Грицак Елена Николаевна

Саламанка

Елена Николаевна Грицак

Саламанка

Введение

Саламанка! Саламанка!

Ты навек в моей судьбе.

О кастильская чеканка

Мысли, вызревшей в тебе!

Мигель де Унамуно

Незнакомое многим слово «Саламанка» наводит на мысль о золотом веке (исп. el Siglo de Oro) и старой Испании, некогда мощной державе, одинаково знаменитой оружием и культурой. Благодаря университету – одному из самых старых и престижных учебных заведений Европы, – город прославился еще в Средневековье. Обучаться или хотя бы недолго жить в нем сочли за честь великие ученые, политики, литераторы и художники. Множество уникальных памятников, от мегалитов до зданий в стиле модерн, и главное – дух просвещения, витающий в чистом кастильском воздухе, побуждали не просто побывать здесь, но и остаться надолго. Своеобразный облик города во многом определяет камень золотистого цвета, который издревле добывался в ближайших карьерах и широко использовался местными строителями.

Территория вблизи Саламанки была обитаема с доисторических времен, о чем свидетельствуют археологические находки в ее окрестностях. Самую многочисленную группу реликтов составляют вещи из бронзы, относящиеся к одноименной эпохе и племенам иберов, прибывшим на полуостров из Африки. Примерно в IV веке до н. э. к ним присоединились кельты; меньше столетия понадобилось чужакам для того, чтобы слиться с местными в единое сообщество и стать кельтиберами, от которых, как считает большинство историков, произошла испанская нация. Впрочем, некоторые из них утверждают, что меньшая часть пришельцев с севера жила обособленно, сумев сохранить чистоту расы. Одна из таких групп обитала на месте современной Саламанки, где обнаружены следы цивилизации, относящиеся к «чистым» кельтам: характерные для европейского континента мегалитические постройки, оружие, предметы быта, превосходная для того времени наскальная живопись.

Саламанка в начале XX века

Около 2300 лет назад на месте Саламанки существовало некое подобие города. Расположенный в центре Иберийского (ныне Пиренейского) полуострова, он, к огорчению позднейших обитателей, не омывался волнами океана. Единственной водной артерией ему служила река Тормес – широкий, но не слишком бурный поток, в настоящее время перегороженный двумя мостами: изящно вытянутым Новым и массивным Римским. Асфальтовые дорожки набережной, клумбы, урны, скамейки придают ей живописный, хотя и банальный вид. Однако присущий Саламанке дух седой старины можно почувствовать у самой воды, где царит первобытная природа: буйная, на первый взгляд не тронутая человеческой рукой растительность пробивается между светло-коричневыми камнями, обильно разбросанными по берегам реки. В старой Европе имеется немало городов почтенного возраста. Многие из них сохранили привлекательный вид, в каждом есть старинные памятники, но ни один не смог достичь того уровня культуры, которым издавна славится Саламанка. По ее облику можно проследить развитие всевозможных архитектурных стилей, от романского до конструктивизма XX века. Благодаря высокому художественному уровню зданий небольшой город на окраине Испанского королевства часто называют маленьким Римом. Его высокий престиж, помимо зодчества, определяется тем, что здесь располагается резиденция епископа и три университета: Государственный, Папский и Доминиканский. В первую очередь благодаря им, а затем уже и «золотым» дворцам, город вошел в фонд всемирного наследия, о чем 1988 году была сделана запись в документах ЮНЕСКО.

Университетский город

Вбиты в каменные плиты золотые письмена.

Имена не позабыты, не забыта старина.

Мигель де Унамуно

Больше половины населения Саламанки составляют студенты, приезжающие сюда со всех концов света. Не имея понятия о престиже местного образования, трудно вообразить, чем привлекает молодежь этот старинный город, население которого составляет всего 162 тысячи человек. Провинциальный в прошлом, сегодня он является районным центром в автономной области Кастилия-Леон, представляя собой обширный студенческий городок. Основанный более 7 столетий назад, университет Саламанки успешно действует и поныне, прочно удерживая авторитет во многих областях мировой науки. В аудиториях этого почтенного заведения одновременно размещаются десятки тысяч студентов. Являясь гордостью всех испанцев, он составляет славу города, не затмевая, однако, других его достопримечательностей.

Страна дольменов и кроликов

Сведения о первобытной Испании теряются в общих и весьма туманных представлениях греческих поэтов. Гомер, подготовив основу для описаний Вергилия и Горация, упоминал о некоей стране вечерней звезды (лат. Hesperia). Великий рассказчик восхищался землями, «где ночь коротка и солнце быстро садится, где светло и беспечально пробегают дни человека, где ни метелей, ни ливней, ни хлада зимы не бывает», затем добавляя, что за ними «начинаются глубоко текущие воды океана».

По мере продвижения на запад греки знакомились с побережьем Средиземного моря; круг географических понятий расширялся, но термины еще долго связывались с мифом о Гесперии. В классические времена морские путешествия не представляли особой сложности, поэтому описания таинственной страны стали более определенными и, кроме того, относились к достоверным событиям. Переход от фантастических толкований к реальности произошел в 630 году до н. э., когда эллинское судно впервые причалило к берегам будущей Испании, уже освоенным финикийцами. В дальнейшем греческие корабли не раз достигали Гибралтара, или Геракловых столбов, как называли всем известный пролив античные мореплаватели. Высаживаясь на берег, эллины встречались или случайно сталкивались с местными племенами и, судя по легендам, первые такие встречи не всегда заканчивались мирно. Записи в судовых журналах давали пищу поэтическому воображению, поскольку их краткость требовала разъяснений и дополнений.

По прошествии веков трудно сказать, являлось присутствие греков колонизацией либо имело торговый характер. Во всяком случае крупных войн в то время не было. Эллины обосновались на южном побережье, вели оживленную торговлю, но жили по собственным законам, поддерживая связь с родиной. В борьбе против конкурентов они действовали заодно с туземным населением. Слишком краткое их пребывание почти не повлияло на иберийскую культуру несмотря на то, что, по свидетельству античных авторов, в поселках колонистов работали театры, школы, академии. Здания до нашего времени не сохранились, однако в малом количестве остались руины храмов, фрагменты статуй, черепки, покрытые неизвестной аборигенам лаковой росписью. Проживая в основном на побережье, греческие торговцы часто заходили вглубь полуострова, поднимались к северу и, возможно, бывали в Саламанке, поскольку даже в такой дали от побережья археологи находили серебряные монеты хорошей чеканки с изображением крылатых коней.

В VI веке до н. э. рядом с греческими факториями стали появляться карфагенские, быстро преображавшиеся в крепости. Очередные пришельцы из Северной Африки придали местной торговле невиданный размах; на южных берегах Гесперии образовалось настоящее государство, почти независимое и мало связанное с Карфагеном. В отличие от греков финикийцы не ограничивались поселками, а строили настоящие города с благоустроенными гаванями, улицами, площадями, роскошными дворцами. Прибрежные общины иберов попали под их влияние, но покорить дикий народ полностью не удалось, благо захватчики не испытывали недостатка в рабах. Зато благодаря им туземцы узнали о возможностях собственной земли: правильно возделанная почва давала богатые урожаи, доходы от серебряных рудников позволяли существовать свободно и в некоторых случаях диктовать свою волю племенам, не сумевшим наладить производство драгоценных металлов.

С карфагенским периодом связано современное название страны – Испания (лат. Hispania). По самому смелому предположению, оно происходит от финикийского слова «span», в переводе означающего «кролик». Возможно в древней Испании их действительно было много, хотя основной пищей местных жителей были не они, а более крупные животные, например иберийские бизоны, изображения которых часто встречаются в пещерах Саламанки. В ее живописных окрестностях сохранились остатки быта и религиозного культа ранних обитателей этих земель, коими принято считать кельтов, в данном случае сохранивших свои национальные особенности.

Будущий университетский город изначально являлся резиденцией кельтских вождей. Многочисленные и весьма характерные предметы того времени дают основание полагать, что культура местного населения была достаточно высока, хотя и лишена письменности, почему-то не заимствованной у финикийцев. Древнейшие народы Испании быстро достигли успеха в обработке камня и раньше европейских собратьев освоили производство металла, благо руда в испанской земле встречалась повсюду.

Иберийские племена заселяли южное и восточное побережья полуострова. Пришедшие с севера кельты завладели его северо-западной частью, захватив обширные плоскогорья, безжизненные с виду, зато прекрасно подходящие для скотоводства. На взгляд южанина, равнины Кастилии, куда входят и земли Саламанки, пугают своей пустотой и бесконечностью: торжественно-величавое поле камней, выжженная солнцем трава, светлая, кажется, ни на что не пригодная почва. Тем не менее ландшафты северо-запада Испании гораздо более привлекательны, чем пейзажи Андалусии. Каменные пустыни здесь чередуются с лесными массивами, а трава, приятно зеленея, буйно разрастается в прохладные сезоны, когда местные жители радуются дождям и негодуют на пронизывающие ветры.

Центральная часть полуострова испещрена цепями гор, разбивающими все плоскогорье на множество замкнутых областей. Здешние реки большей частью лишены хозяйственного значения, поскольку имеют небольшую глубину. Протекая медленно и лениво, они часто и во многих местах пересыхают летом, превращаясь в бурные потоки весной, особенно вблизи гор.

Несмотря на мелкие недостатки, эти суровые края всегда привлекали захватчиков, искавших здесь не плодородные земли, а материальные богатства. Горные хребты, преграждавшие древним племенам выход к морю, таили в себе железо, медь, олово, свинец, ртуть, серебро, золото, которые первыми обнаружили кельты.

Силуэты рук и очертания бизона в наскальной живописи. С рисунка в гроте Дель Кастильо

В описании классических авторов древний кельтский человек имеет двойственные черты, которые до сих пор объясняют лишь слиянием рас. Испанским кельтам приписывались такие противоречивые свойства, как непостоянство и твердая, воистину героическая преданность вождям. Жадность к золоту совмещалась у них с крайней щедростью по отношению к богам; косность ума – со страстью к красноречию; грубая простота – с хитростью в военном деле. Помимо всего прочего, кельты, в отличие от иберов, имели желание и способность к изобретательству. Национальными чертами объясняется тот факт, что, будучи прекрасными воинами и плохими гражданами, они легко завоевывали государства, а сами ограничивались селениями, подобными старой крепости Саламанка.

Еще до появления в Испании кельты стояли на довольно высокой ступени развития, но, склонные к странствиям, не отличались преданностью родине, поэтому больше занимались войной, не гнушаясь организованным разбоем. Они расселялись большими группами, причем выбирали для жительства далеко не лучшие места. Их поселки росли медленно, хотя к приходу карфагенян многие приобрели значение городов. Кельтские кланы долго сохраняли первобытную независимость, хищнический образ жизни и преданность главе рода.

Будучи выносливым, умелым, не требовательным к бытовому комфорту народом, кельты жили бедно и постоянно воевали, презирая культуру во многих ее проявлениях. Единственным исключением являлась наскальная живопись, не всегда имевшая ритуальный характер. Некоторые изображения могли быть иероглифами или первой формой иберийского письма. Древние художники работали в глубине пещер либо рукотворных строений и очень тщательно выбирали поверхности для рисования. Чаще ими служили ровные, прямые, а иногда и наклонные стены галерей, где умещались целые композиции с десятками человеческих фигур, отдельными частями тела, силуэтами животных: быков, оленей, кабанов, бизонов, лошадей, ланей.

Рисунки, обнаруженные в подземельях Саламанки, выполнены красной и черной красками на светлом фоне. Все изображения настолько характерны, что исследователи склонны относить их к определенной культуре, достигшей расцвета приблизительно к IV веку до н. э. Распространенную тогда миниатюрную пластику из бронзы принято считать чисто иберийским видом искусства, поскольку вся скульптура подобного рода отличалась своеобразием и, кроме того, ее находили только вблизи стоянок кельтов.

Бронзовая поясная пряжка и обменная пластина
Первобытные мастера Испании превосходили ближайших соседей, и в первую очередь это касалось искусства. Идолы из цельного камня, рисунки с реалистичным изображением людей, бронзовые рельефы и статуэтки, эффектная посуда, конечно, исполнялись представителями других племен Европы, но иберийские вещи более совершенны с технической стороны и намного богаче украшены.

Эпоха бронзы на Иберийском полуострове стала результатом прогресса местной культуры, но могла быть связана с вмешательством извне, например с бриттами, изредка совершавшими набеги на поселения иберов. К началу II тысячелетия до н. э. коренные испанцы успели забыть об оловянных топорах, сменив их на всевозможной формы бронзовые: трапециевидной, гладкой, с двумя боковыми выступами, в виде идола. Тогда же в обиход вошли вещи для обмена – медные, а затем и бронзовые пластины с рельефным орнаментом.

Предки современных испанцев отличились успехами в строительном деле, подтверждением чему служит большое количество мегалитов. Вопреки распространенному мнению, постройки из огромных камней – дольмены, кромлехи, менгиры – появились в центре Иберийского полуострова задолго до прихода кельтов, хотя именно их чаще называют носителями местной мегалитической культуры. Вблизи Саламанки можно увидеть дольмены, как принято обозначать наземные погребальные камеры, сложенные насухо из каменных глыб. Стенами каждого такого сооружения служили камни, поставленные на ребро и слегка наклоненные внутрь; крыша, выполненная из самых плоских камней, после окончания строительства засыпалась землей.

Возведение гробниц требовало колоссального напряжения сил, зато служили они долго, ведь каждый, даже небольшой, дольмен вмещал в себя несколько десятков тел. Самые крупные достигали 27 м в длину и разделялись на два удлиненных помещения: собственно склеп и галерею. Потолки камер поддерживали массивные столбы; отдельные опоры весили около 170 т, поэтому можно предположить, что для монтажа древние люди пользовались специальными приспособлениями. Иногда строители оставляли свои орудия в дольменах. Так, в одном из них были найдены до блеска отшлифованные каменные топоры, а рядом лежал медный наконечник копья.

