянность юноши и попытался ободрить его.

— Не огорчайся, солдат. Не век же тебе прозябать в оптионах. Рано или поздно, возможно, раньше, чем тебе думается, ты получишь под руку собственную центурию.

Легат нисколько не сомневался в том, что его слова всколыхнут в душе молодого Катона массу честолюбивых надежд. Всякий римский легионер втайне мечтает о повышении в чине, даже если он туп, нерадив и несобран и вообще мало что понимает в воинском ремесле. Но в данном случае Веспасиану не пришлось особо кривить душой: ведь паренек уже доказал, что ему не занимать ни ума, ни отваги, а значит, он вполне сможет справиться и с более ответственной должностью… ежели в том, конечно, возникнет нужда.

Правда, поскольку вероятность успешного завершения предприятия была ничтожно малой, на миг захлестнутый всплеском восторга Катон после недолгого размышления отнес все сказанное к пустому словесному звону. Испокон веку командиры всех армий пичкали подобными сказками отправляемых ими на гибель солдат. И он злился на себя за то, что чуть было не попался в ловушку. Горькая мысль, что его числят олухом, не давала ему покоя всю ночь.

— Дурак, — бормотал он себе под нос, ворочаясь на набитом сухим папоротником тюфяке и мрачно кутаясь в толстое армейское одеяло.

Снова и снова Катон пытался выбросить из головы назойливую круговерть полученных прошлым вечером впечатлений, но бессонница столь же упорно опять и опять подсовывала ему их.

Удивление, которое испытали приятели, увидав Боадику с ее грозным кузеном, зеркально отобразилось на лицах Плавта и Веспасиана.

— Вижу, вы уже знакомы, — улыбнулся наконец Плавт. — Это многое упрощает.

— Не уверен, командир, — ворчливо отозвался Макрон, искоса меряя взглядом высившегося над ним гиганта. — Когда мы виделись в последний раз, этот малый не выказывал особых симпатий к римлянам.

— Правда?

Плавт посмотрел Макрону в глаза.

— К римлянам вообще или только к тебе?

— Командир?

— Тебе следует знать, центурион, что этот икен сам вызвался нам помочь. Когда я сообщил совету старейшин о бедственном положении моих близких, он выступил вперед и заявил, что готов сделать для их спасения все, что возможно.

— И ты поверил ему, командир?

— Пришлось. Какой еще у меня был выбор? И ты теперь будешь действовать с ним совместно. Это приказ.

— Мне казалось, мы добровольцы.

— Вы взялись выполнить это задание по своей воле, но, раз уж взялись, должны опять подчиняться приказам. Повторяю, ты будешь во всем считаться с мнением Празутага. Он знает местность, обычаи дуротригов и, что важней, посвящен во многие таинства друидов Темной Луны. Для нас это большая удача. Поэтому поглядывай на него, действуй, как он, и лови каждое его слово… вернее, то, что произнесет от его имени эта молодая особа, потому что наш друг в латыни совсем не силен. Кстати, мне кажется, вы с ней тоже встречались.

— Можно сказать, и так, командир, — негромко ответил Макрон, сопровождая свои слова осторожным кивком Боадике.

— Центурион Макрон, — улыбнулась красавица. — Рада видеть тебя в добром здравии. Как поживает твой очаровательный оптион?

Катон от растерянности сглотнул и буркнул что-то невразумительное.

Празутаг с подозрением покосился на римлян, но потом снова вернулся к вину. Бритт налегал на него с таким рвением, что огромные красные капли то и дело срывались с кончиков его светлых роскошных усов.

— Какой тонкий ценитель, — пробормотал Веспасиан и взволнованно поднял бровь, когда великан, жадно выхлебав второй кубок, опять потянулся к кувшину.

— Ну, раз уж выпивка столь хороша…

Боадика, следуя примеру сородича, взяла со стола полный кубок и твердой рукой поднесла его к губам:

— За наше благополучное возвращение.

С этими словами она до капли осушила кубок, потом со стуком вернула его на место и усмехнулась, глядя на римских военачальников. Те были в шоке. Римлянки из хорошего общества никогда не вели себя так.

Празутаг что-то буркнул и слегка подтолкнул Боадику, чтобы та перевела его слова.

— Он говорит, вино неплохое.

Веспасиан криво улыбнулся и сел.

— Ну вот, с формальностями покончено, а у нас мало времени. Центурион, сейчас я дам твоей команде последние наставления и отпущу вас, чтобы все смогли отдохнуть. Итак, лошади, оружие и припасы уже готовы, так что вы сможете покинуть лагерь еще до рассвета. Важно, чтобы ваш отъезд из расположения легиона прошел скрытно, да и после вам предстоит передвигаться главным образом по ночам, а днем отлеживаться в укрытиях. Однако нельзя исключать, что обстоятельства заставят вас с кем-нибудь сталкиваться, и потому вам нужна легенда, способная оправдать ваше появление в тех краях. Купцов из вас не получится, артистов тоже, так что остается одно. Празутаг будет исполнять роль странствующего борца, состязающегося за деньги со всеми желающими, Боадике предстоит изображать его жену, вы же двое сойдете за греков, бывших солдат, а ныне телохранителей кочующей пары. Бродячие торговцы, артисты и атлеты часто путешествуют по владениям бриттов.

Перед мысленным взором Катона тут же возникли картины резни, учиненной дуротригами в разоренном поселке.

— Прошу прощения, командир, но, памятуя о том, что эти разбойники творили у атребатов, какие имеются основания полагать, что они не прихлопнут нас походя там, где их власть безраздельна?

— Вообще-то обычаи очень многих народов запрещают осквернять злодеяниями родные края. В чужих землях можно сколько угодно убивать, насиловать, грабить, но накидываться на мирных путников дома — весьма дурной тон. Так недолго отпугнуть всех торговцев, в чем ни одно племя не заинтересовано. По крайней мере, дикари континента не обижают гостей почем зря. Однако здесь, на острове, разумеется, могут царить и иные порядки. Поэтому будьте предельно внимательны, ведь о друидах мы знаем немногое и понятия не имеем, что за идеи они вселяют в умы, одурманенные их волшбой. В том лучше разбирается Празутаг, так что следуйте всем его указаниям, но, конечно, присматривайте за ним в оба глаза.

— Да уж, будьте уверены, присмотрю, — пробурчал Макрон, окуная нос в кубок.

— Командир, ты и вправду считаешь, что у нас есть этот шанс? — опять подал голос Катон. — Разве сейчас, когда римская армия вот-вот перейдет в наступление, дуротриги не станут относиться к чужакам с большим подозрением, чем обычно?

— Спору нет, слишком уж полагаться на их простодушие, конечно, не стоит, но, надеюсь, какое-то время у вас еще есть. Празутага кое-где могут помнить, и это тоже вам на руку. В поселения варваров вы оба не суйтесь, пусть поначалу ваши сопровождающие выяснят, что там да как. Их задача — вызнавать все, что может иметь отношение к плененной семье. Главное, не упустить ни малейшей зацепки, а найдя след, идти по нему, пока он не доведет вас до цели.

— Командир, как я понимаю, у нас всего двадцать дней. До истечения срока, назначенного друидами.

— Да, это так, — ответил за легата Плавт. — Но если они пройдут и… и худшее все же случится, я бы хотел, по крайней мере, предать тела своих близких достойному погребению. Даже если от них останутся только пепел да кости.

Чья-то рука ухватила Катона за плечо и энергично встряхнула. Тело его от внезапного пробуждения напряглось, глаза открылись.

— Тсс! — донесся из тьмы шепот Макрона. — Тихо! Нам пора. У тебя все готово?

Катон кивнул, но потом сообразил, что в темноте центурион все равно не видит его кивка, и подтвердил вслух:

— Так точно, командир.

— Хорошо. Тогда пошли.

Все еще не отдохнувший и не испытывавший ни малейшего желания расставаться с относительным теплом палатки, Катон поежился и выполз наружу, прихватив приготовленный заранее, еще перед тем, как он лег спать, узел. Там находились завернутые в запасную тунику кольчуга, меч и кинжал. Копья, щиты и прочее снаряжение обоих уходящих в рейд добровольцев оставались в лагере: предположительно до их возвращения. Правда, Катон нимало не сомневался в том, что вскоре они достанутся кому-то другому.

Пока юноша между темными рядами палаток пробирался за своим командиром к конюшням, страх перед тем, что ждет его впереди, начал брать в нем верх над всеми прочими чувствами, и он всерьез стал прикидывать, почему бы в такой темноте ему, скажем, не оступиться и не подвернуть лодыжку. Дело это вполне вероятное и формально снимающее любые возможные обвинения в трусости, но Катон тут же представил себе, каким презрением преисполнятся к нему центурион и легат, даже если они промолчат и ничего вслух не скажут.

Столь постыдная перспектива вмиг заставила его не только отказаться от замысла, но и ступать более осторожно, дабы избежать какой-либо неприятности этого рода. Кроме того, нельзя же было и впрямь допустить, чтобы Макрон отправился блуждать по вражеским землям лишь с Празутагом и Боадикой. Ведь в этом случае могучий икен запросто смог бы во время сна перерезать римскому воину горло. А вот когда римлян двое и они спят по очереди, оберегая друг друга, учинить что-то подобное гораздо сложней.

«А вообще-то, — печально подумал молодой оптион, — тут как ни кинь — клин».

Нечего было Макрону заедаться с командующим, тогда и Катон никуда бы не сунулся. Короче, спасибо Макрону.

Полностью погрузившись в мысленное брюзжание, юноша потерял осторожность, перестал смотреть под ноги, за что тут же и пострадал. Зацепился ступней за одну из шатровых растяжек и, не сдержав возгласа, грохнулся наземь. Макрон резко развернулся:

— Тихо! Ты что, хочешь, на хрен, перебудить весь этот долбаный лагерь?

— Никак нет, командир. Виноват, — шепотом ответил Катон и, прижимая обеими руками к груди тяжелый узел, неловко поднялся на ноги.

— И не вздумай сказать, что ты вывихнул себе что-то.

— Никак нет, командир. Разумеется, нет.

В палатке зашевелились.

— Кто там?

— Никого, — рявкнул Макрон. — Давай, парень, топай, да смотри больше не падай.

Рядом с конским загоном стояла большая, тускло освещенная внутри палатка, служившая складом кавалерийского снаряжения и оружия. Макрон, а за ним и Катон нырнули под полог, в чад подвесных масляных ламп. Празутаг, Боадика и Веспасиан уже были там.

— Лучше вам переодеться прямо сейчас, — сказал Веспасиан. — Лошади и пони готовы.

Центурион с оптионом положили свои узлы и разделись до набедренных повязок. Чувствуя на себе любопытный и беззастенчивый взгляд Боадики, Катон торопливо влез в новую шерстяную тунику, натянул поверх нее кольчугу, вооружился мечом и кинжалом и потянулся к форменному плащу.

— Нет! — остановил его Веспасиан. — Вот ваша одежда.

Легат указал на пару поношенных и довольно грязных дорожных накидок.

— В них вы все же не будете слишком уж походить на солдат. Да, а вот это для ваших голов.

Он вручил добровольцам две полоски кожи, широкие посередине и сужающиеся к краям.

— Греки прибирают под такие повязки волосы. Наденьте их, чтобы вас не выдала ваша короткая военная стрижка. Может быть, так вы сойдете за пару греков… хотя бы издалека. Главное, не вступайте ни с кем в разговоры.

— Да, командир.

Оглядывая повязку, Макрон скривился, потом приладил ее на голову. Празутаг, прилежно следивший за всеми действиями римского центуриона, иронически оттопырил губу, а Боадика подмигнула Катону:

— Знаешь, почему-то в роли греческого раба ты выглядишь более убедительно, чем в роли легионера.

— Спасибо на добром слове.

— Оставьте шуточки на потом, — распорядился Веспасиан. — Идемте со мной.

Он подал знак Празутагу и вывел всю команду наружу, к коновязи, где терпеливо стояли четыре лошади в плотных попонах, скрывавших армейские клейма. К седлам их были приторочены переметные сумы. Кроме того, там же лазутчиков дожидалась пара навьюченных тюками с припасами пони.

— Пора вам отправляться. Начальник стражи у ворот предупрежден. Вы можете выезжать, не боясь, что какой-нибудь идиот вас окликнет.

Легат в последний раз окинул четверку взглядом и хлопнул Макрона по плечу.

— Желаю удачи.

— Благодарю, командир.

Макрон вздохнул, неуклюже закинул ногу на лошадиную спину, потом ухватился за седло, подтянулся и, проронив сквозь зубы пару проклятий, более-менее сносно расположился в седле. Катон, будучи выше ростом, забрался на своего коня с чуть меньшей натугой.

Празутаг что-то пробормотал, обращаясь к Боадике, и Макрон резко дернулся.

— Что он сказал?

— Поинтересовался, не сподручней ли вам двоим топать пехом?

— Вот как? Тогда передай ему…

— Довольно, центурион, — оборвал его Веспасиан. — Отправляйтесь!

Воин-икен и молодая туземка с привычной легкостью вскочили в седла и порысили к лагерным воротам. Макрон с Катоном, ведя в поводу вьючных пони, последовали за бриттами. Когда под копытами лошадей захрустела подмерзшая дорожная грязь, Катон в последний раз оглянулся через плечо. Веспасиан уже отвернулся от них и шагал к своей теплой палатке. Спустя миг его фигура растаяла в ночном мраке.

Впереди показалась караульная будка, прозвучал тихий приказ. Запорный брус ворот сдвинули в сторону, одна створка их сошла с места, открыв широкую щель. Легионеры проводили проезжавших сквозь нее всадников любопытными взглядами, однако молчком, согласно полученным указаниям. Сразу за валом Празутаг дернул поводья и направил коня вниз по склону к тому самому лесу, откуда несколько дней назад выехали жрецы Темной Луны, чуть позже обезглавившие морского префекта.

Оказавшись за пределами надежного лагеря, да еще без щита и без шлема, Катон вдруг почувствовал себя ужасающе уязвимым. На душе было муторно, хуже, чем перед боем. Гораздо хуже. Впереди лежала вражеская территория, причем эти враги нимало не походили на тех, с какими римляне сталкивались доселе. Глядя на запад, где даже смутные очертания холмов казались лишь порождением и продолжением ночи, молодой оптион сам не знал, то ли его подводят глаза, то ли вся эта чернота и впрямь сплошь заполнена шевелящимися тенями друидов.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

К тому времени, когда солнце выбралось из-за молочно-белой черты горизонта и словно бы нехотя повисло над ней, маленькая кавалькада по хорошо утоптанной проезжей тропе, которую обступали вековые раскидистые дубы, чьи могучие силуэты отчетливо выделялись на фоне быстро светлевшего неба, уже углубилась в лес. Продвижение ее сопровождалось карканьем и хлопаньем крыльев: стаи ворон, почуявших приближение всадников, то и дело снимались с ветвей.

Землю в лесу покрывал толстый слой прошлогодней листвы. Снег почти сошел, воздух был сырым и холодным. Разлитое вокруг уныние угнетало, и Катон настороженно вертел головой, высматривая врага. Он ехал замыкающим, позади него, взбивая копытами мертвые листья, тащился лишь вьючный пони. Другой такой пони, привязанный к седлу Макрона, брел непосредственно перед лошадью юноши. Сам же центурион, непривычно простоволосый, напряженно покачивался на спине статного кавалерийского скакуна, но мрачность окрестности не внушала ему особого беспокойства. Куда больше его интересовала ехавшая впереди женщина.

Боадика, по-прежнему прятавшая лицо под надвинутым капюшоном, хранила ледяное молчание и, насколько Макрон мог судить, с тех пор как отряд покинул лагерь, ни разу не оглянулась.

Это озадачивало: ведь центуриону казалось, что новая и столь внезапная встреча с ним, несомненно, должна была всколыхнуть в девушке хоть какие-то чувства. Однако в ходе краткого разговора, состоявшегося прошлым вечером, она не выказала по отношению к нему ничего, кроме холодного безразличия. И теперь, удаляясь от лагеря, тоже предпочитала молчать, словно и не была с ним знакома. Впереди гордячки, бесстрастно озирая тропу, неторопливо рысил Празутаг, восседавший на самом рослом коне, какого только смогли отыскать, и от этого выглядевший совсем уж огромным. Во время инструктажа икен подчеркнуто игнорировал римлян и общался через Боадику с одним лишь легатом.

Глядя на львиную гриву волос дикаря, Катон гадал, много ли помнит гигант о той ночи в Камулодунуме, когда он, пьяный и злой, вытаскивал своих родственниц из набитого римлянами кабачка. Как бы там ни было, но после этого случая отношения своевольной красотки с Макроном разладились. Возможно, Несса права, и Боадика и Празутаг больше чем просто кузен и кузина.

В том же, что из всех лояльных к римлянам бриттов помочь генералу Плавту в беде вызвались именно эти двое, юноша не находил ничего удивительного. Он с легкостью отнес этот казус к тем прихотливым капризам судьбы, что без конца выпадали на его долю. Задание было опасным само по себе, и, уж разумеется, сложные заморочки Макрона и Боадики вкупе с горячностью и родовой кичливостью Празутага ничуть дела не упрощали.

Настораживало и тесное знакомство икена с дуротригами и друидами Темной Луны. Почти каждого римского малыша чуть ли не с колыбели пичкали россказнями о жестоких британских жрецах, об их черной волшбе и о человеческих жертвоприношениях, совершаемых в орошенных кровью священных рощах. Катон не был исключением из этого правила, к тому же ему самому прошлым летом довелось натолкнуться на подобное капище, воспоминание о котором с тех пор всегда пробуждало в нем ужас. И если Празутаг некогда каким-то краем вошел в столь мрачный мир, то глубоко ли тот, в свой черед, проник в его сущность? Кто он теперь — друид или человек? И если человек, то насколько сильна его связь с бывшими своими наставниками и товарищами по обучению? Не является ли чересчур рьяное стремление знатного молодого икена вызволить семью римского генерала из плена всего лишь коварной уловкой, чтобы заманить еще пару римлян в лапы черных жрецов?

Катон постарался унять разыгравшееся воображение. Вряд ли враги станут плести столь замысловатую сеть ради поимки какого-то центуриона и еще менее ценного в их глазах оптиона. Он выругал себя за мальчишеские дурацкие страхи, основанные на по-детски преувеличенном представлении о собственной значимости в этом мире.

И тут же припомнил, как много лет назад, еще совсем в нежном возрасте, ему вдруг понравилась валявшаяся на пиршественном столе ложка с затейливым черенком. Сцапать ее и спрятать в складках туники оказалось пустяшным делом, после чего добыча была унесена в сад и там, в укромном уголке, внимательно осмотрена. От искусно вырезанных дельфинов и нимф просто нельзя было оторваться, но тут неожиданно послышался топот солдатских сандалий и раздались громкие крики. Выглянувший из своего укрытия маленький вор увидел преторианцев, явно кого-то ищущих среди фигурно остриженных садовниками кустов. С неимоверным ужасом мальчик вообразил, будто дерзкая кража в трапезной обнаружена и теперь за ним охотится вся императорская охрана. В любой момент его могли схватить с уликой в руке и отволочь к самому Сеяну, грозному префекту преторианской гвардии. А Сеян, если хоть часть того, что шепотом рассказывали о нем рабы, правда, не задумываясь, перережет преступнику глотку, а тело его велит бросить волкам.

Шаги преторианцев звучали все громче, дрожащий мальчик закусил губу, чтоб не выдать себя случайным всхлипом. Но в тот самый миг, когда ветки, за которыми он, сидя на корточках, прятался, стали раздвигать чьи-то мускулистые руки, послышался отдаленный возглас:

— Кай! Он найден. Быстрее!

Руки отдернулись, по мраморным плитам загрохотали удаляющиеся шаги. Тихо, как мышка, Катон проскользнул во дворец и вернул ложку на место. Затем он кинулся в маленькую каморку, которую делил с отцом, и стал ждать, молясь о том, чтобы возвращение пропажи было поскорее замечено. Тогда, может быть, вопли и крики смолкнут, а мир опять станет прежним.

Отец возвратился из императорской канцелярии лишь поздно вечером, и Катон даже при слабом свете масляной лампы сумел разглядеть нешуточную тревогу на его морщинистом, обычно спокойном лице. Серые глаза вольноотпущенника обратились к сыну, и в них промелькнуло удивление: почему мальчик еще не спит?

— Тебе давно пора лечь, — шепнул он.

— Я не мог заснуть, папа, — пролепетал, изображая само простодушие, его отпрыск. — По всему дворцу носились преторианцы. Что, Сеян поймал еще одного предателя?

Отец вздохнул и печально улыбнулся:

— Нет, Сеян больше не ловит никаких предателей. Он от нас ушел.

— Ушел? Покинул дворец?

Мальчик ощутил укол беспокойства.

— Значит, я больше не смогу играть с маленьким Марком?

— Нет… ни с Марком… ни с его сестренкой.

Лицо отца исказил ужас, вызванный свежим воспоминанием о кровавой расправе над ни в чем не повинными детьми префекта. Затем он склонился к сыну и поцеловал его в лоб.

— Они покинули нас вместе со своим родителем. Боюсь, больше ты с ними не увидишься.

— Почему?

— Потом скажу. Может быть, даже завтра.

Но отец так и не снизошел до каких-либо объяснений. Зато уже с первым проблеском нового дня Катон сумел вызнать все сам, прислушиваясь к разговорам рабов, забегавших почесать языки на дворцовую кухню. Первой реакцией его на известие о смерти Сеяна было огромное облегчение. Оказывается, вчерашние события не имели ни малейшего отношения к украденной им ложке. С детских плеч свалилось страшное бремя ожидания разоблачения и наказания. Конечно, печально, что префект с детьми умер, но ведь сам-то он жив. Ничто другое в то утро для него не имело значения.

Даже теперь, по прошествии более чем десяти лет, юноша побагровел от стыда. Подобные выверты в собственном поведении заставляли его ненавидеть себя. К ним относились и переживаемые им сейчас страхи. Не приходилось сомневаться, что нечто подобное повторится и в будущем, причем не раз и не два. Катон опять ударился в размышления и, погрузившись в пучину сомнений, гадал, сможет ли он хоть когда-нибудь зажить в согласии со своим внутренним миром.

До конца дня небо оставалось уныло серым. В окружающие тропу непролазные дебри не залетало ни ветерка. Неподвижность деревьев и мертвая тишина тяготили Катона. Он убеждал себя, что все дело в рискованности затеянного предприятия, а молчаливый лес по-своему даже красив, но это слабо успокаивало. Любые сторонние скрипы ветвей или шорохи заставляли его подпрыгивать в седле и тревожно всматриваться в угрюмые придорожные тени.

Они огибали колючие заросли ежевики, когда неожиданно раздался треск, словно кто-то проламывался к дороге. Катон с Макроном мгновенно отбросили плащи за спину и выхватили мечи, лошади и пони, испуганно пятясь, заржали. Треск усилился, кусты закачались, раздвинулись — и из них, выдыхая пар, выскочил исколотый до крови острыми шипами огромный олень. Завидев всадников, он наставил на них ветвистые рога и угрожающе потряс головой.

— Убирайся! — крикнул Макрон, не сводя глаз с белых кончиков оленьих рогов. — Прочь с дороги.

Углядев просвет в кольце мечущихся, перепуганных лошадей и пони, олень ринулся к бреши. Кони шарахнулись в стороны, и благородное животное, взметая копытами опавшую листву, исчезло в лесной чаще.

Празутаг справился со своей лошадью первым, после чего оглянулся на римлян и разразился смехом. Макрон воззрился на него с яростью, но вид зажатого в его руке и изготовленного к удару меча неожиданно разрядил напряжение. Ответив на смех смехом, центурион убрал клинок в ножны.

Что-то побормотав, Празутаг натянул поводья и продолжил путь.

— Что он сказал? — спросил Макрон Боадику.

— Он не уверен, кто больше разволновался: ты или олень.

— Очень смешно. Скажи ему, что он и сам чуть было не свалился с лошади.

— Лучше не надо, — предостерегла Боадика. — Это гордец, каких поискать. Он очень чувствителен к таким замечаниям, даже сверх меры.

— Да ну? Что ж, если так, значит, между ним и мной есть что-то общее. Вот уж никогда бы не подумал. Давай переводи ему, что я сказал.

Макрон ожег девушку тяжелым взглядом.

— Давай-давай. Вперед с песней.

Празутаг оглянулся через плечо.

— Давай-давай! Вперед! — выкрикнул он, после чего, исчерпав, видимо, свои познания в латыни, перевел лошадь на рысь.

— Командир, — робко позволил себе вставить слово Катон, — не стоит доводить дело до ссоры. Празутаг единственный, кто знает дорогу. Лучше бы тебе с ним поладить.

— Поладить! — взвился Макрон. — Да этот подонок сам нарывается на хорошую драку!

— Чего мы, разумеется, не допустим, — твердо заявила Боадика. — Катон прав. Ваша взаимная и дурацкая неприязнь, разумеется, ни в коем случае не должна помешать спасению бедной женщины и детишек. Остынь.

Макрон уставился на нее, сердито посверкивая глазами. Боадика лишь пожала плечами и поскакала за Празутагом. Слишком хорошо зная вспыльчивый, но отходчивый нрав своего командира, Катон благоразумно предпочел промолчать, стараясь не встречаться с ним взглядом. В конце концов центурион, выругавшись, тронул коня, и маленький отряд продолжил путь уже в полном составе.

К сумеркам они выехали из леса. Вынырнув из-под сени угрюмой дубравы, Катон испытал немалое облегчение. Дорога теперь шла под уклон, спускаясь к змеившейся посреди местами заболоченной травянистой низины реке. Кучки овец паслись на островках выступавшей из серого снега земли. Дорога постепенно забрала вправо, вдали обозначился столбик дыма, поднимавшегося над крышей неказистой, но большой круглой хижины, обнесенной крепким частоколом. Празутаг ткнул рукой в ее сторону и сказал несколько слов Боадике.

— Там мы переночуем. Неподалеку от брода, где можно переправиться через реку. Место надежное, Празутаг знаком с владельцем усадьбы. Он несколько лет назад здесь бывал.

— Несколько лет назад, — повторил Макрон. — За несколько лет многое могло измениться.

— Может быть. Но я без крайней необходимости не хочу ночевать не под крышей.

Когда лошадь Боадики замедлила шаг, Макрон склонился с седла и ухватил девушку за плечо.

— Погоди. Нам нужно кое о чем перемолвиться.

— Не сейчас, — ответила Боадика. — В другой раз.

— Когда же?

— Не знаю. Когда будет время. А сейчас отпусти, ты мне делаешь больно.

Макрон взглянул гордячке в глаза в поисках чего-нибудь, похожего на то многообещающее поддразнивание, что светилось в них прежде, но нашел лишь усталое равнодушие. Рука его упала, и Боадика быстрыми ударами каблуков погнала лошадь вперед.

— Проклятая девчонка, — проворчал Макрон. — Катон, сынок, позволь дать тебе совет. Никогда не позволяй себе увлекаться ни одной из этих особ слишком сильно. Только дай слабину, и тебя схватят за самое сердце.

— Мне ли о том не знать, командир?

— Ну да, конечно. Прости меня, парень.

Не желая давать воли болезненным воспоминаниям о Лавинии, Катон дернул поводья, направляя свою лошадь, равно как и понуро бредущего за ней пони, к отдаленной усадьбе. Небо в быстро убывающем свете заката наливалось свинцом, окрестности словно бы размывались, исчезая из виду. Частокол с хижиной тоже пропали во тьме, но из проема ворот выбивалось приветливое оранжевое свечение, манившее к себе обещанием отдыха и укрытия от ночной стужи.

Когда кавалькада приблизилась к цели, бревенчатые ворота мгновенно захлопнулись, а спустя еще миг наверху, в промежутке между заостренными кольями, появилась чья-то простоволосая голова. Незнакомцев окликнули. Празутаг проревел что-то в ответ, и по прошествии какого-то времени, очевидно достаточного, чтобы провести короткое совещание, ворота опять распахнулись и маленький отряд въехал в добротно огороженный двор. Празутаг спешился и поспешил навстречу низкорослому, коренастому мужчине, выглядевшему не намного старше Катона. Гость и хозяин пожали друг другу руки. Приветствие было достаточно дружеским, хотя и формальным.

Оказалось, старый хозяин одиноко стоящей усадьбы, которого, собственно, и знал Празутаг, уже три года как помер и теперь покоился в маленькой рощице за частоколом. Его старший сын пал в битве с римлянами близ реки Мидуэй, и все хозяйство перешло ко второму сыну старика, Веллокату, который, впрочем, хорошо помнил Празутага. Правда, покосившись на его спутников, он что-то вполголоса произнес, но икен рассмеялся и ответил веселой тирадой, ткнув пальцем в сторону Боадики. Веллокат окинул девушку взглядом и молча кивнул.

Поманив всю новоприбывшую компанию за собой, он повел гостей через грязный двор к грубо сколоченным хозяйственным постройкам. Двое немолодых работников, возившихся в стойлах, подняли глаза, чтобы взглянуть на незнакомцев, заводивших своих животных в маленькую конюшню, но тут же их опустили. Усталые путники расседлали и развьючили лошадей, потом аккуратно сложили свои припасы и снаряжение под стеной, а хозяин тем временем насыпал зерна в пустующие кормушки. Лошади и пони с довольным видом принялись жевать корм, пофыркивая и выдувая из ноздрей струи пара.

Уже в полной темноте путешественники добрались до большой круглой хижины, накрытой плотной высокой соломенной кровлей. Хозяин сдвинул в сторону кожаный полог и жестом пригласил всех войти. Попав после чистого, морозного воздуха в задымленное, плохо проветриваемое помещение, Катон невольно закашлялся, но там хотя бы было тепло. Пол в доме клонился к устроенному в выемке очагу, где потрескивали дрова и плясали, отбрасывая колеблющийся оранжевый свет, языки пламени. Над очагом, свисая с железной треноги, приятно побулькивал закопченный котелок, возле которого хлопотала женщина, чей огромный живот недвусмысленно говорил, что ей подошла пора разродиться. Придерживаясь свободной рукой за поясницу, она помешивала варево длинным деревянным черпаком. Заслышав шаги, хозяйка подняла глаза и улыбнулась, приветствуя мужа, но, когда перевела взгляд на гостей, на ее лице появилось настороженное выражение.

Веллокат указал на удобные, широкие табуреты, расставленные вокруг очага. Празутаг поблагодарил его, и усталые путешественники с великой признательностью воспользовались предложением сесть и возможностью вытянуть ноги. В то время как великан говорил о чем-то с хозяином, остальные удовлетворенно смотрели на огонь и вбирали в себя тепло, исходящее от горящих поленьев. Поднимавшийся над котелком густой аромат заставил вдруг ощутившего волчий голод Макрона облизать губы. Женщина, заметив это, кивнула ему и, подняв черпак, что-то сказала.

— Что она говорит? — спросил он Боадику.

— Почем мне знать. Она атребатка, а я икенка.

— Но ведь и те и другие кельты.

— То, что мы родом с одного острова, еще не значит, будто у нас и наречия сходны.

— Вот как?

Макрон напустил на себя удивленный вид.

— А ты что думал? Разве у вас в империи все говорят по-латыни?

— Нет, разумеется, нет.

— Ну и как же вы, римляне, добиваетесь, чтобы вас понимали?

— Мы просто говорим, что нам нужно, — пожал плечами Макрон. — Громко, отчетливо. Обычно этого нам хватает. Люди понимают смысл сказанного. Это в их интересах.

— Не сомневаюсь, что способ действенный, только не стоит применять его здесь. — Боадика покачала головой. — Вот она, мудрость народа-завоевателя… Ладно, так уж случилось, что я кое-что уловила. Эта женщина предлагает вам подкрепиться.

— Подкрепиться! Что же ты сразу-то не сказала? — воскликнул Макрон, энергично кивая хозяйке дома.

Та рассмеялась, полезла в стоявшую близ очага большую плетеную корзину и извлекла оттуда несколько мисок, ставя их прямо на хорошо утоптанный земляной пол. Наполнив миски горячей, дымящейся похлебкой, она подала их гостям. Затем из той же корзины вынула маленькие деревянные ложки. Мгновение спустя в помещении воцарилось молчание. Все занялись едой.

Похлебка была обжигающе горяча, и Катону приходилось дуть на каждую ложку перед тем, как отправить ее в рот. Варево остывало медленно, и, чтобы чем-то занять себя в промежутках между глотками, юноша стал бездумно рассматривать свою миску, пока вдруг не понял, что она изготовлена отнюдь не местными мастерами. Такую дешевую недорогую посуду производили в Галлии, откуда купцы развозили ее чуть ли не по всем окраинам западной части материка. А оттуда, похоже, переправляли и дальше.

— Боадика, ты можешь спросить, откуда здесь эти миски?

Чтобы ответ на столь сложный вопрос был получен, обеим женщинам пришлось потратить немало усилий и слов. Наконец обмен жестами и фразами прекратился.

— Хозяйка приобрела их у греческого купца.

— Греческого?

Катон слегка подтолкнул Макрона.

— Э?

— Командир, эта женщина говорит, что плошки куплены ею у греческого торговца.

— Я слышал, и что же?

— А этого торгаша, случайно, звали не Диомедом?

Женщина с улыбкой кивнула и быстро заговорила с Боадикой на своем певучем кельтском наречии.

— Ей нравится Диомед. Он просто волшебник. Всегда приберегает маленькие подарки для женщин и при этом находит, чем умаслить мужчин.

— Бойтесь греков, дары приносящих, — пробормотал, чуть переиначив Гомера, Макрон. — Эта публика на каждом норовит прокатиться, будь то хоть женщина, хоть мужчина — им все равно.

Боадика улыбнулась:

— По своему опыту я бы сказала, что римляне им не уступят. Может быть, потому, что оба ваших народа издревле наливаются винами, малодоступными нам, северянам.

— Издеваешься? — спросил Макрон, пристально глядя на Боадику.

— Скажем так, извлекаю уроки.

— И у тебя, полагаю, составилось мнение и о простых римских парнях?

— Самое приблизительное.

Глаза Макрона сердито вспыхнули, но он опустил их и вернулся в молчании к еде. В воздухе повисло тревожное напряжение, и Катон, помешивая похлебку, попытался возвратить разговор к менее раздражающей теме. К Диомеду.

— Когда его видели тут в последний раз?

— Всего пару дней назад, — был ответ.

Катон придержал свою ложку.

— Грек шел пешком, — продолжила Боадика. — Остановился, только чтобы перекусить, и двинулся дальше, в края дуротригов. Хотя и сомнительно, чтобы по нынешним временам он там что-то наторговал.

— Он не торговать там собрался, — произнес тихо Катон. — И отправился не за барышом. Ты все понял, командир?

— Конечно, чтоб ему пусто было, этому греческому пройдохе! Наша затея провальна сама по себе, и чьи-то лишние выкрутасы нам совсем не на пользу. Остается надеяться, что этого сумасшедшего изловят и прикончат быстрей, чем он успеет разворошить весь вражеский муравейник.

Трапеза продолжалась в молчании. Катон больше не предпринимал попыток оживить разговор. Он думал о Диомеде. Получалось, что грек не удовлетворился убийством пленных жрецов и жажда мщения увлекла его дальше, в самое сердце владений друидов. При этом, действуя в одиночку, этот храбрец не только практически обрекал себя на верную гибель, но и, взбудоражив и насторожив дуротригов, навлекал дополнительную опасность на движущийся за ним следом отряд. Конечно, он о том ведать не ведал, но кому, скажите, от этого легче? И так ничтожный шанс на успех сводился почти к нулю. Как ни крути, а выходило, что Макрон во всем прав.

С унылым вздохом Катон отправил в рот ложку похлебки и стал старательно пережевывать неподатливый хрящик.

Веллокат с супругой настолько расщедрились, что после горячего гостям подали еще гору медовых лепешек, причем не на какой-нибудь деревянной тарелке, а на плоском серебряном блюде. Взгляд Катона скользнул по тонкому геометрическому узору, и он наклонился, присматриваясь к искусной чеканке.

— Вещица тоже, видно, из тех, какими торговал грек, — промолвила, заметив его интерес, потянувшаяся к угощению Боадика. — На ней он, наверное, хорошо заработал.

— Да уж, держу пари, что неплохо, — хмыкнул Макрон.

Прожевав и проглотив кусок сдобы, он одобрительно закивал хозяйке:

— Превосходно.

Та просияла и предложила ему еще лепешку.

— Не откажусь, — отозвался центурион, отряхивая крошки с туники. — А ты, Катон, что зеваешь? Заправляйся, малыш.

Но Катон с отсутствующим видом таращился на плоскую серебряную посудину, пока та не опустела и ее не убрали в корзину. Юношу почему-то снедала уверенность, что он уже где-то видел этот предмет столовой утвари, но не мог вспомнить где и сильно тревожился, ибо, по его ощущениям, блюдо никак не должно было здесь находиться. В то время как все с видимым удовольствием уплетали лепешки, он только делал вид, что жует, глядя на Веллоката и его женушку со все возрастающим беспокойством.

— А ты уверена, что они спят? — шепотом спросил Макрон.

Боадика бросила взгляд на низкое ложе, где под грудой мехов посапывали хозяева дома, и кивнула.

— Хорошо, тогда пусть Празутаг говорит.