На площадке рядом с дольменом завершалась начатая в поселке церемония погребения, которая в Испании не всегда проводилась со скорбной торжественностью. Внутрь постройки можно было попасть с восточной стороны через вход, представлявший собой небольшое круглое отверстие.

Соплеменники заворачивали покойника в шкуру или ткань и, совершив положенный обряд, укладывали в камеру, помещая вместе с трупом остатки культовой утвари, а также бытовые предметы, возможно, те, которыми умерший пользовался при жизни. Судя по количеству посуды, обитатели иберийских степей рано освоили производство керамики, но гончарный круг, несомненно, впервые увидели у финикийцев. Местные мастера обрабатывали вазы очень аккуратно, окрашивая посуду по подобию наскальной живописи в красный и черный цвета, хотя чаще выбирали серые оттенки. Ранняя утварь иберов имела вид тарелок и мелких плошек; поздняя отличалась мягкой полусферической формой, больше подходящей для горшков и ваз. Украшая посуду красивыми узорами, иберийские гончары не использовали лак, без которого цветная керамика теряла ценность.

Иберийский дольмен
Более поздним типом некрополя является подземный склеп, представляющий собой прямоугольную, реже круглую, камеру со стенками, аккуратно выложенными кирпичом или мелким камнем. В Кастилии подобных гробниц, тоже служивших общественными могилами, обнаружено гораздо больше, чем дольменов. Многие из них состоят из нескольких помещений, соединенных узкими коридорами. В таких склепах чаще помещали урны с пеплом умерших взрослых; останки детей иберы не сжигали, а укладывали в большие сосуды местной или карфагенской работы. Место для погребальной урны отмечалось камнями, уложенными в виде звезды. Рядом с покойным соплеменники зарывали в землю все то, что использовалось во время похорон: ритуальные кубки, тарелки, оружие, разнообразные украшения, не исключая фибул, которые были прикреплены к одежде умершего и лежали рядом с его телом.

Латинским словом «fibula» принято называть металлическую застежку для одежды, выполненную обычно в виде богато украшенной булавки либо заколки со щитком. Являясь одним из самых древних предметов украшения, фибула появилась на Иберийском полуострове благодаря римлянам. Впоследствии этот предмет появлялся в испанских костюмах Средних веков и Нового времени, оставшись функциональным и очень эффектным аксессуаром и для современных модельеров.

Почти все найденные археологами вещи хранятся в многочисленных музеях Саламанки. Одна из краеведческих выставок устроена в музее университета, где, помимо собрания культовой живописи, представлены предметы, относящиеся к разным эпохам и народам. Не менее увлекательная экскурсия ожидает посетителей музеев под открытым небом, которых немало в окрестностях города.

Коренное население Испании никогда не было свободным от внешних врагов. Слившись с кельтами, иберы постоянно испытывали чужеземное господство, отчего даже самые ранние их поселения – ситании – походили на крепости. Длинные круговые стены, сложенные из необработанного камня, скрепленного глиняным раствором, были сплошными либо прерывались в недоступных для подхода или обстрела местах; там, где о безопасности не позаботилась природа, люди устраивали двойные и даже тройные стены. Время показало, что такая кладка, несмотря на примитивность, обеспечивала высокую прочность. Кроме того, 3-метровая в толщину ограда дополнительно укреплялась квадратными башнями с еще более толстыми (до 6 м) стенами.

В ситаниях Саламанки сохранились круглые дома, выстроенные из неотесанных, хорошо пригнанных камней, уложенных без применения связующего вещества. Внутри жилищ, в отличие от гробниц, редко имевших более одного помещения, были обнаружены предметы из металла, орудия труда из камня и кости, глиняные тиски, куски тиглей и шлака, оставшегося после литья меди и железа. Здешняя посуда не радовала взор изяществом: мелкие черепки некогда принадлежали сосудам, грубо сделанным на примитивном гончарном круге.

Бедняки строили себе дома с деревянными стенами и крышей из ветвей. Почти все жилые постройки дополнялись глубокими погребами. Подземная часть каждого жилища служила складом для продуктов и возможно, устраивалась в качестве укрытия. Из комнаты в него можно было спуститься по лестнице через квадратный или прямоугольный вход. Такое же отверстие имелось и внутри подвала, откуда хозяин при необходимости выходил прямо на улицу, поскольку в иберийских домах отсутствовали дворы.

Широкие (около 3 м) улицы ситаниев выгодно отличались от средневековых. В большинстве городов старой Испании, не исключая столичного Мадрида, промежутки между домами представляли собой утоптанные земляные тропы, а жители Саламанки еще в древности ходили по тротуарам. Ровные, вымощенные круглыми камнями, они оборудовались мостками, по которым жители переходили улицу во время дождя.

Остатки древней крепости Саламанки
Сохраняя дружеские отношения с греками, иберы оказали резкое сопротивление карфагенянам. Особые затруднения захватчики испытали в III веке до н. э., когда вместо дипломатичного Гаструбала наместником в Испании стал непримиримый Ганнибал. Будучи сторонником жестких мер, великий полководец отвергал переговоры и подавлял восстания с помощью «наводящих ужас приступов», как охарактеризовал его тактику греческий историк Полибий. До того племена внутренней Иберии не знали чужеземного ига, поэтому карфагенским солдатам пришлось столкнуться с неукротимой энергией местных воинов, сражавшихся за свободу так же упорно, как захватчики утверждали свои права.

В «Истории» Полибия содержится подробное описание походов Ганнибала, и в том числе упоминается о захвате иберийского ситания, который на карфагенских картах обозначался как Гелмантика (лат. Helmantica). В 220 году до н. э. его жители увидели под стенами поселения большую армию и, предвидя поражение, пошли на хитрость. Они предложили врагу 300 талантов серебра и, кроме того, обещали предоставить столько же воинов после снятия осады. Демонстрируя покорность, местные хотели выиграть время для того, чтобы лучше подготовиться к обороне, возможно, при помощи соседей. Полководец согласился на предложение, но защитники неожиданно завязали бой. Сражение произошло у крепостной стены; как ожидалось, кельты проиграли, но ворота были близко и отряд без потерь отступил.

На следующий день Ганнибал повел войска на штурм, приказав использовать тараны и стенобитные машины. Вскоре осажденные согласились на мирные переговоры, и тогда уже карфагеняне, а не жители Гелмантики, стали диктовать условия сдачи. От защитников требовалось выдать оружие и, оставив имущество, покинуть город. На совете племени иберы сочли такой исход позором или просто не поверили врагам, однако посланникам ответили согласием, решив вновь применить хитрость.

Женщины города спрятали под плащами кинжалы, справедливо полагая, что обыскивать будут лишь мужчин. Когда условия были приняты, карфагеняне ворвались в город и начали грабежи. Во время ночного пира, вернув себе кинжалы, гелмантинцы перебили стражу, спокойно вышли за ворота и скрылись в ближайших горах. В этой схватке немалую роль сыграло героическое поведение женщин, которые у иберов сражались рядом с мужьями. В итоге положение войск Ганнибала оказалось весьма неприятным, поскольку отряды противника заняли удобную позицию в тылу.

Ганнибал
Спустя несколько месяцев карфагеняне повторили попытку, на сей раз решив захватить сразу два города. Борьба была значительна по масштабу, ведь за время, прошедшее с первого сражения, иберы успели организовать племенной союз. Тем не менее Ганнибал одержал победу, хотя не скоро и с большими потерями. Название Гелмантика закрепилось за мятежным селением навсегда, правда, римляне произносили его несколько иначе – Салмантика (лат. Salmantica). Современное название Саламанка появился уже в Средневековье, когда кельтское селение стало полноценным городом.

Римский мост на испанской реке

На рубеже тысячелетий кельтская столица была одним из пунктов Серебряного пути – дороги, по которой драгоценные металлы переправлялись из Иберии в Апеннины. Предоставив Саламанке роль перевалочной базы, римляне предотвратили упадок города и, возможно, спасли его от гибели.

С приходом цивилизованных захватчиков на улицах древнего ситания появились мостовые, дома квадратной формы, красивая лаковая керамика, таблички с латинскими надписями. О значении этого места можно судить по наличию монет: обычные металлические деньги в те времена ценились дороже серебра. Известно, что испанские кельты издавна вели его добычу в небольших масштабах для чеканки и сплава, сильно увеличив производство драгоценной продукции в римскую эпоху. Слитки серебра отправлялись римским наместникам в качестве подати. Гораздо меньшую значимость, по крайней мере для иберов, имело золото, которое добывалось на полуострове в малых количествах.

Сторожевая башня Клаверо. Гравюра, XIX век

Относившаяся к Испании борьба между Карфагеном и Римом вошла в историю под названием Второй Пунической войны. Сражения на землях иберов начались в 218 году до н. э. и продолжались около 20 лет. Военная удача обратилась в сторону римлян с момента, когда войска возглавил Публий Корнелий Сципион – смелый и решительный полководец, по таланту равный Ганнибалу, но имевший более организованную армию. Боевые действия проходили практически на всей территории полуострова, битвы следовали одна за другой, обе стороны сражались упорно, энергично, с поразительным искусством, невольно предоставив потомкам обширный материал по истории военного дела. Римляне не просто выиграли войну, они уничтожили Карфаген как государство, обеспечив себе господство на Средиземном море, в Северной Африке и, конечно, в Испании, которая давно привлекла их своими богатыми недрами. Показав несомненное превосходство в боях, легионеры закрепили победу умной политикой по отношению к местным народам.

Римские завоеватели пытались привлечь туземцев на свою сторону с помощью обещаний и льгот, хотя сделать это было нелегко, учитывая дикий нрав и агрессивность иберов. Тем не менее под их знаменами собиралось много местных. По некоторым данным, рядом с легионерами, может быть на определенных условиях, служили мужчины Саламанки, одержимые боевой страстью и к тому же владевшие военными секретами карфагенян. Пользуясь помощью иберийских племен, Сципион действовал осторожно, предоставляя захваченным городам большие права, обещая независимость, правда, лишь в случае повиновения римским властям.

В 146 году до н. э. завершилась Третья Пуническая война и Рим стал хозяином Средиземноморья. С того времени для испанских народов начался отсчет новой истории, свободной от легенд и древних традиций, зато наполненной романтичным духом борьбы против иноземных захватчиков, длившейся полтора тысячелетия.

Ко времени образования Римской империи легионеры успели захватить большую часть Иберийского полуострова. Управление богатой, обширной, но крайне беспокойной окраиной требовало жестких мер и, конечно, порядка. С I века н. э. страна вечерней звезды территориально делилась на две большие части: Ближнюю и Дальнюю. Первая включала в себя восточное побережье и южные области, а вторая – центральные и северные. Немного позже населенные пункты юга полуострова были объединены под названием Бетика, восточные районы вместе с побережьем стали обозначаться как Таррагона, а западные, включая Саламанку, именовались Лузитанией из-за племени, издревле обитавшего в этих местах.

Римский мост
Легко поддерживая порядок на юго-востоке, римляне с трудом удерживались на внутренних территориях, где горы давали приют иберам, кельтам, лузитанам и другим воинственным племенам, не пожелавшим расстаться со свободой. В прибрежных районах возникали города, многие из которых становились военными, культурными либо коммерческими центрами. О расцвете римской Испании свидетельствуют остатки величественной архитектуры: мосты, водоводы, храмы, триумфальные арки, амфитеатры, надгробия с латинскими надписями. Устроенные римлянами дороги пересекали полуостров в различных направлениях. В качестве строителей выступали сами легионеры, если того требовала военная тактика, или рабы, значительную часть которых составляли помилованные мятежники.

В Саламанке от былого великолепия сохранился лишь Римский мост, примерно в 100 году до н. э. соединивший берега реки Тормес. Спустя 10–15 лет после возведения колоссальная постройка сильно пострадала от иберийского оружия, но к середине века была восстановлена на деньги некоего Антонино Пио. Можно предположить, что иных монументальных строений римляне здесь не оставили, хотя, став перевалочным пунктом на Серебряном пути, кельтский город имел важное значение. В развитии городского хозяйства важную роль играла река, в то время полноводная и проходимая для больших судов.

Главной приманкой для римлян были ископаемые богатства – железо, серебро и золото, но добыча руд требовала порядка и полного подчинения местного населения, чего не произошло даже после длительной, почти 200-летней борьбы. Вследствие нестабильной обстановки наместником в Лузитании был сам император. Жестокая эксплуатация подвластных территорий вызывала протест, приводивший к бунтам, наиболее значительным из которых стало восстание лузитан под предводительством Вириата в 147–139 годах до н. э.

В середине II века н. э. римляне стали полноправными владельцами Саламанки, где начали работать учреждения, сходные с римскими муниципалитетами; город управлялся по римским законам и все его постройки соответствовали античному стилю. Провинция была богата металлами и зерном, то есть тем, ради чего римляне пришли на иберийскую землю. Общины, добровольно покорившиеся Риму, утратили права на свое имущество, которое теперь рассматривалось как собственность империи. Размер подати устанавливался законом, но квесторы, видимо, забирали больше, вызывая тем недовольство местных.

Рудокопы. Рельефное изображение на камне
Покорность северных племен выражалась регулярными поставками монет, зерна и шерстяных плащей для армии. По достоверным сведениям, в 198 году н. э. по Серебряному пути было переправлено 50 тысяч фунтов серебра и немногим менее 2 тысяч фунтов золота. Относительно других металлов информация слишком противоречива, однако известно, что всеми рудниками, кроме золотоносных, владели частные лица, безусловно, иностранцы. При добыче свинца, железа, олова, меди, наряду с рабским, использовался труд свободных иберов, о чем поведал потомкам автор каменного рельефа из Лузитании.

Послушание общин вознаграждалось союзным договором, предоставлявшим некоторые права, например разрешение чеканить собственную монету. В Саламанке свои деньги не выпускались, но у римлян имелись основания хорошо обращаться с жителями города, через который шли потоки ценного груза.

С начала III века н. э. власти перестали пользоваться услугами иберийских наемников, зато потребовали от вождей направлять в римские войска целые отряды. Облик и снаряжение древнего испанского воина нетрудно представить, рассматривая статуэтки из саламанкских гробниц. Выполненные из гранита, чаще грубой работы и к тому же плохо сохранившиеся, они явно создавались по трафарету. Изображенные воины были одеты только в удлиненные куртки, подпоясанные на талии. Вооружение составляли крепившиеся на правом боку укороченные мечи, кинжалы, неведомым образом державшиеся на животе круглые щиты и похожие на сабли кривые, тоже короткие мечи.

Фигуры на гранитной пластике изображались так, словно их ноги до щиколоток тонули в плите. В данном случае обувь увидеть нельзя, а возможно, ее и не было вовсе, ведь не случайно испанские художники золотого века всегда изображали римлян босыми. Именно такими видел завоевателей Эль Греко.

Каноны живописи XVI века не допускали реализма, и мастер, взяв для картины «Мученичество святого Маврикия» библейский сюжет, не собирался нарушать правила. Однако в образах фиванского полководца и его соратников присутствуют черты иберийских вождей: именно их, а не чужаков, сделал главными героями великий испанский живописец. В отличие от гранитных бронзовая пластика имеет более четкие формы. Здесь вооруженные кривыми мечами воины представлены в тех же длинных куртках. Их головы покрывают каски с гребнями, тела обвивают портупеи, а в свободных от оружия руках – большие чаши для Святых Даров. На отдельных фигурах шлемы отсутствуют как, впрочем, и одежда: напоминая картину Эль Греко, обнаженные воины держат щит и кривые мечи поперек тела. В особую группу следует выделить бойцов, по греческой традиции облаченных в плащи; оставляя открытым одно плечо, все они удерживают копье правой рукой, тогда как их круглые щиты подвешены за спиной.

Эль Греко. Мученичество святого Маврикия (Разговор полководца Маврикия с римскими военачальниками). Фрагмент, 1582
Прически на многих скульптурах представлены двумя косами, откинутыми по разные стороны плеч. Большинство иберийских солдат пешие, однако некоторые восседают на горбоносых конях, хорошо известных в древности и едва не исчезнувших как вид. Разведением знаменитых лошадей в средневековую эпоху занялись монахи Андалусии, в честь которой порода получила официальное название – андалусская.

Если верить римским историкам, в 300 году н. э. вокруг Саламанки появилась крепостная стена, достаточно высокая и надежная, несмотря на то что строители использовали материалы ранних сооружений. В 411 году Саламанка перешла во владение рода Аланов (от исп. de los Alanos – «Бульдоги»), получивших Лузитанию после раздела римских провинций. Однако через несколько лет в городе вновь поселился римский наместник: вернув провинцию, посланник императора автоматически обрел господство над жителями ее главного города.

Междоусобная борьба иберийских племен и особенно столкновения с иноземными захватчиками вынуждали местное население постоянно расширять производство оружия. На полуострове неуклонно росло число предметов вооружения, изменялись и пополнялись новинками их виды.

Главным элементом снаряжения воина-ибера, конечно, был меч. Второстепенными, хотя не менее нужными, являлись кинжалы, разнообразные ножи, пики, дротики, стрелы, пращи, различные метательные снаряды, пускаемые из самострелов типа катапульт. Свое тело предки испанцев защищали такими обычными для античной армии предметами, как шлем, кираса, щит, поножи. Всадникам, помимо того, требовались подковы для лошадей, шпоры и удила, производство которых было связано с военным делом.

Иберийские древности: а – кинжал; б – колющий меч gladius hispaniensis; в – фальката; г – медная статуэтка

Три вида иберийских мечей включали в себя прямое – длинное и короткое – оружие, а также кривые клинки под названием «фальката». Вооружение двух первых видов имело расширенный к центру клинок, таинственные выступы, напоминающие пуговицы, рукоятку, покрытую серебром и окантованную узорами в виде лент. Короткие (30–40 см) мечи стали применяться в VI веке, когда испанские кузнецы освоили технику ковки. Клинок в этом случае крепился к усикам, которые затем загибались и дополнялись шариками на концах. Рукоятки изделий подобного рода богато украшались медью, серебром или костью. Ножны мастера того времени выполняли из дерева, для крепости обитого железом. Особенностью короткого меча являлись два кольца, необходимые для крепления на животе в косом положении, как представлялось на скульптурах.

Острые концы длинных (50–80 см) мечей позволяли не только рубить, но и колоть врага, что свидетельствует не только об эволюции, но и о совершенстве иберийского военного дела. Известно, что подобное оружие составляло главную техническую единицу в армии Ганнибала, когда тот совершал поход на Рим. Позже конструкцию колющего меча заимствовали римляне, у которых он стал называться «gladius hispaniensis» («испанский меч»).

Тем не менее наибольшую известность приобрела фальката – наступательное оружие, грозная сила в руках умелого воина. Кривой меч длиной 40–60 см использовался народами Иберийского полуострова на протяжении пяти веков. Такими мечами сражались жители древней Саламанки, с которыми не справлялись армии цивилизованных стран. По словам греческого историка Диодора, в то время не было «щита, шлема или кости, способных противостоять удару фалькаты». Важную часть вооружения древнего испанского воина составляли кинжалы. Их чаще носили в ножнах, подвешивая, подобно мечам, на двух кольцах. Достигая 20 см в длину, клинки могли дополняться приспособлениями для захвата рукой, а также снабжались усиками или шариками на концах рукоятки, если таковая имелась. Кельтские мастера собирали ножны из бронзовых пластин с орнаментом, завершая свое творение тем же шариком, иногда расплющенным наподобие пуговицы.

Легкие дротики из железа иберы заимствовали у кельтов. Именно этот вид оружия имел в виду Тит Ливий, упоминая о phalarica, наводившем страх на солдат Ганнибала. Страбон рассказывал, что население Лузитании сражалось только дротиком, мечом и пращой, для последней используя сначала круглые камни, а затем литые свинцовые снаряды, заостренные на концах.

Управляя подневольной провинцией, римлянам пришлось столкнуться с могущественными и стойкими племенами, всегда выражавшими недовольство с помощью оружия. Восстания вспыхивали часто, распространялись быстро и подавлялись с большим трудом. Ливий отмечал, что борьба с иберами представляла для его соотечественников гораздо больше трудностей, чем Пунические войны: «Взбунтовавшиеся города защищали не только мужчины и женщины, но и дети, отдавая свыше душевных и телесных сил. Едва державшиеся на ногах младенцы подавали стрелы, носили на стены камни тем, кто воздвигал укрепления. Дикари шли на врага, ослепленные яростью, с безрассудной отвагой, открывая грудь ударам оружия».

По словам того же автора, во время захвата одного из лузитанских поселений, возможно Саламанки, «произошла позорная резня, когда иберы-воины начали избивать своих, набросившись на беззащитную, безоружную толпу женщин и детей. Они бросали в костер полуживые тела, и потоки крови гасили пламя; после этого, утомленные жалости достойным деянием, изверги в полном вооружении сами бросились в пламя. Римляне подошли, когда все было кончено. При первом взгляде на отвратительное зрелище они остолбенели на минуту от удивления. Но затем по врожденной жадности захотели выхватить из костра расплавившееся в куче других вещей драгоценности, были объяты пламенем, задыхались от дыма, так как напиравшие сзади соратники не давали передним возможности отступить. Город был уничтожен огнем и мечом, не доставив добычи победителям…».

Поединок. С гравюры XVI века
Еще в середине прошлого века некоторые европейские историки утверждали, что жители современной Испании хранят в себе черты диких предков. По мнению Л. Арагуистена, «вся страна является обширным и живым Британским музеем, где поныне продолжают существовать обычаи, привычки, институты древних времен». К таковым автор относит испанские дуэли XVI века, когда противники, желая довести спор до кровавого конца, держали оружие в обеих руках, дополняя шпаги кинжалами. Господством иберийского духа, по его мнению, объясняются такие пороки местного общества, как бедность и отсутствие всеобщей грамотности. В качестве доказательства он указывает на то, что определенная часть испанских горожан обитает в пещерах, таким образом проявляя солидарность с давно почившими соотечественниками. «Современные жители этих провинций, – пишет Арагуистен, – бессознательно продолжают пещерные традиции, восходящие к людям Гелмантики». Отсутствие юмора не позволяет автору задуматься, почему ни один состоятельный испанец, как бы он ни был пронизан иберийским духом, не живет в пещере и почему в «дикой» Испании почти тысячу лет действует один из лучших в мире университетов.

Salmantica

В V веке единая Римская империя пала под напором германских племен, и в Западной Европе образовался ряд варварских королевств. Самым могущественным и обширным оказалось государство вестготов, в свое время занимавшее почти весь Пиренейский полуостров. К тому времени они успели разорвать дружескую связь с императором и разгромить родственные себе союзы, например свевов, занимавших Саламанку в 438–456 годах.

Первые вестготские короли не наследовали трон, а избирались, точнее, выдвигались знатью в ходе междоусобной войны. Варварские правители редко умирали естественной смертью; в большинстве случаев смена престола происходила в результате заговора, и новый владыка обретал власть, жестоко расправившись с предшественником.

Эпоха вестготов мало повлияла на облик города. Стоявшие на низком уровне развития, германцы редко проявляли самостоятельность в культуре. Созданные ими постройки не представляют художественной ценности, поскольку являются копиями сооружений Рима, тогда находившегося под воздействием Византии. За три века правления вестготов в Саламанке появилось всего несколько церквей и жилых домов в романском стиле. Главной среди них была резиденция епископа, построенная в 589 году для отца Леутерио. Став первым официально объявленным епископом Саламанки, он считался вторым духовным лицом государства после патриарха, обосновавшегося в Толедо. Светские здания вестготов отличались полным отсутствием украшений и грубой кладкой стен, возводившихся из необработанного камня. Гораздо большее внимание уделялось святилищам, перекрытиями в которых служили деревянные настилы, закрепленные на балках из огромных бревен. В редких случаях романские строители решались на сложные коробовые своды, полуциркульные арки, чаще дополняя свои произведения колоннами коринфского ордера, реже скульптурой, где старание преобладало над мастерством.

Окрестности Саламанки

По немногочисленным остаткам архитектуры облик той далекой эпохи воссоздать трудно, хотя можно вообразить, что однажды попытались сделать художники испанского Ренессанса. На картине знаменитого мастера Алонсо Кано вестготские короли очень похожи на монархов XVII века. Увенчанные коронами, держащие в руках скипетры, герои восседают в креслах, явно не относящихся к смутным временам Великого переселения народов. Вероятно, здесь в качестве моделей выступали актеры, представлявшие живую картину для принца Балтазара-Карлоса, чьим учителем рисования был автор этой забавной композиции.

Алонсо Кано. Вестготские короли. XVII век
Пока варварские короли истребляли друг друга в междоусобных войнах, арабские халифы ожидали момента, чтобы захватить богатую серебром иберийскую землю. Неожиданный случай представился в 711 году, когда арабы, воспользовавшись предательством вестготского аристократа, высадились на юге полуострова. Армию мусульман возглавлял Тарик бен Саид, в честь которого гора на берегу Геркулесовых столбов, как и сам пролив, получила название Гибралтар. Ослабленное внутренними раздорами, королевство не имело сил противостоять внешнему врагу. После громкой победы при Херес де ла Фронтера арабы двинулись на север, попутно захватывая города, как правило, уже разграбленные отступавшим противником. В 713 году они вошли в Саламанку, где не встретили ни сопротивления, ни радости жителей, уже не имевших сил для защиты. Всего через 5 лет после высадки им принадлежал весь полуостров, кроме небольшого участка на севере.

В горах Астурии теплолюбивые завоеватели вести войну не захотели, и на самой окраине погибшей державы появилось новое государство, но уже не готское, а испанское. Первый его правитель Пелайо считается родоначальником королей Кастилии – освобожденной от мавров области Испании, куда позже вошла Саламанка, так и не ставшая мавританской. Под гнетом мусульман город находился недолго, поэтому следы арабской культуры здесь остались лишь в трудах ученых. Немногие из сохранившихся построек того времени имеют характерный романский вид: толстые стены, грубая каменная кладка, окна-амбразуры, аскетизм в декоре или полное отсутствие украшений.

В 750 году дом арабского наместника занял испанец, гордый, храбрый и решительный король Альфонс I. Несколько сотен горожан с радостью приняли короля-христианина, который, впрочем, осчастливил их только своим видом. Войдя в город, он нашел за крепостными стенами полную разруху, и его недолгое проживание никак не отразилось на благополучии горожан. С приходом испанцев война для них все еще продолжалась: в течение нескольких десятилетий Саламанка переходила от одного правителя к другому, и каждый из них, устанавливая собственные порядки, ничего не привносил ни в культуру, ни в экономику.

Романская архитектура Саламанки
Город, казалось, доживал последние дни, но продержался столетие, пока этим районом не завладел Ордоно I; при нем горожане впервые почувствовали заботу властей. Некоторое оживление, по крайней мере в строительстве, началось в связи с тем, что новый хозяин решил обосноваться в Саламанке надолго, отчего постарался придать ей видимость королевской резиденции. По его приглашению в пустынную долину Тормес прибыли первые переселенцы. Люди, покинувшие свои дома после прихода арабов, устраивались вблизи города, строили деревни, возделывали поля, давая горожанам еду и нередко работу.