Чуть ранее икенский воин бесстрастно попросил Боадику уведомить римлян, что он хотел бы им что-то сказать. Но тут хозяин дома выкатил бочонок эля и настоял на опустошении оного, в связи с чем было произнесено множество тостов, прежде чем Веллокат в счастливом подпитии, шатаясь, отправился к своей уже видящей третий сон половине, свалился возле нее в постель и уснул. Сейчас он ритмично похрапывал, производя впечатление человека, которого ничто не способно поднять до утра. Под аккомпанемент сонных всхлипов и заливистого посвистывания, доносившихся из темноты за пределами освещенного угасающим очагом пятачка, Празутаг тихо и с необычной для него серьезностью в голосе обратился к центуриону и оптиону. При этом он внимательно смотрел на переводившую его слова Боадику, словно желая удостовериться, что она верно передает их смысл.

— Мой кузен говорит: как только мы переправимся за реку, нам следует сделаться совсем незаметными. Возможно, сегодня в последний раз мы ночуем в тепле. На том берегу мы не станем разводить огонь по ночам, ибо пламя может нас выдать. Также мы должны будем всячески избегать любого соприкосновения с дуротригами. Наши поиски, если они не дадут результатов, продлятся дней двадцать, пока не пройдет назначенный друидами срок. Празутаг говорит, что если мы до той поры ничего не найдем, то повернем обратно. Оставаться дольше будет слишком опасно, особенно имея в виду, что ваш легион намерен предпринять карательный рейд. Как только первый легионер ступит на территорию дуротригов, не только с римлянами, но и со всеми обнаруженными там инородцами начнут обходиться как с вражескими лазутчиками.

— Тут не торги, — возразил спокойно Макрон. — У нас приказ, и он гласит: найти близких командующего, живых или мертвых.

— Празутаг говорит, да, но лишь до срока.

— Празутаг будет выполнять приказ, как и все мы.

— Говори за себя, Макрон, — поморщилась Боадика. — Если Празутаг решит вернуться, вернусь с ним и я, а ты действуй, как хочешь. Мы не подряжались на самоубийство.

— Мы? — сердито вскинулся Макрон. — Что это за «мы», Боадика? В совсем недавние времена этими «мы» были лишь ты да я, а этот тип являлся не больше чем тупоумным родственничком, порывавшимся неизвестно на каком основании корчить из себя твоего папашу. Что с тех пор изменилось?

— Все! — отрезала Боадика. — Что было, то минуло, и прошлое не должно марать будущее.

— Марать? — Макрон поднял бровь. — Марать? Это я тебя, что ли, мараю? Или кто?

— Да пошел ты. Все вы, вот кто.

Празутаг шикнул, мотнув головой в сторону ложа хозяев, и помахал воздетым вверх пальцем, веля спорщикам вести себя тише. После чего, понизив голос, он что-то сказал Боадике. Та перевела:

— Празутаг говорит, что путь, по которому мы с ним пойдем, ведет в глубь страны дуротригов. Там мы найдем большие деревни и поселения, такие, в которых только и можно прятать столь ценных заложников, как семья римского генерала.

— А что будет, если нас вдруг поймают? — внезапно поинтересовался Катон.

— Если нас, как ты говоришь, «вдруг поймают» и передадут друидам, то вас обоих и меня сожгут заживо. Ну а кузена ждет куда худшая смерть.

— Худшая? — Макрон фыркнул. — Что может быть хуже?

— Он говорит, что с него сдерут заживо кожу, а плоть, кусок за куском, станут скармливать охотничьим псам у него на глазах. Так будет продолжаться, пока в нем теплится жизнь, а потом его кожу и голову прибьют к одному из дубов, окружающих жертвенную поляну, в напоминание друидам всех рангов о том, что бывает со жрецами, предавшими братство.

— Ох, ничего себе!

Повисло томительное молчание, потом Празутаг ворчливо посоветовал всем идти спать. Завтра они окажутся на вражьей земле, там-то им и понадобится вся их смекалка.

— Да, но у меня есть вопрос, — тихо сказал Катон.

Празутаг встал и покачал головой:

— Нет! Сейчас спать!

— Это успеется, — не сдавался Катон, и, раздраженно выпустив воздух, Празутаг снова сел.

— Какие соображения убеждают нас в том, что здешний хозяин заслуживает доверия? — шепотом спросил оптион.

Празутаг что-то проворчал и нетерпеливо кивнул Боадике.

— Он говорит, что знал Веллоката мальчишкой.

— О, это обнадеживает, — хмыкнул Макрон.

— Но я все же не понимаю, как может этот Веллокат спокойно жить здесь, под самым носом у дуротригов, и не бояться их опустошающих пограничные земли набегов, — упорствовал юноша. — Ведь они разорили великое множество подвластных Верике поселений, глубоко проникая в страну атребатов, а тут все равно тишь да гладь. Разве вам это не кажется странным?

— А есть ли еще что-нибудь, подтверждающее твои сомнения? — устало осведомилась Боадика.

— Только это.

Катон потянулся к плетеной корзине и осторожно, стараясь не ворошить остальную посуду, вытащил из нее плоскую серебряную тарелку.

— Видите? Похожее или это же самое блюдо я видел в Новиомаге, в яме с награбленным добром. Взгляни, командир. Если ты помнишь, мы бросили там часть ценностей, так как обоз наш всего не вмещал.

— Помню. — Макрон с сожалением вздохнул. — Но если это то самое блюдо, как же оно попало сюда?

Катон пожал плечами. Ему вовсе не хотелось пускаться в какие-то пояснения, а уж тем более обвинять Веллоката в пособничестве врагам. Празутаг мог отреагировать на то слишком рьяно.

— Можно, конечно, предположить, что это блюдо завез сюда Диомед, но оно слишком дорого стоит для дара или покупки. Скорее всего, Веллокат задешево приобрел его у кого-то из промышляющих грабежом дуротригов. Думаю, после того, как мы ушли, уцелевшие негодяи вернулись в Новиомаг, чтобы подобрать все остатки добычи.

— А может быть, Веллокат и сам участвовал в разбойничьем рейде, — добавил, сдвинув брови, Макрон.

Когда Боадика перевела все это Празутагу, тот мрачно оглядел блюдо, потом резко поднялся на ноги, повернулся к хозяйскому ложу и взялся за меч.

— Нет!

Вскочив с места, Катон ухватил воина за запястье.

— А ну как мы ошибаемся. У нас ведь нет прямых доказательств вины человека, впустившего нас в свой дом. К тому же убивать его не имеет смысла. Так мы раскроемся раньше времени, ибо враги, обнаружившие труп, тут же помчатся по нашему следу.

Боадика перевела эту пламенную тираду, и Празутаг, что-то пробормотав, убрал ладонь с меча, после чего повернулся к огню и застыл, сложив на груди огромные мускулистые руки.

— Нет, с этим Веллокатом все равно следует разобраться, — заметил через какое-то время Макрон. — Иначе он будет судачить о нас со всеми, кто тут проезжает. До света нам надо прикончить хозяина хуторка, как и его домочадцев.

— Командир! — воскликнул потрясенный Катон.

— У тебя есть план получше?

— Есть!

Мгновенно посуровевшие взгляды присутствующих скрестились на молодом оптионе. Мозг того лихорадочно заработал.

— Если Веллокат связан с друидами, мы можем использовать это. Раз уж он так болтлив, пусть болтает, что хочет. Нужно лишь, чтобы его болтовня нам ни в чем не вредила.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

И опять они двигались в темноте, ведомые Веллокатом: тот знал ближний путь. Завтраком им послужили остатки холодной похлебки, хотя плотная пелена висевшего над ледяной водой и обволакивавшего прибрежные ивы тумана теперь будила в них мысли о том, что следовало бы глотнуть чего-нибудь погорячее. У брода Веллокат остановился, глядя, как гости усаживаются на коней. Когда все устроились, Празутаг склонился с седла и пожал хуторянину руку.

Затем атребат отступил в тень, отбрасываемую густым ивняком, а икен пришпорил коня, и лошади вошли в реку. Тишину нарушили громкие всплески воды, такой студеной, что животные протестующее заржали. Вода поднялась им по брюхо, а там и выше, она залила сапоги и без того лязгающего зубами Катона. Он попытался утешиться мыслью, что речной поток, по крайней мере, смоет налипшую на ноги грязь, но утешение было слабым. Уже в который раз юноша пожалел, что не остался на рабских хлебах при императорском дворе в Риме.

Пусть он навеки лишился бы всяких там прав и свобод, зато уж точно был бы свободен от нескончаемых воинских тягот. Жизнь легионера и так-то не очень сладка, а уж походная и того меньше. Продрогший Катон сейчас, кажется, отдал бы все за возможность часок посидеть-попотеть в римской бане. Увы, вместо этого ему приходится растирать вконец онемевшие ляжки на пути к худшим из всех перспектив, какие только могут ожидать человека.

— Приуныл в дороге? — с ухмылкой произнес едущий с ним рядом Макрон.

— Вмиг протянешь ноги, — угрюмо отозвался Катон, закончив армейскую поговорку.

— Вспомни, приятель, ты ведь сам заварил эту кашу. Кому же, на хрен, ее расхлебывать, как не тебе?

— Спору нет, командир.

Речное ложе плавно пошло на подъем, и вскоре лошади, радостно встряхиваясь, выбрались из холодной воды. Оглянувшись назад, на растревоженную стремнину, путники не увидели ничего, кроме береговой дальней кромки. Каждый мысленно попрощался с дружественной страной. Теперь она станет для них бесконечно далекой. В соответствии с планом Катона, заподозрившего в двурушничестве хозяина одинокой усадьбы, всадники поначалу двинулись вверх по реке, словно бы стремясь обогнуть по широкой дуге основные поселения дуротригов. Они даже перешли на тяжелую рысь, чтобы дробный стук конских копыт наверняка достиг слуха прячущегося в кустах Веллоката.

Проехав так с милю, путники остановились и свернули на юго-восток, с осторожностью пересекая заболоченную низину. Через какое-то время они снова выбрались на дорогу, но уже на другую и поскакали по ней. С первыми проблесками рассвета Празутаг ускорил аллюр, беспокоясь, как бы день не застал их на голой равнине. Легким галопом маленький отряд продвигался вперед, пока заболоченные луга не сменились пахотными полями, а там и пустошами со вкраплениями лесной поросли. Наконец кавалькада нырнула в лесок. Где-то около получаса Празутаг продолжал придерживаться дороги, но потом резко направил свою лошадь к еле приметному в глубине хвойной чащи просвету. Огромные еловые ветви нередко смыкались над самой тропой, и всадникам пришлось спешиться и вести коней в поводу. Еще через полчаса перед ними открылась прогалина, на которой стояла маленькая бревенчатая хижина, с одной стороны обложенная дерном. Над входом был приколочен олений череп с раскидистыми рогами.

— По-моему, предполагалось, что мы будем держаться подальше от местных жителей, — прошипел, обращаясь к Боадике, Макрон.

— Что мы и делаем, — буркнула в ответ красотка. — Это охотничий схрон друидов. Мы проведем здесь день, отдохнем, а как стемнеет, двинемся дальше.

Когда лошади были развьючены и стреножены, Празутаг сдвинул в сторону заменявший дверь тяжелый кожаный полог, и путешественники проскользнули внутрь хижины, полом которой, как это и водится в таких грубых строениях, служила утоптанная земля. Густо переплетенные сосновые ветви поддерживали соломенную кровлю хибары. В ноздри ударил запах смолы, мешавшийся с затхлостью давно не посещаемого жилища. Прямо под дымоходным отверстием в кровле помещался маленький очаг, а к стенам жались низенькие деревянные лежанки, устланные сухим папоротником, слегка отсыревшим, но не настолько, чтобы на нем нельзя было спать.

— А что, выглядит все это заманчиво, — признал Макрон. — Только вот безопасно ли здесь?

— Не сомневайся, — заверила Боадика. — Друиды сюда заглядывают только летом, а дуротриги вообще не суются. Боятся.

Макрон похлопал рукой по одной из лежанок, потом растянулся на шуршащем папоротнике.

— Надо же, мягко! В нашем положении это просто сказочные удобства.

— Ну так и отдыхай, сколько хочешь, ведь как только стемнеет, нас опять ждет долгий путь.

— Справедливо.

Катон еще устраивался на соседней лежанке, а веки его уже отяжелели. Юношу неудержимо клонило ко сну. Отоспаться на хуторе ему не дали опасения, что Веллокат замышляет предательство, и теперь усталость брала свое. Улегшись, молодой оптион плотно укрылся плащом, утомленные глаза закрылись сами собой, и сознание его тут же ринулось прочь от суровых забот и тягот материального мира.

Празутаг бросил на римлян взгляд, в котором угадывался намек на презрение, и повернулся к узкому лазу. Макрон быстро приподнялся на локте.

— Куда это ты собрался?

Великан пальцем ткнул в свои губы:

— Пища. Искать.

Макрон пристально изучал бритта, гадая, насколько ему можно верить.

Празутаг помедлил, выдерживая его взгляд, потом повернулся и покинул избушку. Жемчужный свет залил на миг помещение, затем полог упал, опять отделив день от мрака. Повинуясь выработанной за годы службы привычке не упускать ни малейшей возможности прикорнуть, ветеран почти мгновенно уснул.

Пробудился он внезапно и, распахнув глаза, с удивлением воззрился на пучок прошлогоднего лапника, свисавшего прямо над ним с потолка. Чуть позже пришло понимание, где он находится. Судя по пробивавшемуся сквозь щель в стене тусклому свету, приближались сумерки — по всему выходило, что он проспал чуть ли не целый день. Из угла доносился сухой треск. Повернувшись на звук, Макрон увидел Боадику, ломавшую хворост для очага. Будто не замечая, что на нее смотрят, девушка потянулась и подтащила к себе новую ветку. Снаружи не доносилось ни звука. Празутаг, похоже, еще не вернулся. Катон спал, похрапывая, с открытым ртом.

— Нам нужно поговорить, — произнес тихо Макрон.

Боадика, словно не расслышав его слов, продолжала ломать ветки и укладывать их вокруг кучки сухого папоротника, взятого с одной из лежанок.

— Боадика, я сказал, что нам нужно поговорить.

— Я слышала, — откликнулась она, не поворачиваясь. — Но о чем? Между нами все кончено.

— С каких это пор?

— Да с тех самых, как я обручилась с Празутагом. Мы с ним поженимся сразу по возвращении в Камулодунум.

Макрон сел на лежанке и свесил ноги.

— Поженитесь? С ним? Что за вздор? Еще месяца не прошло, как мы виделись в последний раз, и тогда ты даже смотреть на него не хотела. Во всяком случае, так тебя можно было понять. Что это за игра, женщина?

— Игра?

Боадика повторила это слово со слабой улыбкой, после чего повернула к нему опечаленное лицо.

— Знаешь, Макрон, мне уже больше не до игр. Они для меня закончились. Предполагается, что я взрослая женщина и должна вести себя соответственно. Так они мне сказали.

— Кто «они»?

— Мои родичи. После того как избили меня.

Она опустила глаза.

— Кажется, после нашей последней встречи на постоялом дворе терпение у них окончательно лопнуло. Когда я вернулась в дом своего дядюшки, там уже собралась вся семья. Откуда-то им все было известно. Дядя отволок меня на конюшню и выпорол плетью. Порол и кричал, что я бесстыжая тварь, что я позорю его, весь свой род и все свое племя. Я даже не представляла себе, как это больно, когда тебя бьют.

Макрона в его молодые годы тоже, бывало, нещадно лупили, а колотушки своего первого центуриона он помнил и по сей день, так что пережитый девушкой ужас не мог оставить его равнодушным. Движимый возмущением и всколыхнувшимся в нем состраданием, он встал и подсел к Боадике.

— Думала, он убьет меня, — прошептала она.

Макрон положил руку девушке на плечо, но в ответ на его сочувственный жест та вздрогнула и отстранилась.

— Не надо, Макрон. Ради всего святого, не прикасайся ко мне. Я этого не снесу.

Макрон похолодел от обиды, негодуя в первую очередь на себя и на то, что позволил этой девчонке полностью завладеть его сердцем. Можно представить, как хохотали бы за вином другие центурионы, стань им известно, что кто-то из них сохнет по туземной красотке. Спать с дикарками — это одно, но испытывать к ним какие-то там чувства — совсем другое. До недавнего времени он сам считал все амурные нежности «хреновой чепухой». Макрону вдруг вспомнилось, как он поучал Катона не церемониться «с этим бабьем», когда тот по уши втюрился в смазливую взбалмошную рабыню. В Лавинию. Но то была наивная, юношеская влюбленность, вполне естественная для человека, еще не столкнувшегося со всей неприглядностью многих сторон взрослой жизни. Но ему-то, Макрону, уже тридцать пять. Он на десять лет старше Боадики. Да, конечно, люди строят серьезные отношения и при большей разнице в возрасте, но обычно молва подвергает осмеянию и презрению идущих на это мужчин. А вот завести молоденькую милашку вроде бы даже почетно. Макрон поджал губы и покачал головой. Вот он и распускал хвост перед местной красавицей. Ему, видно, льстило, что та моложе его. А копнуть глубже, так он, Макрон, мало чем отличается от старых слюнявых развратников, денно и нощно слоняющихся возле Большого цирка[2] и тешащих с малолетками свою похоть. Эта мысль обожгла его стыдом, и он невольно поежился.

— Итак, они запретили тебе со мной видеться?

Боадика кивнула.

— И ты, значит, согласилась?

Она повернулась к нему с горестным выражением на лице.

— А что мне еще оставалось? Они сказали, что если поймают меня с римлянином, то опять изобьют. По мне, так уж лучше смерть, чем побои. Можешь не верить, но это действительно так.

Высказав наболевшее, девушка несколько успокоилась, ее взгляд смягчился.

— Прости, Макрон. Но я должна позаботиться о себе. О своем будущем.

— О твоем будущем? — презрительно скривился Макрон. — Ты имеешь в виду свой брак с Празутагом? Вот уж тут я действительно удивлен. Сама подумай, разве он тебе пара? Как вообще ты могла на это пойти? Я хочу сказать, он ведь совсем не подарок и не очень-то дружит с мозгами.

— Да, на первый взгляд это так. Но Празутаг очень практичен, и у него хорошие виды на будущее. Он икенский принц, у него есть свита, двор и большой дом в Камулодунуме. Соплеменники уважают его. К тому же сейчас он налаживает прочные и полезные отношения с Римом. Ведь если мы добьемся успеха, ваш генерал ему этого не забудет. И, надо думать, отыщет способ выразить свою благодарность.

— Я бы на это особых надежд не возлагал, — проворчал Макрон. Он хорошо знал, насколько короткой бывает память высоких персон, когда им надо «выразить свою благодарность». Способы-то у них под рукой, но, похоже, их не всегда легко «отыскать».

Боадика покосилась на него с любопытством, но, поскольку он не стал пояснять свою мысль, продолжила:

— Спасши знатную римлянку и детишек, Празутаг тут же прославится среди римлян. Он станет известен, как ни один бритт до него. Имя его будет знать каждый римский легионер. А если случится, что вы и впрямь завоюете остров, то уже одно это возвеличит и тех, кто вам в том помогал.

— И их женушек, разумеется?

— Да.

— Понимаю. Да, ты здорово изменилась за месяц. Я едва тебя узнаю.

Боадика, задетая его тоном, отвела глаза. Макрон нимало не сожалел о сказанном, но в то же время он не чувствовал к девушке неприязни и, уязвляя ее, никакого удовольствия не получал. Ему просто очень хотелось вновь пробудить в рассудительной и сразу от этого поскучневшей красавице тот искрометный задор и ту неуемную безоглядную живость, так удивлявшие и восхищавшие его.

— Неужели у тебя и вправду холодная кровь?

— Холодная кровь?

Казалось, сама эта мысль ее удивила.

— Нет, кровь у меня совсем не холодная. Ничуть. Просто такова жизнь. Обладай я, как вы, мужчины, достаточной силой, все вышло бы по-другому. Однако я слабая женщина, и мне остается лишь подчиниться выпавшей на мою долю участи, то есть помалкивать и делать, что говорят. Иного выбора у меня теперь нет.

Последовала пауза, прежде чем Макрон, набравшись смелости, брякнул:

— Но он был у тебя, этот выбор. Ты могла выбрать меня.

Боадика повернулась и уставилась на него:

— Ты что, серьезно?

— Даже более чем, — проворчал Макрон и с болью увидел, что она улыбается.

Но эта улыбка быстро погасла, и девушка отвела взгляд, покачав головой.

— Нет. Об этом не могло быть и речи.

— Почему?

— Я бы не выдержала такой жизни. Меня, во-первых, отвергло бы мое племя и… и потом, кто поручится, что я не наскучила бы тебе? Мне хорошо известен удел брошенных женщин, таскающихся за легионами и копающихся в помоях в ожидании, когда их приберут болезни или неуемное пьянство. Такой судьбы ты мне, что ли, желал бы?

— Разумеется, нет! Ничего похожего. Я бы заботился о тебе.

— Заботился? Прости, но это звучит как пустые слова. Ты бы, значит, заботился, а я бы всецело зависела от твоей милости. Оторванная от родного гнезда, одна в чужом мире! Нет уж, спасибо, мне тут все же привычней. Я, как-никак, дочь икенских земель. А ты римлянин. У тебя свои цели, свой путь, чем-то даже привлекательный и для других. У вас ведь иной размах, чем у нас. Вот почему я выучила латынь. Не скрою, мне нравятся ваши манеры. Скажу даже больше, мне нравится ощущать в себе Рим… Эй, ты о чем вдруг подумал? Я не сказала ничего непристойного.

Тон Боадики был строг, но и она, и центурион уже улыбались. Потом Макрон поднял свою загрубевшую от меча, мозолистую солдатскую руку и прикоснулся к щеке девушки, дивясь нежности ее кожи. Боадика не двигалась. Затем ее губы словно сами собой приникли к кончикам его пальцев. Он медленно потянулся к ней…

Снаружи послышалась чья-то тяжелая поступь. Кожаный полог, завешивающий вход, отлетел в сторону, и Боадика с Макроном будто ошпаренные отпрянули друг от друга. Римлянин принялся лихорадочно ломать сухие веточки и совать их икенке, которая снова взялась складывать костерок. Появившаяся в проеме фигура загородила свет. Темный силуэт, нагнавший на парочку страху, мог принадлежать только одному человеку.

— Празутаг?

— Да.

Великан шагнул в хижину, волоча за собой тушу небольшого оленя. Лицо воина было бесстрастным, но глаза его блеснули так, словно он успел оценить ситуацию и нашел ее весьма забавной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Все следующие пять дней путники продвигались в глубь страны дуротригов. Ехали, придерживаясь хоженых троп, но исключительно по ночам, а ближе к утру прятались в глухомани. Празутаг казался неутомимым. Он никогда не спал долее трех часов кряду и планировал каждый ночной переход так, чтобы встать на дневку неподалеку от какого-нибудь селения. До полудня воин позволял себе отдохнуть, а потом отправлялся на разведку. Возможно, он и впрямь старался что-нибудь разузнать о местоположении римских заложников, но пока что ему не везло. Возвращался великан к сумеркам и непременно приносил с собой мясо, которое остальные готовили на маленьком костерке, тесно сгрудившись вокруг него, чтобы, во-первых, скрыть от чужих взоров пламя, а во-вторых, хоть немного согреться.

Поев, они тушили костер и следовали за Празутагом, который с огромными предосторожностями вел их даже по необжитой территории, а уж каждый крохотный хуторок или тем паче поселение в три двора и вовсе огибал за полмили. Частенько им приходилось останавливаться и замирать, пока икен не убеждался, что впереди все чисто. Задолго до света Празутаг уводил своих подопечных с тропы в ближайший лес, причем не унимался до тех пор, пока не затаскивал их в самую непролазную чащу, куда уж точно никто не мог сунуться, и только тогда давал приказ отдыхать. Там, укрывшись плащами и попонами лошадей, путники кое-как засыпали. Не все, разумеется. Кто-то нес караул.

Катона, самого молодого и худого, холод донимал больше, чем прочих, поэтому сон его был прерывистым, беспокойным. На второй день начались заморозки, и от промерзшей земли повеяло такой стужей, что у него коченели конечности, их требовалось потом растирать.

На пятый день к заморозку добавился промозглый туман. Празутаг, как обычно, к полудню покинул стоянку и отправился на разведку, а двое римлян и Боадика, ожидая, что он вернется если и не со сведениями, то хоть с добычей, принялись сооружать небольшое кострище. Задул легкий ветерок, пришлось обложить кучку хвороста дерном. Катон, собиравший валежник, непрерывно тер озябшие непослушные руки.

Собрав охапку, достаточную для длительного поддержания слабенького огня, он тяжело опустил ее наземь между Боадикой и центурионом, сидевшими друг против друга, потом сел сам. Некоторое время все молчали. Ветер усиливался, он трепал гривы лошадей и пони, заставляя людей плотнее кутаться в плащи. До рокового, назначенного друидами срока оставалось пятнадцать дней, и молодой оптион сомневался в том, что маленькому отряду удастся провести их хоть с каким-либо толком. Даже если они обнаружат заложников, проку в том будет мало, ведь у них нет возможности выручить бедолаг. Ни малейшей. Пробираться пять ночей кряду по вражеской территории, постоянно держаться настороже и трястись от каждого шороха — это не шутка. Это способно вынуть все силы даже из очень крепкого молодца. Что до Катона, то он, например, совсем не уверен, что сможет выдержать дальнейшую гонку. Холод, грязь, телесное и душевное напряжение довели его до предела. Тут впору не вызволять кого-то, а думать, как выкарабкаться самому. Дурацкое состояние. И затея дурацкая. Она ему еще аукнется, вон как мрачно смотрит Макрон. Видимо, предвкушает, какую славную выволочку он задаст своему оптиону по возвращении в лагерь Второго. Только состоится ли это вот возвращение — огромный вопрос.

Небо, проглядывавшее сквозь мешанину черных ветвей, начало понемногу тускнеть, а Празутаг все не шел. Первой не выдержала Боадика. Она поднялась на ноги и со вздохом потянулась.

— Пойду пройдусь до тропы. Может, что-нибудь выясню.

— Нет, — твердо возразил Макрон. — Тебя могут обнаружить.

— Обнаружить? Да кто в здравом уме будет шататься тут в такую погоду?

— Мало ли, — невесело хмыкнул Макрон. — Ты вот ведь собралась на прогулку.

— Так или иначе, я иду.

— Нет, никуда ты не идешь. Сядь.

— Я была о тебе лучшего мнения, римлянин, — сердито произнесла Боадика, даже не думая подчиняться приказу.

Катон поплотней завернулся в плащ и уставился на груду растопки, больше всего желая куда-нибудь деться.

— Я просто осторожен, — терпеливо пояснил Макрон. — Надо полагать, твой приятель вот-вот вернется. Нечего за него беспокоиться, он уже не ребенок. Расслабься.

— Извини, мне надо облегчиться. Не могу больше терпеть. Или позволь мне отойти, или я справлю нужду прямо здесь. Ты этого хочешь?

Макрон побагровел от злости: не отпустить ее было нельзя. Отпустить тоже. Он стиснул кулаки.

— Тогда двигай. Но не отходи далеко и побыстрей возвращайся.

— Это уж как получится, — усмехнулась гордячка и исчезла в лесных тенях.

— Проклятая девка! — буркнул Макрон. — Как, впрочем, и вся их бабья порода. Хочешь совет, парень? Никогда не имей с ними дела, кроме мороки, ничего не получишь.

— Так точно, командир. Можно мне развести костер?

— Костер? Да, валяй. Прекрасная мысль.

В то время как Катон щелкал кремнем и кресалом, Макрон прилежно вертел головой, высматривая Празутага и Боадику. Маленький рыжий язычок пламени лизнул сухой мох, и Катон, горбясь и подставляя ветру спину, осторожно переместил огонек в кучку хвороста. Вскоре смыкавшийся вокруг ночной мрак потеснило слабо колеблющееся оранжевое свечение.

Боадика все не возвращалась, и юноша начал подумывать, уж не случилось ли чего с ней? И даже если ничего не случилось, сумеет ли она в темноте найти дорогу к стоянке? А вдруг и девушку, и ее родича подстерегли дуротриги? И пытают теперь, стараясь вызнать, где прячутся их сообщники? Возможно, враги уже крадутся сюда, чтобы захватить двоих римлян.

— Командир?

Макрон повернулся к костру.

— Что?

— Как думаешь, где их носит?

— Почем мне знать? — проворчал Макрон. — Может, они продают наши головы дуротригам и никак не сговорятся о сходной цене.

Шутка была дурацкой. Заметив, как побледнел юноша, центурион тут же о ней пожалел и уже серьезно посетовал на полную неспособность женского пола держать себя хоть в каких-либо рамках. Да и Празутаг тоже хорош. Шастает где-то, ведет себя своевольно, возьмет да и вообще не придет. Что тогда делать двум римским легионерам, заброшенным в глубь дремучего леса посреди вражеской незнакомой страны?

— Мне он показался вполне надежным малым, — с дрожью в голосе сказал Катон. — А ты, командир, ему, значит, не веришь?

— Тут верь не верь, но он бритт. Может быть, эти дуротриги и не сродни ему, однако у него все равно гораздо больше общего с ними, чем с нами.

Макрон помолчал, вздохнул и продолжил:

— Почти везде, где мне доводилось служить, я сталкивался с туземцами, готовыми поспособствовать Риму. Весьма рьян в этом смысле народ в Иудее. Они там родную мать продадут, лишь бы малость возвыситься над прочим людом. Правда, здешние островитяне ни в чем им не уступают. Ты ведь и сам хорошо знаешь, Катон, сколько изгнанных своими сородичами царьков сбежало в империю в надежде вернуть себе власть. Очень для многих правильно то, что выгодно. Коварство, предательство. И Празутаг с Боадикой не лучше других. Они будут соблюдать верность Риму лишь до тех пор, пока это совпадает с их личными интересами, а чуть что не так — и ты вмиг поймешь, какие они нам друзья. Дай только срок, сам увидишь.

Катон нахмурился.

— Ты и вправду так думаешь?

— Может, и вправду, — буркнул Макрон, и на его обветренном лице неожиданно расцвела добродушная улыбка. — Но ты и представить себе не можешь, как мне хотелось бы ошибиться!

Где-то поблизости хрустнул сучок, и римляне мгновенно вскочили на ноги, выхватывая мечи.

— Эй, кто идет? — воскликнул Макрон. — Боадика?

Послышался шорох сухих листьев, снова затрещали ветки, и из темноты выступили две фигуры. Макрон с облегчением опустил меч.

— Где, пропади все пропадом, вы болтались?

Празутаг, что-то лопоча, шагнул в круг дрожащего света и с широкой улыбкой хлопнул Макрона по плечу. Как оказалось, он принес мясо. На его поясе висела тушка молочного поросенка. Воин бросил добычу на землю, продолжая оживленно болтать. Боадика, стараясь не отставать, переводила:

— Он говорит, что нашел пленных! Семью командующего!

— Что? Он уверен?

— Празутаг тут поговорил кое с кем, — кивнула она. — Заложников держат в другом поселке, всего в нескольких милях отсюда. Тамошний вождь ревностно предан друидам. Он лично готовит воинов для нужд черных жрецов. Отбирает по деревням самых способных мальчишек и обучает всем видам боя, соответственно формируя их дух. К концу воспитания любой из его учеников скорее умрет, чем разочарует хозяев. Несколько дней назад этот вождь в поисках нового пополнения заглянул и в ту самую деревушку, где только что побывал Празутаг. Как обычно, в честь столь важного гостя задали пир, и тот под хмельком проговорился, что ему выпала честь охранять весьма важных пленников.

Празутаг, чьи глаза возбужденно сверкали, кивнул и положил широченную ладонь на плечо Макрона:

— Хорошо, римлянин. Да?

Долю мгновения центурион молчал, изучая сияющую физиономию великана. Последние дни измотали каждого, но сейчас всех омывала волна огромного облегчения, что хотя бы первая из стоящих перед ними задач благополучно разрешена. И пусть маленький отряд впереди ожидали еще большие тяготы и опасности, Макрон тоже почувствовал удовлетворение и ответил на лучезарную улыбку икена столь же бесхитростной, дружелюбной улыбкой.

— Хорошо! Да!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Катон осторожно раздвигал высокие камыши, ища тот холм, где он оставил Макрона. В холодном воздухе висел густой запах разлагающихся растений. Ноги юноши увязали в грязи. По мере того как он пробирался к цели, таща за собой свежесрубленную ветвь остролиста, все больше и больше грязи налипало ему на ноги.

Наконец, ощутив под ногами твердую, идущую на подъем почву, Катон пригнулся и замер, озираясь и вслушиваясь. Куда он девался, этот хренов центурион?

— Тсс! Давай сюда!

Из зарослей на вершине холма высунулась рука. Катон двинулся к ней, стараясь ступать как можно осторожнее. Вдруг кто-нибудь из врагов бросит за реку взгляд. Наконец он выбрался на маленькую проплешину, расчищенную сообщниками еще до рассвета. Макрон лежал на камышовой подстилке, всматриваясь в пожухлую, побуревшую прошлогоднюю поросль. Бросив на землю ветку, Катон растянулся рядом с ним. За холмом заросли спускались к небольшой тихой речке. Она огибала стоявшее на том берегу поселение дуротригов и служила ему природным оборонительным рвом. С другой стороны импровизированную крепость защищал вал с добротным частоколом, прорезанный узкими воротами. Сама деревня выглядела под стать всем кельтским поселениям: унылой беспорядочной мешаниной хибар, иногда бревенчатых, но по большей части плетеных и грубо обмазанных глиной, покрытых связками срезанного у той же реки тростника. С высоты холма Катон и Макрон видели все это как на ладони.

Прямо напротив них над берегом возвышалось самое большое строение, дополнительно обнесенное частоколом. Рядом с ним помимо мелких хижин располагалось ристалище с вбитыми в землю рядами столбов и шестов. Их назначение не вызывало сомнений. Подобные тренировочные площадки для отработки ударов мечом использовались и у римлян.

Тут же, подтверждая догадку, из какой-то лачуги выскочила группа одетых в черное воинов. Они сбросили плащи, обнажили длинные мечи, разбежались к столбам и принялись наносить по ним мощные, размашистые рубящие удары. Над серебристой гладью реки широко разнеслись глухие стуки и треск расщепляющейся древесины. Взгляд Катона задержался на постройке, примыкавшей к большому строению. Что-то вроде сарайчика или кладовой, без окон, с единственной дверью, запертой снаружи на крепкий засов. Возле него стоял еще один одетый в черное воин. В правой руке он держал боевое копье, левая покоилась на ободе большого круглого щита.

— Есть признаки, что заложники где-нибудь тут, командир?

— Нет. Но если они где-то в селении, то начинать надо с этой пристройки. Совсем недавно туда пронесли воду и хлеб.

Макрон отвернулся от поселения и с наслаждением откинулся на ворох приятно шуршащих свежесрезанных камышей.

— Все в порядке?

— Все, командир. Кони укрыты в укромной лощине, которую нам показал Празутаг. На случай тревоги мы с Боадикой условились о сигнале.

Катон пнул ногой принесенную с собой ветку.

— Если они провозятся чуть дольше, уже стемнеет, — проворчал недовольно Макрон.

— Празутаг сказал, что он выждет, пока я до тебя доберусь.

— Ты их оставил в лощине?

— Да, командир.

— Понятно.

Макрон нахмурился, затем снова занял наблюдательную позицию.

— Сдается мне, мы прождем еще долго.

Хотя зима практически кончилась, холода все держались, а налетевшая мелкая морось легко проникала сквозь одежду. Буквально через пару минут у Катона уже зуб на зуб не попадал. Он то и дело напрягал свои мускулы, чтобы хоть как-то унять противную дрожь.

Последние несколько дней дались ему нелегко. Они оказались чуть ли не самыми трудными в его жизни. Физическая усталость продолжала накапливаться, усугубляясь гнетом постоянного страха за жизнь.

И сейчас, лежа на сыром речном берегу, облепленный вонючей болотной грязью, продрогший, истосковавшийся по теплу и нормальной горячей пище, юноша мог думать лишь об одном — о желанной отставке. Это был далеко не первый случай, когда все его помыслы устремлялись к досрочному увольнению из армейских рядов. Не первый и уж наверняка не последний.

Мысли катились по наезженной колее, упираясь в главный вопрос: как выйти раньше, чем следует, с пенсионом и без увечий? К сожалению, дотошные имперские буквоеды, задолго до появления Катона на свет разработавшие все положения воинского устава, явно предвидели возможность зарождения в армии таких подтачивающих ее боевой дух настроений и позаботились о том, чтобы перекрыть хитрецам все лазейки. Однако Катон не сдавался и верил, что когда-нибудь, рано или поздно, ему все же удастся отыскать способ обдурить систему и на законных правах отбыть в Рим.

Неожиданно Макрон хмыкнул:

— Ага, наконец появились. Должно быть, они лучшего мнения о твоей прыти.

— Что, командир?

— Ничего, парень, это я так… Смотри, вон они. Там, на дороге.

Катон бросил взгляд за реку и увидел, как из дальнего леса выехали две серые фигурки. Они смело направились прямиком к главным воротам селения. Наблюдавший за дорогой дозорный прокричал что-то небольшой группе воинов, гревшихся внутри укрепления у костра. Те вскочили и по грубым деревянным лестницам взобрались на вал. Празутаг с Боадикой, подъехав ближе, пропали из виду. Глядя на варваров, потрясавших оружием, Катон ощутил укол беспокойства. Но спустя минуту ворота распахнулись, впустив в крепость двух всадников.