В 939 году король Кастилии Рамиро II продолжил заселение, итогом которого стало увеличение числа жителей Саламанки. После четырех десятилетий покоя и благоденствия им опять пришлось достать оружие, поскольку в долину Тормес во главе большой армии вошел арабский полководец Альмансор. После недолгого сопротивления саламанкцы сдались, но после ухода мавров территория фактически осталась испанской. Однако формальные хозяева время от времени подтверждали свои права кампаниями, которые продолжались в течение 11 лет, вплоть до смерти Альмансора.

В начале XII века Саламанкой владел кастильский король Альфонс VI. Его зять, Раймунд де Боргона, вновь заселил опустевший город, пригласив беженцев из мавританских районов. Тогда же территория бывшего ситания разделилась на 7 кварталов и в каждом был устроен приходской храм. Возведенные в тяжелом романском стиле, почти все эти церкви сохранились до нашего времени, правда, в сильно измененном виде. В том же столетии новая крепостная стена окружила город, а высокая каменная ограда с 13 воротами – резиденцию епископа.

Роль архитектуры, особенно культовой, в те времена была очень велика, ведь искусство служило проводником христианских идей. Возвышаясь над городом, храм своим величественным видом напоминал о Боге, вдохновляя народ на священную борьбу с неверными. К сожалению, строители раннего Средневековья не отличались мастерством, редко давая волю фантазии в отношении конструкции либо отделки.

Испанская знать в лагере. С рисунка XIII века
Испанские зодчие тогда еще не умели выявлять назначение постройки, поэтому применяли одинаковые планы к светским и культовым зданиям. Большинство сооружений, не исключая оборонительных, возводилось с использованием разметки и материалов предыдущих эпох. В Саламанке романские дворцы почти не отличались от храмов, возводившихся по типу византийских базилик. В конце тысячелетия испанская архитектура начала приобретать национальные черты, возникшие в ходе Реконкисты – восьмивековой борьбы местного населения с маврами. В целях обороны свободные крестьяне собирались в общины (бегетрии), вольные города направляли представителей в кортесы, таким образом принимая участие в управлении государством. В период Реконкисты складывалась испанская нация, формировались ее законы, обычаи, культура. Тогда же огромное влияние приобрела церковь, которая в определенный момент перестала довольствоваться тесными святилищами вестготов.

В 1150 году испанский летописец занес в хронику замечательное событие: в Саламанке началось строительство собора. Незадолго до торжественных мероприятий по поводу открытия перед воротами главного храма города была установлена статуя покровительницы Саламанки – Девы Марии де ла Вега.

Вместе с собором в городе были построены приходская церковь Святого Мартина и храм, в 1202 году освященный в честь евангелиста Марка.

Церковь Сан-Мартин. Гравюра, XIX век
С исчезновением демократических институтов, на которых держалось управление средневековыми городами, муниципальная власть перешла в руки тех, кого в документах называли словом «poderosos», что в переводе с испанского означает «могущественные люди». Ими являлись купцы, руководители ремесленных корпораций, представители городской аристократии, жившие на доходы с местных земель. Эпоха Возрождения, по времени совпавшая с устройством американских колоний и притоком драгоценных металлов, всюду была отмечена строительной лихорадкой, как известно, сопутствующей избытку денег. Во всех городах Кастилии центром общественной жизни была Главная площадь (исп. Plaza Mayor), обычно в форме замкнутого прямоугольника.

Первый (Старый) собор Саламанки
В Саламанке ее облик сформировался лишь в XVIII веке, а до того это место имело не слишком притязательный вид, оживленный открытыми галереями жилых домов и гербами на фасаде муниципалитета. Здания, украшенные символикой и эффектными архитектурными деталями – галереями и аркадами, часто встречались на прилегающих к площади улицах. В близлежащих к центру кварталах располагались мастерские, сгруппированные по выпускаемому товару. Четкая специализация отражалась и в названиях: улица Ювелиров (исп. Rua Plateria), улица Шелкоделов (исп. Rua Sederia), улица Белошвеек (исп. Rua Lenceria).

Вокруг центрального квартала с красивыми, значительными, высокими зданиями простирался остальной город, где в неказистых домах проживала большая часть населения. Хибары бедняков не радовали взор ни величиной, ни отделкой. Одноэтажные и однокомнатные, они строились из самана или старого кирпича, ведь камень все еще оставался дорогим, а следовательно, доставался знати. Впрочем, саламанкские богачи тоже скупились на материал. Дома зажиточных горожан привлекали пышными фасадами из камня и часто разочаровывали с обратной стороны. Если войти во внутренний двор, то станет очевидно, что постройка сложена из глины и лишь снаружи оформлена каменными плитами.

Луис Далмау. Городские советники. 1445
Среди жалких лачуг тянулись улочки, представлявшие собой просто утоптанные тропинки. Летом проходившие по ним задыхались от пыли, а зимой, когда ливни превращали город в сплошную трясину, годились разве что для передвижения на ходулях. Можно сказать, что в средневековой Саламанке, не отличавшейся от других населенных пунктов Кастилии, соединялись город и деревня. Сады и поля, пересекавшие улицы окраин, занимали большую часть городского пространства. Даже сами горожане, точнее, обитатели бедных кварталов, были сельскими поденщиками, в действительности, принадлежавшие сельскому миру.

Важные постройки города почти не выделялись среди обычных жилых домов. Маленькие окна вместо стекол прикрывала промасленная бумага, из-за которой в комнатах даже в солнечный день царил полумрак. Однако каждый домовладелец старался прикрыть все окна в доме решетками. Простые или узорчатые, такие ограждения служили, конечно, не в целях эстетики, а являлись защитой от бродяг и дерзких ловеласов. Цены на дома в центре города всегда были очень высоки, поскольку из-за наплыва приезжих Саламанка постоянно испытывала жилищный кризис.

Наряду с прочими недостатками, дома средневековой Саламанки не имели отхожих мест, поэтому горожане справляли нужду в специальные горшки, которые затем опорожняли прямо из окна или с балкона. Мусор хозяйки выбрасывали за порог, а помои выплескивали в распахнутую дверь, не утруждая себя заботой о тех, кому не посчастливилось в тот момент оказаться рядом. Судя по литературным произведениям, жертвами зловонных сюрпризов чаще становились не злодеи, а порядочные кавалеры, исполнявшие серенады под окнами своих возлюбленных.

Удобная для хозяев и весьма неприятная для прохожих практика время от времени регламентировалась: опорожнение могло производиться только ночью, когда на улице не было никого, кроме грабителей и загулявших студентов. Их можно было бы не жалеть, однако власти все же издали указ, где горожанам предписывалось производить вышеназванную процедуру в определенном порядке. Опорожнять ночные вазы разрешалось в назначенные часы и, прежде чем выплеснуть содержимое, человеку предписывалось крикнуть: «Agua va!» (Вода!). Впрочем, ограничения не меняли конечного пункта отходов. Городские улицы ежедневно наполнялись тоннами нечистот; зимние дожди превращали их в смердящую грязь, а летом солнце превращало ее в пыль, уносившуюся к берегам Тормес. Растения, имевшиеся в каждом дворе, истребляли вонь в компании с мощным кастильским ветром.

Положение резко изменилось после того, как некто неизвестный, скорее всего, испанский ученый, высказал мысль об учреждении в городе высшей школы. К счастью, старый король идею поддержал, а его молодой преемник сумел воплотить задуманное в жизнь.

В 1218 году знаменитый Саламанкский университет (исп. Universidad de Salamanca) начал действовать, с тех пор не утратив славу одного из лучших учебных заведений Европы. Благодаря ему древний город процветал: увеличивалось число жителей, строились церкви, дворцы знати, богатые дома профессоров, корпуса колледжей и монастырские кельи. Средневековая Саламанка, как принято называть и сам город, и его университет, являлась местом встречи ученых. Во времена испанского Ренессанса сюда часто приезжали королевские особы и знаменитости, пребывание которых отражалось в названии улиц и площадей. Так, на площади Колумба (исп. Plaza Colon) торжественно возвышается статуя бывавшего здесь Христофора Колумба с эффектно поднятой рукой, обращенной в сторону Америки.

Университет в Саламанке
Прекрасный фон скульптуре создают ренессансные постройки – жилые дома, дворцы и особенно крепость XV века, построенная в пышном стиле изабеллино. Название этой художественной манеры происходит от имени кастильской инфанты Изабеллы, обвенчавшейся с арагонским принцем Фердинандом в погожий зимний день 1465 года. Тогда собравшаяся у собора публика не подозревала о своей причастности к событию более значительному, чем свадьба. Кто бы мог подумать, что спустя несколько лет супруги станут правителями единой, свободной от арабов Испании, завладеют далеким континентом и войдут в историю с почетным званием Католические короли. Неоднозначная политика Фердинанда и Изабеллы, представлявших сильную монархию, вначале опиралась на демократические силы. Их помощниками на пути к неограниченной власти были союзы городов, бегетрии, обедневшие, не отягощенные титулами аристократы. Создав новую систему управления, короли обезоружили высшую знать, отняв у нее такие привилегии, как право чеканить монету, раздавать земли, формировать отряды, по численности сравнимые с королевской армией. Осуществив эти мероприятия, они направили силы против главного врага – мавров, в 1492 году изгнав их из Гранады, а затем и вовсе выдворив из страны. Одержав победу, они уничтожили вольности городов, вернули отнятое у дворянства, но главное – избрали своей опорой церковь. Не прошло и десяти лет после окончания Реконкисты, как в стране появилась инквизиция. Религиозный фанатизм мешал приобщению Испании к мировой культуре. В то же время открытие Нового Света способствовало упадку средневековой морали, поэтому искусство и наука все же развивались. В архитектуре еще удерживалась готика, но мастера, увлеченные идеями Возрождения, стремились к новым формам. Если в живописи это выражалось желанием ярче и полнее воспроизвести окружающий мир, изобразить реального человека, то в зодчестве итогом новаторства стали невероятно сложные здания, в которых вначале наблюдалось лишь фантастическое смешение стилей.

Католические короли Фердинанд и Изабелла. Гравюра, XVI век

В пору правления Фердинанда и Изабеллы испанская архитектура переживала пышный расцвет. Короли, знать, могущественные прелаты церкви строили для себя и дарили городам великолепные дворцы, храмы, капеллы, коллегии, госпитали. Невероятной роскошью отличались гробницы. Благодаря приглашенным из Франции, Италии, Германии мастерам в городах Испании появились постройки в стиле пламенеющей готики, уже давно захватившей искусство Северной Европы. Изучая местную архитектуру – арабские крепости, романские храмы, щедро украшенные резьбой ретабло – приезжие мастера принимали во внимание их особенности, в результате сыграв немалую роль в формировании чисто испанского стиля платереско (от исп. platero – «ювелирное искусство»).

Фасад Саламанкского университета – характерный образец стиля платереско
Конструкция вновь построенных зданий оставалась готической, но оформление, наряду с привычными орнаментами, включало в себя ренессансные элементы и геральдику, принадлежащие основателям или владельцам. Дворцы и храмы теперь сооружались не из старого мавританского кирпича, а из камня, чаще мрачного серого или золотистого, как саламанкский песчаник, цвета. В архитектуре платереско наибольшее внимание уделялось оформлению фасада с обилием филигранного декора, который выглядел так, словно возник безо всякого плана, просто по прихоти мастера. За великолепными стенами скрывались столь же роскошные интерьеры. В огромных залах и уютных покоях мотивы пламенеющей готики сочетались со стрельчатыми и мавританскими арками, звездчатыми нервюрами, карнизами, отделанными сталактитами – декором, возникшим в мавританской Испании и получившим распространение в других европейских странах, прежде всего в Англии. На стенах, поднимавшихся на головокружительную высоту, в массе сплошных узоров и высоких рельефов едва виднелись установленные на кронштейнах статуи святых. Еще более эффектным дополнением служили огромные фигуры геральдических зверей и птиц: гибкие львы на карнизах, орлы с распростертыми крыльями, держащие короны. Связки стрел, символизирующие единство державы, соседствовали с раковинами – знаком святого Иакова, покровителя страны, которого испанцы называли Сантьяго. Бесчисленные статуи святых, мелкие орнаменты подчеркивали благородство скульптурных гербов и были призваны олицетворять силу государства, открыто напоминая о его верной спутнице – католической церкви.

Старый и Новый

Религиозность испанцев кратко характеризуют противоположные по смыслу, но дополняющие друг друга термины «святой» и «грешник». Католическая вера неотделима от мятежной испанской души, но в ее искренности можно усомниться, особенно если наблюдать здешнюю жизнь глазами иностранца. «В своих молитвах они чрезвычайно пылки, – писал французский путешественник Б. Жоли. – Меня чрезвычайно тронули такие вещи, как неистовость выступающих с кафедры священников, а также постоянные вздохи женщин, громкие и страстные, отвлекающие внимание от проповеди».

Религиозный пыл в Испании непостижимым образом сочетается с формами выражения, казалось, несовместимыми с принципами христианской веры.

Со времен утверждения инквизиции ненависть к еретикам, или даже к тем, кто сомневался в правильности католицизма, стала главной чертой испанской религиозности, где фанатизм считается нормой. По сравнению с отступничеством деяния грешника выглядят малостью, которую легко искупить, например, индульгенцией, исповедью или постройкой храма.