Их мгновенно окружили, поводья перехватили, но громогласный рев Празутага был слышен и за рекой. Великан явно, согласно легенде, провозглашал себя странствующим борцом и призывал смельчаков, ежели таковые найдутся, попытаться его одолеть в честной схватке.

Кто-то из караульных побежал в поселок, затерялся среди лачуг и снова возник уже возле большого, дополнительно огороженного строения. Он забежал в дом и вышел во двор вместе с рослым мужчиной в черном плаще, схваченном на плече крупной золотой пряжкой. Неторопливо, с достоинством мужчина последовал за караульным к воротам.

Тем временем Празутаг продолжал вызывать обитателей поселения на поединок. Голос его рокотал, словно гром, и через какое-то время у подножия вала уже толклась внушительная толпа, которая при появлении вождя расступилась. Тот неторопливо шагал ко все еще остававшимся в седлах гостям. Завидев его, Празутаг продемонстрировал точно выверенную заносчивость. Он умолк, но сидел неподвижно, скрестив на груди руки, и лишь в последний момент, легко перекинув ногу через конскую спину, соскочил на землю, а затем замер перед вождем, вызывающе выпятив подбородок.

Снова выкрикнув что-то, гороподобный икен расстегнул пряжку своего плаща и швырнул его Боадике, которая тоже спешилась и стояла около лошадей, забрав поводья у караульных. Следом за плащом воин сбросил тунику и, обнажив свой могучий торс, вскинул руки над головой, похваляясь игрой литых мышц.

— Дурацкая показуха! — буркнул Макрон. — Кривляется перед этими олухами, как гладиатор перед богатыми бездельниками на пирах. Такой сладенький, что меня сейчас вырвет.

— Спокойно, командир, все это входит в план. Посмотри-ка тренировочную площадку.

Воины, упражнявшиеся с мечами, торопливо вкладывали их в ножны и надевали плащи. Когда они потекли к выходу со двора, страж, охранявший дверь кладовой, побежал следом и что-то крикнул.

Последовал короткий, резкий ответ, и часовой с недовольным видом вернулся на пост.

— Это наш шанс!

Макрон отпрянул от гребня холма и стал стягивать с себя одежду.

— Эй, малый, а ты чего ждешь? — спросил он, взглянув на Катона.

С тяжелым вздохом Катон сполз пониже и тоже принялся раздеваться. Плащ полетел наземь, за ним портупеи, кольчуга, нижняя шерстяная туника. Когда с тела был сброшен последний слой удерживавшей тепло ткани, кожа юноши тут же покрылась пупырышками.

Макрон посмотрел на тощего, дрожащего оптиона с явным неодобрением.

— Ох, парень, тебе явно нужно бы подкормиться, да и упражняться побольше. Вернемся в легион, я о том позабочусь. А то на тебя срам смотреть.

— Б-благодарю, командир.

— Давай снимай сапоги. Все, что тебе потребуется, — это твой меч. Смотри, не утопи его, да и сам постарайся держаться.

Плавал Катон из-за малой практики и страха перед водой очень плохо, и Макрон, знавший это, вручил ему надутый воздухом кожаный винный бурдюк.

— Пришлось выдоить из него все, до капли.

— Надеюсь, не в камыши?

— Разумеется, нет. Вино пьют, а не льют, сам, небось, знаешь. Тем более что оно горячит, с ним теплей. Ладно, бери эту штуковину и не вздумай мне утонуть.

— Есть, командир.

Катон затянул потуже пояс с мечом и побрел за Макроном. Прежде чем углубиться в заросли камыша, он бросил последний взгляд в сторону поселения. Празутаг у ворот уже принял борцовскую стойку и под дружный рев зрителей сцепился с каким-то местным верзилой.

— Шевелись, чтоб тебе провалиться! — шикнул Макрон на Катона.

Стоячая, неподвижная жижа между камышами была обжигающе холодной, и Катон, от неожиданности присев, охнул. Оба римлянина пробирались сквозь заросли, пока не погрузились в воду по шею, и только тут перед ними открылась чистая речная гладь. Руки Катона судорожно обхватили бурдюк.

— Сейчас поплывем, — прошептал Макрон. — Смотри, двигайся как можно тише. Один громкий всплеск, и мы покойники.

С этими словами центурион скользнул в водный поток и погреб прочь от берега. Катон, набрав воздуха в грудь, лягнул пяткой дно и последовал за своим командиром. Как это ни удивительно, но он поплыл, мертвой хваткой вцепившись в бурдюк и лихорадочно суча ногами.

Ширина реки составляла не более полусотни шагов, но Катону и это жалкое расстояние казалось неодолимым. Гораздо раньше, чем он доберется до берега, его что-нибудь да погубит. Лопнет бурдюк, или холод скует все конечности, не давая возможности пребывать на плаву.

Меньше всего он боялся вражеских копий. Ледяные объятия водной стремнины были куда как страшней. Задняя стена добротного дома вождя, возвышавшегося над рекой, казалось, совершенно не приближалась. Что с того, что пловцов обнаружат? Пускай. Ведь они уже околеют. К тому моменту, как лазутчики выползли на более-менее твердую почву, Катон не чувствовал ни рук, ни ног. Макрон, которого и самого колотило, помог своему оптиону выбраться из воды и принялся энергично растирать его, чтобы восстановить кровообращение. Когда они поднялись вверх по склону и обогнули одну из отдельно стоящих лачуг, центурион кивнул юноше, призывая того вынуть меч, но пальцы не слушались Катона. Наконец ему удалось схватить рукоять.

— Готов?

Катон кивнул.

— Пошли дальше.

Смех и крики, доносившиеся оттуда, где шла борьба, все усиливались, но вдруг, достигнув высшей точки, оборвались, а потом из множества глоток вырвался общий разочарованный стон. Празутаг одолел своего первого соперника. В наступившей тишине Макрон поднял руку, давая Катону знак остановиться. Затем прозвучал новый рев. Кто-то ответил на вызов, и зеваки вновь оживленно загомонили.

— Теперь двинули.

Макрон бежал вверх в полусогнутом положении, отставив в сторону руку с мечом. Еще одна перебежка — и по невысокой земляной насыпи они подобрались к задам самого большого в селении здания.

С горящими от недавнего перенапряжения легкими Макрон тенью заскользил вдоль стены. Катон держался позади него, напряженно прислушиваясь, не зазвучат ли где шаги приближающегося часового. Подкравшись к углу бревенчатого строения, Макрон замер и вжался в дерево. Над низко свешенной дранкой кровли расположенной дальше пристройки маячил наконечник копья. Чуть пониже его тускло посверкивал гребешок бронзового шлема. Макрон пригнулся и затаил дыхание, а потом быстро перебежал в закут, где к дому вождя примыкала темница. Стоя к пристройке спиной, он поманил Катона. Они немного подождали, напряженно прислушиваясь. Но все было тихо. Жестом дав понять оптиону, чтобы тот оставался стоять, где стоит, центурион пядь за пядью принялся пробираться вперед.

С мечом наготове он осторожно выглянул из-за угла. В четырех локтях от него стоял часовой — совсем мальчишка, несмотря на внушительное боевое копье и переливы черного воинского плаща. Макрон отпрянул, посмотрел под ноги, потом наклонился и, подобрав большой твердый ком земли, собрался было его кинуть.

Неожиданно караульный заговорил. Макрон замер. Часовому кто-то ответил. Низкий голос прозвучал совсем близко, и Катон с испугом осознал, что он донесся из кладовой. Юноша тычком пальца указал на стену, и Макрон кивнул. Он тоже сообразил, что, видимо, там вместе с близкими Плавта содержится под замком еще кто-то. Возможно, беседа была бы продолжена, но тут Макрон швырнул ком земли через крышу, а когда тот с мягким шлепком упал, вскочил и кинулся к часовому. Как и ожидалось, дуротриг повернулся на звук, и, прежде чем он успел отреагировать на быстрые легкие шаги сзади, Макрон, зажав ему рот ладонью, прямо сквозь черный плащ загнал меч под ходуном ходившие ребра так глубоко, что острие пронзило сердце. Страж забился в железной хватке римского воина, но конвульсии быстро стихли. Выждав для вящей уверенности миг-другой, Макрон осторожно оттащил тело за угол и уложил, прислонив к стене сарая.

Изнутри прозвучал оклик.

— Лучше бы нам побыстрей со всем этим покончить, — прошептал Макрон. — Пока нас не слышат.

Центурион стремительно подскочил к задвижке, выдернул ее из скоб и бросил на землю, после чего с усилием толкнул тяжелую деревянную дверь. Дневной свет упал на лицо человека в черном плаще, лежавшего на охапке соломы. Он заморгал от неожиданности, приподнялся на локте и потянулся к валявшемуся с ним рядом копью, но Макрон метнулся вперед, навалился на бритта всем телом и ударил его рукоятью меча в висок. Варвар дернулся и обмяк.

— Командир! — вскрикнул Катон, но, прежде чем Макрон успел понять, что происходит, из мрака, в котором утопала вся задняя часть помещения, к нему устремилась темная тень, целя копьем в его бок.

С треском, обычно сопутствующим колке дров, Катон обрушил свой меч на древко, и листовидный наконечник копья, отбитый этим ударом, вонзился в хорошо утоптанную землю меньше чем в пяди от бурно вздымавшейся груди центуриона. Мощь выпада увлекла дуротрига вперед, и он сам напоролся кадыком на острие стремительно вскинутого Катоном меча. Практически беспрепятственно лезвие вошло в мозг, и бритт умер мгновенно.

— Дерьмо! Он чуть в меня не попал!

Макрон моргнул, глядя на обломок копья, торчащий из пола.

— Спасибо, сынок.

Катон только кивнул, всецело поглощенный извлечением своего меча из черепа дуротрига. Наконец с тихим хрустом окровавленный клинок высвободился. Несмотря на недолгий срок службы, юноша успел повидать немало смертей, однако тут его передернуло. В бою происходят и более жуткие вещи, но переживать там особенно некогда. Не то что сейчас.

— Есть здесь еще кто-нибудь? — воззвал Макрон полушепотом, напрягая слух и вглядываясь во мрак.

Ответа не последовало. В одном углу сарайчика валялись дрова, в другом рядом с кувшином и недоеденным караваем громоздилось что-то забросанное тряпьем.

— Госпожа! — окликнул Катон. — Госпожа Помпония!

Ни звука, ни движения, ни малейшего признака жизни.

Держа наготове меч, юноша медленно приблизился к груде. Желудок его болезненно сжался. О, они все-таки опоздали! Острием клинка оптион подцепил верхний слой тряпок и откинул в сторону. Взору открылась стопка шерстяных плащей и мехов. Никаких тел, никаких окровавленных трупов. Катон растерянно вытаращил глаза, но потом кивнул.

— Это ловушка, командир, — глухо произнес он. — Близких командующего здесь не было и в помине. Должно быть, друиды догадывались о том, что пленников попытаются вызволить, и постарались сбить тех, кто решится на это, со следа. Отвлечь их от того места, где содержатся узники. С этой целью и был пущен слух о том, что заложников спрятали в этом поселке. Слух дошел до Празутага, и мы оказались здесь. Они нас заманили.

— А мы на это купились! — прорычал Макрон, чье недавнее облегчение от того, что семья генерала цела, быстро сменилось ледяным ужасом. — Нам надо убираться отсюда!

— А как быть с остальными?

— Подадим им сигнал, как только переправимся через реку.

— А вдруг дуротриги найдут трупы своих сотоварищей раньше?

— Тогда будет совсем уж хреново.

Макрон вытолкал Катона из кладовой, захлопнул дверь и торопливо вернул на место задвижку. Пригибаясь, они обогнули пристройку и скатились к реке. Катон выловил в прибрежных тростниках свой бурдюк и вступил в воду, стиснув зубы, но даже не пикнув, когда она ледяным обручем стиснула его голую грудь. Потом он поплыл, дрыгая со всей мочи ногами в отчаянном стремлении не отставать от центуриона. Обратная переправа, казалось, заняла больше времени. Катон опасливо напрягал слух, ожидая первых криков тревоги, но, к счастью, единственным, что он слышал, были оживленные возгласы, доносившиеся от ворот. Наконец, совершенно окоченевший, он следом за Макроном вполз в камыши на другой стороне речки.

Спустя несколько мгновений они уже сидели возле своего снаряжения и одежды, зябко дрожа и кутаясь в толстые шерстяные плащи. Макрон повернулся к поселку. Празутаг и очередной его противник неуклюже раскачивались, громко пыхтя и силясь опрокинуть соперника. В стороне от них и толпы, на подъеме к валу стояла с лошадьми Боадика.

— Вон она. Подавай сигнал! — приказал Макрон. — Чем быстрее, тем лучше.

Катон схватил ветвь остролиста и вскинул ее над вершиной холма.

— Она видит знак, командир?

— Откуда мне знать… О, дерьмо! Нет! Только не это!

— Что стряслось, командир.

— Кого-то несет к загородке. К дому вождя.

Но замеченная Макроном фигура миновала, не удостоив и взглядом, большое строение, а потом, пройдя мимо столбов и шестов ристалища, свернула к лачугам, где пропала из виду. С глубоким вздохом облегчения Макрон снова перевел глаза на ворота. Боадика, словно бы всецело поглощенная схваткой, стояла на месте. Когда Празутаг припечатал дуротрига к земле, она никак не отреагировала на это, но потом вдруг торопливо накинула на голову капюшон своего коричневого плаща.

— Она увидела твою ветку! Кончай с этим делом!

Катон мигом опустил ветвь и присоединился к центуриону. Празутаг стоял, горделиво выпрямившись, явно готовый схватиться со следующим смельчаком. Даже издалека было заметно, что его так и распирает от чванства. Когда Боадика подошла к великану и протянула ему тунику и плащ, толпа сердито взревела. Вождь воинов, выделявшийся черным султаном на шлеме, выступил вперед и что-то сказал. Празутаг покачал головой и протянул руку за кошельком, обещанным ему за победу. Вождь ответил гневным восклицанием и сбросил плащ, лично бросая вызов гиганту.

— Не смей, придурок! — прошипел Макрон.

— Командир!

Катон указал на деревню. Воин, которого Макрон уже видел, снова выбрался из мешанины лачуг и, держа на весу покачивающийся кошель, скорым шагом шел к воротам. Однако, не дойдя до них, он вдруг остановился, оглянулся на дом вождя и что-то крикнул. Не дождавшись ответа, воин повторил оклик, потом потоптался, колеблясь, на месте и наконец зашагал к сарайчику, привязывая на ходу кошель к поясу.

Взгляд Макрона вернулся к главным воротам поселка, где Празутаг все еще стоял, заносчиво вскинув голову и всем своим видом показывая, что он обдумывает брошенный ему вызов. Макрон нетерпеливо стукнул кулаком по ладони.

— Пора убираться, — пробормотал еле слышно Катон.

Празутаг наконец отступил и облачился в тунику. Толпа разразилась презрительными криками. Вождь повернулся к своим людям и торжествующе потряс кулаками над головой, видимо втайне радуясь тому, что противник отказался от схватки. Тем временем подошедший к сарайчику воин отодвинул засов и вошел внутрь. Спустя мгновение он вылетел из темницы и как ошпаренный помчался к воротам, вопя во всю мощь своих легких.

— Празутаг, пошевеливайся, проклятый ублюдок! — прорычал Макрон.

Икенский воин вспрыгнул на спину коня, повод которого сжимала в руке уже устроившаяся в седле Боадика, и они вдвоем, осыпаемые насмешками, выехали за пределы поселка, стараясь не очень-то поторапливаться, чтобы не вызывать подозрений. Они проехали шагов пятьдесят, когда воин-дуротриг на бегу врезался в толпу и торопливо протолкался к вождю, а тот, его выслушав, принялся отдавать приказания. Гомон толпы мигом стих. Люди поспешили в поселок. Вождь было двинулся следом, но вдруг остановился, резко развернулся и указал на удалявшихся Боадику и Празутага. Что бы при этом он ни прокричал, икены сумели услышать его и понять, а потому разом ударили пятками в бока своих скакунов и галопом понеслись к лесу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Нас наверняка кто-то выдал! — рявкнул Макрон. — Я считаю, что это не просто ловушка. Ее нам подстроили не случайно. И если язык распустил наш приятель, — центурион ткнул пальцем в сторону сидевшего на поваленном дереве и жевавшего кусок вяленой говядины Празутага, — то я на завтрак сожру его яйца.

— Переведи! — добавил он, обращаясь к Боадике.

Та устало и раздраженно поморщилась.

— Скажи ему сам. Ты что, и впрямь хочешь драться? С ним?

— Драться?

Празутаг отложил говядину в сторону, и его правая рука легла на рукоять меча.

— Будем драться, римлянин, да?

— О, вот уж радость так радость! Никак даже твой убогий умишко озарило прозрение и ты стал постигать нашу речь?

— Ты хочешь драться? — спросил Празутаг.

Макрон ненадолго задумался, потом покачал головой:

— С этим можно и подождать.

— Подозревать Празутага нет смысла, — заявил Катон. — Он в такой же опасности, как и все мы. Если кто-то и сообщил о нас друидам, то наверняка кто-нибудь другой. Хотя бы тот хуторянин. Как его? Веллокат?

— Вполне возможно, — признал Макрон. — Скользкий подонок. Так и мел перед нами хвостом. Но не это главное: дальше-то что нам делать? Врагам известно, кто мы и кого ищем. Они теперь будут настороже. Куда бы мы ни направились, наш тупица уже не сможет соваться в деревни с расспросами: его тут же схватят. Я бы сказал, что даже шансов отыскать пленных у нас практически не осталось, а уж о возможности их вызволить нечего и говорить.

Катон не мог с этим не согласиться. Рациональная часть сознания юноши и сама криком кричала о том, что им следует бросить безнадежную затею и вернуться во Второй легион. В конце концов у Веспасиана достанет ума понять, что они сделали все возможное перед тем, как признать свое поражение. Продолжать поиски, зная, что за ними охотятся дуротриги, было бы настоящим безумием. В сложившейся ситуации даже попытка добраться до земель атребатов уже таила в себе немало опасностей, но тут щепетильный и желавший оставаться до конца честным в своих рассуждениях Катон заодно попытался представить, какой опасности подвергается сейчас семья командующего, и ужаснулся. Нарисованная услужливым, но на беду слишком живым и ярким воображением картина его потрясла. Юношу словно бы физически придавил к земле гнет безысходности, порождаемой неотвратимостью близящегося обряда. Страх сгореть заживо в плетеной пылающей кукле — вот что каждодневно ощущает теперь бедная женщина, глядя на своих злосчастных детишек. Катон никогда не видел генеральского сына, но тот почему-то представлялся ему похожим на светловолосого малыша, валявшегося поверх горы трупов в колодце.

Нет! Этого нельзя допустить. Нельзя повернуть назад, нельзя обречь себя на дальнейшее существование с неотступными мыслями, что ты ничего не предпринял, чтобы спасти от жуткой смерти ни в чем не повинных детей. Подобная жизнь вскоре бы превратилась в кошмар. Дело обстояло лишь так, и никак иначе. Придя к этому выводу, Катон принял решение, хотя прекрасно осознавал, что излишняя сентиментальность губительна, как и путь, избранный не по здравому размышлению, а лишь повинуясь порыву. Эти соображения не имели значения. Он руководствовался инстинктом, не подвластным никакому логическому анализу.

Молодой оптион поглядел на центуриона:

— Ты, значит, считаешь, что нам нужно двигать назад, командир?

— В этом, по крайней мере, есть смысл. А ты как думаешь, Боадика? Ты и твой жених?

Икен и икенка обменялись несколькими короткими фразами. Празутаг не выказал к обсуждаемому вопросу ни малейшего интереса. Какое-то мнение на этот счет, похоже, имелось у одной Боадики, которая в чем-то убеждала гиганта. Но кончилось тем, что она отступилась и опустила глаза, уставясь на собственные колени.

— Ну? Что думает наш недоделанный черный жрец?

— Его в любом случае это мало волнует. Речь идет о спасении римлян, и ему не так уж важно, будут они жить или нет. Если ты решишь бросить их на сожжение, дело твое. Он говорит, это интересное испытание мужества.

— Испытание мужества?

Макрон холодно воззрился на икенского воина.

— В отличие от вас, нецивилизованных простаков, мы, римляне, способны принимать пусть и неприятные, но правильные решения, а не бросаться тупо вперед — на верную смерть. Посмотри, к чему за прошедшие годы привел вас, кельтов, ваш дурацкий героизм. Короче, мы сделали здесь все, что могли. Сейчас мы немного отдохнем, а как только стемнеет, потопаем потихоньку обратно.

Макрон повернулся к Катону, но тот не ответил на его взгляд. Вид у оптиона был отсутствующий.

— Эй, паренек, что с тобой?

— Командир?

Катон встрепенулся, словно выйдя из транса, и Макрон вдруг припомнил, что в последние дни им доводилось отдыхать лишь урывками. Должно быть, юнец задремал.

— Я тут прикинул, что да как, и подумал…

Макрон ощутил, как на него наваливается тяжкое бремя уныния. Даже обдумывая что-либо пустячное, Катон имел обыкновение до невероятности усложнять свои мысли, ставя в тупик всех имевших с ним дело нормальных людей. Ну почему, почему бы этому умнику раз и навсегда не уразуметь, что мир сработан весьма незатейливо и напрягать в нем ничто никого не должно?

— Что ты подумал? Только говори прямо?

— Я подумал, что ты прав, командир. Мы должны поскорее убраться отсюда. Нам нет резона бессмысленно рисковать.

— Нет. Абсолютно.

— И генерал, несомненно, согласится с тобой. А согласившись, конечно же, позаботится и о том, чтобы никто не посмел упрекнуть тебя в… как бы это сказать? В утрате моральной стойкости — вот как!

— В утрате… чего?

Судя по всему, заключительная часть фразы не пришлась Макрону по вкусу. Слышалось в ней какое-то неармейское пустозвонство. А Макрон относился к тем людям, для которых разговоры о чем-то «моральном» сродни зубной боли, и потому с досадой поморщился:

— Послушай, сынок, нельзя ли без этих мудреных вывертов? Попробуй еще раз выложить, что у тебя на уме, только ясно и просто. Ты ведь хочешь сказать, что в легионе, когда мы вернемся, могут подумать, будто мы струсили?

— Разумеется, могут. Но это ведь не большая беда. Главное, генерал поймет, что разоблачение напрочь лишило нас возможности что-либо сделать для его близких и что только поэтому мы решились уйти, оставив их в лапах друидов и тем самым обрекая на неминуемую и ужасную смерть. Разве мы виноваты, что у нас не было выбора? Нет. Вот и Плавт сделает тот же вывод. А за ним со временем и остальные поймут, в чем суть дела. Я прав, командир?

Хмыкнув, Макрон медленно кивнул и потер лоб костяшками пальцев, пытаясь сосредоточиться. Ну и наворотил этот парень! Как тут во всем разобраться?

— Отправимся налегке, командир? — продолжал воодушевленно Катон. — И помчимся как птицы. Бросим здесь все, что нам не понадобится. Все, что может помешать нам скакать.

— Никто никуда скакать не собирается.

— О, прошу прощения, командир. Наверное, я неправильно выразился. Скакать — это вроде бы бегство. Вот возвращение — дело другое. Я имел в виду — возвращаться.

— Вот как? Похвально. Но можешь не утруждаться. А ну, оставь поклажу в покое!

— Командир?

— Я сказал, не трожь поклажу. Мы никуда не возвращаемся. По крайней мере, пока. Пока не полазим тут еще малость.

— Но ты ведь сказал…

— Заткнись! Тогда я просто сказал, а теперь принимаю решение. Мы продолжаем поиски. У кого-нибудь есть возражения?

Макрон повернулся к иноплеменникам и вызывающе, на тот случай, если тем вздумается с ним спорить, вздернул подбородок. Боадика, пряча ухмылку, смолчала. Празутаг, как обычно, все понял не так и энергично закивал.

— Будем драться, римлянин, да?

— Нет. Не сейчас! — рявкнул Макрон. — Вот выпадет ничем не занятая минутка, тогда с удовольствием, а до той поры спрячь свой гонор. Договорились? Боадика, переведи: я хочу быть уверен, что он все понял правильно.

Празутаг был явно разочарован, но природное добродушие быстро взяло в нем верх над досадой. Он протянул свою лапищу и наградил Макрона мощным шлепком по плечу.

— Ха! Ты хороший человек, римлянин. Будем друзья… может быть.

— Я бы на это многого не поставил, — пробормотал Макрон, одновременно пуская в ход самую сладкую из улыбок, какая только могла нарисоваться на его покрытой шрамами суровой физиономии. — Но так или иначе, давайте решать, что нам делать дальше.

Катон прокашлялся:

— Командир, мне кажется, у друидов должно быть какое-то тайное капище, известное лишь посвященным.

— Ну? И что из того?

— Да то, что стоило бы нажать в этом смысле на Празутага. В конце концов, он когда-то ходил тут в учениках. Почему бы тебе не спросить его, нет ли у черных друидов святилища, надежно укрытого от прочих жрецов и островитян? Если заложников где-то и прячут, то, скорей всего, там.

— Ты прав, — согласился Макрон, задумчиво взглянув на икена. — Сдается мне, наш приятель кое-что от нас утаивает. Спроси его, Боадика.

Та повернулась к своему сородичу и перевела вопрос. Гигант мигом переменился в лице и затряс головой.

— Нет!

— Кто-то у нас, я гляжу, забеспокоился. А в чем дело?

— Он говорит, такого святилища нет.

— Он лжет. Причем неумело — врать твой кузен не мастак. Так ему и скажи. Мне нужна правда. Здесь и сейчас.

Празутаг снова покачал головой и хотел было отвернуться, но центурион железной хваткой вцепился в его запястье.

— Кончай с этим дерьмом! Говори.

Пару мгновений мужчины смотрели друг на друга. Лица обоих были суровы и неуступчивы. Наконец Празутаг кивнул и заговорил: в его тихом голосе звучали и боязнь, и решимость.

— У друидов есть одна роща, — стала переводить Боадика. — Некоторое время Празутаг как ученик провел там, но не прошел и первого круга обрядов. Черные жрецы называют ее Рощей Священного Полумесяца. Это то самое место, где однажды должен восстать и восторжествовать над всем миром Круак. Пришествие бога, несущего ночь, может случиться когда угодно. До той же поры его дух, как черная тень, будет витать над каждым камнем, листом и травинкой глухих лесных дебрей, куда не дано пробраться никому из непосвященных. Его холодное дыхание заполняет всю чащу. Празутаг предупреждает, что Круак мигом ощутит ваше присутствие, а врагам и их пособникам нечего от него ждать пощады! Снисходительность не присуща ему!

— Знаешь, я повидал на своем веку достаточно и пришел к выводу, что ежели человеку и стоит чего-то бояться, так это только таких же смертных, как он, — заявил Макрон. — А коли твой хваленый родич струхнул, то пусть так и скажет.

Проигнорировав последнее замечание, Боадика продолжила:

— Он говорит, что роща находится на острове посреди большого болота. В двух днях пути отсюда верхом. К ней ведет узкая-длинная дамба, однако она хорошо охраняется. Этой дорогой туда не попасть.

— Но ведь, наверное, Празутаг знает и другой путь? — нетерпеливо спросил Катон.

— Да, Празутаг его знает.

Боадика бросила быстрый взгляд на кузена, и тот кивнул, разрешая ей говорить.

— Он сам отыскал и проложил эту тропку, чтобы навещать дочь дуротрига, бывшего тогда у друидов начальником стражи. В конце концов девушка понесла, и, как только друиды прознали, что их ученик нарушил обет целомудрия, Празутага изгнали из братства.

Макрон покатился со смеху, заставив всех остальных дернуться и беспокойно завертеть головами, но кругом было тихо.

— О, боги! — Макрон закатил глаза, потом подмигнул Празутагу: — Стало быть, ты не смог противиться зову своего естества, вот оно, значит, как! А эти придурки за пустяковую шалость вышибли тебя вон. Знаешь ли, мне сдается, что мы все же поладим.

— Эта тропа, — произнес, склонившись к Боадике, Катон. — О ней кто-нибудь еще знает?

— Празутаг думает, нет. Тропа идет под водой через череду мелей и заканчивается в прибрежных зарослях острова, неподалеку от рощи. Он пометил ее вехами, но вбил их так редко, что те теряются среди коряг. Чужой глаз ничего не углядит.

— А сам-то он углядит их?

— Празутаг думает, да.

— Меня это не обнадеживает, — заметил Макрон.

— Может быть, ты и прав, командир, но это единственный шанс туда пробраться, — сказал Катон. — Или мы его используем, или ничего не добьемся.

Макрон помолчал, глядя на своего оптиона, потом заключил:

— Славный ты малый, Катон. Всегда найдешь чем приободрить человека.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

— Твои приятели нашли подходящее местечко, чтобы спрятаться от всего мира, — пробормотал Макрон, всматриваясь в хмурую серую даль.

Празутаг, стоявший рядом с ним, хмыкнул и скосил глаз в сторону Боадики, которая быстрым шепотом перевела ему слова центуриона.

— Да! — энергично подтвердил Празутаг. — Хорошее место для друидов. Плохое для римлян.

— Очень может быть, — не стал спорить Макрон, — но мы все равно собираемся там побывать. А ты, паренек, — он повернулся к Катону, — что думаешь об их логове?

Катон сквозь ветви осмотрел окрестности. Наблюдатели находились на небольшой возвышенности и через широкую полосу коричневатой воды смотрели на большой остров. Отчасти он был естественным, отчасти насыпным, с укрепленными бревнами берегами. Там, где заканчивалась цепочка глубоко вбитых в болотистое дно свай, к воде подступали густые заросли ивняка. Под кронами высящихся над кустарником ясеней был виден лишь высокий забор.

Справа от маленького отряда к острову через озеро шла длинная неширокая дамба. Она упиралась в высокие крепкие ворота, очевидно перекрывавшие путь к тайной роще.

— Расположение очень удачное, командир. Дамба достаточно протяженная, чтобы защитники острова могли не бояться обстрела из луков или пращей, и достаточно узкая, чтобы штурмующих сдерживали по фронту два-три человека. Даже против обученных воинов друиды могут тут продержаться не один день, может быть, даже не один месяц.

— Толковая оценка, — одобрительно кивнул Макрон. — За год с небольшим ты многому научился. А что бы ты присоветовал атакующей армии, причем малочисленной, такой как у нас?

— Штурм главного входа в любом случае отпадает, раз им известно, кто такой Празутаг. Только взглянув на него, они сразу поднимут тревогу. Похоже, командир, нам не из чего выбирать. Придется рискнуть и пойти по болоту.

Макрон окинул взглядом темную озерную гладь, отделявшую их от прибежища черных жрецов. Там, где они стояли, и берега-то настоящего, в сущности, не было: густая поросль низких корявых деревьев и камыша возвышалась над темным торфяником, уходя прямо в воду. Если их заметят при переходе через эту топь, спасения не будет. Он невольно опять спросил себя: почему икен так уверен, что найдет в темноте тайный брод? Но думай не думай, а Празутаг поклялся всеми богами своего племени, что благополучно выведет римлян на остров. И им не оставалось ничего другого, кроме как положиться на этого дикаря.

— Отправимся, как стемнеет, — решил Макрон. — Втроем. Женщина остается.

— Что? — сердито вскинулась Боадика.

— Тихо! — шикнул Макрон, кивком указывая на остров. — Если мы найдем близких командующего, но сами не сумеем вернуться, кто-то же должен поскакать в легион и сообщить о случившемся.

— И каким же образом ты дашь мне знать о провале?

— Криком.

— А я услышу его?

— Плох тот центурион, у которого не луженая глотка, — ухмыльнулся Макрон. — Уж если я крикну, ты, будь спокойна, услышишь.

— Это уж точно, — пробормотал Катон.

— Но почему я? Оставь здесь оптиона. Тебе ведь нужна переводчица.

— Особой надобности в болтовне там не будет. Кроме того, мы с Празутагом кое-как понимаем друг друга. Он ведь по-нашему говорит, хотя не бойко и слов знает мало. Но ежели толковать по-простому, без затей, то он поймет меня, и я его тоже. Так или нет, дуболом?

Празутаг тряхнул космами.

— То-то. А ты, милая, держи ухо востро. Если кто из нас выкрикнет твое имя — это для тебя будет сигнал. Значит, мы их нашли. Не мешкай тогда ни мгновения. Беги к лошадям, бери одну и скачи как ветер. Доложишь обо всем Веспасиану.

— А что будет с вами? — спросила Боадика.

— Если кто-то из нас закричит, то, скорее всего, этот крик его будет последним.

Макрон поднял руку и мягко положил ее девушке на плечо:

— Тебе все понятно?

— Да.

— Ну раз так, то для ожидания это место подходит не хуже любого другого. В сумерках мы разденемся до туник и с одними мечами отправимся за Празутагом на остров.

— И наверное, просто для разнообразия, — тихо проворчал Макрон, — мы еще и по яйца в студеной воде.

Отвратительный запах, поднимавшийся от растревоженной болотной жижи, был таким сильным, что Катон с трудом подавлял тошноту.

Ничего более гадкого ему вдыхать ранее не доводилось. Так не воняло даже в дубильне под стенами Рима, которую он как-то посетил вместе с отцом. Здоровенные кожемяки глупо заржали, когда мальца в чистенькой придворной тунике вывернуло в бадью с овечьими потрохами.

Здесь, в зарослях, едкий запах гниющих растений смешивался со зловонием человеческих нечистот и смрадом разлагавшейся плоти. Катон прикрыл нос ладонью и сглотнул подступающий к горлу ком. Хорошо еще, что тьма скрывала всю дрянь, которую годами натаскивали сюда течения и ветра.

Впереди, за широким торсом Макрона, темнела гороподобная спина Празутага, прокладывавшего дорогу сквозь заросли. Стебли и ветви негромко шуршали по мере того, как бритт медленно перемещался от одной вехи к другой. Большая часть их была на местах, и Празутаг лишь единожды сбился с тропы, неожиданно вскрикнув и провалившись в подводную яму. Все трое застыли, ожидая, что на острове поднимут тревогу, но оттуда не донеслось ни звука. Когда вода успокоилась, Празутаг осторожно выбрался на мелкое место и, покосившись на центуриона, криво ухмыльнулся.

— Давно здесь не был, — шепотом сообщил он.

— Ну и на здоровье, — тихо отозвался Макрон. — А теперь лучше закрой рот и сосредоточься на деле.

Бритт непонимающе хмыкнул.

— Давай вперед!

— Ладно!

Наконец они выбрались к чистой воде, и Празутаг остановился. Остров по-прежнему казался очень далеким, однако Катон заметил, что на этом участке камыш был самым густым, и понял, почему Празутаг избрал для скрытного передвижения именно эту дорогу. Дальше из озера ничего не торчало — ни вех, ни коряг, какие могли подсказать, куда следует направляться, но великан, то и дело меняя позицию, смотрел не на топь, а на темневшую за ней сушу. Катон тоже поднял глаза и сумел разглядеть два голых, мертвых, близко стоящих сосновых ствола, возвышавшихся там над кронами прочих деревьев. Под определенным углом эти стволы сливались для наблюдателя воедино, и юноша понял, что как раз этот эффект и служил икену ориентиром. Через секунду Празутаг сместился влево и подал остальным знак сделать то же.

Медленно продвигаясь в мягко вихрящейся вокруг коленей воде, маленький отряд побрел к сгустившимся теням, обозначавшим остров друидов.

Когда они оставили камыши позади, вонь ослабла. Катон позволил себе сделать несколько глубоких вздохов. Дно под ногами было странно податливым и проседало, лишь иногда нога опиралась на твердую ветку. Оптион даже про себя подивился, как Празутагу вообще удалось соорудить эту невидимую тропу, но потом он решил, что она образовалась сама из осадка и топляков, а бритт лишь случайно нашарил ее и нашел ей хорошее применение. Эта мысль вызвала у Катона улыбку. Да, применение и впрямь неплохое. Правда, за него хитреца исключили из сообщества Темной Луны.

Мысль о друидах резко вернула его к настоящему. Мрачная тень острова все росла, заслоняя слабо светящееся ночное небо. Казалось, будто остров не стоит, где стоял, а словно плывет навстречу незваным гостям по волнам густеющего над топью тумана. Это производило зловещее впечатление, и Катон мигом припомнил, как искажалось лицо Празутага при разговорах о тайном прибежище черных жрецов. Ужас стоял в глазах великана, а ведь такого отважного воина нелегко запугать. Практически невозможно. Чем же тогда так страшат его эти места? Богатое воображение юноши тут же принялось строить предположения, от которых по спине его сверху вниз пополз ледяной холодок. Оптион поежился и мысленно выругал себя за всколыхнувшиеся в нем суеверные бредни, но в молчаливом скольжении по темной воде его обостренный слух продолжал ловить каждый звук. Только немалым усилием воли ему удалось убедить себя, что тени, колеблющиеся в отдалении, отбрасывают не кошмарные демоны, охраняющие священную рощу, а просто обыкновенные заросли ивняка.