Старый кафедральный собор. Гравюра, XIX век

Возведение первого в Саламанке кафедрального собора началось вскоре после освобождения города от мавров в 1120 году и продолжалось почти столетие. В конце XV века местный университет обрел популярность, население города из-за притока студентов увеличилось, поэтому власти решили подарить горожанам еще один собор. Мечты о нем тревожили местное духовенство с момента взятия Гранады и последовавшего затем изгнания арабов из страны. После них, в том же 1492 году, Испанию покинули евреи, а в начале нового века состоялась первая официальная перепись населения Саламанки, в которой, как оказалось, проживало 18 489 человек. Второй собор, непритязательно названный Новым, отличался большими размерами и более роскошным декором. Его резные стены и купола возводились с перерывами в течение двух столетий, и в 1733 году великолепный храм был наконец освящен. Торжественное открытие нового кафедрального собора сопровождалось пышным многодневным празднеством.

Интерьер Старого собора.Гравюра, XIX век
Ввиду длительности работ первый храм, с того времени именовавшийся Старым, стал воплощением смелой архитектурной мысли, где желание соблюсти привычный романский стиль медленно подавлялось мечтой о готике. Новый собор начинал строиться по канонам искусства Возрождения, а завершился каменным кружевом барокко, тогда еще не признанного полноценным стилем. Таким образом, расположенные близко друг к другу храмы невольно демонстрировали различные архитектурные стили. Их плавный переход от одного к другому заметен издалека: место напротив главного храма в 1401 году занял готико-ренессансный дворец епископа Диего де Аная Малдонадо, в честь которого назван не только дом, но и вся площадь. До настоящего времени от старых стен этого здания сохранились только фрагменты. Сильно пострадав от времени, он был перестроен в XVIII веке одним из представителей известной семьи зодчих и скульпторов Чурригера. Все пять братьев были способными художниками, но проявить себя в полной мере сумели только трое: Хосе Бенито, Хоакин и Альберто. Оставив шумный Мадрид, в конце XVII века они обосновались в Саламанке, украсив свою вторую родину великолепными барочными зданиями. Выработанная ими манера не копировала популярный стиль. Испанское барокко, иначе именуемое чурригереско, уходит корнями в национальное искусство, унаследовав от платереско принцип наложения на плоскость стены измельченного декора, похожего на отделку ювелирных изделий. Буйная фантазия братьев была направлена в основном на фасады, сплошь заполненные вычурным орнаментом: изогнутыми карнизами, витыми колоннами, гирляндами, раковинами, консолями, виноградными лозами, медальонами, гербами, лентами, разнообразной формы отверстиями. Главным элементом барочной композиции являлся портал, своей пышностью оживлявший строгие стены.

Новый кафедральный собор
В 1714 году Хоакина Чурригеру назначили главным архитектором собора, и в этом качестве он продолжил создание купола, начав работу над ансамблем хоров. Его младший брат Альберто Чурригера занимался только внутренним убранством. Трудолюбивый мастер, одаренный декоратор, превосходный рисовальщик, он оставил после себя богатое наследие, и главным его произведением стала центральная площадь Саламанки. В Новом соборе самой яркой работой Альберто признается позолоченный алтарь «Христос сраженный» (исп. Cristo las Batallas). Место священного культа украшает огромное Распятие из раскрашенного дерева. Согласно преданию, некогда оно принадлежало легендарному воину Реконкисты Сиду Кампеадору. Алтарная композиция создавалась по примеру португальских барочных алтарей: распятие на ступенчатом пьедестале в глубокой нише, таинственный сумрак, который не рассеивается, а напротив, усиливается блеском золота в скульптурном убранстве сооружения.

Созданный Хоакином купол был разрушен лиссабонским землетрясением, но в 1755 году восстановлен с небольшим изменением в верхней части. Едва взглянув на фасады обоих церквей, неискушенный зритель может испытать легкое потрясение. Вдохновленные платереско, камнерезы постарались над филигранным рисунком карнизов, виртуозно изобразив библейские сцены Рождества, Распятия, Явления Христа народу. В интерьере собора первыми обращают на себя внимание гигантские хоры с рядами резных, украшенных скульптурами скамей. Не менее впечатляющи фрески в нишах с гробницами архиепископов, щедро украшенные золотом алтари. В капеллах выставлены живописные и пластические композиции, созданные в XIV–XIX веках. Капеллу Доре украшают готические скульптуры и рисунки на асулехос (разновидность изразцов). Капелла Сан-Мартин, расположенная справа от главного входа, тоже предоставляет возможность насладиться искусством готики, на сей раз в виде фресок.

Купол Нового собора. Фотография начала XX века
Капелла Сальвадор привлекает своими мавританскими арками, тогда как небольшая часовня Санта-Барбара, скромная с точки зрения искусства, имеет интересную историю. В эпоху Средневековья сюда часто наведывались университетские профессора, выбиравшие себе коллег весьма необычным, хотя и традиционным для Испании способом. Назначив кандидата, например в доктора теологии, почтенные мужи запирали его в тесной капелле на целые сутки, и если человек выдерживал это испытание, ученые тут же начинали другое, заключавшееся в опросе по предмету. В случае удачи на выходе счастливчика встречали аплодисментами, а провалившего экзамен ожидали брань и плевки.

В средневековой Испании трудно было найти хотя бы один аспект общественной жизни, не контролируемый церковью. Благодаря фанатичной религиозности населения духовенство играло роль, сравнимую со значением монархии. Однако именно церковная, а не светская служба обеспечивала карьеру, правда, только для истинных испанцев, хотя и не обязательно благородного происхождения. Не имея дворянского звания, образованный человек мог стать каноником, либо получить приход и далее подниматься по социальной лестнице. Некоторые особы таким образом проникали в государственные департаменты, порой достигая высоких постов. Возлагая надежды на детей, даже крестьяне шли на жертвы, собирая им средства на учебу в университете.

По словам епископа Бадахоса, «в XVII веке религия превратилась в один из способов заработать себе на жизнь, и многие обращались к ней так же, как могли бы заняться любым другим ремеслом».

Роспись купола Нового собора
Сейчас посетители проходят в капеллы через внутренний двор – клуатр, с XVIII века принадлежащий и Новому, и Старому соборам. Примыкающая к последнему башня Петуха построена в 1163 году, когда многие архитекторы венчали свои творения византийскими куполами. Создатель главного храма Саламанки не пожелал выделяться среди коллег, но, в отличие от них, немного увеличил принятую высоту купола, тем самым придав ему изящный вид. Тишина внутри собора напоминает о вечном покое; мягкий свет проникает через купол, освещая главное сокровище храма – ретабло, как в испанской архитектуре именуется огромный, доходящий до потолка иконостас позади алтаря.

Каноник. Гравюра, 1843
В Саламанке он составлен из 53 великолепных композиций работы известного итальянского мастера Н. Фьорентино. Фантастическое по красоте и формам сооружение защищает статуя Девы Марии де ла Вега, выполненная в XII веке. Эта святая почитается как покровительница Саламанки, о чем легко догадаться по расположению на почетном месте и особенно по богатому облачению: золоченому платью, сверкающему плащу, короне, украшенной бронзой и лиможской эмалью. Заалтарный образ выполнен с большим вкусом и мастерством в отношении деталей. Над картинами располагается большая Ренессансная фреска с сюжетом на тему Страшного суда.

Сегодня в соборный комплекс можно пройти по узкой улице Тентенсио. В настоящее время прежнее назначение сохранил только Новый собор, где в определенные дни проводятся богослужения. Старый романский храм является музеем, устроенным по инициативе епископа Саламанки. Те, кому выпадает удача посетить его залы, наверняка заинтересуются изображениями святых, своеобразно выполненными местным художником Фернандо Гальего в XV веке.

Склеп в Старом соборе. Гравюра, XIX век
После осмотра экспозиции стоит подняться на средневековую колокольню, откуда видны черепичные крыши города, его прямые неширокие улицы. Специалисту здесь открывается полная картина конструктивных особенностей собора. По традиции колокольням всех испанских церквей давали имена: название этой башни связано с епископом Херонимо, которому довелось стать очевидцем строительства храма. Верхнюю площадку сооружения занимает звонница с несколькими колоколами, а этажом ниже работает выставка«900 лет истории и культуре собора Саламанки», где представлены старинные книги, документы, предметы искусства, в том числе и полотна саламанкских мастеров разных поколений. Кроме того, из башни можно пройти в галерею Старого собора, разглядеть его сверху, с близкого расстояния, увидеть знаменитые витражи и романские капители колонн. Среди множества музеев Саламанки наиболее древними экспонатами привлекают выставочные залы двух монастырей, построенных к востоку от соборов. Поклонники испанского ренессанса найдут в них прекрасные образцы резных колонн, каких нет ни в одном городе страны.

Орган в Новом соборе
Своеобразная культура Испании, как и характер ее народа, формировалась в ходе Реконкисты, целью которой было не физическое уничтожение мавров, а их изгнание. Гораздо меньше умы освободителей занимала борьба с инакомыслием. Наступление христиан сопровождалось терпимостью к мусульманам и представителям религиозных меньшинств. В средневековых городах синагоги, мечети, молитвенные дома сектантов действовали так же открыто, как и церкви.

Башня Старого собора
Резкая перемена политики произошла в начале XV века, когда на свободном от арабов полуострове появилось единое государство, сумевшее удержаться благодаря железной воле Католических королей. Во время Реформации Испания, единственная из всех европейских стран, не поколебалась в вере. Не случайно именно здесь возродилось забытое после крестовых походов войско Христово, солдатами которого выступали все подданные короля. Заповеди божьи, безусловно, в трактовке католических священников, отстаивали легендарные испанские ветераны, не имевшие равных на поле боя. Защитниками истинной веры являлись горожане, оспаривавшие друг у друга право подкинуть хвороста в костры, где пылали еретики, недавно бывшие их братьями, друзьями, добрыми соседями. В одном из костров инквизиции погиб Касалла, каноник из Саламанки, на свою беду ставший адептом религиозной реформы в Испании.

Романская и готическая башни Нового собора
Отношение к Богу и святым диктовали догмы, выпущенные в ответ на протестантскую ересь. Следование им означало спасение, тогда как отказ приравнивался к преступлению гораздо более тяжкому, чем воровство или убийство. Духовники обещали пастве, что Господь не оставит без помощи своих слуг: тем, кто самоотверженно защищает его на полях сражений, неважно, на войне или в быту, обеспечено спасение. Заступничество божье обреталось просто – индульгенция или покаяние на исповеди смывали позор греха, негласно разрешая совершать его вновь. В испанской литературе можно найти описание тогдашней городской жизни, которая, как ни в одной другой стране Европы, была наполнена криминалом: драками, дуэлями, заказными убийствами. Истекая кровью, дуэлянты молили об исповеди, ведь того, кто возносился к небесам, отягощенный грехами, ожидали вечные муки.

Рекомендации церкви «согрешить, каяться, снова грешить и каяться» намекали на способ существования, вполне подходящий для испанского общества, в котором религиозное усердие не исключало распущенности. Мечты о вечном блаженстве заставляли воинов, вельмож и даже королей порывать со светскими утехами, заканчивая жизнь в монастырях. Поселяясь в кельях, они усмиряли плоть голодом и молитвами, не опускаясь, впрочем, до такого примитивного занятия, как труд.

Эль Греко. Погребение графа Оргаса, 1588
Религиозность большинства испанцев до сих пор пронизана формализмом, придающим самостоятельное значение ритуалам. Раньше форма исполнения обрядов вообще доходила до абсурда, особенно часто проявлявшегося в утонченной среде, то есть в кругу высшей аристократии. Однажды король Филипп IV потребовал, чтобы монахини обители Агреда молились во искупление грехов, до которых доводит чувственность. Настоятельница напомнила монарху, что покаяние требует усилий самого грешника, но тот был слишком занят и возложил сие хлопотное дело на сестер монастыря.

Эль Греко. Архиепископ Ильдефонс (Парадное облачение испанского священника высокого ранга). Фрагмент, 1588
В литературе имеются описания обрядов, бытовавших в испанских тюрьмах, где преступники, стоявшие на другом конце социальной лестницы, тоже являли примеры абсурдной набожности. По вечерам после отбоя заключенные собирались для молитвы. Один из них брал на себя обязанности священника, заставляя сокамерников преклонить колена, а затем произнести вслух: «Господин наш Иисус Христос, ты, проливший за меня свою драгоценную кровь, яви милость ко мне, столь великому грешнику…». После этого каждый из них возвращался к привычному для себя занятию: воровству, прелюбодейству, дуэлям, отрицанию веры. Однако такое отношение к Богу, чередование греха и раскаяния, было не самым большим злом. Известный писатель Франсиско де Кеведо-и-Вильегас возмущался «ворами, читающими молитву не для того, чтобы она помогла им избавиться от порока, а для спасения от судей и наказания по совершении злодейства». Все религиозные противоречия, которые легкомысленно приписываются лицемерию испанцев, удивляют отсутствием логики, однако стоит знать, что иррациональность присуща потомкам иберов больше, чем другим народам Европы. Разум не господствует в испанском быту, поэтому не стоит искать его и в духовной жизни.

С требником, мечом и гитарой

Лучшие представители испанского общества приобщались к религии с помощью образования или поступали в монастыри, что было намного легче и в некотором смысле выгоднее. Нищие бродяги-проповедники, воины Христа, его вечные невесты объединялись в монашеские общины и военно-духовные ордена, то есть союзы, во многом определявшие атмосферу в Испании времен позднего Средневековья, раннего Возрождения и золотого века (1470–1714).

В 1525 году паства Саламанки все еще обходилась без своего духовного поводыря, поэтому доминиканский монастырь Сан-Эстебан учредил в городе Хуан Альварес, епископ Толедский. Основатель сам был членом этого монашеского ордена и, конечно, не смог отказать в просьбе братьям. Община доминиканцев располагалась на месте будущей обители около 30 лет, но престиж союза требовал более презентабельной оболочки. Таковой послужили новые здания, спроектированные архитектором Алавой и завершенные через столетие после утверждения проекта. Строительные работы не помешали Христофору Колумбу отдохнуть в обители Святого Эстебана перед отплытием в Америку.