Они уже настолько приблизились к берегу, что самые длинные ветви деревьев нависали над ними. Поглядев сквозь них вверх, за пеленою тумана Катон уловил блеск холодных немигающих звезд. Повернувшись, он бросил взгляд назад, туда, где была Боадика, и вдруг подумал, увидятся ли они с ней еще хоть раз. И неожиданно поймал себя на том, что ему этого очень хочется. Чувство было столь сильным, что юноша замер на месте.

Он вздрогнул, когда Макрон схватил его за руку, и с плеском отпрянул.

— Тихо! — шикнул Макрон. — Или ты хочешь, чтобы каждый друид узнал о нашем прибытии?

— Виноват, командир.

Макрон поглядел на Празутага. Тот тоже остановился и что-то под нос бормотал. Слова были непонятными, но напевными и вовсе не походили на обычную речь. Макрон догадался, что икен молится или творит заклинание. Когда бритт умолк, центурион мягко коснулся его плеча.

— Двигаем дальше, парень.

Какое-то время Празутаг смотрел на него, молчаливый и неподвижный, как камень, а потом тяжело кивнул и снова побрел вперед. К берегу, укрепленному длинным плетнем, чьи деревянные колья вздымались на пару локтей над водой. С плеском, казавшимся пугающе громким, они выкарабкались на сушу. Празутаг встревоженно вгляделся в черноту леса, уверенный, что их кто-нибудь да услышал, но ничего там не обнаружил, кроме легкого шевеления веток. Где-то с минуту все трое стояли. Катон, дрожа от холода, ждал, когда Празутаг даст знак продолжить путь. Какое-то время они крались вдоль берега, пока не добрались до уходившей в чащу тропы. Юноше вдруг показалось, будто его обдало холодом, хотя над озером царил полный штиль.

— Туда? — спросил шепотом Макрон.

— Да! Идем, но… ш-ш-ш!

По мере углубления в лес вокруг маленького отряда все плотнее смыкалась чернильная тьма, и чудилось, будто сам воздух делается гуще и холоднее.

Катон считал каждый свой шаг, стараясь запомнить все повороты, чтобы сохранить в голове мысленную карту маршрута. Когда его счет дошел до сотни, деревья расступились и кромешную тьму разбавило слабое свечение звезд. Внезапно тропа уперлась в сплошной частокол с дверцей, закрытой на задвижку. Запор можно было отодвинуть, потянув за привязанную к нему веревку. Празутаг напряженно прислушался, но в глубине острова царила такая же гнетущая тишина. Единственным звуком, который слышал Катон, не считая биения своего сердца, было отдаленное уханье болотной выпи. Празутаг осторожно потянул за веревку. Заскрипела задвижка, и великан, толкнув дверь, исчез в темноте. Римляне разом сошли с тропы и присели. Спустя мгновение икен высунулся из проема и поманил их за собой.

Позади частокола они обнаружили обширный участок голой твердой земли, окруженный крытыми соломой лачугами. В центре его темнела большая круглая хижина, перед которой на возвышении наподобие подиума стояло похожее на трон кресло, чью высокую спинку венчали раскидистые оленьи рога. Самые громадные и устрашающие из всех, что Катон когда-либо видел. Возле подиума виднелась громоздкая решетчатая жаровня с едва тлевшими, но еще испускавшими слабое оранжевое свечение и легкий дымок угольками.

Ничто не двигалось, ни один из факелов, вставленных в железные скобы, не горел. Нигде не ощущалось никаких признаков жизни, как, впрочем, и чего-либо, угрожающего незваным гостям, не считая зловещих теней, прячущихся за строениями и частоколом. Римляне медленно подошли к ближней лачуге и заглянули внутрь. Там царила кромешная тьма, и Макрой тихо выругался.

— Так дело не пойдет, нам нужен какой-то свет, — прошептал он.

— Командир, это сумасшествие! — прошипел в ответ Катон. — Нас же сразу увидят.

— Кто? Здесь никого нет. По меньшей мере уже несколько часов… ты взгляни на огонь.

— Но куда же они подевались?

— Спроси его.

Макрон ткнул большим пальцем в сторону Празутага.

— Друидов нет. Все ушли, — ответил тот, уловив суть вопроса.

— Ну а раз так, то я позволю себе зажечь огонь, — заявил Макрон. — Мы должны убедиться в том, что здесь и впрямь пусто.

Он выдернул из ближайшей скобы факел и ткнул им в тлеющие уголья. С шипением, рассыпая сверкающие искры, тот занялся. Держа его перед собой, Макрон нырнул внутрь лачуги. Дрожащее пламя осветило каморку с несколькими небрежно застеленными кроватями и алтарем, перед которым лежали две небольшие арфы. Деревянные тарелки и глиняные миски были составлены одна в одну и опущены в бадью с водой.

— Ни очага, ни жаровни — на чем же они готовят? — удивился Катон.

— Никто не готовит, — сказал Празутаг. — Еду приносят. Из поселений.

— Вот это жизнь, ни забот, ни хлопот! — Катон покачал головой. — Неплохо устроились эти друиды.

— Вот что, ребята, — щелкнул пальцами Макрон, — когда кончите толковать об удобствах, может быть, у вас найдется время осмотреть некоторые домишки? Поглядеть, нет ли где каких знаков, оставленных супругой командующего.

Они пошли от лачуги к лачуге, но находили в них лишь скудные пожитки туземцев. Нигде не было никаких следов пленников.

— Надо зайти в самую большую хибару, — предложил Катон. — Думаю, это дом главаря.

— Толковая мысль, — поддержал его Макрон.

— Нет!

Римляне повернулись к Празутагу, чье лицо было искажено гримасой страха. Икен умоляюще помотал головой:

— Не пойду!

— Дело твое, Празутаг! — пожал плечами Макрон.

Вход в хижину, так же как и сама она, выглядел весьма мрачно. Верхняя балка над дверным полотном была украшена резными изображениями оскаленных чудовищ, пожиравших вопящих от боли и ужаса мужчин и женщин. Картина производила столь сильное впечатление, что даже Макрон замешкался на пороге, поднял повыше факел и, присмотревшись, покачал головой.

— Ну и страшилища!

— Думаю, тут показано, командир, какая участь ждет человечество, когда Круак восстанет и заявит о своих правах.

Макрон, вскинув брови, повернулся к Катону:

— Восстанет, говоришь? Ежели так оно и случится, не хотелось бы мне повстречаться с ним вечерком в закоулке.

— И мне, командир.

Дверной проем был завешан тяжелыми звериными шкурами, надежно защищавшими все, что за ними таилось, от постороннего взгляда. Макрон, сдвинув завесу локтем свободной руки, шагнул в обиталище верховного жреца и присвистнул:

— Вот это контраст!

Катон, оглядев просторное помещение, только кивнул. Там и впрямь было чему подивиться. Большую часть пола застилали меха, с одной стороны уходя под широкие, обитые толстым войлоком ложа, с другой — под обставленный резными высокими стульями огромный дубовый стол, так и не прибранный после трапезы, что была, видимо, внезапно прервана, о чем свидетельствовали ряды глубоких деревянных тарелок, наполовину наполненных кусками мяса, торчавшими из застывшего жира. Возле каждой тарелки лежали ломти хлеба с сыром, а на золотых, затейливо и отменно сработанных кельтскими мастерами подставках красовались рога для питья.

— Что до удобств, то заправилы черных жрецов и впрямь живут очень неплохо, — усмехнулся Макрон. — Неудивительно, что они не жалуют любопытных. Однако что же заставило их в такой спешке прервать свое пиршество?

— Командир! — воскликнул Катон, указывая на дальнюю часть помещения, где на голой земле стояла невысокая деревянная клетка с распахнутой дверцей.

Они поспешили туда, но внутри небольшого узилища ничего не было, кроме чем-то прикрытого ночного горшка.

Катон пригнулся, заглянул внутрь и понял, что горшок прикрыт куском ткани.

— Сомневаюсь, что их прятали здесь, — сказал Макрон.

— Погоди, командир.

Катон схватил тряпицу и поднял повыше, чтобы рассмотреть ее в свете факела. То был гладкий мягкий лоскут с шитьем по кайме и сильно испачканный посередине.

— Вонь не пошла? — спросил, морщась, Макрон. — Положи эту дрянь обратно.

— Командир, но ведь это вовсе не дрянь, а то, что мы ищем. — Катон протянул центуриону лоскут. — Это шелк. Римской работы и даже с эмблемой…

Макрон воззрился на искусно вышитую слоновью голову — родовой знак Плавтов.

— Точно! Заложники где-то тут! Или были тут. Но где же тогда их искать?

— Должно быть, их увели с собой друиды.

— Возможно. Но это нужно проверить. Обыщем здесь все. Может, наткнемся на другие следы или поймем, что с ними случилось.

Когда римляне вышли из хижины, Празутаг облегченно вздохнул, радуясь, что он опять не один. Макрон показал ему кусок шелка.

— Они были там.

— Да! Теперь мы уходим?

— Нет! Мы продолжим обыскивать остров. Есть здесь место, куда их могли перепрятать?

Празутаг непонимающе потряс головой. Макрон повторил то, что сказал, но с расстановкой, употребляя короткие фразы.

— Мы искать дальше. Другое место. Дошло?

Празутаг, кажется, понял и указал на тропу, уходящую под сень деревьев прямо от подиума с рогатым креслом.

— Там… может быть.

— Что там?

Великан не ответил, продолжая таращиться на тропу, и Макрон вдруг заметил, что икена бьет дрожь.

— Что там? — переспросил центурион, потрепав воина по плечу.

Празутаг оторвал-таки взгляд от ночной тьмы и обернулся. В глазах его опять стоял ужас.

— Круак.

— Круак? Ваш темный бог? Да ты, часом, не спятил?

— Круак! — упорствовал Празутаг. — Священная роща. Круак там хозяин!

— Ну вот все и разъяснилось, — ухмыльнулся Макрон. — Ну что ж, пошли. Не дрейфь, храбрец, пойдем поглядим, на кого он похож, ваш Круак.

— Командир, — подал голос Катон, — а разумно ли это? Нужное нам свидетельство мы уже обнаружили. Где бы ни находились заложники, на острове их в любом случае нет. Лучше бы нам поспешить прочь отсюда, пока нас не обнаружили.

— Нет! — отрезал Макрон. — Сперва осмотрим рощу. И хватит болтать. Давай двигай.

Маленький отряд, возглавляемый центурионом, пересек небольшую прогалину и углубился в ночную темень. Свет факела выхватывал из нее огромные суковатые ветви дубов.

— Далеко эта роща? — спросил Макрон.

— Близко, — шепнул в ответ Празутаг, стараясь держаться в пределах бегущего по земле оранжевого пятна.

Вокруг высились вековые стволы, но лес молчал. Ни совы, ни другие ночные твари не давали в нем знать о себе, словно на всю округу были наложены какие-то чары. Затем Катон снова учуял смрад разложения, и с каждым шагом сладковатый запах смерти и гнили делался все сильней.

— Это еще что?

Макрон резко остановился.

— Командир?

— Тихо! Слушай!

Все трое замерли и напрягли слух, стараясь уловить за шипением и потрескиванием факела любой звук. Через миг Катон понял, что насторожило Макрона, — это был едва слышный стон, то усиливавшийся, то опять затихавший. Потом в ночи раздалось бормотание, однако такое слабое, что слов было не разобрать.

— Мечи наголо! — тихо приказал Макрон, и все трое вынули клинки из ножен.

Макрон, крадучись, продолжил путь, его спутники двинулись следом, настороженно вслушиваясь в невнятное бормотание. Тропа пред ними начала расширяться, и вскоре впереди замаячила вертикально вбитая в почву жердина, увенчанная каким-то комом. Подойдя ближе, они в свете факела увидали, что кол сверху донизу залит кровью, а на него насажена мертвая голова.

— Дерьмо! — проворчал центурион. — Ну и дрянные же обычаи у этих кельтов!

Кольев становилось все больше, торчавшие на них головы пребывали в разных стадиях разложения. Обращенные к тропе лицами, они словно бы провожали троих вторгшихся в священную рощу людей взглядами, и Катону вновь показалось, что ночной воздух сделался холодней. Он совсем было собрался высказаться на сей счет вслух, чтобы разогнать страх, когда царящую вокруг тишину разорвал стон погромче. Он донесся откуда-то из-за дрожащей лужицы света, проливаемого факелом, и был наполнен такой жуткой болью, что кровь стыла в жилах.

— Уходим! — прошептал Празутаг. — Это Круак!

— Ерунда! — отозвался Макрон. — Боги таких звуков не издают. Пойдем, придурок! Нашел чего бояться!

Центурион чуть ли не силой потащил бритта на стон, и Катон неохотно поплелся следом. По правде говоря, он бы куда с большим удовольствием повернулся и задал деру, но для этого ему пришлось бы выскочить из светового пятна. Одна мысль об одиноком ночном блуждании по зачарованному зловещему острову мигом привела оптиона в себя. Нет уж, лучше держаться товарищей, так оно будет надежней.

В ночи снова прозвучал крик, уже казавшийся неотъемлемой принадлежностью этого кошмарного места. Он исходил из-за обрисовавшегося в темноте плоского алтарного камня.

— Это еще что за дерьмо? — воскликнул Макрон.

Не более чем в пяти шагах от алтаря на столбе, увенчанном поперечным бревном, корчилась человеческая фигура. Руки человека были привязаны к поперечине, а тело медленно оползало на длинный кол, воткнутый в его задний проход. Прямо на глазах у ошеломленных и потерявших дар речи мужчин несчастный, отчаянно напрягаясь, попытался хоть чуточку приподняться.

Удивительно, но на миг ему это удалось, потом силы покинули умирающего, и он опять соскользнул вниз, исторгнув жуткий вопль боли. Нечеловеческий крик сменился мольбами и проклятиями на языке, знакомом Катону почти столь же хорошо, как родная латынь.

— Он говорит по-гречески!

— Он грек? Невозможно? Если только это не…

Макрон шагнул ближе и поднял факел.

— Это Диомед.

Торговец, услыхав свое имя, заставил себя разлепить опухшие веки и устремил вниз полный отчаяния взор.

— Помогите! — пробормотал он по-латыни, едва шевеля искривленными болью губами. — Ради всего святого, помогите!

Макрон обернулся к товарищам.

— Катон! Полезай на столб и освободи ему руки. Празутаг! Приподними его на колу!

Бритт оторвал взгляд от ужасного зрелища и тупо уставился на Макрона, который, указывая свободной рукой на Диомеда, словно бы подтолкнул того вверх. Празутаг кивнул, бросился вперед, схватил грека за ноги и без труда принял весь его вес на себя. Тем временем далеко не являвшийся столь же могучим атлетом Катон попытался вскарабкаться к безмерно страдающему бедолаге по одной из опорных, поддерживающих столб жердин. Макрон, увидев это, согнулся, подставляя юноше спину.

— Встань мне на плечи, тогда выйдет ловчей.

Ухватившись за поперечину, Катон сначала дотянулся до самого дальнего от него узла. Потребовалось усилие, чтобы перерезать клинком толстые веревки, но в конце концов левая рука грека бессильно упала и повисла вдоль тела. Уже без возни Катон справился со следующим узлом, освободил правую руку несчастного и спрыгнул вниз.

— А сейчас надо снять беднягу с кола. Поднимай его, олух!

Празутаг на вытянутых руках стал толкать грека вверх.

Кол, скрежетнув о кость, с мерзким сосущим звуком вышел из плоти. Диомед, откинув голову, дико заорал.

— Дерьмо! Осторожней, дубина!

Приподняв грека повыше, Празутаг снял его с кола и аккуратно опустил на алтарь. Темный поток крови хлынул из страшной раны. Катон содрогнулся. Грек судорожно дернулся, глаза его закатились. Судя по всему, он был близок к агонии.

Макрон склонился к самому его уху.

— Диомед. Ты умираешь. Тебе уже не помочь. Но ты можешь помочь нам. Скажи, кто с тобой это сделал?

— Друиды, — выдохнул Диомед. — Я хотел… заставить их заплатить… Хотел отыскать их…

— Похоже, ты их нашел.

— Нет… они выследили меня первыми. Притащили сюда и…

— Ты видел других пленников?

Черты грека исказила гримаса боли, и, лишь когда спазм ослаб, он кивнул.

— Жену и детей генерала?

— Да! Ты их видел?

Диомед стиснул зубы.

— Они… были здесь.

— Где же они сейчас? Куда их подевали?

— Их… увезли. Кто-то говорил, а я слышал… Их решили укрыть… в Великой Крепости дуротригов. Мэй Дун — так ее называют. У черных жрецов нет оплота надежней.

— В Великой Крепости? — Макрон нахмурился. — Когда это случилось?

— Этим утром… думаю, — прохрипел Диомед, чьи силы убывали вместе с хлещущей из раны кровью.

Очередной приступ боли вызвал ряд новых конвульсий, и рука грека судорожно вцепилась в тунику центуриона.

— Ради всего святого, добей меня… — прохрипел он сквозь стиснутые зубы.

Пару мгновений Макрон смотрел в искаженные мукой глаза, потом мягко ответил:

— Хорошо. Я сделаю это быстро.

Диомед благодарно кивнул и зажмурился.

— Посвети! — велел Макрон, передавая Катону факел, после чего поднял левую руку несчастного и опять взглянул на него.

— Знай, Диомед, я клянусь всеми богами, что отомщу за тебя и твоих родных. Друиды заплатят за свои злодеяния.

Напряженное лицо Диомеда расслабилось, и в тот же миг Макрон быстро и по самую рукоять вонзил меч греку под мышку. Тот дернулся, резко приоткрыв рот, словно удар выбил из его легких весь воздух.

Затем тело обмякло, и голова Диомеда с внезапно широко распахнувшимися, но уже безжизненными глазами завалилась на сторону. Воцарилось молчание. Макрон извлек из тела клинок, вытер его о грязные лохмотья, в которые превратилась туника торговца, и поднял взгляд на Празутага.

— Он говорил про Великую Крепость. Мэй Дун. Знаешь, что это такое?

Празутаг кивнул. Вопрос он расслышал и понял, но остался стоять, как стоял, не сводя глаз с мертвеца.

— Ты можешь отвести нас туда?

Празутаг снова кивнул.

— Это далеко?

— Три дня пути.

— Тогда лучше не мешкать. Друиды опережают нас всего на день. И если мы поднажмем, то, возможно, сумеем перехватить их еще до того, как они скроются в своей долбаной цитадели.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— И как же это мы их перехватим? — спросил у Боадики Катон, хмуро грызя жесткую, как подметка, говядину.

После кончины злосчастного Диомеда они тут же покинули остров и, прихватив с собой девушку, поспешили в погоню за друидами, внезапно решившими поменять одно укрытие на другое. Макрон приказал продолжать преследование, даже когда рассвело. Необходимость догнать черных жрецов раньше, чем те перепрячут заложников, переборола в нем страх попасться кому-нибудь на глаза. Из сбивчивых слов Боадики, переводившей бормотания Празутага, явствовало, что вызволить семью командующего из-за могучих, ощетинившихся частоколом валов, защищаемых многочисленными отважными воинами и отрядом личных телохранителей царя дуротригов, будет уже невозможно. Генералу придется либо обменять жену, дочь и сына на захваченных римлянами друидов, удовлетворив таким образом требования врага и тем самым навек запятнав свою честь, либо обречь их на сожжение заживо в плетеной кукле по воле жрецов Темной Луны.

Итак, двое римлян и двое сопровождающих их икенов гнали своих скакунов всю ночь и весь день, пока не стало ясно, что хотя бы без короткого отдыха животные просто падут. Выдохшихся лошадей стреножили в ветхом загончике заброшенного хутора и вытрясли им последний корм. Завтра, еще до зари, гонку предстояло продолжить.

Празутаг нес первую стражу, остальные, поев, попытались заснуть, кутаясь, как обычно, в плащи, так как начало весны выдалось очень холодным. Макрон, правда, провалился в крепкий сон почти сразу, как завернулся в плотную ткань, а вот Катона все мучили мысли. И об ужасной участи Диомеда, и о том, что уготовано им самим. Он весь извертелся и, в конце концов откинув плащ, встал, добавил топлива в угасавший огонь и достал из седельной сумы сушеное мясо. Говядина была твердой, как дерево, и, чтобы проглотить хоть кусочек, ее приходилось жевать и жевать. Впрочем, это вполне устраивало Катона, нуждавшегося хоть в каком-то занятии. Он расправлялся со вторым ломтиком мяса, когда подошла Боадика. Девушка села напротив юноши, по другую сторону маленького костерка, который они рискнули развести, понадеявшись, что от чужих глаз его пламя укроют стены полуразрушенного строения. Соломенная кровля давно оставленной всеми хибары провалилась внутрь, и сейчас языки огня лениво лизали куски древесины, отломанные Катоном от рухнувшей на пол балки, почти превращенной временем и непогодой в труху.

— Как-нибудь перехватим, — ответила на вопрос юноши Боадика. — Твой центурион считает, что мы с этим справимся.

— Ну, догоним мы их, а дальше-то что? — не унимался Катон, боязливо косясь на похрапывающего командира. — Чего можно добиться втроем, имея дело с невесть каким количеством друидов? Там ведь наверняка будет еще и охрана. Это просто самоубийство!

— Не стоит смотреть на вещи так мрачно, — осадила его Боадика. — Начнем с того, что нас четверо, а не трое, и Празутаг один стоит десятка лучших воинов-дуротригов, какие только появлялись на свет. Твой центурион, насколько мне известно, тоже грозный боец. Друидам придется здорово попотеть, чтобы справиться с этой парочкой. У меня с собой лук, и ты уж поверь, даже легкая охотничья стрела при точном попадании разит насмерть. Остаешься ты. Каков ты в драке, Катон?

— Я могу постоять за себя.

Катон распахнул плащ и постучал пальцем по наградному знаку. Он получил его более года назад за спасение командира в бою. Вон этот командир, храпит как ни в чем не бывало.

— Это мне дали не за ведение хроник.

— Нимало не сомневаюсь. Я не хотела тебя обидеть, Катон. Просто прикидываю, каковы наши шансы, а ты, уж не обессудь, не выглядишь головорезом.

Катон подавил улыбку.

— Вообще-то я и стараюсь не выглядеть головорезом. Не нахожу в этом ничего привлекательного.

— Внешность — это еще не все, — хихикнула Боадика.

С этими словами она повернулась, посмотрела на спящего центуриона, и Катон вдруг увидел во взгляде девушки нежность, никак не вязавшуюся с холодком, возникшим в отношениях между ней и Макроном и вроде бы только крепнувшим все последние дни. Из чего следовало, что Боадика по-прежнему относилась к Макрону лучше, нежели полагала сама. Впрочем, Катона это совсем не касалось.

Юноша проглотил очередной кусок мяса и засунул остальное в заплечный мешок.

— Внешность обманчива, — согласился он. — Когда я впервые увидел тебя в Камулодунуме, мне и в голову не могло прийти, что тебе так пойдут плащ и кинжал.

— Я могла бы сказать то же самое о тебе.

— Не ты одна, — вспыхнул Катон, но тут же заулыбался. — Я потратил кучу времени и усилий, чтобы стать своим в легионе. Далось это трудно, хотя никто тут не виноват — ни я, ни другие солдаты. Сама посуди, каково было опытным зрелым бойцам видеть, что им в командиры суют семнадцатилетнего зеленого несмышленыша лишь потому, что его родитель служил в императорской канцелярии?

— Это правда? — уставилась на него Боадика.

— Да. А ты что себе думала? Я ведь явно еще не в том возрасте, чтобы меня продвигали наверх за годы участия в походах и битвах.

— Но ты хотел стать солдатом?

— Сначала нет, — смущенно ответил Катон. — Мальчиком я больше интересовался не оружием, а книгами. Мне хотелось стать книгочеем, а может быть, даже писателем.

— Писателем? А что делают эти писатели?

— Пишут. Истории, поэмы, пьесы. Уверен, у вас в Британии их тоже немало.

— Нет, — покачала головой Боадика. — В Британии нет ни писателей, ни книгочеев. То есть у нас имеются письмена, существующие с незапамятных пор, но в их тайну посвящены лишь немногие.

— Но если у вас нет книг, где же хранится ваша память о прошлом?

— Здесь, где же еще? — Девушка выразительно хлопнула себя по лбу. — Наши предания передаются от поколения к поколению из уст в уста.

— Мне кажется, это не самый надежный способ хранить какие-то важные сведения. Разве у каждого из рассказчиков не возникает искушения что-нибудь в них приукрасить?

— Ну и что в том плохого? Чем интересней рассказ, тем он лучше запоминается, тем сильнее берет за душу и захватывает людей. А стало быть, дает им пищу для размышлений. Разве в Риме это не так?

Прежде чем ответить, Катон помолчал, обдумывая услышанное.

— Не совсем так. Да, некоторые наши писатели тоже являются изрядными выдумщиками, но многие поэты и историки стремятся сообщать читателям именно то, что происходило на деле.

— Какая скука! — скорчила гримасу Боадика. — Но должны же у вас быть люди, умеющие занимательно что-либо пересказывать на манер наших бардов. Не может быть, чтобы их не имелось.

— Есть и такие, — признал Катон. — Но их не ценят столь высоко, как писателей. Они ведь лишь болтуны, пустозвоны.

— Лишь болтуны? — рассмеялась Боадика. — Вот уж правда, чудной вы народ. Чем они заняты, ваши писатели? Ну-ка, ответь мне. Чертят слова? Марают знаками свитки? А сказитель, конечно, если это хороший сказитель, творит волшебство, переносящее его слушателей в иные миры, куда он их приглашает. Разве все ваши книги способны на что-то такое?

— Иногда да, — промямлил Катон, ошеломленный ее горячностью и напором.

— Ладно, пусть так. Но ведь книги доступны одним только грамотеям. Сколько их наберется на тысячу римлян, не говоря уж о прочих народах? А слово сказителя доходит до каждого, кто не глух. Так что же лучше, звучно рассказанное предание или какая-то сухая запись? Подумай, Катон.

Катон нахмурился: разговор принимал странный оборот. Рассуждения собеседницы подкапывались под основу его убеждений, до сей поры совершенно незыблемых, не вызывавших в нем ни малейших сомнений. Разве не очевидно, что только книгам дано сберечь память о славных деяниях и свершениях любого разумного и уважающего себя народа, так как все в них запечатленное пройдет сквозь века и дойдет даже до отдаленных потомков в самом что ни на есть первозданном и нетронутом виде? Ладно, пусть оно так, однако и впрямь велика ли от этого польза великому множеству тупиц и невежд, не умеющих ни читать, ни писать? Таким ведь в империи просто нет счету. Они-то и пробавляются сказками о своем прошлом, забыв, что в них давно потеряны все концы и начала. То, что две столь разные традиции, как устная и письменная, могут сосуществовать в народном сознании параллельно, взаимно обогащая и дополняя одна другую, представлялось Катону немыслимым. Нет, только книги являются надежным источником знаний, только их чтение способствует умственному развитию и созреванию человека. А все легенды там и предания годятся единственно лишь на то, чтобы развлекать тупых олухов, сбивая их с истинного пути.

Последнее соображение заставило юношу призадуматься о Боадике, так как оно с ней не очень вязалось. Дикарка, столь пренебрежительно отзывавшаяся о книгах, явно гордилась своим народом, причем в ней также угадывалась некоторая образованность. Она смело мыслит, хорошо знает латынь…

— Боадика, как ты выучилась говорить по-латыни?

— А как, по-твоему, учат чужие наречия? Зубрежка, общение. Так вот и нахваталась.

— Но почему латынь?

— Я и греческий немного знаю.

Брови Катона полезли на лоб. Для девушки из дикого племени, всего лишь недавно соприкоснувшегося с цивилизованным миром, это было уже чересчур. Его охватило любопытство.

— А кто надоумил тебя учить эти языки?

— Мой отец. Он еще многие годы назад, когда наши берега только-только начали посещать купцы вашего мира, уразумел, что старый уклад доживает последние дни. Так и случилось, что греческий и латынь вошли в мою жизнь прямо с детства. Отец нисколько не сомневался, что однажды Рим не устоит перед искушением завладеть островом бриттов. А при новом порядке знание языка воинов, марширующих под орлами, несомненно, сулило ряд выгод. Правда, себя он считал слишком старым, чтобы постигать тонкости чужой речи, так что роль толмача в переговорах с купцами отведена была мне.

— А кто учил тебя?

— Один старый раб. Мой отец вывез его с континента. Раньше он был воспитателем сыновей прокуратора Нарбонны, но, когда те выросли, нужда в нем отпала, и его решили продать. Представляю, каково было бедняге после долгих лет жизни в богатом римском доме оказаться в нашем селении. Так или иначе, мой отец обращался с ним строго, а раб в свою очередь отыгрывался на мне. Поэтому к тому времени, когда наставник помер, я уже знала и греческий, и латынь достаточно хорошо, чтобы соответствовать целям родителя. И разумеется, вашим.

— Нашим?

— Ну, римским. Похоже, все икенские мудрецы полагают, что наш народ должен идти рука об руку с Римом и помогать ему вразумлять племена, предпочитающие противиться легионам.

От Катона не укрылась нотка возмущения в ее словах. Он потянулся к дровам и подбросил в костер одно маленькое поленце. Сухое дерево занялось мигом, с шипением, с треском, и в багровых отблесках пламени черты дикарки вдруг показались ему пугающе-притягательными, хотя до сих пор юноша с этой точки зрения не смотрел на нее, так как тосковал по Лавинии, а Боадику воспринимал лишь как подружку Макрона. Но сейчас украдкой брошенный взгляд внезапно пробудил в нем всплеск такого влечения, что Катон изумился и тут же укорил себя за него. Ну, можно ли так распускаться? Во-первых, это глупо, а во-вторых, несвоевременно. Не хватает еще, чтобы Празутаг что-нибудь заподозрил и приревновал его к своей будущей женушке. Нет, с Катона довольно и той неприятной истории. В кабаке, на задворках Камулодунума. Боадика — та женщина, которую лучше оставить в покое.

— Я так понимаю, ты не одобряешь политику старейшин вашего племени? — деревянным голосом спросил он.

— Я наслышана о том, как склонны обходиться римляне со своими союзниками, — промолвила Боадика, оторвав взгляд от костра. — Сдается мне, наши старейшины недооценивают серьезность происходящего. Вступить в сделку с Римом — это ведь совсем не то, что заключить договор с соседним племенем или торговое соглашение с греческими купцами. Тут их ждут сюрпризы.

— Рим всегда благожелателен к своим союзникам, — возразил Катон. — Я уверен, что Клавдий хотел бы видеть свою империю семьей всех народов.

— Да ну?

Наивность этого заявления вызвала у Боадики улыбку.

— Значит, ваш император является для всех как бы отцом, а ваши здоровенные легионеры — это всего лишь его испорченные детишки? Тогда провинции — это его наложницы, снабжающие империю весьма богатым приплодом.

Катон заморгал и едва не рассмеялся, дивясь абсурдности приведенной метафоры.

— Да ты хоть понимаешь, что происходит на деле? — продолжила Боадика. — Вы, суля всем свою дивную дружбу, под шумок оскопляете нас! И как, по-твоему, могут отнестись к этому гордецы вроде Празутага? Или ты и впрямь думаешь, что он согласится послушно исполнять отведенную ему вами роль? Да он лучше умрет, чем отложит оружие и примется возделывать землю.

— Значит, он глупец, — заявил Катон. — Мы предлагаем порядок и лучшую жизнь.

— По вашим представлениям.

— Это единственно верные представления.

Боадика бросила на него колкий взгляд, потом вздохнула:

— Катон, у тебя славное сердце. Я это вижу. Пойми, я не ключик к тебе ищу, а просто ставлю под сомнение чистоту помыслов тех, кто тебя направляет. Ты мог бы и своим умом жить, разве нет? Ты ведь не такой, как большинство твоих соотечественников, включая центуриона.

— Я думал, он тебе нравится.

— Он мне и нравится. Он замечательный человек. Честный, как Празутаг, храбрый, гордый. И очень привлекательный.

— Он?

Катон был искренне удивлен. При всем восторженном отношении к своему бравому командиру он бы не назвал его никогда привлекательным. Поначалу обветренное, покрытое шрамами лицо ветерана просто пугало зеленого новобранца, хотя с тех пор он успел привыкнуть к нему. Да, честность и справедливость Макрона снискали ему уважение и любовь подчиненных, но ведь женщины ценят мужчин за другое. По крайней мере, должны бы ценить.

Удивление и смущение юноши тронуло Боадику.

— Я имела в виду именно то, что сказала, — мягко проговорила она. — Но это еще не все. Макрон римлянин. А я икенка. Различия между нашими народами велики. Празутаг же — принц моего племени, рано или поздно он станет его царем. Он может предложить женщине гораздо больше, чем при всех его достоинствах твой командир. Учитывая все это, я, согласно нашим обычаям, должна буду исполнить волю своей семьи и выйти за Празутага. Хочу надеяться, что Рим также сдержит свое обещание и не попытается воспрепятствовать царям икенов свободно править в своих владениях. Мы гордое племя и будем мириться с союзом, заключенным нашими старейшинами с империей, лишь до тех пор, пока римляне смотрят на нас как на равных. Но как только, пусть даже в малости, наше достоинство будет задето, вы тут же узнаете, как ужасен наш гнев.

Катон взирал на собеседницу с нескрываемым восхищением. Да уж, конечно, солдатской женой ей не быть. Не про нее эта роль. Она рождена, чтобы царствовать. И все же то небрежение и даже цинизм, с какими Макрон был отвергнут, болезненно задевали его.

Боадика зевнула и потерла глаза:

— Хватит болтать, Катон. Пора спать.

Пока оптион возился с костром, девушка поплотнее закуталась в дорожный плащ, подсунула под голову торбу, поерзала, ища положение поудобнее, моргнула, повернулась спиной к огню, свернулась клубком и заснула.

На следующее утро все четверо наскоро подкрепились сухими галетами и, разминая затекшие мышцы, вскарабкались на лошадиные спины. В пони нужды больше не было, и потому низкорослых косматых четвероногих отпустили на волю. На юге в нескольких милях от маленького отряда к ясному небу лениво поднимались тонкие струйки дыма, ниже близ реки угадывались туманные очертания хижин. Празутаг сказал, что именно в этой деревне друиды провели ночь. За деревней была видна удаляющаяся группа всадников, сопровождавших крытую повозку.

Для Катона по-прежнему оставалось загадкой, как же они в столь малом количестве собираются одолеть куда более многочисленный отряд бриттов. Макрон, со своей стороны, злился на то, что они только следуют за врагом в пассивном ожидании удобного случая для атаки. А между тем время работало на друидов, неуклонно приближавшихся к своей «самой надежной» твердыне.

День напролет Празутаг вел своих спутников узкими тропами, не выпуская повозку из виду и сокращая дистанцию лишь тогда, когда не было риска попасться вражеским конникам на глаза. Это требовало постоянного, изматывающего напряжения. После полудня преследователи, все еще оставаясь вне поля зрения неприятельской кавалькады, приблизились к ней настолько, что сумели пересчитать сопровождавших фургон друидов, легко узнаваемых в своих черных плащах.

— Вот ведь хрень! — выругался в сердцах Макрон, щурясь. — Трое против двадцати — не самое лучшее соотношение сил.

Празутаг просто пожал плечами и направил коня к еле приметной тропке, вившейся вверх по склону холма. Друиды на миг показались за деревьями и пропали. Их преследователи поднялись выше и поскакали за ними, прячась под гребнем высотки. Макрон приотстал, он вел наблюдение. Враги по-прежнему двигались на юго-восток. Тут Катон внезапно осадил свою лошадь, и Макрон резко дернул поводья, чтобы не налететь на оптиона.

— Эй, ты что, сдурел?

Катон, однако, не обратил на сердитые слова командира никакого внимания.

— Вот это да! — изумленно пробормотал он, взирая на открывшуюся перед ним панораму.

Подъехав к нему, Макрон тоже приоткрыл рот, увидав впереди словно бы выраставшие из холмов многоярусные насыпные сооружения. Частично пересекавшиеся наклонные пандусы сбегали к воротам, защищаемым бастионом, грозившим обрушить на любую атакующую их силу смертоносный град стрел и камней. Внизу, под крепостью, расстилалась местами поросшая лесом равнина, разделенная безмятежно вьющейся речкой.

— Если друиды упрячут пленных за эти валы, до них никто не сможет добраться, — задумчиво произнес Макрон.

— Скорей всего, это так, — отозвался Катон. — Но чем протяженнее оборонные линии, тем тоньше ряды их защитников.

— О, как ты верно подметил! Сам-то я ни за что бы до этого не додумался. Так, что ли, умник?

Катон при этих словах вспыхнул и залился краской, а Макрон удовлетворенно кивнул. Время от времени надо сбивать с сопляков спесь. Нечего им раздуваться от самодовольства.

Между тем ехавший впереди Празутаг развернул коня и поднял руку, указывая на холмы. Небо над ними было ослепительно ясным, и щедро облитая яркими солнечными лучами варварская твердыня источала сияние, словно бы окруженная нимбом.

— Мэй Дун.

— Ну надо же, — буркнул Макрон. — Еще один умник. Спасибо, что объяснил.

Несмотря на весь свой сарказм, Макрон продолжал внимательно изучать крепость, размышляя, может ли она вообще быть взята одним лишь Вторым легионом. Хотя подступы к ней перекрывала продуманная система валов, по всем признакам выходило, что эти фортификации строили не в расчете на оборону от современного, хорошо оснащенного войска.