Первооткрыватель нашел покой в кельях и союзников в монахах, которые похлопотали за него перед Изабеллой, и прославившая страну экспедиция состоялась. Теперь в этом здании располагается факультет теологии доминиканского ордена.

Церковь монастыря Сан-Эстебан. Гравюра, XIX век

Основанный святым Домиником союз братьев-проповедников с 1216 года существовал в Тулузе и примерно тогда же появился в Испании. Папа Гонорий III объявил его нищенствующим, но официальное название – «братья ордена проповедников» (лат. fratres ordinis Praedicatorum) – не отражало принадлежности к тем, кто, полностью или частично отказавшись от имущества и постоянных доходов, жил милостыней. Поначалу они действительно читали проповеди в разных городах, путешествуя пешком в поношенных рясах и приобретая еду на подаяния. Однако обет нестяжательства соблюдался не всегда и не всеми, отчего папа римский, обдумав ситуацию, отменил его. Несмотря на потрепанный вид братья-доминиканцы были людьми образованными. Для занятий богословием им требовались отдельные кельи, книги, писчие принадлежности, библиотеки – все это приобреталось за деньги, которые не могли дать им нищие слушатели. После отмены неудобного правила голодный желудок уже не мешал богоугодному делу, а именно борьбе с ересью, являвшейся главной целью создания ордена.

Одержимые идеей монахи рыскали по дорогам Испании, как собаки, хотя второе их прозвище – Псы Господни – определялось не этим сравнением, а символикой – изображением собаки с зажженным факелом в пасти, олицетворявшей носителя истины.

Ворота монастыря Сан-Эстебан
Расцвет ордена святого Доминика пришелся на XV столетие, когда испанские короли, избавив страну от мавров, приступили к искоренению ислама.

Истовые католики, хитрые, умные, блестяще образованные доминиканцы в совершенстве владели ораторским искусством, поэтому лучших помощников в решении столь важной задачи не нашлось. Не случайно именно им папа Григорий IX поручил инквизицию. В ту пору орден насчитывал более 150 тысяч братьев. Среди них защитой правоверия в свое время занимались такие прославленные личности, как Дитрих Фрайбергский, немецкий богослов Альберт фон Больштедт (Великий), его не менее великий ученик Фома Аквинский, ярый противник искусства Савонарола.

Скульптурный декор монастыря Сан-Эстебан
Облачение доминиканца состояло из белой рясы, дополненной капюшоном такого же цвета, но, выходя на улицу, монах надевал черный плащ. В женских доминиканских монастырях были приняты белые платья с черным плащом и вуалью. Самая знаменитая из сестер этого ордена – святая Екатерина Сиенская. Третью ветвь ордена составляли так называемые милиционеры Иисуса Христа, то есть союз светских людей обоего пола, объединившихся в стремлении к нравственному совершенству. После смерти родоначальника они стали называться братьями и сестрами Покаяния святого Доминика. Позднее доминиканцев сильно потеснили иезуиты, занявшие их место в школах и королевских дворах. Однако благодаря богатству и влиянию, сохранившимся со времен Средневековья, нищенствующие братья продолжали существовать, и даже сегодня, судя по виду монастыря в Саламанке, живут очень неплохо.

Франсиско Сурбаран. Монахи за обедом. 1636
В церкви обители Сан-Эстебан отдельные элементы напоминают о величественной архитектуре Нового собора: резной портал в стиле платереско, обширные светлые интерьеры, богато убранные залы, прекрасная скульптура, исполненная в духе пластики соборного ретабло. Храм начал действовать в начале XVII века, но украшение главного фасада велось до 1660 года, когда здание наконец предстало взору горожан во всей красе.

Внешняя стена монастырской церкви разделяется на три части. Среднюю украшает эффектный рельеф «Мучения святого Эстебана», выполненный скульптором Х. А. Серони в 1610 году. Верхняя часть стен оформлена пластическими сценами Распятия, принадлежащими резцу итальянца Селлини.

Все поверхности заполнены сплошным резным орнаментом, плоской и круглой скульптурой с изображением святых – покровителей Саламанки и всей Испании. Декор арочного входа завершает герб епископа Хуана Толедского, бывшего монаха, благодаря которому в монастыре появилась столь замечательная церковь.

Галерея во внутреннем дворе монастыря Сан-Эстебан. Гравюра, XIX век
Скромных размеров снаружи, внутри храм доминиканского монастыря ошеломляет масштабом. Такие же чувства вызывает барочный алтарь работы Хосе Бенито Чурригеры, старшего брата из семьи знаменитых мастеров. Законченное в 1693 году, его произведение по праву считается шедевром испанского религиозного искусства. Сооружение с огромными витыми позолоченными колоннами, обвитыми виноградными лозами, отличается редкой красотой, соперничая с убранством Нового собора. Безупречная пропорция связывает его с внушительным пространством храма. Хосе первым начал применять элементы барокко, именно ему принадлежит заслуга в формировании нового стиля. Однако в целом его творчество слишком привержено традиции, особенно по сравнению со смелым новаторством младших братьев.

К церкви монастыря Сан-Эстебан вплотную примыкает здание библиотеки, украшенное красивой аркадой. Позади книгохранилища находится окруженный арками клуатр, небольшой, но настолько интересный, что посетители, впервые попавшие сюда, тратят на осмотр несколько часов. На каждой колонне в причудливых позах изображены человеческие фигуры и животные, причем сюжеты нигде не повторяются. В богатом музее обители представлены произведения средневековой живописи и скульптуры. Склеп так называемого пантеона теологов хранит в себе прах знаменитых философов, которые учились или преподавали в университете Саламанки.

Сегодняшнее богатство монастыря Сан-Эстебан, помимо книг, составляют золотая утварь, средневековая скульптура и, безусловно, живопись. Среди принадлежащих братии картин самыми ценными являются полотна знаменитого живописца Хусепе Риберы. Перед главным входом в обитель установлена мемориальная табличка, посвященная Диего де Деса, но в тексте упоминаются и другие связанные с монастырем личности, в том числе Христофор Колумб.

К началу XVII века в Испании насчитывалось около 9 тысяч мужских монастырей и примерно столько же женских. И те и другие не отличались большим числом обитателей, зато многие из них обрели славу, какую по праву заслужил монастырь кармелиток, основанный в Саламанке первой женщиной-богословом Терезой Авильской. В малонаселенной стране вместе с представителями белого духовенства было не меньше 200 тысяч священников. Проблема их избытка и, как следствие, бурного роста монастырей, беспокоила не только светских чиновников. Значительная часть труда отца Наваретта «Сохранение монархии» посвящалась именно этому вопросу: «…следует попросить папу ужесточить контроль за учреждением новых обителей, чтобы они не возникали в таком количестве; то же касается и орденов, утяжеляющих бремя, гнетущее народ».

Помимо нищенствующих, в Испании существовали военно-духовные союзы, которые боролись за веру уже не словом, а мечом. Самым первым из них стал орден Алькантары, учрежденный в 1135 году для защиты одноименной крепости.

Святая Тереза Авильская
Через несколько лет в целях обороны еще одной твердыни был создан орден Калатравы, где наряду с рыцарями (исп. caballeros) сражались братья-клирики (исп. freyles clerigos). Проповедники селились отдельно и жили скромно, в отличие от воинов, занимая небольшие кельи, в данном случае называвшиеся конвентами. Кастильские короли щедро одаривали орден, награждая магистров землей, а наиболее усердных кавалеров титулами и придворными должностями. Накопленные за долгое время финансовые средства вместе с недвижимостью значительно превышали состояние других испанских военно-монашеских орденов. Однако богатство было заслуженной наградой, ведь именно братья Калатравы внесли наиболее весомый вклад в успех Реконкисты. Защищая границы христианских государств, орденское воинство участвовало в походах, осадах и штурмах мусульманских крепостей, кавалерия братства считалась непобедимой.

Едва закончилась освободительная война, мощь Калатравы стала внушать королям тревогу: силой оружия поддерживая заговорщиков, рыцари не боялись выступать против центральной власти.

В 1489 году папа римский внял уверениям Изабеллы, и звание руководителей ордена досталось Католическим королям. Братья весьма неохотно приняли их как вечных правителей Калатравы, но такой компромисс был единственной возможностью продолжить существование. Под эгидой испанской короны орден если не прозябал, то постепенно утрачивал влияние, а с приходом французов и вовсе был упразднен вместе с другими духовно-рыцарскими союзами. Монахам пришлось покинуть прекрасное здание колледжа, возведенное по проекту Хоакина Чурригеры. Весной 1874 года король возвратился в Испанию и вернул многим из них права, но время ушло, и братство Калатравы уже не интересовало никого, кроме историков.

Коварные Католические короли сумели завладеть еще одним орденом – Сантьяго де Эспада, члены которого с XIII века служили апостолу Иакову. Последнее слово в названии указывает на крест в виде меча (от исп. espada – «меч»), ставшего главным знаком орденской символики. В состав ордена Сантьяго, наряду с кавалерами, входили духовные лица. Во главе организации стояли магистры, избираемые влиятельными рыцарями. На попечении братства находились постоялые дворы для паломников и больных. Его немалые владения включали в себя часть земель центральной Кастилии, причем некоторые участки находились вблизи Саламанки. Воинское отделение ордена принимало активное участие в Реконкисте, а после ее завершения включилось в политическую жизнь королевства, участвуя в дворцовых интригах так же активно, как ранее в походах против неверных.

Во времена Фердинанда и Изабеллы рыцари-монахи слишком явно противопоставляли свой союз королевской власти, чем навлекли на себя монарший гнев. В 1499 году, вскоре после смерти магистра Альфонса де Карденаса, полномочия по управлению орденом навсегда перешли к испанским королям.

Наряду с проблемой численности духовенства, в Испании остро стоял вопрос его богатства. В отличие от королевских владений собственность монастырей возрастала невзирая на политические катаклизмы. К XVII веку земельное наследство Средних веков, и без того составлявшее изрядную долю испанских земель, пополнилось участками, купленными у крестьян, подаренными богатыми поклонниками и богоугодными заведениями. Последние создавались зажиточными, но не родовитыми семьями, желавшими обеспечить своим детям-монахам доходы с этих земель. Немалое богатство поступало по завещаниям или в качестве вклада знатных девиц, по тем или иным причинам посвящавших себя Богу.

В официальных документах об имуществе церкви умалчивалось, однако есть основания полагать, что ей принадлежала треть всех земельных богатств Испании. Иностранные путешественники, проезжая мимо небольшого грязного городка, изумлялись великолепию тамошней церкви, где, как в соборе европейской столицы, сияли золоченые рамы икон, стены и мебель покрывала бесценная резьба, переливались драгоценные камни на ковчегах, а падре даже по будням возвышался на кафедре в парчовом облачении. Восхищаясь золотыми крестами, чашами, дароносицами, приобретенными за счет голодных прихожан, некоторые из них скрыто выражали зависть: «Можно лишь удивляться роскоши этой нации, елейной, блестящей внешне, дорожащей честью, раздающей щедрую милостыню направо и налево, приверженной делу церкви для того, чтобы не отдавать ей ничего своего». Истовая преданность Богу и католической вере действительно была выгодна духовенству, которому фанатизм народа обеспечивал безбедную жизнь и уважение: «В этой стране священники чувствуют себя лучше всех, им всюду рады, везде они желанные гости».
Немногим отличаясь от других городов Испании, Саламанка располагала большим количеством обителей, не просто богатых, а кичащихся своей роскошью. Со стороны казалось, что монастыри строятся, разрастаются и приобретают имущество для того, чтобы одержать победу в соревновании друг с другом. Каждый их них старался выделиться чем-то выдающимся, будь то предмет, здание или нечто не относящееся к материальному миру. Саламанкская обитель Святой Изабеллы отличалась своей церковью, в отделке которой можно было заметить мавританские черты. Церковь монастыря Санто-Спиритус напоминала собор, поскольку имела похожий фасад в стиле платереско.

Служители храма из монастыря августинцев гордились тем, что каждый день видели старинную композицию «Непорочное зачатие». Члены августинского ордена – последнего большого союза нищенствующих братьев – больше занимались спасением душ, чем научными или церковными делами. В XVI веке братство процветало, занимая около 2000 мужских и 300 женских монастырей, многие из которых находились в Испании, а один – в Саламанке.

Сестры-урсулинки нашли себе пристанище рядом с парком святого Франциска. Основатель монастыря, архиепископ Фонсека, по традиции был похоронен в церкви. Его монументальная гробница выполнена из белого алебастра и щедро украшена скульптурой. Начатый в 1533 году и завершенный через несколько десятилетий монастырь Лас Дуэньяс выделялся удивительно красивой крытой галереей клуатра, оформленной в стиле зрелого Ренессанса. На ее верхнем ярусе по всему периметру до сих пор сохранились скульптурные изображения фантастических существ: полуослы-полудраконы, козлиные морды с ехидными ухмылками, корчащиеся от боли крылатые чудовища.

Оборотной стороной богатства испанской церкви стало падение нравов, касавшееся монашества в той же степени, что и светской части населения. Приток в ряды духовенства людей без призвания объяснялся крайне низким уровнем нравственности среди них.

К сожалению, власть Бога или Святой Девы не распространялась на бурный испанский темперамент, поэтому только в этой стране священники могли открыто сожительствовать с конкубинами (невенчанная жена из низшего сословия) и даже иметь детей.