— Командир!

Катон прервал цепь размышлений центуриона, и Макрон сердито изогнул бровь.

— Командир, глянь туда.

Оптион указывал не на Мэй Дун, а на друидов и на повозку, которую они сопровождали. Точнее, уже не сопровождали, потому что, завидев твердыню, всадники подхлестнули коней и теперь намного опережали медленно движущийся фургончик. Они торопились скорей попасть в крепость, но несколько раньше дорога огибала лесок и лишь потом выводила к перекинутому через реку дощатому мосту.

Катон сравнил в уме скорости всадников и повозки, прикинул, насколько быстры их собственные лошади, и его охватило возбуждение. Он кивнул, утверждаясь в правоте своих мыслей.

— Это нам вроде под силу.

— Это наш шанс! — гаркнул Макрон. — Празутаг! Посмотри!

Икенский воин мгновенно все понял и энергично закивал.

— Да!

— А Боадика? — спросил Катон.

— А что Боадика? — буркнул Макрон. — Не пойму, чего мы тут топчемся? Ну-ка, все разом — за мной!

Центурион ударил коня каблуками и погнал его прямо к неспешно ползущему по равнине фургону.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Они вихрем неслись вниз по травянистому склону. Ветер свистел у Катона в ушах, сердце его бешено колотилось, грозя выскочить из груди. Еще какое-то время назад они крадучись пробирались кривыми дорожками к цели, казавшейся абсолютно недостижимой, и вдруг судьба подарила им шанс вызволить семью командующего из плена. Это было настолько невероятным, что Катон весь дрожал. И от нетерпения, и в ожидании неминуемой схватки. Глянув вверх, он увидел, что крепость уже скрылась за росшими вдоль дороги деревьями. Меньше чем в полумиле от маленького отряда на крепких деревянных колесах катился крытый возок, запряженный парой лохматых пони.

Двое друидов, сидевших на козлах, пока что не замечали погони. Вытягивая шеи, они смотрели только вперед, ожидая вскоре опять увидеть грозные валы Мэй Дун. За их спинами мирно трясся фургончик. Топот копыт собственного коня казался юноше столь оглушительным, что не расслышать его можно было лишь чудом, и он молился всем известным ему богам, чтобы это чудо длилось и длилось, иначе враги, заметив опасность, подхлестнут лошадей и, выиграв таким образом время, сумеют предупредить своих товарищей, ускакавших вперед.

Но боги то ли знать не знали об этой маленькой человеческой драме, то ли вступили с друидами в сговор. Сосед возницы неожиданно оглянулся и закричал, указывая на римлян. С громким щелчком, разнесшимся во все стороны, возница огрел кнутом своих пони, и повозка, возмущенно дребезжа, рванулась вперед. Второй друид вскинул голову и, сложив ладони у рта, принялся звать на помощь. Однако черные конники уже находились за придорожным леском, и зов его не был услышан.

Теперь Катон подскакал к повозке так близко, что мог разглядеть обоих друидов. Возница был седовласым и тучным, рядом с ним сидел желтолицый и худощавый юнец. Схватка обещала закончиться быстро, затруднений не ожидалось. Казалось, удача на стороне римлян, они получали возможность освободить заложников и убраться подальше от крепости прежде, чем конные друиды почуют неладное, развернутся и пустятся, спохватившись, обратно. Возница неистово щелкал кнутом, фургон, громыхая, раскачиваясь и подпрыгивая на ухабах, несся к повороту на мост, но погоня на взмыленных скакунах неумолимо его настигала.

Внезапно позади раздался панический вопль, и Катон, оглянувшись, увидел, что лошадь Боадики споткнулась и валится наземь. Перелетевшая через ее холку девушка инстинктивно втянула голову в плечи, сжалась в комок, а потом опять вскрикнула, кубарем покатившись по скрывавшимся в траве кочкам. Ее товарищи придержали коней. Лошадь Боадики била передними копытами землю, пытаясь подняться, но тщетно: круп ее был недвижен, как и задние ноги. Боадика, оправившись от удара, неуверенно встала.

— Оставайся тут! — крикнул Макрон, снова пуская своего коня вскачь. — Нам надо догнать проклятый возок, пока у нас есть еще время.

Воспользовавшиеся этой задержкой друиды основательно оторвались от преследователей. Пони мчались как бешеные, до леска оставалась какая-то сотня шагов. Очень скоро фургон увидят с моста и крепостных валов, тогда все пропало, так как навстречу ему понесется подмога. Катон неустанно погонял коня, стараясь не отставать от Макрона, Празутаг скакал рядом с ним. Они мчались чуть в стороне от тропы, исчерченной коварными колеями, кожаный задок крытой повозки был уже почти досягаем. Молодой друид то и дело оглядывался, в его глазах стоял страх.

За изгибом дороги показалось подножие огромной насыпи. Катон подбодрил свою лошадь каблуками. В последнем отчаянном рывке тому удалось настолько приблизиться к возку, что взметнувшиеся из-под тяжелых дубовых колес комья грязи осыпали всадника. Моргая, Катон ухватился за рукоять меча и с лязгом вытащил клинок из ножен. Макрон, скакавший впереди, обогнал вихляющую колымагу и, развернув свою лошадь, преградил пони дорогу. Те с испуганным ржанием вскинулись, пытаясь остановиться, фургон по инерции подкатился передком к их хвостам.

Катон держал свой меч у бедра, готовясь нанести удар снизу, но, когда он поравнялся с козлами, молодой друид, то ли сброшенный с них толчком, то ли подпрыгнувший сам, метнулся к нему и сшиб его с лошади. Они оба упали на землю. От столкновения у Катона перехватило дыхание, перед глазами расцвело что-то белое и совершенно ослепило его. Потом зрение юноши прояснилось, и он обнаружил, что молодой друид лежит прямо на нем. Искаженное яростью желтое лицо врага придвинулось к лицу Катона, затем вдруг изо рта жреца потекла слюна. Он охнул, глаза его изумленно расширились и закатились, руки обвисли.

Катон сбросил с себя обмякшее тело и увидел, что рукоять его меча глубоко вдавлена в черный плащ мертвеца. Самого клинка не было видно, только вокруг гарды расплывалось темное пятно крови. Косо вошедшее острие пронзило внутренности жреца и поразило что-то жизненно важное в грудной клетке. Скривившись, Катон перекатился на другой бок, вскочил на ноги, потянул рукоять, и с неприятным чмокающим звуком металл вышел из плоти. Юноша торопливо завертел головой, высматривая другого друида.

Тот, уже мертвый, сидел на козлах, привалившись к передней стенке фургона, являвшей собой накрепко зашнурованный кожаный полог. Из горла, рассеченного длинным кельтским мечом Празутага, потоком лилась кровь. Сам икен, спрыгнув с лошади и вынув кинжал, возился со шнуровкой заднего полога. Внутри послышались приглушенные детские возгласы. Наконец завязки распались, клапаны разошлись, и Празутаг просунул голову в щель, вызвав взрыв дикого визга.

— Все в порядке! — крикнула по-латыни подбежавшая Боадика, устремляясь к возку.

Празутага девушка обругала на родном языке и оттолкнула в сторону.

— Все хорошо! Мы пришли вам на выручку. Катон, сюда. Скорее! Им нужно увидеть кого-то из римлян.

Снова нырнув головой в темноту, Боадика, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно, сказала:

— С нами два римских командира. Вам ничто не грозит.

Катон через ее плечо заглянул в темное нутро повозки. Там, сгорбившись, сидела женщина, прижимавшая к себе двоих детей — маленького мальчика и девочку чуть постарше. Глазенки у малышей были расширены, а некогда дорогая одежда их, как и платье матери, превратилась в лохмотья. Сейчас все трое мало чем отличались от жалких и перепуганных уличных побирушек.

— Матрона Помпония, — заговорил Катон, пытаясь подбавить уверенности в свой тон, — я оптион Второго легиона. Твой супруг послал нас найти тебя. А вот мой центурион.

Юноша отступил в сторону, освобождая место для подошедшего к фургону Макрона. Центурион жестом велел Празутагу следить за дорогой, ведущей к Мэй Дун.

— Значит, все тут? — обрадованно воскликнул он, оглядывая римлянку и детишек. — Отлично. В таком случае поспешим прочь. Пока эти подонки не возвратились.

— Я не могу, — сказала Помпония, приподнимая потрепанный край плаща и показывая железный браслет, охватывавший над босой грязной стопой ее ногу. Цепь, скрепленная с ним, была приклепана другим концом ко дну повозки.

— А дети?

Помпония покачала головой.

— Ладно. Ребятишки, выбирайтесь-ка из телеги, а я попытаюсь освободить вашу маму.

— Дети, делайте, что вам говорят, — велела Помпония. — Эти люди явились сюда, чтобы помочь нам вернуться к отцу.

Девочка с опаской засеменила по грязным доскам к выходу из фургона и соскользнула на землю — в объятия Боадики. Мальчик, напротив, уткнулся лицом в щеку матери и ухватился ручонками за ее плащ. Макрон нахмурился.

— Послушай, парень. У нас нет времени на всю эту чепуху. Нам надо убираться отсюда.

— Так ничего хорошего не добьешься, — пробормотала Боадика. — Мальчик слишком напуган.

Одной рукой прижимая к себе девочку, она протянула другую к малышу, и тот, с большой неохотой, противясь, позволил извлечь себя из возка, после чего, боязливо поглядывая на мужчин, вцепился девушке в ногу.

Центурион запрыгнул в повозку и внимательно осмотрел цепь в месте крепления ее к браслету.

— Вот дерьмо! Тут нет замка, вместо него забит штырь.

Чтобы удалить надежно засевший в отверстиях металлический палец требовался специальный инструмент, которого, разумеется, в наличии не имелось. Единственное, чем располагал Макрон, — это мечом, и он с предельной внимательностью подсунул его острие под головку штыря. Помпония, с тревогой следившая за действиями освободителя, невольно вздрогнула.

— Госпожа, сиди смирно, не дергайся.

— Я попробую. Но будь осторожен, центурион.

Макрон кивнул и поддел головку. Штырь сидел крепко, и центурион налег на свой меч. Мускулы на его руках вздулись.

Через миг клинок, соскользнув, вонзился в дно повозки, едва не задев ногу пленницы.

— Прошу прощения, госпожа. Придется попробовать снова.

— Пожалуйста, побыстрее!

Тут послышался крик Празутага, и Катон вскинул глаза. Икен подбежал к повозке со стороны речки и что-то сказал Боадике.

Та кивнула.

— Он говорит, к нам едут. Четверо. На конях.

— Далеко они? — спросила Катон.

— За рекой. Но уже направляются к мосту.

— Если так, времени у нас маловато.

— Я постараюсь управиться поскорей, — пообещал Макрон, в очередной раз пытаясь подцепить штырь мечом. — Ага! Кажется, что-то выходит.

Катон поспешил к козлам повозки, выровнял на них тело пожилого возницы, установив между ног его кнут, после чего знаком велел Празутагу убрать куда-нибудь молодого друида. Великан без труда вскинул труп себе на плечо, обежал повозку и с размаху зашвырнул тело в заросли.

— Уберите с дороги коней! Где лошадь Боадики?

— Ей конец, — откликнулась девушка. — Она сломала хребет. Пришлось ее бросить.

— У нас только три лошади…

Катона пробило холодом.

— Три лошади, а нас семеро. По двое на коне мы бы ехать смогли, но по трое?

— Мы должны попытаться, — заявила решительно Боадика, успокаивающе поглаживая детишек. — Не бойтесь, никто здесь не останется. Как там твоя цепь, Макрон? Подается?

— Как бы не так! Головка слишком мала, ее запросто не подцепишь, — ответил центурион, соскакивая с повозки. — Погоди чуток, госпожа. Я только отыщу камешек и…

Он осекся и бросил взгляд за реку. Там в угасающем свете дня к узкому деревянному мосту неторопливо спускались четыре темные фигуры.

— Но сперва придется кое с кем разобраться, а потом вновь возьмемся за дело. Если понадобится, я просто перешибу эту цепь, но на это надобно время. А сейчас живо все в лес!

Центурион велел девушке отвести детей подальше от фургона. Они боязливо обошли распростертое тело молодого друида и затаились возле привязанных Празутагом к сосне лошадей.

— Мечи наголо! — тихо приказал Макрон мужчинам. — За мной!

Он повел Катона и Празутага в заросли, где локтях в тридцати от повозки приказал им залечь и лег сам. Пони в упряжке вели себя смирно, под стать вознице на козлах. Трое бойцов лежали, не шевелясь, напрягая и слух, и зрение в ожидании появления неприятельского отряда. Наконец по доскам моста застучали копыта.

— Всем ждать и не высовываться, пока я не встану! — прошептал Макрон.

Скользнув взглядом по непонимающему лицу Празутага, он повторил приказ в другой форме.

— Я кинусь первым. Ты — за мной. Понял?

Празутаг кивнул. Макрон повернулся к Катону:

— Дельце должно быть коротким, кровавым. Наша задача — перебить всех. Ни одному нельзя дать улизнуть и поднять тревогу.

Спустя несколько мгновений друиды увидели повозку и окликнули возницу. Ответа не последовало. Они окликнули снова. Молчание вселило в них опасения. Шагах в ста от цели всадники натянули поводья и, придержав коней, стали переговариваться.

— Дерьмо! — прошипел Макрон. — Они на это не купятся!

С этими словами центурион сделал попытку подняться, но тут Катон совершил немыслимое, схватив его за руку.

— Подожди, командир.

Макрон, пораженный дерзостью оптиона, остолбенел — и шоковое состояние позволило ему расслышать вдали тихий смех. Всадники опять тронулись с места. По мере того как они приближались, Катон все сильнее сжимал рукоять меча, готовясь вслед за своими товарищами выскочить из засады. Сквозь густую завесу нижних ветвей было видно, что друиды едут гуськом, растянувшись. Макрон глухо выругался: им троим тоже следовало бы рассредоточиться вдоль тропы, но теперь этого нельзя было сделать, не привлекая внимания.

— Последний мой, — шепнул он.

Первый из друидов проскакал мимо и крикнул что-то вознице. Явно насмешливое, так как Празутаг широко ухмыльнулся, и Макрон сердито толкнул его в бок.

Второй друид тоже миновал мысок зарослей, когда первый закричал снова, на сей раз гораздо громче. Одна из низкорослых косматых лошадок, испуганная этим криком, попятилась. Повозка слегка развернулась, и тело возницы медленно завалилось на сторону, чтобы, к великому изумлению подъезжающих, сползти на дорогу.

— Вперед! — рявкнул Макрон, с боевым кличем выскакивая из засады.

Катон с таким же яростным кличем устремился ко второму друиду. Справа от него Празутаг, взмахнув длинным мечом, с хрустом обрушил его по широкой дуге на голову противника, и тот вывалился из седла. Катон заученно, как на плацу, ткнул коротким клинком врага в бок. Тот охнул. Катон ухватил его за полу плаща и сдернул на землю, а потом, вырвав клинок из тела, рубанул им друида по горлу.

Не обращая внимания на предсмертные хрипы, юноша огляделся, держа меч наготове. Празутаг бежал к вожаку. Никем не атакованный в начале схватки, друид выхватил меч, развернул коня и, горяча его каблуками, поскакал прямо на великана. Тому пришлось отскочить, уворачиваясь от рубящего удара с седла. Промчавшийся мимо друид выругался и снова перевел лошадь в галоп, на сей раз атакуя Катона. Оптион ждал, держа меч наготове. Друид дико взревел, дивясь безрассудству римского пехотинца, пытающегося с коротким солдатским клинком противостоять всаднику, вооруженному длинной полосой закаленной и остро отточенной стали.

Кровь стучала в ушах. Мчащийся, как буря, конь приближался. Всадник уже занес руку с мечом для рокового удара. Катона обдало теплым воздухом из конских ноздрей, но в самый последний момент он вскинул клинок, полоснул животное по глазам и в прыжке откатился в траву.

Лошадь, ослепленная на один глаз, хрипло заржала, вздыбилась и отпрянула. Всадник, не удержавшись, вылетел из седла, а обезумевшее животное умчалось прочь, дико тряся раненой головой и разбрызгивая вокруг себя кровь.

Вскочив на ноги, Катон метнулся к упавшему всаднику, отчаянно пытавшемуся вскинуть свой меч. С резким звоном юноша отбил вражеский клинок в сторону и точным ударом поразил жреца в грудь. Две оставшиеся без седоков лошади испуганно ускакали во мрак.

Катон обернулся посмотреть, что с Макроном. В тридцати шагах от него шел отчаянный поединок. Друид оправился от потрясения, вызванного неожиданным нападением, и теперь сам перешел в атаку, нанося удар за ударом своим длинным мечом, в то время как кряжистый центурион отбивался и контратаковал, не пуская всадника к мосту.

— Он рвется за подмогой! — выкрикнул Макрон, парируя очередной рубящий удар.

Празутаг уже мчался на помощь, и Катон кинулся следом, но, прежде чем они успели что-либо предпринять, центурион споткнулся и упал на колени. Друид не упустил столь счастливой возможности и, для верности свесившись с седла, обрушил на римлянина свой меч. Тяжелый клинок прошел вроде бы по касательной, но с глухим стуком задел череп. Макрон рухнул ничком. Катон замер от ужаса — к действительности его вернул горестный рев Празутага. Оптион в ярости бросился на друида, однако у того хватило ума не пытаться противостоять двум врагам, к тому же он помнил, что должен вызвать подмогу. Черный жрец резко развернул коня и галопом, громко призывая товарищей, помчался верх по тропе в сторону крепости.

Вложив в ножны окровавленный меч, Катон упал на колени возле неподвижного тела.

— Командир!

Схватив своего боевого товарища и наставника за плечо, юноша перевернул его на спину и заморгал, увидев ужасную рану. Меч друида глубоко надрубил черепную кость и отхватил большой кусок скальпа. Безжизненное лицо Макрона было залито кровью. Катон сунул ему ладонь под тунику — сердце воина билось. Подошел Празутаг и тяжело опустился на корточки, горестно покачивая головой.

— Давай! Берем его за ноги. Несем к повозке.

Они еще пятились, неуклюже перехватывая неподвижное тело, когда из зарослей выбралась Боадика с детьми. Увидев Макрона, она замерла. Жавшаяся к ней девочка содрогнулась.

— О нет!

— Он жив! — прохрипел Катон.

Они с Празутагом бережно затолкнули раненого в фургон, а Боадика пошарив под козлами, отыскала там кожаный мех. Глянув на рану, она побледнела, потом вытащила из меха затычку и стала поливать месиво волос и крови водой.

— Дай мне твой шейный платок, — велела она Катону.

Тот быстро сдернул с шеи полоску материи и протянул ее ей. Боадика ловко приладила содранную кожу на место и крепко перевязала рану косынкой. Затем она сняла точно такую же, но уже мокрую от крови косынку с Макрона и добавила ее к повязке. Центурион в сознание не приходил, дышал прерывисто, с паузами.

— Он умирает.

— Нет! — яростно выпалила Боадика. — Нет! Ты слышишь меня? Мы должны вытащить его отсюда.

Катон повернулся к Помпонии.

— Но мы не можем уехать без тебя, госпожа.

— Оптион, — мягко сказала Помпония, — забирай своего центуриона и моих детей и сейчас же скачи прочь. Пока не вернулись друиды.

— Нет, — покачал головой Катон. — Уедем все.

Она позвенела цепью.

— Я не могу. Но забери детей, если это возможно. Меня уже не спасти. Спаси их!

Катон заставил себя взглянуть ей в глаза и увидел в них боль и мольбу.

— Надо убираться, Катон, — пробормотала стоящая рядом с ним Боадика. — Пора уносить ноги. Удравший друид приведет других. Времени у нас нет. Тут ничего не поделать.

Сердце Катона провалилось в омут черного отчаяния. Боадика права. Нет никакой возможности освободить пленницу до появления вражеских конников. Разве что отрубить ей стопу?

— Ты можешь облегчить мою участь, — прошептала Помпония, осторожно косясь на детишек. — Но сначала убери их отсюда.

Кровь Катона застыла в жилах.

— Ты ведь говоришь это не всерьез, госпожа?

— Разумеется, всерьез. Это лучше, чем сгореть заживо.

— Нет! Я не смогу!

— Пожалуйста! — прошептала она. — Умоляю тебя. Ради всего святого!

— Время идет! — шумно выдохнул Празутаг. — Надо бежать! Быстро-быстро!

Катон непроизвольно обнажил меч и приставил острие к груди Помпонии. Римлянка закрыла глаза.

Боадика отбила клинок.

— Не при детях! Сначала я уведу их!

Но было поздно. Мальчик понял, что происходит. Прежде чем взрослые успели отреагировать, он забрался в повозку, бросился к матери и изо всех своих детских силенок обхватил ее шею руками. Боадика едва сумела поймать за руку дочь Помпонии, устремившуюся за братом.

— Оставь ее! — кричал мальчик сквозь слезы, катившиеся по его грязным щечкам. — Не трогай ее! Я никому не дам обижать мою маму!

— Я не могу! — пробормотал Катон, опуская меч.

— Ты должен, — прошипела Помпония через голову сына. — Эй, кто-нибудь! Заберите Аэлия!

— Нет! — кричал ребенок, мертвой хваткой вцепившийся в мать. — Не хочу! Мамочка, дорогая, не надо! Не отдавай меня им!

Однако сквозь его вопли пробивались и другие крики. Приглушенные расстоянием, они доносились со стороны вражеских укреплений. Уцелевший друид добрался-таки до своих и поднял тревогу. Времени теперь и впрямь было в обрез.

— Нет, я не стану этого делать, — заявил твердо Катон. — Обещаю, я найду иной способ.

— Иной способ?

— Какой еще иной способ? — всхлипнула изумленно Помпония, вмиг утратив свое патрицианское самообладание. — Они собираются сжечь меня живьем.

— Не сожгут. Клянусь тебе. Жизнью клянусь! Я освобожу тебя. Даю слово.

Помпония безнадежно покачала головой:

— А теперь разреши мне забрать твоего сына.

— Нет! — закричал мальчик, увертываясь от Катона.

— Друиды! — выкрикнул Празутаг, и все услышали отдаленный топот копыт.

— Забирай девочку и скачи прочь! — велел Катон Боадике.

— Куда?

Катон торопливо представил себе местность, по которой они проезжали.

— В лес. В тот, до которого от нас мили четыре. Спрячьтесь там. Поспеши!

Боадика кивнула и, таща девочку за собой, побежала к оставленным в зарослях лошадям. Катон жестом подозвал Празутага и указал на неподвижное тело Макрона.

— Возьми его. Следуй за Боадикой.

Икен кивнул и легко подхватил Макрона на руки.

— Осторожней!

— Хорошо, римлянин.

Бросив последний взгляд на Катона, Празутаг со своей ношей грузно, как вставший на задние лапы медведь, засеменил к лесу. Оптион остался у повозки один.

Помпония схватила своего сына за руки.

— Аэлий, пойми, тебе нужно уехать. Будь хорошим мальчиком. Делай, что я говорю. Со мной все будет в порядке. Но тебе нужно уехать.

— Нет! — верещал, заходясь в плаче, малыш. — Мамочка, я хочу быть с тобой!

— Ты должен ехать!

Римлянка резким движением оторвала мальчика от себя и толкнула к Катону. Аэлий брыкался, норовя высвободиться. Молодой оптион ухватил упрямца поперек туловища и вытащил из повозки. Мать, плача, смотрела им вслед, хорошо понимая, что, скорее всего, никогда уже не увидит своего малыша. Аэлий пищал и дрыгал ногами. Между тем дальний грохот копыт многократно усилился: друиды мчались по мосту. Боадика и Празутаг, уже в седлах, ждали у кромки деревьев. Девочка, онемевшая и понурая, сидела перед Боадикой. Празутаг одной рукой придерживал бесчувственного центуриона, другой сжимал повод третьего скакуна. Катон забросил упирающегося мальца на конскую спину и вспрыгнул в седло сам.

— Вперед! — скомандовал он, и его спутники поскакали по боковой неприметной тропе прочь от Мэй Дун.

Катон еще раз поглядел на повозку и, превозмогая горькое чувство, ударил пятками в конские бока.

Когда лошадь тронулась с места, Аэлий вдруг вывернулся из хватки, свалился на землю, но тут же вскочил и со всех ног понесся к фургону.

— Мама!

— Аэлий! Назад! Ради всего святого, назад!

— Аэлий! — закричал ему вдогонку Катон. — Вернись сейчас же! Аэлий!

Но все было напрасно. Мальчик добежал до повозки, вскарабкался по колесу на задок и бросился в объятия рыдающей матери. Катон было развернул свою лошадь, чтобы выправить ситуацию, но тут заметил на дороге всадников.

Выругавшись, он дернул поводья и направил коня следом за Боадикой и Празутагом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Никогда в жизни Катон не чувствовал себя таким несчастным. Он, дочка Плавта и его прежние спутники отсиживались в глубине леса, где им практически этим же днем уже довелось побывать. Ближе к полуночи они нашли заброшенный серебряный рудник и спрятались в старом карьере, чтобы отдохнуть и дать восстановить силы измученным двойной тяжестью лошадям. Юлия беззвучно плакала, Макрон лежал под двумя плащами, так и не приходя в сознание. Его дыхание было прерывистым, хриплым.

В надежде отыскать дерзких чужаков друиды развернулись цепью и долго прочесывали лесную чащу, поднимая шум всякий раз, когда видели что-нибудь подозрительное. Беглецы дважды слышали за деревьями радостные крики преследователей, но вот уже несколько часов погоня не давала о себе знать. Однако никто не решался нарушить молчание.

Молодой оптион терзался мыслями о Помпонии и ее сыне. В последние месяцы друиды сгубили слишком много человеческих жизней, чтобы можно было позволить им забрать еще и две эти. Но как, как в нынешних обстоятельствах мог он надеяться выполнить свою клятву? Сейчас жена и сын генерала находятся в крепости, обнесенной могучими валами и высокими частоколами, под охраной многочисленных войск. Спасти их — значило бы совершить подвиг, достойный мифических, легендарных героев. Глядя же на себя, Катон с горечью вынужден был признать, что он слишком слаб и пуглив для того, чтобы рассчитывать хотя бы на тень успеха. Вот Макрон, не будь он ранен, возможно, смотрел бы на ситуацию с большей толикой оптимизма. Если этому бравому воину порой и недоставало стратегического чутья, то сей недостаток с лихвой восполнялся его личным мужеством и напором. Чем неодолимее казались препятствия, тем с большей решимостью центурион ополчался на них.

Воля к победе была основным качеством человека, на которого молодой оптион всегда смотрел снизу вверх, тогда как ему, Катону, именно этого качества и не хватало. Сейчас больше, чем когда бы то ни было, он нуждался в совете Макрона, но тот лежал у его ног и, похоже, был близок к агонии. Многих других подобная рана вмиг свела бы в могилу, но крепкий череп и могучее здоровье удерживали центуриона от переправы на ту сторону Стикса. Пока удерживали. Но что будет потом?

— Что теперь? — шепнула Боадика. — Нужно решать.

— Знаю, — раздраженно отозвался Катон. — Я думаю.

— Думать мало. Мы должны что-то делать. Без правильного ухода Макрон долго не протянет.

Голос икенки невольно дрогнул, напомнив Катону о ее чувствах к раненому, какие она в последнее время всемерно старалась скрывать. Самому же ему было незачем скрывать свое горе, и оно, очевидно, лишило его остатков мозгов. Он кашлянул.

— Прости, не сообразил. Ты права.

Боадика издала смешок.

— На тебя это похоже. Ладно, давай думать вместе. Нам нужно доставить Макрона в расположение легиона, ибо лишь там ему могут оказать хоть какую-то помощь. И нам также нужно увезти отсюда девочку.

— Но мы не можем отправиться назад в полном составе. Лошадей на то нет, да и в любом случае я должен остаться здесь, возле крепости, чтобы следить за врагами. Вдруг у меня появится шанс спасти Помпонию с малышом.

— Даже если он и появится, что ты один можешь предпринять? — устало спросила Боадика. — Ничего. Таковы обстоятельства. Мы сделали все, что от нас зависело, Катон. И были близки к успеху. Но проиграли. Это факт, его надо принять. Нет смысла губить себя понапрасну.

Она положила руку ему на плечо.

— Правда, Катон. Все это так. Никто тут не сделал бы больше.

— Может, и нет, — неохотно согласился он. — Но еще не все кончено.

— Что же? Не хорохорься. Будь честен с собой. И ответь: что?

— Не знаю… не знаю. Но я не оступлюсь. Я дал слово.

Какое-то время Боадика разглядывала едва различимое лицо оптиона.

— Катон…

— Да?

— Будь осторожен, — мягко произнесла девушка. — Обещай мне это, по крайней мере.

— Я не могу.

— Ладно. Но хотя бы помни тогда, что, с моей точки зрения, мир без тебя обеднеет. Не стоит покидать его раньше времени.

— А кто сказал, что мое время уже не пришло? — мрачно отозвался Катон. — Но в любом случае философствовать некогда.

Боадика смерила его печальным, задумчивым взглядом.

— Макрона мы привяжем к лошади повыносливей, — продолжил оптион. — Ты и девочка поедете на двух оставшихся лошадях. Из леса выберетесь с другой стороны, там нет друидов. Двигайтесь безостановочно на восток, пока не окажетесь на земле атребатов. Если Празутаг прав, дорога займет у вас не больше дня. Как только доберешься до легиона, расскажи все Веспасиану. Мы с твоим родичем останемся здесь и при малейшей возможности попытаемся вызволить жену Плавта.

— А что потом?

— Потом? Думаю, у Веспасиана найдутся для нас указания. Мы с Празутагом сделаем этот лес своей базой, так что любое послание он может направить сюда. Поэтому запоминай дорогу как следует, составляй в уме карту местности, чтобы гонец легата мог нас найти.

— Если понадобится, я смогу доставить послание и сама.

— Нет. Ты и так достаточно рисковала.

— Да, но я сомневаюсь, что по моим описаниям хоть у кого-то из римлян достанет ума отыскать вас.

— Послушай, Боадика. Это предельно опасно. Шансы на успех теперь ничтожно малы. Я решил рискнуть, но в случае неудачи не хочу, чтобы мою совесть отягощала еще и твоя жизнь. Прошу тебя, уезжай и не думай о возвращении.

— Я вернусь, как только смогу.

Катон вздохнул. Спорить с упрямой женщиной бесполезно, помешать же ей просто нет возможности.

— Делай, как знаешь.

— Вот и прекрасно. А сейчас давай-ка поднимем Макрона в седло.

С помощью Празутага Макрон был усажен на лошадь и надежно привязан к высоким седельным лукам. Забинтованная голова центуриона упала на грудь, и он впервые с момента ранения промычал что-то невнятное.

— Тем же манером он изъяснялся, когда напивался, — проворчала икенка, после чего повернулась к Юлии и мягко подтолкнула ту к другой лошади.

— Залезай.

Юлия, однако, не шелохнулась, молча разглядывая животное. И тут Боадику поразила неожиданная догадка.

— Ты ведь умеешь ездить верхом?

— Нет… плохо.

Боадика оторопела. Все кельтские дети, и мальчишки, и девочки, умели держаться в седле, еще не сделав своего первого шага, и для нее это умение было столь же естественным, как дыхание. Она повернулась к Катону:

— Твои соотечественники и вправду владеют империей?

— Разумеется.

— Тогда как же вы с ней управляетесь? Не пешком же обходите?

— Для езды у нас есть ловкачи, — кисло отозвался Катон. — Хватит болтать. Отправляйтесь.

Празутаг подсадил девочку на лошадь и всунул поводья в ее неловкие руки. Боадика, сев в седло, подхватила поводья коня Макрона и щелкнула языком. Животное не отреагировало и тронулось с места, только получив пинок в бок.

— Позаботься о моем центурионе, — крикнул вдогонку Катон.

— Обязательно, — пообещала икенка. — А ты позаботься о моем нареченном.

Катон оглянулся на гороподобного бритта, гадая, что она имеет в виду.

— Проследи, чтобы он не наделал глупостей, — пояснила Боадика перед тем, как исчезнуть во мраке.

— Хорошо.

Стоя бок о бок, римлянин и икен вслушивались в удалявшийся стук копыт. Когда последний звук заглох в лесной чаще, юноша повернулся к гиганту, не очень-то хорошо понимая, как внушить тому, что среди них двоих он, Катон, теперь главный.

— Нам нужно отдохнуть.

— Да, отдохнуть! — закивал Празутаг. — Хорошо.

И они снова устроились на мягком ложе из устилавшей почву опавшей хвои. Катон плотно закутался в плащ и свернулся клубком, положив голову на руку. Над ним в небольших разрывах между еловыми лапами виднелись звезды, мирно мерцавшие сквозь выдыхаемый им парок. В другое время он, наверное, подивился бы гармоничной красоте мироздания, но сейчас звезды казались ему твердыми и холодными комочками льда. Несмотря на усталость, юноша не мог заснуть: его снедали воспоминания о несчастной Помпонии и ее перепуганном сыне. Как он мог их покинуть?

Когда эти образы таяли, их замещал ужасающий вид ранения, полученного Макроном, и ему оставалось лишь молить богов о спасении своего командира. Катон прослужил в армии достаточно долго для того, чтобы понимать: такие раны обычно смертельны. Строгое, беспристрастное заключение не сулило надежд, но сердцем Катон отказывался верить, что Макрон может умереть. Кто угодно, только не этот вояка. Разве не спасся он прошлым летом после боя в болотах Тамесис? Уж если он тогда выкарабкался, то, надо думать, как-нибудь выживет и сейчас.

Рядом во тьме зашевелился Празутаг.

— Катон.

— Что?

— Завтра мы убиваем друидов. Да?

— Нет. Завтра мы следим за друидами. А сейчас — отдыхать.

Празутаг хмыкнул, но возражать не стал и вскоре, судя по глубокому, равномерному дыханию, заснул крепким сном.

Катон вздохнул. Макрона с ним больше не было, а этот безумный кельт казался сущей обузой. В бою, спору нет, он вел себя героически, но, по глубокому убеждению Катона, при бычьем телосложении обладал мышиными мозгами.

«Забавно все-таки устроена жизнь, — подумал молодой римлянин. — Попробуй-ка что-нибудь в ней улучшить — и растратишь все силы. А вот чтобы ухудшить и без того провальную ситуацию, ты можешь не шевелить даже пальцем».

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

На следующий день спозаранку Катон с Празутагом, прячась в холодной мокрой траве, подползли к кромке деревьев на гребне холма и осмотрели полого уходящий вниз склон. Никаких признаков друидов, преследовавших их ночью. Тянувшаяся по низине тропа огибала лесистый холм, за которым произошла неудачная попытка освобождения пленных. Воспоминание о ней отозвалось в юноше волной щемящей боли, но он усилием воли выбросил из головы все посторонние мысли и постарался представить себе детали скрытого от его взора ландшафта.

Он знал, что с гребня следующего холма им откроется куда лучший вид на подступы к Великой Крепости, и, подав икенскому воину знак, указал на узкий овраг, заросший густым подлеском с вкраплениями ежевики. При спуске эта растительность могла послужить лазутчикам хорошим укрытием, предоставляя возможность совершить быстрый бросок.

Хотя небо было безоблачным, ясное весеннее солнце давало поутру очень мало тепла. Напряжение, с которым юноша продирался сквозь колючий кустарник, а также страх быть обнаруженным позволяли ему худо-бедно сдерживать дрожь, но как только он оказался в низине и замер, его снова заколотило. Боясь, как бы Празутаг не вообразил, будто он перетрусил, Катон огромным усилием воли подавил спазм озноба и сумел заставить свои конечности не трястись. Не поднимая головы, он осторожно осмотрелся, однако, не считая плавного колыхания травы под порывами легкого ветерка, нигде не угадывалось никакого движения. Празутаг рядом с ним нетерпеливо постукивал пальцами по земле, указывая головой на видневшиеся за тропой деревья.

Катон кивнул в знак согласия, и они оба метнулись через открытое пространство к манящей лесной полумгле. Там, приникнув к земле, юноша настороженно напряг слух, пытаясь понять, заметили их или нет, но стук крови в его ушах заглушал все другие возможные звуки. Он увлек Празутага дальше от лесной опушки под сень плотно смыкавшихся веток. Земля какое-то время шла на подъем, а когда наконец выровнялась, они разом наткнулись на поваленный древесный ствол, густо поросший мхом и лишайниками. Запыхавшийся Катон неожиданно почувствовал сильное головокружение и зашатался. Празутаг удержал его от падения, протянув руку и схватив за плечо.

— Отдохни, римлянин.

— Нет. Я не устал, — солгал Катон.

На самом деле он так обессилел, что валился с ног, но куда хуже усталости его мучил голод. Молодой оптион не ел уже несколько дней, и это давало о себе знать.

— Еда. Нам нужна еда, — просипел он.

— Жди здесь. Я найду, — кивнул Празутаг.

— Хорошо. Но будь осторожен. Никто не должен тебя видеть. Понятно?

— Ага! — буркнул Празутаг, явно считая такого рода предостережения излишними.

— Ну ага так ага, — пробормотал Катон. — Ступай. И поскорей возвращайся.

Махнув на прощание громадной ручищей, Празутаг исчез в лесной чаще. Катон опустился на землю, сел, прислонившись спиной к замшелому стволу, закрыл глаза и некоторое время вдыхал терпкие запахи леса. На какое-то время сознание его очистилось полностью. Он просто сидел, вслушиваясь в заливистое щебетание птах. К птичьему хору порой примешивались сторонние трески и шорохи. В подлеске шныряла какая-то живность, но людских голосов слышно не было, да и затеявшаяся возня быстро стихла. Оказавшись впервые за много месяцев совершенно один, Катон впал в прострацию. Странную, непривычную, с элементами ничем не оправдываемой эйфории, однако это состояние скоро прошло, и его мозг обратился к более пристальному исследованию сложившейся ситуации. Их было четверо. Макрона нет, Боадики тоже. Остались только они с Празутагом. Жизненно важным в их союзе является то, что икенский воин знаком с этой местностью, как и с обычаями друидов. Он даже вроде бы кое-что знает о крепости, где заточили Помпонию с ее сыном.

Образ объятого ужасом и бегущего к матери малыша не давал Катону покоя. Он клял себя, что не ринулся за Аэлием, заметив всадников на дороге. Что с того, что враги уже мчались к повозке? Катон еще мог бы подхватить мальчика и ускакать. Пусть сомнительная, маловероятная, но такая возможность существовала. А значит, существует и вероятность, что Плавт и Веспасиан истолкуют неверно его нежелание рисковать, когда он вернется и обо всем им расскажет. Если вернется. А между тем он, Катон, и так уже весь извелся от угрызений. Ему их достаточно и без косых взглядов тех, кто вдруг решит поставить под сомнение его храбрость.

Текли часы, и когда солнце, покинув полуденную позицию, заскользило вниз к западу, Катон почувствовал, что вполне отдохнул. Празутага все не было, и юноша стал беспокоиться, однако, не имея никакой возможности поторопить замешкавшегося икена, мог лишь надеяться, что тот не угодил в руки друидов, а добывает еду.

Молодой оптион оглядел ближайшие деревья и, выбрав самое суковатое, на которое было легче залезть, стал карабкаться вверх. Он поднимался все выше и выше до тех пор, пока крона не начала подрагивать под его весом, а потом, держась одной рукой за шероховатый ствол, раздвинул тонкие ветки. Сверху местность казалась иной, и ему далеко не сразу удалось различить на ней крепость. Однако, устроившись понадежнее, Катон принялся искать взглядом ориентиры — реку, потом дощатый мост, ну а уж затем, определив направление, рассмотрел и прихотливо пересекавшиеся валы.

Их грозный вид снова поверг юношу в трепет. Скольким же людям в течение многих десятилетий пришлось неустанно трудиться, чтобы воздвигнуть это монументальное подтверждение мощи создавших его дуротригов? И в какое число человеческих жизней встанет римлянам захват Мэй Дун, когда они двинутся маршем на запад? Разумеется, штурмовать эту твердыню будет Второй легион. До сих пор его людям удавалось побеждать бриттов в тщательно спланированных боевых операциях, однако сможет ли здесь сработать хоть какой-нибудь план?

В детстве Катон с интересом читал о взятии крепостей, но участвовать ни в одной из осад ему еще не доводилось. Близкая перспектива штурма громадных земляных насыпей ужасала его.

Тяжкий топот внизу напугал юношу так, что от неожиданности он чуть было не упал с ветки. Опустив глаза, Катон увидел под деревом недоуменно озиравшегося вокруг Празутага, рядом с которым лежала свиная туша.

— Эй! Лезь сюда! — позвал Катон.

Празутаг вскинул голову, потом, заметив римлянина, рассмеялся и потянулся к одной из нижних ветвей.

— Погоди. Не надо. Я сам спущусь.

Оказавшись на земле, Катон со знанием дела осмотрел добычу. У свиньи было вспорото горло.

— Где ты ее раздобыл?

— А?

— Откуда свинья?

Празутаг указал на цепь холмов, потом изобразил жестами долину, потом другие холмы, но на этом его мимические способности исчерпались. Зато ему вспомнилось подходящее латинское слово.

— Хутор.

— Ты залез в хлев?

Празутаг кивнул, широко улыбаясь.

— А где был хозяин?

Празутаг выразительно провел ладонью по горлу.

— Ну ты даешь! Нам только этого не хватало! — рассердился Катон.

Празутаг успокаивающе поднял руку.

— Я спрятал тело. Никто не найдет.

— Рад это слышать. А что, исчезновение хуторянина никого не обеспокоит? Об этом ты подумал, дурень?

Празутаг пожал широкими плечами, словно это его не заботило, и повернулся к свинье.

— Будем есть?

— Да.

Желудок Катона жалобно заурчал, и они оба непроизвольно расхохотались.

— Будем есть. Прямо сейчас.

С выработанной долгой практикой ловкостью Празутаг разделал тушу кинжалом, сгреб потроха в поблескивающую кучу, спрятал печень и прочие внутренности в дупло, потом вытер мхом окровавленные руки и принялся собирать хворост.

— Никакого огня! — велел Катон, кивая в сторону крепости. — Никакого дыма!

Празутаг, похоже, всерьез настроился полакомиться жареной свининой, и необходимость жевать сырую убоину его явно не радовала, однако, чуть помедлив, он пожал плечами, снова извлек кинжал, вырезал два куска мяса и протянул один из них Катону. Тот тоже не привык насыщаться кроваво-розовой с белыми пленками плотью, однако голод взял свое: римлянин вонзил зубы в еще теплое мясо и усилием воли пустил свои челюсти в ход.

Наевшись, Празутаг спрятал тушу в пустой ствол и прикрыл кладовую ветвями. До темноты они по очереди вели наблюдение и отдыхали, а затем, прихватив с собой свинью, пошли вниз по склону, удаляясь от крепости. Они шли до тех пор, пока не обнаружили лощину с огромным повалившимся дубом, чьи вывороченные из земли корни образовывали небольшую пещеру. Там, в этом укрытии, с помощью кремней из торбы Катона и клочков сухого мха, они добыли огонь и развели маленький костерок.

Катон сидел в красных отблесках пламени, обхватив руками колени и вдыхая дразнящий запах жарящегося мяса. Наконец Празутаг встал, нарезал жаркое и положил на камень дымящиеся, исходящие соком ломти. Они прекратили пиршество лишь тогда, когда уже больше не могли втолкнуть в себя ни кусочка свинины, после чего завалились спать, согреваемые изнутри теплом своих плотно набитых желудков.

В течение последующих двух дней римлянин и икен попеременно и неустанно озирали плато, отмечая царившее за рекой оживление. К крепости вереницей катились подводы, брели с весенних пастбищ маленькие стада и отары, хотя близился сезон окота овец.

Дуротриги определенно готовились к осаде, а это значило, что до них дошли сведения о приближении крупных вражеских сил. В настоящее время их врагами могли быть только римляне. Второй легион наверняка уже вышел из лагеря и двинулся в путь. При этой мысли сердце Катона забилось быстрее. Пройдет всего несколько дней, и легион замкнет эту крепость в стальное кольцо, лишив друидов возможности бежать с заложниками еще дальше. Несомненно, защитники крепости попытаются использовать жену и сына командующего для того, чтобы выторговать себе лучшие условия капитуляции, если, конечно, они не столь же безумны, как черные жрецы, и не собираются биться с захватчиками до последнего вздоха. Потому что в таком случае у Помпонии и Аэлия весьма мало шансов остаться в живых.

На третий день оба лазутчика порешили, что одному из них стоит наведаться туда, где они расстались с Боадикой. Быстрей обернуться девушка все равно не могла, а теперь вроде бы самое время. Поэтому с наступлением сумерек Катон перебрался через тропу и направился в дальний лес. Увы, вопреки неколебимой уверенности, что он без труда вспомнит путь, который они проделали с Празутагом, деревья казались в темноте одинаковыми, и найти заброшенный рудничок не удавалось. Катон попытался выйти к тропе по собственным же следам, но в результате запутался еще больше. По мере того как сгущалась тьма, осторожность все более замещалась панической суетливостью, и вскоре в подлеске стоял сплошной шум и треск. Юноша был уже на грани того, чтобы в голос позвать Боадику, когда прямо перед ним из-за дерева выступила темная фигура. Катон откинул плащ и выхватил меч.

— Тебе не хватало только протрубить в рог, чтобы привлечь к себе еще больше внимания, — со смехом произнесла Боадика. — Я уж было подумала, что нарвалась на одного из отбившихся слонов Клавдия.

Пару очень долгих мгновений Катон таращился на икенку, потом с нервным хихиканьем опустил клинок и перевел дух.

— Вот ведь хрень! Ты меня напугала.

— И поделом тебе. Где мой кузен?

— С ним все в порядке. Он ведет наблюдение. Если опять не охотится на домашних свиней. А также на свинопасов.

— Что ты несешь? Ладно, неважно. Об этом потом. Прежде соберись с духом и приготовься послушать меня. Времени у нас мало. Думаю, кое-что из того, о чем я собираюсь сказать, и впрямь тебя напугает.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

К тому времени, когда Катон с Боадикой достигли укрытия, где их ожидал Празутаг, край небосклона уже омыло бледное свечение приближающегося рассвета. Лошадь девушки они оставили привязанной к дереву в рудничке, с мешком корма на морде, чтобы та не скучала. Икенский воин и его соплеменница тепло обнялись, явно радуясь встрече. Правда, как подумал Катон, радоваться им было особенно нечему. Какая уж тут радость, если вокруг чужой темный лес и лютый враг совсем рядом? Боадика с благодарностью приняла кусок холодной свинины, но перед тем, как вонзить в него зубы, принюхалась.

— Сдается, свининка не больно-то свежая.

— Трехдневной давности. Вполне пригодная для еды.

— Ладно, я так голодна, что сойдет. Спасибо.

Она оторвала зубами полоску серого мяса и принялась торопливо жевать.

— Ну а теперь слушай новости. Надеюсь, ты не обидишься, если я буду одновременно говорить и есть?

— Ладно тебе. Какие обиды?

Катон нетерпеливо мотнул головой.

— Спустя ночь после нашего расставания мне удалось добраться до селения атребатов. Там мне сказали, что в тот же день, но несколько раньше мимо села прошла римская армия. Похоже, это произвело сильное впечатление на селян. Так или иначе, мы поднажали и спустя пару-тройку часов догнали Веспасиана. Второй легион марширует прямиком к Великой Крепости. То есть сюда. Веспасиан решил в первую очередь вывести из игры главную вражескую твердыню и тем самым показать дуротригам, что им даже не стоит и пробовать отсидеться в других крепостях.

— Разумно, — сказал Катон. — Это будет сильный удар. А что с Макроном?

— Его тут же отправили в полевой госпиталь.

— Он жив?

— На тот момент — да, был жив. Правда, главный хирург говорил не слишком-то обнадеживающие вещи, но, похоже, предрекать худшее свойственно всем лекарям.

Увидев выражение лица Катона, она вздохнула и торопливо продолжила:

— Веспасиан очень обрадовался, увидев дочку командующего, но потом показал мне стрелу, пущенную из ночной темноты в римский лагерь.

Боадика умолкла.

— Не тяни, говори.

— К ней был привязан человеческий палец, мизинец. А на полоске ткани было начертано послание жрецов Темной Луны. Один из местных разведчиков перевел его: там сообщалось, что это палец сына командующего, который посылается генералу как предостережение против дальнейших попыток освободить пленных римлян.

Катону сделалось плохо.

— Понимаю, — пробормотал он.

— Нет, ты не понимаешь. Плавт, отбывая в свою ставку, отдал Веспасиану приказ: если кому-нибудь из его близких будет причинен хоть малейший вред, тут же отрубить и отослать дуротригам голову верховного друида. Остальных жрецов следует казнить с двухдневными интервалами, отсылая их головы врагам до тех пор, пока всех членов генеральской семьи не отпустят на волю.

— Но их не отпустят, а убьют в тот же миг, когда получат первую голову, верно?

— Если им повезет.

— Веспасиан выполнил повеление генерала?

— Еще нет. Он отослал к нему Юлию, а заодно и просьбу подтвердить свой приказ.

— Что Плавт и сделает, как только выслушает свою дочку.

— Могу представить, что она ему скажет.

Катон произвел быстрый подсчет.

— Это было два дня назад. Положим два дня на доставку донесения генералу и пару дней на доставку ответа, накинем на то и на се еще день… Получается, в нашем распоряжении два, в лучшем случае три дня, не больше.

— Получается, так.

— О, небо…

Катон опустил взгляд на свои стиснутые руки, потом встрепенулся:

— Если, конечно, Веспасиан не отложит выполнение столь непродуманного и губительного для многих приказа.

— Он, конечно, может и отложить, — промолвила Боадика. — Но только ради другого плана, который, как мне кажется, ему более по душе. Второй легион подступит к Мэй Дун через пару дней. Думаю, ваш легат намерен тут же пойти на штурм этой крепости, чтобы лично освободить женщину с малышом.

Катон был потрясен.

— Но ведь друиды никогда этого не допустят. Они умертвят заложников, как только римляне начнут атаку. Мы найдем лишь тела.

Боадика кивнула.

— А какой у него еще выбор? Так или иначе, пленники все равно что мертвы.

Она испытующе глянула на Катона.

— Да, если только кто-нибудь не проникнет в логово неприятеля и не вызволит их из плена прежде, чем подойдет легион, — сказал юноша, твердо выдержав ее взгляд.

Может, у Веспасиана и не было выбора, но у него он имелся.

— Нам нужно попытаться. Есть же какой-нибудь способ попасть туда. Празутаг должен бы его знать.

Заслышав свое имя, икен поднял голову. Не будучи в состоянии следить за разговором, он просто смотрел на огонь, время от времени поглядывая на Боадику. Та повернулась к нему и заговорила по-кельтски.

Празутаг решительно покачал головой.

— Нет! Внутрь хода нет.

— Должен быть! — возразил в отчаянии Катон. — Какой-нибудь лаз. Дыра. Что-то, ведущее за валы. Я готов все отдать, чтобы там оказаться.

Празутаг воззрился на оптиона, дивясь безмерности его упорства.

— Пойми, Празутаг, я дал слово. Если путь существует, от тебя только и требуется, что показать мне его. Внутрь пойду я один.

После того как Боадика перевела эти слова, Празутаг помедлил, сплюнул в огонь, потом кивнул и разразился пространной тирадой.

— Он говорит, что такой путь, возможно, и существует. Это сток для нечистот, выведенный с задней стороны крепости, противоположной главным воротам. Если хочешь, завтра ночью Празутаг отведет тебя к нему, но остальное — уже твое дело. Мой кузен подождет тебя снаружи, у стока, однако, если внутри поднимется суматоха, уйдет.

— Передай, что я ему искренне благодарен.

Празутаг рассмеялся.

— Он сказал, что не ждет благодарности от человека, которого собирается вести на смерть.

— Все равно спасибо ему.

Молодой римлянин сознавал, что его затея практически безнадежна. Их запросто могут засечь еще на подступах к валу, да и сам сток вполне могут охранять, особенно после дерзкого нападения на повозку. Но даже если он, Катон, и проникнет в крепость, что ему это даст? Как он будет искать тех, кто ему нужен, на отнюдь не маленькой территории, сплошь заполненной дуротригами и друидами Темной Луны? И даже не попавшись никому на глаза и установив местонахождение римлянки и ее сына, сможет ли он освободить их, а потом вывести из самого сердца мощнейшей вражеской цитадели?

В более рациональных условиях Катон отбросил бы эту безумную идею прочь, но он дал госпоже Помпонии слово. Он видел ужас в глазенках Аэлия и последствия дикой расправы, учиненной друидами Темной Луны над Диомедом и ни в чем не повинными жителями Новиомага. Лицо белокурого ребенка, брошенного в колодец, стояло перед его мысленным взором все эти дни. Макрона с ним больше не было, а скорей всего, уже не было и в живых, и теперь он готовился отдать за спасение семьи Плавта и свою еще, в общем-то, очень короткую жизнь.

Но бремя всего в ней увиденного и пережитого казалось непереносимым. Выходило, что здравый смысл в этом мире не значит почти ничего, а бытие — это лишь безбрежное море бессмысленного насилия, в волнах которого пляшут обломки человеческих судеб. Взять хотя бы его: он почему-то не может отказаться от вздорной попытки спасти вовсе не близкую ему женщину и мальчишку, хотя с тем же успехом мог бы попытаться дотронуться до луны. С такими мыслями Катон уснул, а поутру решил покорно принять свою участь. Он меланхолично сжевал последний кусок холодной свинины, после чего взобрался на вершину холма. Вооруженные дуротриги продолжали стекаться в крепость, и юноша время от времени заносил их приблизительное количество на восковую табличку, которую хранил в своем заплечном мешке. Эти сведения могли пригодиться Веспасиану. Если ночная вылазка окажется неудачной, тому передаст его записи Боадика.

Между тем девушка ушла отдыхать, а Празутаг таинственным образом куда-то девался. Катон уже начал подумывать, не решил ли икенский воин увильнуть от ночной операции, сочтя ее совершенно невыполнимой, хотя в глубине души был уверен в надежности великана. Празутаг делом не раз доказал, что слово его нерушимо. Если он обещал показать тайный путь в логово дуротригов, значит, покажет. Иному уже не бывать.

Незадолго до того, как солнце зашло за деревья и лес погрузился во мрак, Празутаг появился, причем с мешком, полным кореньев и листьев. Он развел маленький костерок, согрел в котелке воду и принялся, помешивая, готовить из принесенных растений какое-то варево. Едкий шедший от булькающей воды запах щипал юноше ноздри.

— Над чем он колдует? — спросил Катон подошедшую к костру Боадику.

Коротко перемолвившись с Празутагом, девушка ответила:

— Он делает краску. Раз уж ты собираешься проникнуть в крепость, тебе нужно, насколько возможно, замаскироваться под воина-дуротрига. Празутаг собирается расписать твое тело и втереть в твои волосы известь.

— Что?

— Иначе тебя, как только заметят, убьют.

— Ладно, — смирился Катон. — Пусть малюет.

В свете жарко пылающего костра юноша сбросил тунику и остался в одной набедренной повязке, тогда как Празутаг, опустившись на оба колена, принялся разукрашивать его торс и руки синими причудливыми узорами. Под конец сеть схожих, но более мелких значков покрыла и все лицо римского оптиона. Икен занимался своим художеством весьма основательно. Таким сосредоточенным Катон еще не видел его. Боадика тем временем развела известь, которой щедро обмазала голову добровольца. Раствор ел кожу, но юноша заставлял себя стоять смирно.

Наконец девушка и ее соплеменник отступили, любуясь своей работой.

— Ну, как я выгляжу?

— Как кельт из кельтов, — рассмеялась Боадика.

— Спасибо и на том. Так мы теперь уже можем отправиться?

— Еще нет. Сними-ка набедренную повязку.

— Что?

— Что слышал. Ты должен выглядеть как здешний воин. Накинешь мой плащ, а больше на тебе ничего быть не должно.

— Не припоминаю, чтобы мне хоть когда-нибудь довелось приметить кого-то из дуротригов в таком странном виде. По-моему, они обычно вовсе не склонны разгуливать нагишом.

— Обычно не склонны. Но сейчас самое начало весны, знаменуемое у кельтов праздником Первых Почек. В большинстве племен мужчины разоблачаются и ходят нагими десять дней кряду в честь богини Весны.

— Икены, естественно, составляют исключение из этого правила.

Катон покосился на Празутага.

— Естественно.

— Похоже, она любит подсматривать, эта богиня.

— Она знает толк в мужских статях, — беззаботно ответила Боадика. — В кое-каких племенах ежегодно проводятся смотры, где выбирают юношу ей в мужья.

— И как же они вступают в брак?

— Друиды вырезают избраннику сердце и орошают кровью растения у ее алтаря.

Катон ужаснулся. Боадика, заметив это, улыбнулась:

— Успокойся. Я ведь упомянула только о некоторых племенах. Самых диких. Здесь тебе ничто подобное не грозит. Но постарайся все-таки не выставляться.

— Разве в Британии есть племена более дикие, чем дуротриги?

— О да. Здешние жители по свирепости и невежеству не идут ни в какое сравнение с племенами на северо-западе. Полагаю, в свое время вы, римляне, в том убедитесь. Ладно, давай не тяни, скидывай с себя все.

Катон покосился на Боадику, но дернул шнурок, и повязка упала. Глаза девушки плутовато блеснули. Празутаг, стоявший рядом, рассмеялся и что-то шепнул ей на ухо.

— Что он сказал? — сердито спросил Катон.

— Да так… посочувствовал римским женщинам.

— Вот как? Это еще почему?

— Ладно, хватит болтать! Вас, между прочим, ждет дело. Юный Катон, вот мой плащ.

Юноша принял плащ, вручил плутовке с наказом прилежно беречь свою набедренную повязку, потом закрепил на плече застежку, и Празутаг после придирчивого осмотра похлопал его по спине.

— Ну, кельт! Идем!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Лунный серп утвердился на небосклоне, когда Празутаг и Катон вышли из леса и начали пробираться к Мэй Дун. Свежий ветер над их головами гнал через темное звездное поле серебристые облака, и как только те набегали на полумесяц, римлянин и икен торопливо пересекали луга, расстилавшиеся перед крепостными валами. Стоило луне появиться опять, и они припадали к земле. Обычно на этих лугах паслись овечьи отары, но весть о неотвратимом приближении римлян заставила туземцев загнать животных в крепость, что, разумеется, было лазутчикам на руку. Пугливые овцы могли поднять шум, привлекая внимание караульных, а кому это надо? Только не Катону и Празутагу. Лунный свет и так доставлял им немало хлопот.

Спустя часа два, по прикидкам Катона, они все же обогнули плато и зашли врагу в тыл. Теперь Празутаг вел своего спутника прямо к темной громаде наружного вала. Сверху из крепости слышались далеко разносившиеся отголоски смеха и пения. Земля под ногами устойчиво шла на подъем. Видимо, это была уже насыпь, и Празутаг, кравшийся впереди, постоянно прислушивался и беспрестанно озирался по сторонам.

Внезапно он замер, а потом лег на землю. Катон, не раздумывая, последовал его примеру, настороженно всматриваясь в темноту. Вскоре на фоне неба обрисовались силуэты двоих воинов, совершавших патрульный обход тропы, что тянулась по гребню вала. Снизу были прекрасно слышны их беззаботные голоса. Судя по тону неспешного разговора, эти стражи не слишком-то ревностно относились к порученному им делу.

Когда патруль прошел мимо, Катон с Празутагом поднялись на ноги и опять стали взбираться по заросшему травой склону. Тот вдруг обрел такую крутизну, что вскоре юноша запыхался от напряжения. А каково придется легионерам, которые при полном вооружении пойдут здесь на штурм?

Вскарабкавшись на вал, они снова бросились наземь. Теперь, озирая оборонительные сооружения дуротригов не издали, а вблизи, Катон не мог не подивиться их масштабам. Поверху первого вала тянулась дорожка, уходившая в обе стороны чуть ли не к горизонту. Тыльная сторона насыпи являла собой крутой склон, сбегавший в глубокий ров, за которым начинался подъем на другой вал. Дно рва выглядело как-то странно, сверху оно казалось словно бы заштрихованным.

Потом до Катона дошло, что это такое. Зигзагообразные штрихи внизу образовывали ряды заостренных кольев, вбитых в землю под разными углами, чтобы верней подстеречь смельчаков, что рискнут штурмовать Мэй Дун. Вне всяких сомнений, такие же сюрпризы поджидали врагов и на дне рва между вторым и третьим валами.

Выбрав момент, римлянин и икен переметнулись через патрульную тропку и наполовину скатились, наполовину съехали вниз, на дно рва, всемерно замедлив спуск при приближении к кольям. Те были расположены так, чтобы, увернувшись от одного острия, атакующий неминуемо налетел на другое. В случае массированного приступа эта столь хитро устроенная ловушка должна была нанести нападающим немалый урон.

«Только бы Веспасиану не взбрело в голову штурмовать крепость с тыла», — обеспокоенно подумал Катон.

Сам он, конечно, был исполнен решимости по возвращении предупредить легата обо всех опасностях и препонах, которые могут встретиться на пути легионеров, но для этого как минимум нужно сначала вернуться.

Ткань их плащей так и цеплялась за острия. Празутагу с Катоном пришлось попотеть, лавируя между кольями, но все же они кое-как миновали преграду и принялись подниматься на другой вал. Он был не таким высоким, как предыдущий, но когда они добрались до гребня, у Катона ныли все мышцы. За новым, утыканным теми же кольями рвом виднелся частокол, сооруженный поверх третьего и последнего вала.

На таком расстоянии, да еще в темноте, о какой-либо точной оценке не могло быть и речи, но Катон все же решил, что это деревянное заграждение никак не ниже шести локтей в высоту и вполне способно остановить любого врага, имевшего глупость предпринять лобовую атаку. Впрочем, охраны нигде не было видно. Римлянин и икен беспрепятственно соскользнули по склону на дно нового рва, где колья были вбиты еще теснее. Однако, пробравшись меж ними к подножию третьей насыпи, Празутаг не полез вверх, а двинулся понизу, задирая голову к частоколу и что-то высматривая под ним.

Смрадную вонь фекалий, пищевых отходов и прочих отбросов они учуяли прежде, чем увидели, что ее источает. В ногах у них что-то захлюпало, а край насыпи, по которому они шли, сделался склизким. Сначала им начали попадаться отдельные лужицы нечистот, скапливавшиеся вокруг кольев, потом они слились в целое болото отбросов, заполонивших дно рва и жирно поблескивавших в лунном свете. Наконец взорам лазутчиков предстала куча всяческой дряни, обязанная, как оказалось, своим появлением неширокой канаве, поднимавшейся по склону насыпи к частоколу.

Празутаг схватил оптиона за руку и указал на сток. Катон кивнул, и сообщники поползли вверх. Чем выше они карабкались, тем нестерпимее делалась вонь. К горлу юноши подступал рвотный ком, но он боролся с тошнотой, боясь обнаружить себя, когда его начнет выворачивать наизнанку.

Наконец римлянин и икен добрались до палисада и остановились на краю сточной канавы, уходившей под частокол и с внутренней его стороны прикрытой деревянным настилом, в котором имелось небольшое квадратное отверстие для слива помоев и сброса других нечистот. Частокол, похоже, не охранялся: до слуха лазутчиков доносился лишь отдаленный пьяный галдеж. Празутаг спрыгнул в канаву, убедился, что, несмотря на вонючую жижу, ноги его не слишком скользят, и переместился вперед, расположившись точнехонько под отверстием в деревянном настиле, после чего кивком подозвал Катона к себе.

Тот подошел, осторожно ступая по краю канавы, потом поглядел вверх и, на миг представив себе подгулявшего дуротрига, преспокойно мочащегося сквозь дыру на гордое чело икенского воина, издал невольный смешок. Празутаг обжег его гневным взглядом и ткнул пальцем в настил.

— Извини, — шепнул Катон. — Нервы.

— Плащ сними, — велел Празутаг.

Катон расстегнул пряжку, позволив плащу Боадики упасть. Вместе с накидкой ушло и тепло: нагое тело охватил холод, и юношу затрясло.

— Лезь! — шикнул Празутаг. — На меня!

Обхватив за широкие плечи товарища, Катон подскочил, с трудом умостил свои колени на плечах гиганта и одной рукой уцепился за край дыры. Празутаг под ним закряхтел и опасно качнулся, но Катон успел зацепиться другой рукой за доску, потом подтянулся и уперся локтем о настил. Остальное уже было нетрудным. Еще немного усилий, и юноша лежал на досках, тяжело дыша и разглядывая плато, обнесенное тремя кольцами обороны.

Обширное пространство перед ним занимали наскоро устроенные небольшие загоны для домашних животных, битком набитые толкавшимися возле кормушек овцами и свиньями. Немногочисленные селяне подбрасывали фураж во вместительный конский загон. Дальше и чуть правей вокруг большого строения, зловеще освещенного отблесками пылающего перед ним большого костра, теснились крытые соломой лачуги. У огня собралась большая толпа: сидевшие кучками люди пили, смеялись и подбадривали криками двоих огромного роста воинов, вздумавших побороться друг с другом. Прямо на глазах у Катона один из них под оглушительный рев зрителей был припечатан к земле.

Слева от римлянина находилась довольно большая территория, огороженная глухим частоколом. Туда вели единственные ворота. По обе стороны от этих ворот мерцали, разливая дрожащие лужицы света, бронзовые жаровни, обогревавшие четверых вооруженных длинными копьями черных жрецов. В отличие от своих союзников друиды-охранники не ели, не пили и держались настороже.

Катон быстро просунул голову в дыру, сквозь которую вылез.

— Скоро вернусь. Жди меня здесь, Празутаг.

— Прощай, римлянин.

— Я вернусь, — сердито шепнул Катон.

— Прощай.

Вздохнув, Катон осторожно поднялся на ноги и зашагал по дощатой дорожке к лабиринту загонов для домашней скотины. Некоторые овцы наблюдали за ним с привычной подозрительностью существ, чьи отношения с людьми, считавшими их своей пищей, были удручающе односторонними. Приметив лежавшие у плетня деревянные вилы, Катон наклонился и подобрал их. Сердце его учащенно билось, а тело каждой своей мелкой жилкой требовало повернуть назад. В конце концов ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не удариться в бегство, а продолжать медленно продвигаться к охраняемому жрецами проему, стараясь при этом держаться в стороне от селян. Ведь вздумай кто-то из них обратиться к нему, и все будет кончено, а его лично ждет скорая смерть!

Возле каждого загона он останавливался будто бы для того, чтобы присмотреть за животными и подбросить им свежего корму. Если такая внезапная щедрость и озадачивала овец, то они быстро справлялись с растерянностью и накидывались на угощение, которое было им явно по вкусу.

Ворота, ведущие в обитель друидов, были открыты, за ними виднелось множество небольших построек, освещенных кострами, возле которых на корточках сидели закутанные в черное люди, однако узость проема ограничивала обзор. Катон, осмелев, продвинулся еще дальше и шагах в пятидесяти от распахнутых створок стал делать попытки заглянуть внутрь, но так, чтобы это не бросалось в глаза.

Поначалу стражи не обращали на него внимания, но потом, видно, решили, что он слишком долго отирается возле них. Один крепкий малый с копьем в руке направился в его сторону.

Катон, делая вид, что не замечает друида, отвернулся к ближайшему тыну и оперся на вилы. Сердце юноши бешено колотилось. Его мигом похолодевшие руки дрожали. Первой пришла мысль задать стрекача, но пустись он сейчас наутек, копье со стальным наконечником, что сжимает в руке черный страж, наверняка полетит ему вдогонку. И вонзится в спину. Нет, надо стоять! Но вдруг варвар заговорит с ним? Ответить Катон не сможет, и его скорый конец опять-таки предречен.

Он уже слышал дыхание стража, когда тот окликнул его. Катон закрыл глаза, сглотнул и медленно повернулся, стараясь придать своим движениям естественную для деревенщины неуклюжесть. Из-за дрожи ему притворяться особенно не пришлось, но через миг должно было выясниться, хорошо ли разрисовал его Празутаг. Сам же Катон никогда в жизни не ощущал себя большим римлянином, чем в это мгновение.

Находившийся не более чем в десяти шагах от него друид что-то крикнул и указал копьем в сторону далеких лачуг дуротригов. Катон стоял на месте, как столб, тараща глазами и судорожно вцепившись в вилы. Друид опять что-то прокричал и сердито шагнул к нему.

Поскольку деревенский олух даже и не пытался отправиться восвояси, страж самолично развернул его и наградил таким мощным пинком, что он полетел вдоль загона в ту сторону, где прилежно трудились присматривавшие за скотиной селяне. Когда Катон грохнулся на четвереньки, караульные у ворот покатились со смеху. Мало того, друид еще вознамерился ткнуть недоумка в тощую задницу тыльной частью копья и промахнулся лишь потому, что юноша успел вскочить на ноги и пустился бежать.

Друид громко выбранил беглеца, вызвав у своих товарищей новый взрыв смеха, после чего повернулся и зашагал на свой пост, а Катон несся, петляя между загонами, до тех пор, пока не забежал в закуток, где никто не мог его видеть. Только тогда он остановился и присел на корточки, чтобы отдышаться.

Страху молодой оптион натерпелся изрядно, но теперь он испытывал скорее воодушевление, чем досаду.

Обитель друидов была обнаружена — и довольно легко. Куда более трудной представлялась задача туда проникнуть. Юноша встал и поверх загонов, над которыми вился пар, выдыхаемый тесно сгрудившимися животными, осмотрел ограждение. Если глаза не подводили его, оно слегка выдавалось вперед, перекрывая обзор караульным. Если попробовать подобраться к нему со стороны обегавшего все плато частокола, стражи, пожалуй, этого и не заметят.

Приняв решение, молодой римлянин стал осторожно перемещаться в сторону стока, пока не оказался в сотне с лишним локтей от охраняемых жрецами ворот. В промежутке между загонами и крепостным валом трава не росла, а почва представляла собой взбитую вязкую жижу. Катон лег на живот и дюйм за дюймом пополз по-пластунски туда, где оба частокола смыкались. Бревна в месте их схождения, укоротив, подровняли, и если на огороженную территорию вообще хоть где-то можно было проникнуть, то только там.

Катон заставлял себя двигаться медленно, без резких движений, способных привлечь к нему чей-нибудь взгляд, понимая, что выкрутиться во второй раз ему уже не удастся. Прошли, казалось, часы, но наконец юноша подполз к участку, выпадавшему из поля зрения караульных, и, значит, мог попытаться туда заскочить. Бросив последний взгляд на ворота, весь перемазанный в грязи оптион метнулся вперед, рывком преодолел открытое взорам стражей пространство и скорчился в образованном частоколами закутке. Похоже, никто ничего не заметил. Никаких криков вроде бы не слыхать! Приободрившись, Катон вскарабкался вверх по насыпи к палисаду и заглянул за бревенчатую ограду.

На отсекаемой ею территории находились десятки друидов, гораздо больше, чем просматривалось сквозь распахнутые ворота. Неизвестно, сколько еще их пряталось в хижинах. Некоторые из них спали прямо на земле, у костров, другие трудились, вытесывая из бревен конструкции, подозрительно напоминавшие рамы римских баллист.

Друиды явно изготовляли какие-то примитивные метательные машины. Важное наблюдение, но Катон пришел за другим. Его глаза прилежно обшаривали огороженную площадку. Безрезультатно. Жену и сына командующего могли прятать в любой из хибар. Не желая поддаваться отчаянию, Катон напряг зрение и совершенно неожиданно для себя вдруг что-то приметил. К одной из хижин, что была больше других, почти невидимая в тени, отбрасываемой нависавшей соломенной кровлей, притулилась маленькая плетеная клетка с решетчатой дверью, к которой припали два бледных личика, едва различимые в слабом свете луны. По обе стороны клетки, опираясь на копья, стояли стражи.

При виде несчастных пленников сердце Катона упало: добраться до них не было ни малейшего шанса. Стоило ему подтянуться и перевеситься через стену, его бы тут же заметили и забили тревогу. Но даже если бы каким-то чудом и не заметили, то что с того? Все равно он не смог бы вызволить их из клетки.

Насмешница судьба позволила ему зайти в своей дерзости так далеко лишь затем, чтобы остановить у самой цели. Катон сник, понимая, что при любой попытке что-нибудь сейчас сделать его просто убьют. Он и без того считал свою вылазку дурацкой затеей, однако подтверждение собственной проницательности вовсе не радовало его. Так или иначе, ничего предпринять больше было нельзя. Отсюда следовало убраться, и как можно скорее.

С той же осторожностью, с какой он подбирался к скрытому от всех глаз уголку, Катон вернулся к сточной дыре и, убедившись, что его никто не видит, просунул в отверстие голову, а потом шепотом позвал.

— Празутаг.

Темная тень отделилась от склона. Когда икенский воин занял позицию под дырой, Катон свесился вниз и разжал пальцы. Могучие руки подхватили его, не дав свалиться в месиво нечистот, переполнявших канаву. Празутаг рывком выбросил юношу на траву и миг спустя рухнул возле.

— Спасибо, — выдохнул Катон. — Я уж боялся, что вымажусь в дерьме по уши.

— Ты нашел их?

— Да, — с горечью ответил Катон. — Я их нашел.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Второй легион дал о себе знать на другой день поздним утром. С дерева, служившего лазутчикам наблюдательной вышкой, Катон углядел конный заслон, двигавшийся с востока. Хотя, конечно, принадлежность всадников на таком удалении определить было трудно, рассредоточение верхового отряда являлось обычным для разведывательных патрулей, высылавшихся впереди римского войска.

Катон удовлетворенно ухмыльнулся и радостно хватил кулаком по стволу дерева. После стольких тягостных дней пребывания на чужой стороне, после долгих ночей, проведенных под открытым небом, и постоянного страха быть обнаруженными одна мысль о том, что Второй легион уже рядом, согревала и успокаивала. Он вдруг ощутил себя человеком, которого ждет воссоединение с любимой семьей, и это чувство тронуло его больше, чем можно было представить. У него даже дыхание пресеклось от избытка эмоций, и он не сразу окликнул Празутага. Когда же окликнул, макушка дерева закачалась. Громадный икен полез к нему.

— Полегче, приятель, — проворчал Катон, покрепче ухватываясь за ветки. — Хочешь, чтобы все поняли, где мы укрылись?