Церковь Санто-Спиритус. Гравюра, XIX век

Женские монастыри служили прибежищем для знатных дам, которые, оставшись без мужа, проводили старость в окружении духовных сестер. Девицы благородного происхождения попадали в кельи по желанию семьи, не желавшей позорить себя незамужней дочерью. Случалось, что знатный сеньор, не сумев собрать приданое для младших дочерей, выдавал замуж только старшую, а остальных помещал в монастырь. Впрочем, в таких случаях настоятели добивались хорошего содержания, достаточного для того, чтобы скромная жизнь не вынудила затворницу ступить на путь порока. Платонический роман с красивым кавалером таковым не считался, поэтому юные монахини редко сохраняли верность небесному жениху.

Монастырь Лас Дуэньяс
Женские монастыри Калатрава и Сантьяго трудно было назвать обителями чистоты и покоя. В них принимали только дворянок, и обитательницы, конечно, не желали отказываться от привычной с детства роскоши. Посетители обоих полов входили сюда свободно, толпились в приемных, веселились на праздниках, принимали участие в спектаклях и диспутах, темы которых шокировали почтенных горожанок, например, «Предвкушение и обладание как ценности любви».

После обеденных молитв наступало время тех, кого увлекала игра под названием «ухаживание за монашками» (исп. galanteo de monjas) – явление, о котором многократно упоминалось в испанской литературе. Кавалер, или как его называли сатирики, «ухажер за решеткой», выбирал красавицу, по его мнению, томившуюся за высокой оградой. Ее светлый образ напоминал юноше о рыцарских временах, когда каждый уважающий себя испанец поклонялся Прекрасной Даме. Фланируя по вечерам вокруг монастыря, он демонстрировал страсть жестами или томными взглядам, стараясь увидеть девушку хотя бы издалека, высматривая ее на хорах, за узорчатой решеткой окна.

Кавалер посвящал своей монахине стихи, свои либо написанные на заказ, исполняя их лично или при помощи наемного певца, получавшего за такие серенады двойную плату. Самые настойчивые добивались свидания, сначала в приемной избранницы, а затем и в укромном уголке, например в ее келье. Покрыв голову черной накидкой, молодые особы с готовностью предавались любовной игре, тем более что монахине иметь поклонника не запрещали ни общественная мораль, ни мать-настоятельница.

Тем не менее невинные удовольствия часто переходили в серьезные происшествия, о чем особенно часто сообщалось в прессе золотого века. Если верить высказываниям отца Барьонуэво, опубликовавшего свои заметки в 1655 году, «один старый францисканец похитил из монастыря Святой Клары миловидную монашку, которой едва исполнилось 20 лет. Другой монах, из общины кармелитов, считался неплохим проповедником, пока не оскорбил прелата, а тот велел запереть хулигана в подвале. Бежав из-под стражи, он укрылся в горах, собрал шайку и теперь собирает милостыню с помощью мушкета».

Шумиха, время от времени поднимавшаяся после таких случаев, вынудила Филиппа IV подготовить указ, запрещавший любые отношения между монахами разных полов, а также слишком близкое общение их со светскими лицами. Однако запрет остался на бумаге, монарх так и не решился обнародовать сей документ, забыв о нем по настоянию духовенства, убежденного в том, что монахи тоже люди и должны существовать в человеческих условиях. Терпимость к нарушению обетов удивляла передовых деятелей той эпохи, например Хуана де Кабреру, который называл испанских монахов «развратниками, лентяями, потенциальными бродягами и честолюбцами, готовыми в любой момент нарушить религиозное согласие».

Эль Греко. Портрет идальго с рукой на груди. 1579
Однако подобная оценка была слишком категоричной, ведь монастыри, будучи опорой государству, в отличие от него заботились о людях. Призыв к раздаче милостыни побуждал богатых испанцев завещать определенную часть своего состояния беднякам. Вечный покой обещали братья основателям приютов и бесплатных больниц. Благодаря участию монахинь подброшенные младенцы не умирали на мостовых, обретая кров и родителей. Не в королевской канцелярии, а в монастырях собирались деньги для выкупа пленных солдат – именно так был освобожден из турецкого плена великий испанский писатель Мигель Сервантес де Сааведра.

Знаменитый монастырский суп спасал бездомных и нищих от голодной смерти. В саламанкской обители Мадригаль де лас Альтас-торрес каждый день в полдень под звон колокола, созывавшего людей к молитве, монахи выходили из распахнутых ворот, с огромным котлом супа и корзиной хлеба. Тотчас навстречу им устремлялась толпа бедняков, среди которых были профессиональные попрошайки, горожане, оставшиеся без работы, калеки, отставные солдаты, изголодавшиеся студенты. Для многих из них монастырский паек был единственной трапезой за весь день.
Несмотря на резкую критику, черное и белое духовенство играло важную роль в испанском обществе. То, что инквизиция позволяла публиковать сатирические произведения, где священники и монахи представали далеко не в лучшем виде, заставляло задуматься о серьезности обвинений. Нападки писателей, как правило, не воспринимались буквально, ведь пресса рассматривала исключительные, самые скандальные ситуации. Привлекая внимание, похищения и ссоры все же не противоречили принципам католицизма. Кроме того, они соответствовали морали эпохи, являясь характерной чертой времени, когда прочность веры не могли поколебать отдельные особы, подверженные слабостям, как и весь человеческий род.

Дворцы и хибары идальго

На закате рыцарской эпохи испанские добродетели нашли идеальное выражение в общественном типе под названием «идальго» (исп. hidalgo), который стал настоящем символом испанского Возрождения. Волей судьбы оказавшись на низшем уровне дворянства, он, казалось, существовал для того, чтобы напоминать о рыцарской чести и доводить это понятие до идеала. В отличие от грандов, стоявших на самом верху социальной лестницы, идальго не имели огромных владений и вассалов, не претендовали на высокие посты просто потому, что презирали карьеризм. Они не вмешивались в дворцовые интриги, не искали благосклонности короля, и следовательно, не были связаны компромиссами. Главным их богатством являлась репутация, и заботы о ней затмевали хлопоты о доме, одежде, и даже хлебе насущном.

Улица в аристократическом квартале Саламанки. Гравюра, XIX век

Благородный идальго получал честь в наследство от предков, сражавшихся за веру. В отсутствие мавров сражаться на родине было не с кем, и ему приходилось искать врага в Америке, вставая под знамена Эрнана Кортеса, или в Нидерландах, записываясь в полки ветеранов герцога Альба. Однако многие все же оставались в Испании, женились, заводили детей, которым передавали жалованные грамоты (исп. executoria), обычно хранившиеся в обитых железом кожаных сундуках. Написанные на пергаменте, украшенные множеством гербов, эти документы подтверждали статус и, помимо уважения, гарантировали освобождение от налогов, право избежать долговой тюрьмы, а в случае смертного приговора позволяли взойти на плаху, избежав позора виселицы.

Идальго трепетно охраняли внешние атрибуты, которые в глазах окружающих свидетельствовали об их статусе и, независимо от материального положения, утверждали превосходство над низшими сословиями, то есть крестьянами, ремесленниками, купцами, даже самыми богатыми. Испанцы презирали ремесло, но работа на земле не считалась унизительной и потому вполне подходила рыцарю, лишенному войны. Впрочем, большинство из них пользовалось трудом наемных землепашцев. Наследуемые участки, как правило, не отличались большими размерами, зато приносили скромный доход. Трудности в повседневной жизни могли сравниться с тяготами военных походов, и преодолевать их означало то же самое, что бороться с врагом на поле боя.

Типичный идальго владел маленькой усадьбой, обитая в доме, единственным украшением которого служил фамильный герб. Вырезанный на камне и помещенный на видное место – над входом в дом – он рекомендовал хозяина жилища более убедительно, чем ветхие пергаменты. Более традиционный тип идальго описан не лучшим представителем этого класса Эстебанильо Гонсалесом, с легкостью сменившим шпагу на перо сатирика. Рассказывая о предках, этот не слишком благородный рыцарь прежде вспоминал отца, «которого постигло несчастье, коснувшееся всех его детей как наследие первородного греха. Он был идальго – все равно, что поэт, поскольку в этом положении почти нет шансов избежать вечной бедности и ее верного спутника голода. Его жалованная грамота никогда не доставалась из сундука; никому не приходило в голову тронуть старый измятый пергамент, чтобы не запачкать потрепанную ленточку; даже мыши ее не грызли, опасаясь погибнуть из-за чистоты».

Возвышенный голод идальго, как говорил Сервантес, мучил всех, кто отказавшись от земли, приходил в город, в надежде отыскать средства к достойному существованию.

Немногим из горделивых бродяг удавалось поступить на службу к знатным сеньорам или стать защитником богатой дамы, за которой полагалось ходить повсюду. Большинство же доводило себя до крайней нищеты, поскольку, не желая работать, перебивалось милостыней, а порой выживало благодаря воровству слуги, наличие которого для идальго было обязательным.

Эль Греко. Погребение графа Оргаса (Испанские гранды). Фрагмент, 1588
Так, герой популярного романа «Лазарильо из Тормеса» с отменным аппетитом поедал украденные корки, после трапезы непременно вспоминая о чести. Этот литературный портрет вобрал в себя черты всех, о ком упоминал епископ Саламанки, обратившийся к королю с жалобой на «бедных людей, рожденных благородными, чистой дворянской крови, которые приехали из дальних краев и разместились в монастырях и по домам, принадлежащим церкви. Пребывая в глубокой нищете, они бредут неизвестно куда, ходят босые, в лохмотьях, иногда спят на улице, с большим риском для здоровья и жизни». Далее святой отец высказывал мысль о самом явлении, жалея бедных идальго, покидающих родные края для того, чтобы скрыть нищету.

Идальго обладали обостренным чувством чести, лишенным, к сожалению, как моральной, так и материальной основы. Неписаные правила позволяли, например, не снимать шляпу перед вельможей, хотя делать сие полагалось не откровенно, а с уловкой. Например, завидев нежеланного богача, идальго входил в первую попавшуюся лавку, якобы по делу. Шпага и пожелтевший пергамент, которые он не согласился бы поменять на все золото мира, являлись всего лишь символами ранга. Их обладатель, лишенный состояния и власти, постоянно твердил о каких-то подвигах, но в действительности не мог похвалиться благородными поступками, которые в идеале требовались от носителя этого звания.

В других странах нечто похожее на идальгизм оставалось уделом небольшой части дворянства, но в Испании это явление стало настоящей болезнью общества. В то время как местные сатирики находили в нем богатый материал для своих произведений, иностранцы называли его основной причиной экономического упадка страны. Столь категоричные заявления были близки к истине. В самом деле, излишняя забота о благородстве отвлекала людей от производительной деятельности, и без того презираемой испанцами. Презрением к физическому труду отличались и ремесленники, хотя им работа обеспечивала если не богатое, то сытое существование. Однажды посетивший Саламанку француз Б. Жоли заметил, что «они, не имея иного способа заработать на жизнь, исполняют свою работу небрежно. Хозяин мастерской, большую часть времени просидев с высокомерным видом у станка, уже в полдень закрывает свое заведение, пристегивает шпагу и оправляется на бульвар, гуляя до тех пор, пока не потратит все заработанные перед тем деньги. Пустой карман заставляет его вернуться к работе, но только лишь для того, чтобы создать видимость благополучия».

В связи с ростом числа обнищавших собратьев руководители ордена Сантьяго разрешили своим членам заниматься коммерцией. Поначалу это касалось банковских сделок, а затем в уставе появился пункт о розничной торговле, которой до XVII века занимались в основном евреи. Последние в свою очередь старались проникнуть в уважаемый класс с помощью грамот, причем купленных, а не жалованных, как в былые времена, за особые заслуги. Не имея возможности получить дворянский титул, каждый разбогатевший торговец приобретал документ, позволявший использовать в отношении себя слово «господин» (исп. don), придававшее имени оттенок аристократичности. В период Реконкисты на него не могли претендовать даже идальго. Тогда подобным образом обращались к принцам и герцогам, а в пору царствования внуков Фердинанда и Изабеллы доном Педро мог именоваться удачливый лавочник, которому деньги помогали взбираться по социальной лестнице.

Возможно, именно так разбогател владелец Каса де лас Кончас (от исп. Casa de las Conchas – «Дом раковин»), украшающего Саламанку с конца XV века. О его первом владельце известно лишь то, что он был рыцарем ордена Сантьяго. Раковина считалась символом этого союза: однажды использованная в архитектуре, она привлекла внимание, со временем став самой популярной деталью в светском зодчестве Испании. Украшенный раковинами фасад выглядит сплошным ковром, накинутым на стену здания.

Дом раковин (Каса де лас Кончас) в Саламанке
Немного позже похожий дом построил для себя Иньиго Лопес де Мендоса, герцог Инфантадо. Подобно всем идальго, этот представитель знатной кастильской фамилии владел жалованной грамотой, но, в отличие от своих обедневших собратьев, проводил жизнь при дворе, где занимал должности, приличествующие званию идальго, высокому происхождению и огромному богатству. Большая часть его имений находилась в северной части Кастилии. Герцог устроил жизнь с великолепием, соответствующим высокому положению. Сам он являл собой образец кастильского идальго: блестящее образование и любовь к искусству сочетались в нем с непомерной гордостью, широкий кругозор и интерес к чтению дополнялись страстью к рыцарским забавам. По свидетельству современников, у него были «лучшая в Кастилии библиотека и лучший в Испании конезавод». Ценную особу Инфантадо охранял отряд из 200 человек, но при желании герцог мог увеличить войско до 30 тысяч. В торжественных случаях он выезжал в окружении свиты, состоявшей из приближенных и родственников, представлявших самые знатные семейства. За герцогом следовало более полусотни пажей в атласных и расшитых золотом одеждах – своеобразной униформе служителей дома Мендоса. Входившие в свиту аристократы ехали верхом в сопровождении нескольких тысяч оруженосцев, одетых так же великолепно, как и хозяева. Невероятно дорогие чепраки на лошадях были, кроме того, украшены золотом и драгоценными камнями. Женщины, которым посчастливилось стать гостьями герцога, на прощание получали от него в подарок бриллианты, кружева и другие не менее дорогостоящие предметы женского туалета.