Празутаг послушно остановился и, обустроившись несколько ниже Катона, указал на крепость. Враги тоже заметили конных легионеров: последние патрули дуротригов спешили к главным воротам. Скоро тяжелые створки захлопнутся, и все туземцы запрутся в Мэй Дун, пребывая в уверенности, что смогут отразить натиск римлян. Таким образом, риск быть обнаруженными и схваченными для лазутчиков отпал сам собой, нужды прятаться больше не было, и Катон смягчился.

— Ну ладно. Смотри только, не сломай наше деревцо.

— Э?

Празутаг нахмурился, вскинув непонимающие глаза.

Катон похлопал по утончавшемуся к вершине стволу.

— Будь осторожен.

Празутаг, пробуя, потряс ствол, чуть не сбросив римлянина с ветки, потом удовлетворенно кивнул.

Катон раздраженно скрипнул зубами и, напрягая зрение, устремил взгляд на восток, силясь разглядеть основные силы Второго. Однако из туманной дымки, застилавшей дальний лес и холмы, римский авангард выступил лишь через час. Первой о его приближении сообщила рябь солнечных бликов, игравших на шлемах и остриях копий, затем обрисовалась колонна, напоминавшая гигантскую чешуйчатую змею. Вдоль нее тут и там взад-вперед носились всадники: командиры проверяли, все ли идет как надо и нет ли где отступлений от установленного маршевого порядка. Справа и слева медленно движущийся легион сопровождали легкие отряды конвоя, исключавшие возможность внезапного вражеского нападения.

В авангарде колонны катила плотная, темная масса подвод, являя собой хозяйственный и артиллерийский обозы, и наконец следовало тыловое прикрытие. Катона удивило количество метательных механизмов: их было гораздо больше, чем полагалось по норме. По всему выходило, что легат сумел выбить у генерала солидное артиллерийское подкрепление.

«Вот и хорошо, — подумал юноша, оглядываясь на крепость. — Это все нам пригодится».

— Пришло время потолковать с Веспасианом, — пробормотал он, постучав сапогом по ветке над головой Празутага. — Слезаем, приятель.

Они покинули гребень холма и поспешили вниз к Боадике. Катон коротко сообщил девушке о приближении римлян, после чего все трое, уже не таясь, выбрались из лесной чащи и направились на восток, навстречу марширующему легиону. Порой по дороге они огибали небольшие амбары или сарайчики, где в более мирные времена земледельцы хранили собранный урожай, держали овец, свиней, а то и коров. Теперь эти строения опустели, а все селяне с семьями, домочадцами и скотиной сочли за лучшее спрятаться от внушавших им ужас захватчиков, осененных золотыми орлами, за валами Мэй Дун.

Через какое-то время римский оптион и его спутники подошли к месту, где несколькими днями ранее ими была захвачена повозка друидов. Там в колеях от колес еще виднелись темные пятна свернувшейся крови, и Катон опять с невольной тревогой подумал о своем командире. Совсем скоро ему предстояло узнать, какова его участь.

В смерть Макрона юноше почему-то не верилось, ведь этот бравый вояка побывал в немыслимых переделках, был с ног до головы покрыт шрамами и казался несокрушимым, как сама жизнь. Легко было представить себе Макрона отставником, осевшим в какой-нибудь колонии ветеранов и с удовольствием вспоминающим за чашей вина былые походы и битвы, по-стариковски подтрунивая над молодежью, а вот вообразить его хладным трупом мозг напрочь отказывался, хотя последняя рана центуриона, увы, и давала к тому основания. Так или иначе, вот-вот все должно было проясниться, и молодого Катона страшил этот миг.

Когда они подходили к дощатому мосту, откуда-то вывернулся римский конный патруль, возглавляемый лощеным самоуверенным декурионом — в шлеме с пышным плюмажем и высоких, до колен, кожаных сапогах. Завидев варваров, декурион выхватил меч и прокричал приказ об атаке.

Катон тут же выдвинулся вперед, прикрывая собой Боадику. Празутаг с озадаченным видом встал рядом с ним, похоже не совсем понимая, кого это тут кавалерия хочет атаковать. Уже возле самого въезда на мост декурион придержал коня и взмахом меча остановил своих конников, видимо сильно разочарованный тем, что трое оборванных бродяг явно не собираются драться.

— Я римлянин, — выкрикнул Катон. — Римлянин!

Декурион осадил свою лошадь меньше чем в пяди от юноши, так что дыхание разгоряченного скакуна вздыбило тому волосы.

— Римлянин?

Щеголь нахмурился, присматриваясь к Катону.

— Что-то не верится.

Катон оглядел себя, приметил видневшиеся в прорехах туники нанесенные Празутагом спирали, потом ощупал лицо, понимая, что и на нем тоже остались варварские значки.

— О, это маска. Не обращай на нее внимания, командир. Я оптион Шестой центурии Четвертой когорты. Выполняю задание легата. Мне нужно срочно увидеться с ним.

— Да ну?

Услышанное вовсе не убедило декуриона, однако он разумно рассудил, что решать, как поступить с этим придурком и его странными спутниками, лучше кому-нибудь рангом повыше.

— А эта парочка, полагаю, тоже римляне?

— Нет, это икены-проводники. Они со мной.

— Хм.

— Мне необходимо срочно увидеть легата, — напомнил Катон.

— Об этом мы подумаем после возвращения в легион. Залезайте на лошадей, вы поедете с нами.

Они взобрались на лошадей позади троих патрульных, которые отнеслись к этому без восторга. Когда Катон обхватил торс кавалериста руками, тот недовольно велел ему убрать лапы и держаться за седельную луку.

Катон спорить не стал, и по команде декуриона маленький отряд поскакал вверх по склону. Когда всадники въехали на высотку, откуда видна была вся стоянка, юноша улыбнулся, отметив про себя, что, хотя легион прибыл всего час назад, всюду кипела размеренная созидательная работа.

Впереди, примерно в миле от будущего лагеря, был выставлен заслон из мобильных отрядов и патрулей, исключавший возможность внезапного вражеского наскока, а основная масса солдат с привычной сноровкой занималась обустройством лагерной территории. Землю из охватившего ее и быстро углублявшегося рва поднимали наверх и утрамбовывали, формируя по периметру вал. Штандарты подразделений уже устанавливали в местах их дислокаций.

Но никаких землемеров, изучающих подступы к вражеской крепости, не наблюдалось.

— Никто не снимает план местности, — удивился Катон. — Почему?

— Знаешь что, парень, ты лучше спроси об этом своего друга-легата, когда тебе выпадет случай с ним поболтать, — буркнул в ответ разведчик.

В дальнейшем вплоть до самого лагеря Катон хранил ледяное молчание и с куда большим трудом унимал возбуждение, вызванное потоком нахлынувших на него чувств. Наконец декурион остановил свой отряд у разметки, обозначавшей будущие ворота. Хотя ворот еще не было и в помине, караул там уже имелся, и его начальник, дежурный центурион, подошел к патрулю. Катон узнал этого малого, однако его имя, как назло, выскочило из его головы.

— Кого это, во имя богов, ты сюда притащил, Манилий?

— Перехватил их на пути к крепости, командир. Тот, что помоложе, заявляет, будто он римлянин.

— Этот тип? Римлянин? Неужели?

Дежурный центурион рассмеялся.

— Может, и нет, но по-латыни он чешет не хуже, чем мы.

— Значит, из него получится хороший раб, — усмехнулся центурион.

Катон приветствовал его воинским салютом.

— Командир, я оптион Квинт Лициний Катон. Возвращаюсь в расположение легиона после выполнения личного задания Веспасиана.

Центурион присмотрелся к юноше повнимательнее, щелкнул пальцами и кивнул:

— Ты ведь служил под началом этого психа Макрона, да?

— Так точно, командир, он мой центурион.

— Бедняга.

Катон похолодел, но, прежде чем он успел что-то спросить, дежурный велел декуриону доставить задержанных прямо к легату и, махнув рукой, зашагал на свой пост.

Патруль, не мешкая, двинулся через площадь, по сторонам которой были аккуратно размечены места для разбивки солдатских палаток из козьей кожи. Их предстояло установить сразу по завершении общих работ.

В центре лагеря уже высился громадный командный шатер, у коновязи стояли лошади штабных офицеров. Там декурион снова остановил свой отряд, потом спешился и подал Катону и его спутникам знак следовать за собой.

— Эти люди хотят видеть легата, — доложил он начальнику личной охраны Веспасиана. — Дежурный центурион узнал их и пропустил.

— Подождите здесь.

Спустя несколько мгновений еле державшиеся на ногах Катон, Боадика и Празутаг были сопровождены в покои Веспасиана. В первый миг Катон просто оцепенел: переход от тягот последних дней к роскоши, которую мог себе позволить даже в походных условиях любой римский легат, был слишком резким. Пол в шатре уже полностью настелили, и на нем в окружении мягких стульев красовался большой письменный стол, всюду сопровождавший Веспасиана, а по углам, наполняя все помещение приятным теплом, располагались маленькие бронзовые жаровни. На низеньком боковом столике стоял наполовину опустошенный кувшин с вином и блюдо с холодными мясными закусками. Склонившийся над столом Веспасиан подписал лежавший перед ним документ, потом отдал свиток писцу, жестом отослал его и, подняв глаза, с улыбкой указал вошедшим на стулья, приглашая садиться.

— На твоем месте, оптион, я бы поскорее изменил свою внешность, — непринужденно заметил он. — Ты ведь не хочешь, чтобы какой-нибудь дурень из новобранцев ткнул тебя копьем, приняв за туземца?

— Никак нет, командир.

— Полагаю, тебе не помешало бы как следует подкрепиться, привести себя в порядок и отдохнуть.

— Так точно. Нам всем бы это не помешало, — ответил Катон, указывая на Празутага и Боадику.

— Так оно все и будет, как только я тебя выслушаю, — учтиво заверил Веспасиан. — Несколько дней назад Боадика ознакомила меня с некоторыми подробностями ваших скитаний. Как я понимаю, она уже сообщила тебе, что происходит у нас, в большом мире. А что изменилось у вас?

— Друиды по-прежнему держат жену и сына командующего у себя, в крепости. Я сам видел их прошлой ночью.

— Ты? Прошлой ночью? Но как это оказалось возможным?

— Я проник за валы. Вот почему у меня такой странный вид, командир.

— Ты проник в крепость? И тебе это сошло с рук? Эй, оптион, а тебя, часом, не поразило безумие? Неужели ты не понимал, что с тобою бы сделали, попадись ты им в лапы?

— Прекрасно понимал, командир, — ответил Катон, хмурясь при воспоминании об участи Диомеда. — Однако я обещал госпоже ее вызволить. Я дал ей слово.

— Несколько необдуманно, оптион?

— Может, и так, командир.

— Ладно. В любом варианте я намерен как можно скорее взять эту твердыню. Если все пройдет гладко, мы их отобьем.

— Прошу прощения, легат, — вмешалась Боадика. — Празутаг знает нравы друидов. И он говорит, что они не оставят пленных в живых. Как только жрецы поймут, что легион готовится к штурму, заложники станут уже не нужны им.

— Вполне вероятно. Но если Плавт подтвердит свой приказ и все же распорядится казнить захваченных нами друидов, заложников все равно ждет скорая смерть. А так остается хоть тень надежды, что в суматохе сражения о них позабудут и мы все-таки вызволим их.

— Командир?

— Да, оптион?

— Я видел укрепления изнутри. Мы ведь ударим по главным воротам?

— Разумеется, — ответил Веспасиан и улыбнулся. — Полагаю, ты одобряешь мой план?

— Командир, прибежище друидов находится на другом конце крепости, а значит, когда затеется штурм, они смогут следить за его ходом и сумеют, увидев, что мы побеждаем, вернуться и расправиться с пленниками. Мы будем не в состоянии им помешать, командир. Боадика права: как только мы прорвем оборону, заложников уничтожат.

— Понимаю. — Веспасиан помолчал, обдумывая положение, и продолжил: — Но, боюсь, выбора у меня нет. Все, правда, может решить ответ Плавта. Если он согласится отменить казнь, у нас появится небольшой шанс как-то договориться со жрецами.

— Я бы не стала слишком на это надеяться, — произнесла Боадика.

Веспасиан бросил на нее хмурый взгляд и снова повернулся к Катону.

— Скверная ситуация?

— Командир?

— Что ты можешь сказать о самом укреплении? Много ли там людей? Каково их вооружение?

Оптион ожидал этих вопросов, и ответ на них у него был готов.

— За стенами крепости укрываются около восьми сотен воинов, примерно вдвое больше туземцев из ополчения и не меньше восьмидесяти друидов. Они там мастерят что-то, похожее на рамы для катапульт, так что, видимо, наши штурмовые отряды попадут под артиллерийский обстрел.

— Ну, в этом отношении мы им не уступим, — с довольным видом заметил Веспасиан. — Командующий передал мне метательные машины Двадцатого легиона, так что мы сможем осыпать их таким градом снарядов и стрел, что они и носа не высунут, пока штурмовая когорта не примется ломать створки ворот.

— Надеюсь, что так, командир, — отозвался Катон. — Ворота — единственный путь. Рвы слишком хорошо защищены.

— И я решил так же.

Веспасиан встал.

— Ну что ж, больше говорить не о чем. Я распоряжусь, чтобы вас накормили и снабдили горячей водой. Это самое малое, чем сейчас можно вознаградить вас.

— Благодарим, командир.

— Особую свою признательность я выражаю тебе и твоему кузену, — добавил легат, слегка кланяясь Боадике. — Пусть икены знают: римляне умеют быть благодарными, и ваша помощь не будет забыта.

— Зачем же еще нужны союзники? — промолвила девушка с усталой улыбкой. — Полагаю, римляне сделали бы для меня то же самое, окажись я в опасности со своими детьми, которых, правда, у меня пока нет.

— О да, — охотно заверил Веспасиан. — Разумеется.

Он был столь любезен, что проводил всех троих до выхода из шатра и даже придержал для них полог. Катон, однако, у выхода чуть замешкался и повернулся к легату:

— Командир, еще один вопрос, если можно.

— Полагаю, о твоем центурионе?

Катон кивнул.

— Он… жив или мертв?

— Жив, насколько я слышал.

— Он здесь, командир?

— Нет. Два дня назад я отослал всех наших хворых и раненых солдат назад в Каллеву. Не беспокойся, о твоем центурионе заботятся самые опытные лекари.

— О!

На сердце Катона вновь легла тяжесть сомнений.

— Надеюсь, с ним все будет в порядке.

— Я тоже. А теперь тебе придется меня извинить.

Веспасиан уже готов был вернуться к делам, но тут снаружи зазвучали взволнованные, удивленные голоса.

— Что там творится, хотел бы я знать.

Отстранив оптиона, легат вышел из шатра и зашлепал по еще влажной, не утоптанной почве. Катон и его товарищи поспешили за ним. Спрашивать, в чем причина переполоха, не имело смысла: каждый боец легиона мог ее лицезреть. Над валами Великой Крепости за частоколом медленно поднималось какое-то сооружение. Солнце уже висело над самым западным горизонтом, и окантованные закатным багрянцем темные очертания фортификаций и этой странной конструкции выглядели особенно мрачно. С помощью тросов, блоков и воротов зловещее нечто поднималось все выше, и до Катона внезапно дошло, что же он видит. Сильный удар в солнечное сплетение меньше ошеломил бы его.

Сооружение заняло вертикальное положение, и вскоре сомнений в том, чем именно оно является, не осталось ни у кого: на фоне заката вырисовывалось грубое подобие человеческой фигуры, кое-где пронизываемое насквозь лучами заходящего солнца.

Плетеное чучело.

Легат повернулся к Боадике:

— Спроси своего родича, когда, по его мнению, друиды приступят к обряду? Когда запылает огонь?

— Завтра вечером, — был ответ. — В канун праздника Первых Почек. Именно тогда супруга и отпрыск вашего генерала умрут.

Катон придвинулся поближе к легату:

— Командир, не думаю, что теперь ответ командующего имеет значение.

— Ты прав. С рассветом мы начнем штурм.

Катон, однако, прекрасно знал, что штурму сначала будет предшествовать длительный артиллерийский обстрел крепости и лишь потом к ней покатятся первые волны солдат. А вдруг снаряды не сломят стойкости дуротригов и они смогут отбить натиск римлян? В любом случае у друидов будет достаточно времени, чтобы совершить ритуал.

Положение пленников так усложнилось, что Катона едва не охватило отчаяние. Мысли его заметались, торопливо вырабатывая безумный по дерзости план. Риск был огромным, но теперь ему казалось, что это единственная возможность спасти госпожу Помпонию и Аэлия от жертвенного сожжения в недрах громадной плетеной куклы.

— Командир, думаю, у нас есть еще шанс, — тихо произнес он. — Прошу выделить в мое распоряжение два десятка хороших бойцов. И Празутага.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Задолго до утренней зари территория перед главными воротами крепости наполнилась движением и звуками. Землю выравнивали и с тяжелым стуком утрамбовывали под площадку для метательных механизмов. В ночи натужно громыхали колеса подвод, на которых доставляли катапульты и клети с увесистыми смертоносными дротиками. Надсадно кряхтели люди, собирая вспомогательные опоры из громоздких деревянных деталей, закрепляя тросы, вставляя, куда следует, оси воротов, скобы и рычаги. Дуротриги высыпали на валы возле ворот, силясь рассмотреть, что происходит в темноте ниже по склону. Они пробовали для освещения пускать в сторону римлян зажигательные стрелы, однако оставлявшая желать лучшего дальнобойность варварских луков позволяла лишь некоторым из этих снарядов перелетать за наружную насыпь, так что приготовления латинян скрывал мрак. Не удалось ничего выведать и высланным из крепости патрулям. Римские заслоны под покровом ночной темноты выдвигались навстречу лазутчикам и завязывали с ними схватки вплоть до тех пор, пока туземцы не сочли за благо убраться за частокол.

При первых же проблесках утра Веспасиан отдал Первой когорте приказ выдвинуться на исходную позицию и ждать сигнала. Головному отряду была придана небольшая команда механиков с осадными лестницами и тараном. Одну центурию вооружили короткими луками, чтобы та стрельбой с близкого расстояния обеспечила прикрытие штурмовикам. Почти невидимый в предрассветной сереющей мгле, молчаливый строй легионеров замер в полной готовности к бою. Это касалось как остро отточенного оружия, так и солдатских сердец. В них господствовала доведенная чуть ли не до фанатизма решимость разбить неприятеля, хотя, конечно, с ней мешались и тайные страхи, вполне естественные в преддверии столь опасного дела. То, что лобовой штурм хорошо укрепленной твердыни гораздо рискованнее самого ожесточенного полевого сражения, понимали даже зеленые новобранцы.

Все знали, что ровно с того момента, как метательные машины прекратят обстрел частокола, на штурмовую когорту тут же обрушится яростный ливень стрел и камней. Кроме того, вынужденные взбегать по прихотливо развернутым пандусам пехотинцы неизбежно начнут подставлять вражеским лучникам с пращниками свои фланги. Но самый страшный шквал несущих гибель снарядов захлестнет атакующих во время штурма ворот. Без потерь тут не обойтись, а это значит, что, сокрушив ворота, захватчики ворвутся в крепость, распаленные яростью и дикой жаждой кровавого воздаяния. Регулярная армия в один миг могла стать разнузданной неуправляемой массой, и потому Веспасиан спешно провел совещание командиров, строго-настрого наказав им ни в коем случае не допускать повальной резни и по возможности брать больше пленных. Кому-то ведь надо обновлять его римский дом на холме Квиринал! Легат надеялся, что этот полушутливый, хотя и вполне основательный в своей сути резон сделает свое дело и удержит легионеров от порыва разить всех подряд, а заодно обережет и Катона, если тот со своими людьми подвернется своим же товарищам под горячую руку.

— Все готово, командир, — доложил трибун Плиний.

— Хорошо, — отозвался Веспасиан, ответив на салют, и оглянулся через плечо.

Линия восточного горизонта заметно посветлела. Легат повернулся обратно и воззрился на темные крепостные валы. Над частоколом возвышалось гигантское чучело. Коричневые тона сплетенного с ивняком тростника становились все более различимыми по мере того, как заря прогоняла однообразие серых теней. Боевые расчеты замерли около механизмов в ожидании уставного сигнала.

Веспасиану удалось собрать в одном месте более сотни вполне исправных стрелометов и катапульт, и сейчас все они могли разом выстрелить по единому неприметному мановению его пальца. Толстые дротики с тяжелыми стальными наконечниками уже лежали в желобах, наведенные на распределенные ранее цели, и командам лишь оставалось взвести тугие пружины. Наконец первые рассветные лучи заиграли на бронзовых шлемах воинов-дуротригов, выстроившихся за частоколом и взиравших оттуда на застывших под ними в холодном сумраке римлян. Затем свет медленно пополз вниз по склонам.

Веспасиан кивнул Плинию.

— Артиллерия! — проревел трибун, сложив ладони у рта. — К бою готовьсь!

Рассветный воздух наполнился щелканьем рычагов, скрипами тросов и деревянных рам, а также надсадным кряхтением налегавших на рукоятки людей. Наконец затихла последняя катапульта, и повисла напряженная тишина.

— Пли! — скомандовал старший трибун.

Командиры расчетов разом толкнули спускные рычаги, слаженно щелкнули туго натянутые тросы, и небо прочертило множество черных линий, устремившихся по дуге к частоколу. Как всегда в таких случаях, цели некоторые из них не достигли: одни врылись в склон, другие, наоборот, скрылись за валом. Но недолеты и перелеты считались в римской армии делом обычным. По ним расчеты имели возможность корректировать точность стрельбы. Однако большая часть команд обошлась без пристрелки, продемонстрировав с первого залпа недюжинную меткость. Веспасиану уже не раз доводилось дивиться сокрушительной мощи артиллерийских орудий, но даже он был сейчас поражен. Тяжелые дротики со стальными головками разбивали толстые бревна в щепу, в воздух фонтаном взмывали обломки, и очень скоро частокол обрел вид стариковского рта с редкими и расшатанными зубами.

Второй залп получился не таким дружным, как первый, поскольку более опытные и сноровистые расчеты выстрелили быстрей. Разнобой все усиливался, скоро щелканье механизмов слилось в сплошной дробный стук. Частокол был практически снесен с вала, и многим воинам-дуротригам, имевшим глупость укрываться за ним, выкрикивая оскорбления, пришлось за то поплатиться. На глазах у Веспасиана одному рослому, потрясавшему копьем варвару дротик угодил прямо в грудь, и тот просто-напросто улетел с ним. Другому воину стальной снаряд угодил в лицо с такой силой, что начисто оторвал тому голову. На миг его тело осталось стоять, потом рухнуло наземь.

Меньше чем через час фортификации возле главных ворот практически превратились в руины. Веспасиан подал знак старшему трибуну.

— Посылай Первую, Плиний.

Трибун повернулся к трубачу и велел играть наступление. Тот поднес мундштук к губам и выдул серию резких, коротких звуков. Как только сигналы отразились эхом от насыпей, центурионы прокричали приказ, и когорта двумя широкими колоннами двинулась к первому валу. Солнце висело еще совсем низко, косые лучи, отражаясь от назатыльников наступавших солдат, множеством бликов слепили глаза другим пехотинцам, наблюдавшим за продвижением своих товарищей со стен римского лагеря, под которыми стоял в полном осадном вооружении сильный резерв, готовый подкрепить штурмовую когорту, если вдруг сопротивление дуротригов окажется слишком упорным. Другие отряды еще под покровом ночи были отправлены в обход плато и заняли позиции на возможных путях отступления неприятеля с целью перехватывать всех, кто попытается покинуть крепость после падения ее главных ворот. Лучше предусмотреть все заранее, чем потом полагаться на случай.

Как только вступившая на первый наклонный пандус когорта добралась до поворота и начала новый подъем, самые смелые из дуротригов, выскакивая из-за остатков разрушенного палисада, принялись метать стрелы и камни прямо в плотную массу наступавших легионеров. Римляне понесли первые, неизбежные потери. Раненые, а таких было достаточно, упав, старались ползком убраться с тропы и, прикрываясь большими щитами, ждали, когда их отнесут на пункты оказания помощи, но имелись среди них такие, кому помочь уже ничто не могло.

Тяжелые стальные дротики, со свистом пролетая над головами легионеров, продолжали бить по оборонительным сооружениям над воротами. Частокол там перемололо в труху, и теперь мало кто из варваров дерзал высунуть из-за насыпи нос. Однако становилось очевидным, что очень скоро этот гибельный шквал будет представлять опасность и для самих наступающих. И все же Веспасиан тянул с приказом прекратить обстрел, хорошо понимая, что, как только боевые машины выйдут из игры, бритты хлынут на изрытую стрелами насыпь и обрушат на легионеров град заготовленных ранее боеприпасов.

Когорта меж тем подошла к новому повороту, обогнула его и продолжила свой подъем. Дротики уже падали локтях в двадцати перед головной частью колонны, и окружавшие легата офицеры насторожились.

— Ну, еще чуть-чуть! — бормотал Веспасиан. — Чуть-чуть!

Со стороны артиллерийских платформ послышался треск, и легат, резко обернувшись, увидел, что опора одной из катапульт, не выдержав напряжения, переломилась. Все наблюдавшие за стрельбой командиры охнули. Тяжелый дротик, выпущенный из неисправной машины, ударил в гущу наступавших легионеров, прошив насквозь сразу несколько человек. Бойцы, шагавшие рядом, дрогнули, но лишь на миг. Разъяренный центурион бросился к ним, размахивая жезлом, и продвижение возобновилось.

— Не стрелять! — крикнул Веспасиан обескураженным артиллеристам. — Не стрелять!

Последние дротики, к счастью никого не задев, просвистели над головами легионеров, и воцарилась зловещая тишина. Защитники крепости не сразу поняли, что обстрел закончен. Затем с диким боевым кличем варвары выскочили на валы у ворот и, копошась среди груд обломков, принялись осыпать захватчиков стрелами и камнями.

Командир штурмового подразделения, самый старший и опытный центурион легиона, отдал приказ сформировать «черепаху». Спустя пару мгновений вся наступающая когорта как с боков, так и сверху надежно прикрылась панцирем из плотно сомкнутых солдатских щитов. Разумеется, это сразу замедлило ее продвижение, зато теперь люди были защищены от снарядов, большая часть которых молотила по бронзе, не нанося никакого урона. В ставке Веспасиана, внизу, тоже слышали этот глухой несмолкаемый стук.

Миновав еще один поворот, штурмовая когорта волей-неволей попала в мешок между нависшим над ней оборонительным бастионом и тяжелыми створками наглухо запертых главных ворот. То был критический момент штурма, поскольку атакующие попадали под перекрестный обстрел и не могли установить таран в нужном месте, пока враг сохраняет господство вверху.

Однако старший центурион прекрасно знал свое дело. Прозвучал спокойный, четкий приказ:

— Первой центурии рассыпаться для атаки!

Хорошо обученные солдаты, как один, развернулись и устремились по насыпи к бастиону. Дуротриги, далеко еще не истощившие запас стрел и камней, встретили их жестким обстрелом. То, что они находились наверху, давало им несомненное преимущество. Многие римские воины замертво падали с круч и катились назад, но врагов было слишком мало, чтобы долго держать оборону, и в скором времени все они полегли под безжалостными мечами легионеров.

Как только бастион был очищен, на него тут же взбежали стрелки. Из своих составных луков они принялись забрасывать стрелами защитников главных ворот, ныряя время от времени за щиты захвативших укрепление пехотинцев. Лучникам и пращникам дуротригов пришлось вступить с ними в перестрелку, что неминуемо отвлекло часть внимания варваров от «черепахи», под защитой которой тяжелый таран начал свою размеренную работу по сокрушению крепостных прочных ворот.

Едва первый глухой удар достиг слуха Веспасиана, он тут же вспомнил о молодом оптионе и горстке других храбрецов, вознамерившихся пробраться в крепость. Для них грохот тарана должен был послужить сигналом к началу задуманной операции.

На нижнем конце сточной, выведенной за крепостные пределы канавы внезапно пришла в движение куча отбросов. Окажись там поблизости часовой, он бы, возможно, не поверил глазам, увидав, как из зловонного месива словно бы сами собой появляются воины, судя по всему кельты, и бесшумно, как призраки, пропадают из виду. Канава уходила под частокол, и ее верхняя, прикрытая досками часть с широкой дырой для слива всяческой дряни находилась уже за палисадом.

Еще ночью, когда механики только-только взялись за установку орудий, маленький отряд, составленный из отборных воинов бывшей Шестой центурии Четвертой когорты во главе с оптионом Катоном и громадным икеном, скрытно обогнул крепость.

Обнаженные, с разрисованными синими кельтскими спиралями торсами, смельчаки были вооружены длинными кавалерийскими палашами, которые на первый взгляд могли сойти за мечи дикарей. Празутаг провел всю команду через валы и через рвы с хитро вбитыми кольями к нагромождению нечистот и падали. Там с молчаливым отвращением римляне затаились и замерли в ожидании утреннего удара тарана.

Когда вдали тяжко грохнуло, Катон мигом отпихнул в сторону гнилую оленью тушу и на четвереньках пополз вверх по склону. Празутаг, своей прирожденной ловкостью напоминавший ему огромную обезьяну из тех, что порой участвуют в цирковых представлениях, последовал его примеру, как и все остальные атлетически сложенные молодцы, которых, впрочем, отбирали в отряд не только за грубую силу. При равных данных Катон отдавал предпочтение галльским парням. Тем было легче сойти за бриттов.

К тому времени, когда все они поднырнули под частокол, грохот тарана обрел ритм и погребальную мрачность. Низкие, далеко летящие звуки напоминали глухие рыдания. Катон поежился, потом указал на дыру, и Празутаг привычно подставил ему свой мощный корпус. Молодой оптион, используя эту живую опору, осторожно выглянул из отверстия и, на сей раз при дневном свете, пристально обозрел обширное укрепление.

Пространство непосредственно перед ним было безлюдным, справа, за огромной плетеной фигурой, перед воротами теснилась темная масса ополченцев и воинов-дуротригов. Все они готовились с оружием в руках дать отпор римским захватчикам, когда те ринутся на прорыв, как только таран сокрушит деревянные створы.

Заметив в толпе много черных плащей, Катон удовлетворенно ухмыльнулся. Препятствий на пути маленького отряда становилось все меньше.

Он перекинулся через край доски, выбрался на настил и протянул руку вниз, чтобы помочь следующему солдату. Один за другим римляне пролезали через дыру и отползали к ближайшему загону для мелкой скотины. Наконец внизу остался один Празутаг. Могучий икен ухватил Катона за руки, рывком подтянулся и только потом оперся на скрипнувшие под его ладонями доски.

— Вы, икены, все такие увесистые? — спросил Катон, потирая запястья.

— Нет. Мой отец будет покрупнее, чем я, — простодушно ответил гигант.

— Вот как? Тогда ты просто представить себе не можешь, как я рад, что вы здесь не вдвоем.

Они присоединились к прочим легионерам, и Катон, таясь, повел свой отряд между загонами к огороженной территории, на которой размещались одни друиды. Возле последнего загона он дал знак остановиться, затем осторожно высунул голову из-за плетня и тихо выругался. Двоих друидов все же оставили караулить проход. Черные жрецы сидели на корточках и что-то жевали. Похоже, суматоха у дальних ворот ничуть их не волновала. Катон убрал голову за плетень и велел своим парням не высовываться. Не следовало обнаруживать себя до прорыва, но следовало молить всех богов, чтобы за это время друидам внезапно не вздумалось до срока начать свой обряд.

— Дела там идут не лучшим образом, — проворчал Веспасиан, следя издали за ходом схватки.

Плотная масса легионеров, оберегавших и раскачивавших таран, находилась под непрерывным жесточайшим обстрелом, ибо бритты перебрасывали сюда всех своих наиболее метких пращников и стрелков из луков. Земля перед воротами была усеяна красными щитами и серебристыми кольчугами римлян.

— Мы можем отозвать наших людей, командир, — предложил Плиний. — Пусть наши лучники с метателями пополнят свои запасы и предпримут вторую попытку.

— Нет, — отрезал Веспасиан.

Плиний смотрел на него, ожидая объяснений, но легат молчал. Любое ослабление натиска на ворота могло пагубно отразиться на участи храбреца оптиона и отряда таких же, как он, молодцов. Они, правда, могли уже дважды погибнуть, но думать об этом легат не хотел. Он предпочитал исходить из того, что их затея находится в стадии осуществления.

Катону необходимо было дать шанс, а это значило, что и Первой когорте следовало, как и прежде, толочься на простреливаемом отовсюду пространстве перед воротами хорошо защищенной твердыни. Впрочем, дальнейшее пребывание бойцов под обстрелом оправдывалось и другими резонами. Если велеть легионерам отойти вниз, потерь при отходе окажется еще больше, да и каково будет уцелевшим в такой переделке парням после отступления и пополнения боезапаса идти второй раз на приступ, или, говоря по-иному, искушать дважды в один день судьбу? С другой стороны, торчать под обстрелом и невесть чего ждать солдатам тоже не очень-то просто, и Веспасиан понимал, как важно сейчас чем-нибудь подбодрить их и любым способом поддержать дрогнувший боевой дух.

— Коней мне и знаменосцу!

— Но, командир! — воскликнул потрясенный Плиний. — Ты ведь сам вовсе не должен…

— Коней! Это приказ!

Пока седлали коней, Веспасиан подтянул ремешки своего шлема.

Он взглянул на знаменосца и порадовался его спокойствию, столь необходимому в воине, которому выпала честь нести в бой орла легиона. Рабы бегом подвели коней. Веспасиан и знаменосец, приняв поводья, вскочили в седла.

— Командир! — окликнул легата Плиний. — На тот случай, если с тобой что-то случится: какие будут приказы?

— Что значит — какие? Приказ один: любой ценой взять эту крепость.

Быстро ударив коня каблуками, Веспасиан направил его к въезду на нижний пандус. Он помчался прямиком через луг, но знаменосец, словно пришитый, не отставая, скакал рядом с ним, одной рукой правя лошадью, а в другой крепко сжимая штандарт. Взлетев по пандусу, оба всадника галопом пронеслись к повороту на следующий подъем. Там когорта понесла первый урон: весь пандус был залит кровью и завален камнями, а оперенные древки торчали из земли, как трава. Завидев конников, раненые легионеры пытались отползти с их дороги, но те, у кого были силы, вытягивались в струну и приветствовали скакавшего к месту схватки легата.

Еще один поворот — и всадники осадили своих скакунов за тыловыми шеренгами римлян.

— Прочь с коня! — бросил Веспасиан знаменосцу, спрыгивая с седла.

Их появление не прошло незамеченным. В следующее мгновение конь Веспасиана заржал, отпрянул и забил передними копытами, получив в бок стрелу. Стрелы и камни сверху посыпались градом, ложась все ближе к легату. Он огляделся и подобрал с земли щит, лежавший рядом с убитым. Другой щит подхватил знаменосец, и они оба сквозь плотные ряды бойцов стали проталкиваться вперед.

— Дорогу! Дорогу! — восклицал Веспасиан.

Легионеры при звуках знакомого голоса расступались и с немым изумлением таращились на легата.

— Ему-то здесь чего надо? — пробормотал какой-то ошалевший юнец.

— А ты думал, я оставлю всех варваров на твою долю, сынок? — выкрикнул, проходя мимо, Веспасиан. — Вперед, ребята. Последний напор, и эти подонки за все нам заплатят.

Когда штандарт поплыл вверх по склону к воротам, раздались нестройные крики. По щитам легата и знаменосца опять забарабанили стрелы и камни, но они не замедлили шага. Однако на ровной площадке перед крепкими деревянными створами Веспасиану пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы подавить всплеск отчаяния, ибо увиденное его потрясло. Земля у ворот была усеяна телами механиков. Они валялись под осадными лестницами и вокруг тарана. Теперь с орудием управлялись легионеры, которым, чтобы распределиться вдоль толстого, обитого железом дубового ствола, пришлось положить щиты наземь. Прямо на глазах у легата пал еще один пехотинец — стрела угодила в щель между ободом шлема и верхней планкой кольчуги. Старший центурион послал к тарану замену, но совсем юный римлянин медлил, со страхом поглядывая на размалеванные свирепые физиономии бесновавшихся над воротами дикарей.

— С дороги, сынок! — вскричал, устремляясь вперед, Веспасиан.

Он ухватился за веревочные постромки и присоединился к команде, ритмично раскачивавшей таран.

Окованный наконечник колоды с оглушительным треском врезался в толстые доски, и те пусть совсем неприметно для глаза, но все-таки подались.

— Бей сильнее, ребята! — заорал Веспасиан. — Мы не поденщики, чтобы век тут торчать!

Теперь дуротриги не упускали легата из виду. Они с громогласными боевыми кличами ужесточили обстрел, целясь прежде всего в Веспасиана и в находившегося рядом с ним знаменосца, вздымавшего золотого орла. Первая когорта откликнулась на это оглушительным ревом. Солдат, раскачивавших таран, попытались прикрыть: в сторону защитников крепости полетели метательные копья и камни, правда, вскоре этот град прекратился. Римляне окончательно истощили свой боезапас.

Возле тарана упал еще один воин. На сей раз старший центурион отбросил щит и занял место погибшего. Последовал новый удар. Брус над воротами перекосило, полетела щепа. Некоторые доски выскочили из пазов, между створами образовалась щель, сквозь которую были видны лица бриттов. Но наметанный взгляд Веспасиана углядел в этой щели запорный брус, удерживавший ворота на месте.

— Туда! — Он указал рукой. — Цельте туда.

Легионеры развернули таран и снова раскачали его. Проем сделался шире — запорный брус пошатывался в своих гнездах.

— Еще сильнее! — надсадно выкрикнул Веспасиан. — Бей со всей мочи!

После каждого удара летели щепки, раз за разом щель ширилась, и наконец запорный брус треснул. В тот же миг ворота распахнулись.

— Таран назад!

Легионеры попятились и положили колоду на землю. Кто-то подал Веспасиану щит. Он надел его на левую руку, а правой обнажил меч и, высоко вскинув его над головой, набрал в легкие воздуха, готовый вести людей на прорыв.

— Знаменосец!

— Я здесь, командир.

— Держись рядом, парень.

— Есть, командир.

— Первая когорта! — прогремел голос легата. — Слушай мою команду! В атаку — шагом марш!

С дружным ревом, исторгнутым из сотен глоток, прикрытый щитами сомкнутый римский строй вломился в ворота и потеснил толпившихся за ними бриттов. Сам Веспасиан, шагавший в первой шеренге когорты, действовал как заведенный: чуть отводил щит, потом с быстрым выпадом вонзал меч в неприятеля, затем резко выдергивал обагренный клинок и прикрывался щитом, прежде чем снова ударить. Вокруг гремели боевые кличи, крики ярости и гнева смешивались с воплями раненых и хрипами умирающих. Упавшие на землю, но еще живые бойцы пытались заползти под щиты, чтобы их не затоптали.

Поначалу, сойдясь в схватке, как римляне, так и варвары замерли словно вкопанные на месте, не уступая ни пяди пространства врагу. Но постепенно люди начали падать, и дуротриги стали медленно пятиться перед сплошной стеной римских щитов. Земля под сапогами Веспасиана превратилась в сплошное месиво из жидкой глины и крови, так что теперь пуще всего он боялся поскользнуться или сбиться с ноги. Первая когорта наступала, прорубая себе путь сквозь ряды бриттов. На первых порах варвары, воодушевляемые замешавшимися в их массу друидами, сражались с безумной отвагой. Однако их тактика никуда не годилась: длинные мечи с копьями требовали раздолья, а в плотной людской толпе они были почти бесполезны. В отчаянии некоторые дикари бросали свое основное оружие наземь, затем выхватывали кинжалы и пытались руками раздвинуть стену римских щитов, чтобы поразить хоть кого-нибудь из укрывавшихся за ними легионеров. Однако лишь немногие бритты щеголяли в доспехах. Их незащищенные голые торсы становились легкой добычей римских коротких клинков.

Дуротриги медленно отходили, их строй распадался. Их воины то поодиночке, то по двое потекли в тыл, бросая боязливые взгляды на неотвратимо приближавшегося золотого орла. Друиды, стоявшие позади и наблюдавшие за ходом схватки, со злобным презрением в голосе и во взглядах пытались убедить своих не слишком отважных союзников развернуться и с новой яростью кинуться на врага. Однако в очень скором времени ужас перед беспощадной римской военной машиной охватил слишком многих. Бегство стало повальным, и никто уже ничего не мог с этим поделать. Мощные укрепления, на которые дуротриги возлагали столько надежд, не оправдали себя, так же как и заверения жрецов в том, что сам Круак защитит Мэй Дун и сокрушит дерзких римлян. Все было кончено, и друиды понимали это не хуже прочих.

Стоявший позади шеренги друидов рослый человек в темной одежде и с оленьими рогами на голове зычно прокричал что-то. Жрецы обернулись на крик и увидели, что их предводитель указывает на огороженную часть плато. Они тут же сомкнулись и поспешили к последней линии своей обороны.

— Ну вот, — тихо сказал своим людям Катон. — Пришло наше время.

Он дал бойцам знак следовать за собой.

Бритты из ополчения, сопровождаемые женщинами и детьми, разбегались от главных крепостных ворот кто куда, в надежде где-нибудь схорониться. Некоторые из них уже приближались к загонам.

Сопровождаемый Празутагом и двумя десятками замысловато разрисованных римлян, Катон несся к единственному проему в глухом бревенчатом ограждении, отделявшем поселок друидов от остальной территории крепости. Проем этот, правда, был сейчас перекрыт, но все внимание двоих его стражей было поглощено суматохой, все возрастающей на другой части плато, и потому горстка перепуганных свинопасов не вызвала у них ни малейшей опаски. Мельком глянув на приближающегося деревенского дурня, караульный осклабился, и тут оптион выхватил меч.

— Бей их, ребята! — выкрикнул он и первым бросился на часового.

Нападение явилось полной неожиданностью для последнего, и, прежде чем потрясенный друид успел что-либо предпринять, Катон, отбив в сторону его копье, обрушил меч ему на голову. Острое лезвие рассекло плоть и расщепило кость: жрец рухнул на землю.

Празутаг мигом разделался с другим стражем и, не сбавляя хода, ударил всем своим весом в довольно крепкие, но все же не предназначенные для сдерживания столь яростного напора ворота. Под натиском гиганта дощатые створки с треском рухнули, и немногие находившиеся в поселке друиды обернулись на шум, удивленные нежданным вторжением своих всегдашних союзников в недоступные для них прежде пределы.

Всплеск замешательства возымел именно тот эффект, на какой юноша и рассчитывал: все его парни прорвались за частокол раньше, чем к обитателям этого обособленного поселения вернулась способность что-либо понимать. Когда же, похватав копья, жрецы принялись отражать выпады невесть откуда взявшихся и невесть кем являвшихся наглецов, Катон, не обращая внимания на лязг и стук оружия, поспешил к клетке, но тут из находившейся на его пути хижины с копьем наперевес выскочил еще один жрец. Быстро оглядевшись и смекнув, что к чему, друид кинулся к маленькому узилищу.

Его намерения не оставляли сомнений, и Катон, стиснув от напряжения зубы, рванулся вперед. Однако друид в два-три прыжка почти достиг цели. Стало ясно: его не перехватить. Жрец, вскинув копье, уже делал замах, уже отводил за спину руку. В темноте за решеткой пронзительно закричали.

— Эй! — завопил во всю глотку Катон. До жреца оставалось еще шагов двадцать.

Друид оглянулся через плечо, и оптион в припадке ярости метнул в него меч, однако жрец сумел отбить вращающийся клинок концом своей пики. Катон только выбранился, не в силах остановиться. Друид нацелил наконечник копья ему в живот, но в последний момент римлянин, подлетая к врагу, извернулся. Сталь прошла мимо, а противники сшиблись и ударились о деревянные прутья.

Столкновение оглушило обоих. Пока Катон тряс головой, жрец опомнился и сомкнул стальные пальцы на его горле. Вцепившись, в свой черед, в каменные запястья, юноша тщетно тужился разжать хватку.

Друид, высоченный и широкоплечий, не давал римлянину вздохнуть, скаля в усмешке желтые зубы и явно намереваясь своими огромными ручищами выдавить из врага всю его жизнь.

У Катона потемнело в глазах. Он отчаянно молотил кулаками по могучей спине, не причиняя душителю никакого вреда.

Внезапно две тонкие руки просунулись сквозь прутья решетки, и длинные ногти располосовали друиду лицо, норовя впиться в глазницы. Тот непроизвольно отпрянул, инстинктивно вскинул ладони, и Катон, воспользовавшись моментом, нанес ему удар в челюсть. Голова друида откинулась, а следующий удар сбил его с ног.

Катон подхватил с земли меч, вонзил его жрецу в горло и, повернувшись к клетке, позвал:

— Госпожа Помпония!

Та прижалась к решетке лицом, но в ее взгляде сквозила растерянность: раскрашенный воин доверия ей не внушал.

— Я пришел за тобой. Мне надо открыть эту дверь. Отодвинься, пожалуйста, госпожа, чтобы тебя не задело.

— Я узнала тебя. Ты тот оптион, из фургона?

— Да, это я. У нас мало времени, госпожа!

Жена Плавта попятилась и вжалась в глубину клетки, загораживая своим телом сына. Катон принялся рубить мечом веревки, крепившие дверную решетку к столбу, но получалось у него это неловко. Металл бил по дереву, из-под клинка летела щепа. Наконец веревки распались — он опустил меч и ногой отбросил решетку в сторону.

— Выходи, госпожа!

Она выкарабкалась наружу, таща за собой малыша, одна ручонка которого была замотана бурой от крови тряпицей. В глазах Аэлия застыл ужас, из его горла неслось слабое хныканье. Помпония еле двигалась после тесноты клетки: онемевшие ноги почти ей не повиновались.

Катон оглядел поселение черных жрецов.

Земля была усеяна мертвецами. По большей части то были облаченные в темные балахоны друиды, но пало также и около полудюжины римлян. Уцелевшие бойцы, многие окровавленные и пошатывающиеся, собирались вокруг Празутага.

— Сюда! — кивнул Катон, чуть ли не силой подталкивая Помпонию к своим соратникам. — Их не надо бояться. Они со мной.

— Никак не чаяла увидеть тебя снова, — произнесла с тихим изумлением римлянка.

— Я держу слово.

— Да, вижу, — подтвердила она со слабой улыбкой.

— Теперь нам осталось только добраться до наших, — заявил бодро Катон, сердце которого возбужденно и радостно колотилось. — Уходим.

Окрыленный успешным завершением миссии, он повернулся к воротам и замер. Там стоял рослый, облаченный в черное человек, сжимавший в руке сверкающий изогнутый серп. Верховный друид мигом оценил обстановку и, шагнув в сторону, прокричал что-то. Жрецы, толпившиеся за ним, зло сверкая глазами, тут же наставили на чужаков свои копья. Празутаг, не дожидаясь, когда его насадят на острие, проревел боевой клич и сам бросился на друидов. Катон с остальными, не мешкая, присоединился к нему. Помпония обхватила голову сына, уткнула лицо его себе в грудь и присела на корточки, не в силах смотреть на ужасы новой схватки.

Теперь друидов было примерно столько же, сколько и римлян, но их, во-первых, не застигли врасплох, а во-вторых, они уже успели прийти в себя после поражения возле главных ворот. В правильных битвах преимущество римского строя всегда было неоспоримым, но здесь разгорелась свободная схватка мечей против копий.

Понимая, что в тесноте ближнего боя длинные копья не очень-то эффективны, друиды орудовали их древками как боевыми дубинками, парируя и блокируя удары клинков.

Катон схватился с черноволосым бородачом, оказавшимся опытным и умелым бойцом. Парировав несколько ударов римского оптиона, друид сделал обманное движение и чуть было не продырявил Катону бедро, но в последний момент тот отпрыгнул и свободной рукой отбил древко кельтского копья в сторону, а потом, подавшись вперед, вонзил свой клинок в живот бритта. Высвободив окровавленный меч, он огляделся в поисках главаря вражеского отряда. Верховный друид стоял у ворот, холодно глядя на схватку.

Увидев приближающегося Катона, он низко присел, выставив перед собой острый серп с явным намерением полоснуть врага им, когда выпадет случай. Катон, не сводя глаз со сверкающей полосы стали, резко послал вперед меч. Верховный жрец отпрянул, налетев спиной на массивный столб, крепко вкопанный в землю. Катон, не мешкая, сделал еще один выпад, но опять промахнулся. Но когда друид, перейдя в контратаку, взмахнул своим грозным оружием, норовя рассечь ему шею, юноша прыгнул вперед, предельно сократив разделявшее их расстояние, и со всей мочи ударил врага в лицо рукоятью меча. Удар снова отбросил друида к столбу. На сей раз жрец крепко приложился затылком и, выронив серп, упал как подкошенный.

Увидев, что их предводитель рухнул, остальные друиды тотчас побросали оружие и стали сдаваться, правда, некоторые из них не проявили достаточного проворства и умерли прежде, чем римляне успели понять, что они признают себя побежденными.

— Хватит! — крикнул Катон своим людям. — С ними покончено.

Умерив свой боевой пыл, бойцы замерли над поверженными друидами, их покрытые боевой раскраской грудные клетки вздымались и опадали. Катон помахал Празутагу, и они оба с мечами в руках встали у входа в огражденное поселение, чтобы никто из бегущих от римлян друидов даже не вздумал повернуть в его сторону. Схватка у главных ворот тоже подходила к концу: красные щиты веером двигались по плато. Легионеры добивали тех, кто еще дерзал сопротивляться. А на руинах привратного бастиона уже стоял знаменосец, и над ним на высоком древке сиял в лучах солнца золотой римский орел.

Маленький отряд легионеров быстрым маршем пересекал территорию крепости. Среди солдатских шлемов мелькал красный гребень легата.

— Пригляди за госпожой и за малышом, — сказал Катон Празутагу. — А я доложусь по начальству.

Гигант кивнул и, повернувшись, вложил свой меч в ножны, чтобы, приблизившись к знатной римлянке, не напугать ее сына. Катон, выступив из ворот, все еще держал свой клинок обнаженным, но свободную руку вскинул в салюте, приветствуя старшего командира, уже находившегося совсем рядом и улыбавшегося ему. Молодого римлянина омывала теплая волна удовлетворения. Он сдержал свое слово, и плетеному чучелу, возвышающемуся над плато, придется обойтись без предназначавшихся ему жертв. По телу юноши волной прошла дрожь, хотя что ее вызвало, волнение или изнеможение, разобрать было трудно.

Вдруг позади закричала Помпония.

— Катон! — предостерегающе заорал Празутаг.

Но прежде чем молодой римлянин успел хоть как-то отреагировать на эти вопли, страшный удар в спину сшиб его с ног и швырнул на колени, выбив весь воздух из его легких. Ему показалось, будто чей-то кулак пробил его плоть и застрял в ней. Чья-то рука с силой дернула его за волосы, запрокидывая голову, и на фоне голубого неба сверкнула торжествующая усмешка верховного друида, высоко воздевшего окровавленный серп. Катон понял, что это его кровь, и закрыл глаза, ожидая следующего удара и неминуемой смерти.

Он еще слышал яростный рев Празутага, когда рука в его волосах конвульсивно задергалась, а потом сверху вдруг полилось что-то теплое, напоминавшее дождь.

«Теплый дождь?» — удивился Катон.

И тут жрец разжал свою хватку. Катон открыл глаза, увидел, как враг оседает, обмякнув, в то время как его голова катится по земле, а затем и сам рухнул рядом. Он успел припасть щекой к чему-то твердому, ощутил, как кто-то хватает его за плечи, и различил доносившиеся словно издалека трубные безутешные стенания великана:

— Римлянин! Римлянин! Не умирай!

Потом все поглотила тьма.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Казалось, его несло по стремнине глубокого забытья, изредка перемежаемого очень краткими, но чрезвычайно болезненными моментами пробуждения. Хода времени он не ощущал вовсе, все остальное наслаивалось фрагментарно. Где-то постоянно стонали, но жалобные голоса пропадали во мгле. Мгла порой принимала смутные очертания чьей-то спины. От нее пахло мулами. Внизу дребезжали колеса. Позднее Катон почувствовал, как чьи-то руки мягко перевернули его и удалили что-то, сдавливающее ему спину и грудь. Зазвучали казавшиеся отдаленными голоса.

— Приятного мало. Однако рассечены только мышцы. Лезвие задело ребро, но оно, к счастью, осталось неповрежденным. А иначе…

— Что?

— Осколки могли пробить ему правое легкое, а тогда неминуемо заражение и… хм… смерть.

— Но теперь он выкарабкается?

— О да, командир… вероятно. Он, правда, потерял много крови, но выглядит крепким малым, а у меня немалый опыт по части заживления таких ран.

— А тебе часто случалось иметь дело с ранами, нанесенными серпом?

— Никак нет, командир. Я имел в виду резаные и длинные раны. Раны, нанесенные серпом, встречаются редко. Осмелюсь заметить, серп не тот вид оружия, который часто используется в сражениях.

— Ладно. Просто пригляди за ним и проследи, чтобы по прибытии в Каллеву его устроили в соответствии с рангом.

— Будет исполнено, командир. В точности. Подсушить рану, сменить повязку?

— Тебе давно стоило бы сменить эту повязку и подсушить ему рану.

— Я мигом, командир.

Катон ощутил, как чьи-то пальцы прощупывают его спину. Сначала это было неприятно, потом боль сделалась нестерпимой. Он попытался протестовать, но лишь застонал и провалился в беспамятство.

Следующее его пробуждение шло постепенно, со скоростью тени на солнечном циферблате. Он уже осознавал, что очнулся, но не мог поднять веки. Слух воспринимал приглушенные звуки, шум оживленной улицы, незнакомую речь. Боль в спине ослабла, но обрела нескончаемую пульсацию, как будто некий гигант с каменными кулаками грубо месил его плоть. Подумав о ране, Катон тут же вспомнил друида с серпом, в ужасе открыл глаза и попытался сесть. В тот же миг его обожгло такой дикой болью, что он с криком рухнул на место.

Послышались чьи-то шаги. Они приближались. Кто-то ступал по деревянному полу, потом Катон ощутил чужой взгляд.

— Проснулся, я вижу? И уже норовишь сорвать повязку? Ну надо же. Нет, паренек, погоди.

Умелые пальцы аккуратно прощупали зону вокруг раны, после чего человек обошел койку и, подойдя с другой стороны, опустился на оба колена. Оливково-смуглая кожа и маслянисто-черные волосы выдавали в нем уроженца восточных провинций. Незнакомец был военным лекарем, а точнее — хирургом, судя по форменной черной тунике и синей кайме.

— Ну, оптион, несмотря на твои усилия, дренаж на месте. Вне всякого сомнения, тебе будет приятно услышать, что нынче гноя в ране твоей почти нет. Превосходно. Сейчас я все снова перевяжу. Как ты себя чувствуешь?

— Пить хочу, — прохрипел Катон, облизывая пересохшие губы.

— Могу себе представить, — улыбнулся лекарь. — Ничего, до накладки швов я пришлю тебе подогретого вина с добавлением неких травок. Заснешь как мертвый.

— Надеюсь, лишь «как», — прошептал Катон.

— Уже и шутишь? Вот это правильно! Скорей встанешь.

Лекарь поднялся с колен:

— А сейчас извини: другим раненым я тоже нужен. Похоже, наш легат очень старается, чтобы я не сидел без работы.

Прежде чем Катон успел о чем-либо спросить, лекарь ушел. Его удаляющиеся шаги стихли. Не в силах повернуть голову, Катон скосил глаза, пробуя осмотреться. Он находился в маленькой комнате с чистенькими гладкими стенами. Судя по запаху, они были недавно оштукатурены. В углу стоял небольшой сундучок. Рядом на полу лежали его доспехи. Глянув на знаки отличия, Катон улыбнулся. Первую свою награду он получил еще в Германии за спасение жизни центуриона Макрона… Кстати, где он сейчас, им спасенный Макрон? Тут Катон вспомнил, что его командир тяжело ранен и, скорей всего, уже мертв. Но разве кто-то не говорил ему, что Макрон вроде бы выжил?

Катон напряг память, однако это усилие оказалось чрезмерным и погрузило его в забытье. Потом кто-то подсунул руку под его голову и бережно ее приподнял. Оптион вдохнул пряный, сладкий запах вина и раздвинул губы. Вино, если и было горячим, то в меру. Катон медленно осушил чашу, поднесенную ему санитаром. Тепло из желудка стало распространяться по всему телу, и вскоре юношу одолела сонливость, благо его голову аккуратно опустили на плотный валик. По солдатской привычке смаковать все приятное, прежде чем провалиться в дремоту, Катон успел с удовлетворением осознать тот факт, что ему выделили отдельное помещение. Сам Макрон позавидовал бы! Только вот где он?

Проснувшись в очередной раз, Катон обнаружил себя лежащим на животе. Откуда-то неслись крики, шум, гомон. Санитар, менявший постельные принадлежности и осторожно протиравший раненого каким-то раствором, увидев, что тот открыл глаза, улыбнулся.

— Доброго тебе дня, командир.

Язык у Катона ворочался плохо, и на приветствие он ответил кивком.

— Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, — продолжил дежурный. — Когда тебя доставили к нам, мы думали, ты уж не оклемаешься, но, к счастью, рана, которую нанес тебе жрец, оказалась чистехонькой.

— Да? — пробормотал Катон озадаченно. — А где я сейчас?

Дежурный нахмурился.

— В госпитале, командир. Это новый больничный корпус в крепости, которую мы захватили близ Каллевы. Дело было сделано быстро. Теперь, надеюсь, на нашем веку она уже не падет.

— Близ Каллевы? — повторил удивленно Катон.

Каллева находилась не в одном дне пути от Мэй Дун. Он что же, все эти дни провалялся в беспамятстве?

— Слушай, а что там за суматоха?

— Размещают новых страдальцев. Видно, взята еще одна местная крепостишка. Раненых столько, что наш хирург рвет на себе остатки волос, не зная, куда всех пристроить…

Малый осекся.

— Это, — заявил сурово Катон, — может сильно облегчить мне жизнь. Возможно, здешние санитары, занявшись прямым своим делом, перестанут донимать раненых пустой болтовней.

— Да, командир. Прошу прощения, командир. Меня и впрямь ждут дела.

Санитар с вытянутой физиономией поспешил удалиться, но тут в палату вошел сам хирург. Обойдя кровать, он устало потер подбородок, потом делано улыбнулся:

— Ты выглядишь пободрей.

— Да, мне уже говорили.

— Вот-вот. У меня две новости, хорошая и плохая. Хорошая состоит в том, что твоя рана начала подживать. Полагаю, за месяц она затянется окончательно и ты встанешь на ноги.

— Месяц?! — негодующе воскликнул Катон.

— Да, где-то так. Но не бойся, это вовсе не значит, что тебе придется лежать лишь на животе.

Катон помолчал, глядя на хирурга.

— Ладно, если новость, что мне предстоит проваляться пластом целый месяц, хорошая, то какова же плохая?

Лекарь сконфуженно хмыкнул.

— Ну, тут такая морока… с местами у нас совсем туго. Я обычно стараюсь устроить командиров получше, но, боюсь, мы тебя все-таки потесним. Хочешь не хочешь, а придется тебе разделить комнату с другим раненым.

— Разделить? — Катон нахмурился. — Это с кем же?

Лекарь, склонившись пониже, оглянулся на дверь.

— Ну, признаться, сосед не из приятных. Без конца брюзжит и бранится. Может, хоть здесь, из уважения к твоим подвигам, попритихнет. Больше приткнуть его некуда. Мне очень жаль.

— Имя-то у него есть? — пробормотал Катон.

Но прежде чем лекарь успел ответить, из коридора донеслась громкая брань.

— Совсем спятили, придурки несчастные! — ревел до боли знакомый голос. — Вы ведь раненого несете, а не какой-нибудь хренов таран! Незачем вышибать моей башкой двери!

Брань перешла в неразборчивые проклятия, затем, уже ближе, загремело опять:

— С кем это вы меня тут кладете? Вдруг этот тип причитает во сне! Если так, я вам яйца поотрываю!

Потные санитары, неловко пятясь, обогнули койку Катона и со стуком опустили свою ношу на соседний топчан.

— Эй! Осторожней, вы, хреновы рукоблуды!

Еще не веря ни ушам, ни глазам, Катон робко заулыбался, но с каждым мгновением его улыбка становилась все шире. Бравый центурион был белее, чем тога. Лицо исхудавшее, щеки ввалились, голова туго забинтована. Но, так или иначе, это был он, Макрон. Живой и, судя по всему, даже бодрый. Что, конечно же, добавляло радости в охватившее юношу ликование, но в то же время приправляло восторг небольшой ложкой дегтя. Если Макрон хорошо себя чувствует, значит, и храп его тоже при нем. А палата-то крошечная. Со сном будет проблема.

— Привет, командир.

— И тебе привет, сосед, — откликнулся равнодушно Макрон, но в следующий миг его глаза расширились и он привстал, опираясь на локоть.

Узнав своего оптиона, он пришел в искренний буйный восторг.

— Вот те на, сбылись мечты старого идиота! Это же мой Катон! Ну, парень, до чего же я рад тебя видеть!

— И я тоже рад, командир. Как твоя голова?

— Ох, просто раскалывается. День и ночь напролет так и ноет. Тьфу, мне порой даже тошно! А как ты, паренек? С тобой-то что вдруг случилось?

— Один друид ткнул мне в спину серпом.

— Да неужто? Серпом, говоришь? А туда ли он метил? Яйца-то у тебя, проверь, целы?

— Центурион Макрон, — строго вмешался в их беседу хирург. — Этот раненый еще плох и нуждается в отдыхе. Его лучше не беспокоить. Так что будь добр, лежи себе тихо, а уж тогда я, так и быть, позабочусь, чтобы тебя вдоволь потчевали вином.

Услыхав про вино, Макрон тут же заткнулся. Хирург с санитарами давно ушел, но, только обретя уверенность, что никто их не слышит, бравый вояка повернулся к Катону и горячо с придыханием зашептал:

— Прошел слушок, что ты отбил-таки и сынишку, и жену генерала. Мне говорили, почти целехонькими, недостает только пальца. Значит, считай, дельце выгорело! Похоже, для нас это пахнет парочкой наградных знаков.

— Это было бы здорово, командир, — устало отозвался Катон.

Ему ужасно хотелось спать, но радость встречи со старым товарищем оказалась сильнее изнеможения, и он улыбнулся.

— Что тут смешного?

— Ничего, командир. Просто я радуюсь, что ты снова рядом. Я ведь думал, тебя нет в живых.

— Меня?

В голосе Макрона прозвучала обида.

— Ну, знаешь ли, для этого нужно что-нибудь большее, чем уловки каких-то друидов. Погоди, я им еще покажу. Эти мерзавцы не раз подумают, прежде чем ткнуть мечом в мою сторону, уж ты мне поверь.

— Да я и так тебе верю.

Катон вдруг почувствовал, как тяжелеют и сами собой закрываются его веки. Он вроде бы хотел что-то сказать, но забыл что. Макрон, лежа рядом, продолжал сетовать на больничные строгости, уверяя, что, если возомнивший о себе лекаришка еще раз попробует его отчитать, он выпустит ему кишки.

— Командир? — подал голос Катон, поймав наконец ускользавшую от него мысль.

— Да?

— Могу я попросить тебя об одолжении?

— Разумеется, паренек. А в чем дело?

— Не можешь ли ты перед тем, как всем этим заняться, удостовериться, что я уже сплю?

Макрон смерил юнца долгим взглядом и сердито швырнул в него свой подголовник.

Спустя несколько дней к ним заявились гости. Катон, извернувшись в своих повязках, лежал на спине, благо он теперь мог себе это позволить. В таком положении ему было гораздо удобнее вести игру в кости, для чего между койками была переброшена очень удобная и даже покрытая лаком доска. Затеял это дело Макрон, но все утро удача улыбалась Катону. Перед ним выросла уже целая горка речных голышей, тогда как его обозлившийся командир перед последним броском хмуро поглядывал на свою жалкую кучку.

— Слушай, надеюсь, ты ссудишь мне несколько своих камушков, если я вдруг продую и эти?

— Разумеется, командир, — ответил Катон, подавляя зевок.

— Молодец, парень.

Макрон улыбнулся, сгреб кости в сложенные ладони и потряс их.

— Хоп-хоп! Центуриону нужны новые сапоги.

Он бросил кости и, когда те, покувыркавшись, остановились, воскликнул:

— Шестерки! А ну-ка, малый, плати!

— Хороший бросок, командир! — похвалил Катон с искренним облегчением.

Тут дверь отворилась, и они оба воззрились на вошедшего к ним в палату легата. Тот прижимал к груди что-то обернутое шерстяной тканью.

Веспасиан дружески помахал подчиненным свободной рукой, в то время как те попытались вытянуться в постелях, изображая своеобразное воинское приветствие.

— Вольно! — улыбнулся Веспасиан. — Это частный визит. Поскольку мне пришлось отвлечься от ведения боевых действий, чтобы уладить некоторые разногласия между царем Верикой и его подданными, я решил заглянуть к вам, а заодно прихватил с собой кое-кого, кому не терпелось увидеться с вами перед своим отъездом в родные края.

Он посторонился, давая дорогу Боадике и Празутагу, причем могучему воину, чтобы протиснуться в дверь, пришлось наклониться и втянуть голову в плечи, а когда он ступил внутрь, в комнатке сразу сделалось тесно. Бритт широко улыбнулся лежавшим на койках римлянам.

— Ха! Сонные головы!

— Нет, Празутаг, старина, — отозвался Макрон. — Мы тут не отсыпаемся, мы зализываем раны. Тебе-то, верно, и невдомек, что это такое: ты ведь у нас несокрушим, как утес.

Когда Боадика перевела это шутливый комплимент, Празутаг разразился громовым смехом, сотрясшим стены больничной палаты и прозвучавшим столь оглушительно, что Веспасиан невольно поежился. Отсмеявшись, гигант воззрился с высоты своего роста на обоих друзей, а затем, запинаясь и подбирая слова, сказал что-то Боадике.

— Мой кузен чувствует себя связанным с вами братскими узами и хочет, чтобы вы это знали, — перевела молодая икенка. — Он даже счел бы возможным принять вас в наше племя.

Макрон с Катоном так посмотрели друга на друга, что Веспасиан торопливо склонился к ним и раздраженно шепнул:

— Во имя Юпитера, придержите свои языки. Его предложение — великая честь, а нам не с руки оскорблять икенов в их лучших чувствах. Это вам ясно?

Легионеры кивнули, потом Макрон с важной миной сказал:

— Передай Празутагу, что мы польщены и не мыслили бы себе иной доли, если бы уже не служили под римским орлом. Вот выйдем в отставку, тогда непременно отыщем его и продолжим начатый разговор.

Празутаг просиял, и Веспасиан чуть расслабился.

— Так или иначе, — продолжил Макрон, — вы, видно, собираетесь восвояси?

— Да, очень скоро.

— Отправитесь в Камулодунум?

— Нет. Вернемся домой. — Боадика опустила глаза. — Мы должны подготовиться к свадьбе.

— Да! — со счастливым видом подтвердил Празутаг, положив на плечо своей суженой руку.

— Понятно, — буркнул Макрон, вымучивая улыбку. — Мои поздравления вам обоим.

— Спасибо, — произнесла Боадика. — Для меня они много значат.

Повисло тягостное молчание, которое после затянувшейся паузы нарушил Веспасиан:

— Хм. Я намеревался сказать это сразу. Командующий шлет всем вам свой привет. По его мнению, предпринятые вами усилия не только отвели беду от его семьи, но и явственно показали, насколько может быть эффективным взаимодействие икенов и римлян. Плавт полагает, что все вами содеянное выше любых почестей, какие он мог бы воздать вам, как нет этому и достойных наград. Короче, такова суть письма.

Макрон подмигнул Катону и горестно улыбнулся.

— Я тоже считаю ваш подвиг неоценимым, — продолжил Веспасиан. — Мы даже думать боялись, что бы случилось, если бы пленники были умерщвлены. Все вторжение тогда выродилось бы в грандиозную акцию мщения. Чего генерал никак не хотел допустить. И хотя самому ему не подобает награждать вас впрямую, он все же уполномочил меня потолковее распорядиться двумя знаками воинского отличия, а также привести чье-то служебное положение в большее соответствие с его способностями и заслугами.

С этими словами Веспасиан положил сверток, который держал в руках, на койку Макрона и стал бережно его разворачивать. Под первым слоем обнаружились два наградных медальона из слоновой кости, инкрустированные золотом и серебром. Макрон с видимым удовольствием принял один из них, Катон, благоговея, — второй, но легат на том не закончил.

— Тут для тебя есть еще кое-что, оптион, — объявил он, улыбаясь. — Кстати, оно уже не твое, это звание.

— Командир? — не понял Катон.

— Ну… я позволил себе так назвать тебя напоследок.

Катон, так ничего и не уразумев, наморщил лоб, но тут из-под складок ткани появился шлем с поперечным гребнем и обвитый лозой жезл.

— Заглянул утром на склад, — с деланым безразличием бросил Веспасиан. — Сразу, как только Плавт утвердил повышение. — Глаза его хитро блеснули. — Я положу это в угол, к твоему прочему снаряжению?

— Нет, командир, — возразил торопливо Катон. — Если можно, дай все это мне. Мне бы хотелось посмотреть все, потрогать.

— Конечно, почему бы и нет? — с улыбкой промолвил легат, вручая регалии молодому легионеру.

Катон принял шлем и стал его разглядывать, светясь от гордости. Чувства Катона были столь сильны, что ему даже пришлось смахнуть пальцем слезу, выступившую в уголке глаза.

— Надеюсь, он тебе подойдет, — сказал озабоченно Веспасиан. — Но если нет, отнеси на склад и потребуй другой, пусть найдут по размеру. Сомневаюсь, что эти чванливые кладовщики посмеют теперь с тобой спорить, центурион Катон.

ОТ АВТОРА

Мощный комплекс земляных валов крепости Мэйден в Дорсете принято считать одним из ярчайших памятников доримской Британии. Этот образчик древнего фортификационного зодчества производит неизгладимое впечатление на туристов, невольно преисполняющихся сочувствием к тем, кому приходилось штурмовать столь внушительные оборонительные сооружения. Однако ни Мэйден, ни прочие подобные крепости не смогли воспрепятствовать победоносному продвижению римских легионов: все эти твердыни захватывались одна за другой и в относительно короткие сроки.

Можно лишь подивиться тому упорству, с каким дуротриги продолжали цепляться за сеть обустроенных ими прибежищ, хотя те систематически разрушались. И ведь нельзя сказать, чтобы этим людям были неведомы иные, более эффективные способы противостояния легионам: тот же Каратак добился куда больших успехов, используя партизанскую тактику. Но, невзирая на его опыт, дуротриги упрямо укрывались в холмах, предоставляя тем самым выступившему против них Второму легиону полнейшую оперативную свободу. Можно предположить, что столь пагубная стратегия была порождением слепой веры туземцев в помощь со стороны высших сил, о чем неустанно твердили им их духовные лидеры.

По сравнению с тем, что мир знает о Риме, черпая свои знания в море материальных свидетельств и документов, о древних бриттах и о друидах, являвшихся их идеологами и наставниками, известно очень немногое. Письменного наследия они практически не оставили, и основные сведения о них нам поставляют разрозненные легенды, археологические находки да скудные записи, сделанные представителями других, более грамотных народов.

Однако даже имеющиеся данные позволяют заключить, что друиды пользовались огромным уважением соплеменников, внушая им благоговейный страх. Во всех кельтских царствах эти жрецы занимали высокое положение, являясь не только советниками верховных вождей, но и арбитрами, разбиравшими и улаживавшими межплеменные споры.

Друиды были хранителями традиций, блюстителями обычаев, верований, поведенческих норм. Они помнили великое множество стихотворных преданий, касающихся как религиозной, так и правовой регламентации повседневной племенной жизни. Все ритуалы, обряды, правила и установки изустно передавались из века в век, из поколения в поколение, скапливаясь в коллективной памяти этой жреческой касты.

Кроме того, друиды представляли собой нечто вроде социального цемента, общего для всех тех многочисленных кельтских царств, в свое время занимавших значительную часть Западной Европы. Неудивительно, что именно они становились главной мишенью поборников римского образа жизни и что именно их в первую очередь и повсюду, где кельтские земли включались в состав разраставшейся Римской империи, завоеватели подвергали самым суровым гонениям.

Однако, при всей важности общественной роли друидов, в их деятельности, если верить некоторым древним источникам, имелась и темная сторона. Они поддерживали культ человеческих жертвоприношений, поощряя и освящая традицию собирать и копить головы убитых врагов. Практиковавшиеся ими методы пыток и казней ужасали даже римлян, как известно не отличавшихся избыточным гуманизмом и проливавших на своих аренах реки человеческой крови.

Разумеется, учитывая обширность заселенной кельтами территории, многочисленность племен и слабость межплеменных связей, следует предположить, что друиды отнюдь не являли собой некую сплоченную однородную массу, не ведавшую различий и разногласий. Как и внутри современных религиозных течений, в их среде существовали разные фракции, секты или сообщества, соперничавшие друг с другом и расходившиеся в толковании тех или иных религиозных догматов. Описанные в книге друиды Темной Луны являются продуктом художественного вымысла, однако вымысла исторически оправданного, поскольку любому вероучению в той или иной мере сопутствует экстремизм.

Об этом стоит помнить и тем, кто предается наивным ностальгическим попыткам возродить культуру друидов, что проявляется в театрализованных церемониях, устраиваемых по определенным датам астрономического календаря близ Стоунхенджа. Пусть завершенная мною работа послужит напоминанием о том, сколь жестокие формы способен порой принимать религиозный фанатизм.

Саймон Скэрроу, 12 сентября 2001 года.

Примечания

1

Римский полководец, наголову разбитый германцами в Тевтобургском лесу в 9 году н. э. (Прим. перев.)

2

Большой цирк, или Циркус Максимус — самый большой ипподром в Древнем Риме; вмещал до 250 тысяч зрителей. (Прим. ред.)

Content

Саймон Скэрроу
ОРЕЛ НАПАДАЕТ

СХЕМА УПРАВЛЕНИЯ РИМСКОЙ АРМИЕЙ В БРИТАНИИ, 44 ГОД Н. Э.

ОРГАНИЗАЦИЯ РИМСКОГО ЛЕГИОНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ОТ АВТОРА

Примечания