Дворец Инфантадо во многом отражал характер владельца. Единственной классической деталью в нем являлись гладкие колонны в обрамлении портала. Восточную роскошь зданию придавали сталактитовый карниз, несимметрично расположенные окна, сдвинутый влево портал. На верхнем этаже имелась лоджия со стрельчатыми арками и крошечные мавританские балконы с ограждениями в виде решеток. С позолоченного потолка главного зала тяжелым каскадом свисали сталактиты. Внутренний двор был обнесен галереями: беспокойный ритм их орнаментов определялся расположением геральдических львов и драконов, символизировавших род Мендоса.

Строительство похожего Дома раковин в Саламанке началось в благополучном 1493 году и тогда же престижный квартал города пополнился Дворцом Абарки. Ныне в этом элегантном здании находится Музей изящных искусств Саламанки, попасть в который можно пройдя через уютный патио. Постоянная экспозиция галереи составлена из произведений религиозного и светского содержания, а также археологических находок. На первом этаже размещается коллекция картин испанских и голландских примитивистов XV-XVI веков. Здесь же можно увидеть великолепные пейзажи великих фламандцев. Небольшой зал второго этажа занимают полотна местного художника Антонио Алонсо Вильямора, автора знаменитой «Проповеди святого Висенте Феррера» – реалистичного портрета саламанкского общества XVII века.

В 1539 году, почти одновременно с Дворцом Абарки, город украсило жилище герцогов Монтеррей, вставшее в ряд других благородных домов Саламанки. Его своеобразный, сдержанный по декору фасад можно представить образцом высокого платереско, который так любил создатель здания, архитектор Родриго Хиль де Онтаньон. Мотив оформления первых двух этажей развивается в спокойных горизонталях гладких стен. Каждый уровень завершается карнизом с узкой каймой орнамента. Третий этаж украшает лоджия с полукруглыми, а не подковообразными, как в Доме раковин, арками. Живописного вида решетка проходит по верху самого здания и продолжается на башнях: резной камень усиливает игру света и тени, сближая дворец с мавританскими постройками.

Несмотря на внешнюю эффектность, дворцы испанских грандов начала XVI века еще не достигли величавой простоты итальянских палаццо. Обилие узоров в духе Возрождения несколько противоречило конструкции, которая по-прежнему оставалась мавританской или готической. Трактовка ордеров была чисто декоративной, а оформление в целом – излишне вычурным и в определенной мере стандартным.

Дворец герцогов Монтеррей. Гравюра, XIX век
Один из благородных домов Саламанки уже давно именуется Дворцом мертвых, или по-испански Каса де лас Муэртос, из-за фасада, украшенного каменными головами мертвецов. Обитаемый в XVI веке, впоследствии он долго пустовал: считалось, что в нем поселился дьявол, который избавлялся от всех земных обитателей дома. Видимо, сатана заодно избавлялся и от населения города, ведь, согласно переписи, в 1769 году оно составляло всего 15 319 человек. К счастью, качественный состав Саламанки остался прежним. Среди студентов, профессоров и других просвещенных граждан несколько выделялись герцоги Альба из рода истинных идальго, сумевшие прославиться и пером, и шпагой. Самый именитый представитель фамилии, Фернандо Альварес де Толедо, третий герцог Альба, происходил из старинного кастильского рода, само название которого вызывает в памяти события из испанской истории. Он лишился отца и воспитывался дедом, покорителем Наварры. Под руководством главы семьи Альба быстро освоил военное искусство и уже 16-летним юношей принимал участие в походах Карла V. Успехи развили страсть к военной жизни: он служил под знаменами коннетабля Веласко, а после удачного штурма крепости Фонтерабия был назначен ее губернатором. Унаследовав от деда обширные владения и почетный титул Толедский, юный герцог был настоящим испанцем: выказывая надменный характер, он никогда не унижался до хитрости, открывавшей путь к высоким должностям при дворе. По уверениям современников, именно к нему обратился император, потерпев неудачу при осаде крепости Мец, сказав, что «счастье как развратная женщина, ласкает лишь молодых».

Неизвестный художник. Герцог Альба. 1557
Окружающие не замечали в нем ни предприимчивости, ни романтических наклонностей, присущих почти всем идальго. Основные свойства его натуры составляли здравый смысл, осторожность, верность королю, непреклонность и, как ни странно, миролюбие по отношению к врагу. В характере Альбы соединялись храбрость и твердость духа, которую не могли поколебать никакие трудности. Он предпочитал более верные, хотя и медленные средства для достижения цели, не искал эффектов и не старался завершать дело блестящим финалом. Обдумав заранее план действий, герцог твердо шел к цели и всегда ее достигал. Немногим великим полководцам выпало счастье служить так постоянно, как Альбе. Его долгая карьера складывалась без усилий, обеспечив спокойное и обеспеченное существование потомкам. Подобно великому предку, они не позволяли себе опускаться до низких занятий и, кроме того, имели средства для широкой благотворительности. Наследники герцога жили в небольшом селении близ Саламанки, названном по имени рода. Все они были в той или иной степени связаны с университетом и оказывали всяческую поддержку как преподавателям, так и студентам. В этом качестве наибольшую известность приобрел Диего Альварес де Толедо, четвертый герцог Альба, покровитель великого авантюриста Лопе де Вега.

Благодаря пожертвованиям герцогов Альба и других богатых семейств на улицах Саламанки стало гораздо светлее. В 1784 году зажглись первые 200 фонарей и далее система освещения неуклонно увеличивалась, пока не достигла современного состояния. К тому времени горожане уже не поднимали пыль при ходьбе, не тонули в грязи, не опасались за прически и шляпы, на которые ранее могли бы пролиться помои. Грязный средневековый город постепенно превращался в центр культуры, а его жители все сильнее ощущали свою причастность к цивилизованному миру. В полной мере они почувствовали это на открытии Главной площади (исп. Plaza Mayor), созданной в 1729 году по проекту и под личным руководством архитектора Альберто Чурригеры.

В Испании площадей с таким названием насчитывается столько же, сколько и городов. Власти даже самых захудалых селений считают делом чести устроить у себя Мадрид в миниатюре, а если это не удается, уважение столице выражается названием центральной площади. Алькальды Саламанки сделали невероятное, ведь их Пласа Майор получилась гораздо красивее оригинала. Как и в Мадриде, она является географическим центром города и средоточием его общественной жизни.

Пласа Майор Саламанки. Гравюра, XIX век
Центральная площадь Саламанки стала главной работой Альберто Чурригеры, поистине лебединой песней мастера, благодаря которой он вошел в историю мирового искусства. Грандиозная перестройка началась в 1729 году и продолжалась более 20 лет, вплоть до смерти зодчего. Получив заказ на колоссальную работу, он решил следовать традиции испанских площадей прямоугольной формы, окруженных зданиями единой этажности. Пласа Майор университетского города по величине превосходила столичную, а о красоте позаботился Чурригера, известный своим пристрастием к барокко. Ее обширное пространство замыкал массив двухэтажных домов с арочной галереей в 90 аркад. Автор использовал самые эффектные элементы популярного стиля, вытянув в одну линию окна, балконы с ажурными железными решетками, подчеркнув эту полосу высокой балюстрадой крыш. На северной стороне участка возвышалось великолепное барочное здание, построенное Антонио Гарсия де Киньонесом, учеником и напарником Альберто. Похожее на дворец, на самом деле оно предназначалось для заседаний городского совета и является ратушей до сих пор.

Сегодняшняя Пласа Майор, как и 300 лет назад, окружена старинными зданиями. Даже несколько минут пребывания на ней наполняют человека ощущением света, воздуха, красок – иллюзией вечного праздника. Особую роль в ее современном облике играет теплый золотистый оттенок зданий, по обыкновению возведенных из местного песчаника. С севера к Главной площади примыкают шумные торговые кварталы, с востока начинается улица Испании. К югу до самой реки растянулся студенческий городок, где находятся самые известные памятники архитектуры: Старый и Новый соборы, Дом раковин, старые корпуса университета, монастыри Сан-Эстебан и Лас Дуэньяс. Посвященная великому драматургу улица Сервантес ведет к колледжу Фонсека и далее к монастырю урсулинок.
Каждый из 162 тысяч горожан находит на Пласа Майор место для прогулок, спокойного отдыха или шумных развлечений. Небольшие магазины, почти скрытые резными аркадами, особенно привлекают домохозяек. В многочисленных кафе местные жители назначают деловые и романтические свидания, туристы начинают с них осмотр достопримечательностей, намечают дальнейший маршрут и сюда же возвращаются после экскурсий, чтобы насладиться неповторимой атмосферой Саламанки.

Безумные развлечения

«Серьезные и благоразумные народы, как, например, испанцы, становятся безумными, когда предаются развлечениям». Слова французского путешественника XVII века относились не только к Мадриду, где присутствие королевского двора обеспечивало пышные торжества едва ли не каждую неделю. Власти крупных провинциальных городов, не отставая от столичных алькальдов, старались учесть запросы толпы, по крайней мере в том, что касалось отдыха. В старину поводом для веселья могло послужить самое незначительное событие, прибавлявшее несколько выходных к солидному числу национальных праздников. Благочестивые жители страны дружно отмечали перенесение мощей, освящение нового храма, объявление святым очередного праведника, не забывая о светских событиях, подобных рождению принца, королевской свадьбе, визиту правителя в свой или соседний город.

Вид на город с берега Тормес. Гравюра, XIX век

В отношении праздников испанцы никогда не разграничивали земное и небесное. Различные по сути, формально все торжества походили друг на друга, представляя собой вереницу развлечений, сменявшихся с удивительной быстротой. В дни свадеб, канонизаций, на Пасху или Рождество Богородицы люди надевали лучшие наряды и бродили по улицам, глазея на шествия, уличную корриду, любовались горящими еретиками, танцевали, пели, смотрели театральные представления, позволяли себе лишний кусок мяса и большой бокал вина.

Тициан. Филипп II в юности
В октябре 1543 года жители Саламанки стали свидетелями торжественного въезда португальской инфанты Марии, прибывшей для бракосочетания с Филиппом II, которой тогда еще не был королем. Трудно сказать, почему университетский город был выбран для столь значительного события, но можно предположить, что того пожелал здешний благодетель Альба, устроивший и оплативший все свадебные мероприятия.

Принцесса проследовала по улицам Саламанки на муле, в окружении свиты, состоящей из военных и профессоров университета, одетых ради такого случая в парадные мантии с мехом горностая. Показавшись народу, блистательное шествие направилось к дворцу герцога, где Мария прожила несколько дней до венчания. Обряд состоялся в Новом соборе, ознаменовав заключение королевского союза и начало праздников, которые по испанской традиции не ограничивались одним днем. Каждый день салоны герцогского дворца и других благородных домов наполняла толпа блестящих кавалеров и дам. Пока гости состязались в роскоши нарядов, хозяева старались превзойти друг друга в дороговизне банкетов, турниров, коррид. По словам историка, лишь через две недели «шум веселья сменился глубокой тишиной, более подходившей мрачным стенам Саламанки».

Любимая испанцами коррида проводилась всюду, но если в крупных городах в качестве тореадора выступал нарядный рыцарь на коне, то провинциалы довольствовались плебейским зрелищем, то есть наблюдали за местным любителем острых ощущений, который противостоял быку пешим, в платье отнюдь не праздничного вида.

Шествие на празднике Тела Христова
Праздник Тела Христова (исп. Corpus Cristi) привлекал прежде всего маскарадами, в этот день проходившими по всей Испании. Впереди торжественной процессии, сопровождая ларец со Святыми Дарами, шли приходские священники, монахи, рыцари орденов, профессора университета. Описывая похожее шествие, вышеупомянутый француз утверждал, что почтенные мужи «шутили, подпрыгивали, скакали, будто участвуя в спектакле. За ними несли картонные статуи с огромными головами, скрывавшими тех, кто их нес. Наконец появлялась огромная змея на колесах, с телом, покрытым чешуей, с ужасным брюхом, широким хвостом, вызывающими ужас глазами и разверстой пастью, откуда выглядывали три языка и острые зубы. Картонное страшилище катилось вперед, устрашающе шевеля членами, которые приводились в движение с помощью механизмов. Рабочие, сидевшие внутри, действовали настолько искусно, что могли сорвать шляпу с головы какого-нибудь крестьянина, чем тот бывал очень недоволен».

Прогон быков по улицам Саламанки. Старинный рисунок
Несмотря на присутствие образованных людей, карнавальные шествия Саламанки отличались дурным вкусом и часто служили прелюдией к хулиганским выходкам, которые не считались таковыми лишь у веселящихся испанцев. С наступлением темноты поперек улиц протягивались веревки, а горожане запасались тухлыми яйцами либо каким-либо другими зловонными продуктами за тем, чтобы закидывать отбросами участников шествия или гуляющих сограждан.

В Саламанке до сих пор устраивают прогоны быков в духе знаменитых праздников Сан-Фермин в Памплоне. В эти дни молодые люди, желающие стать тореро или просто искатели приключений, бросаются в схватку с животным, не думая о том, что игра может завершиться трагедией. В назначенный день февраля население университетского городка весьма своеобразно радуется цветению миндального дерева (исп. Fregeneda). Празднование состоит в том, чтобы на лодке переплыть реку Дуэро, незаметно пробраться в Португалию и погулять по приграничному рынку.

Саламанкские студенты золотого века придумали себе праздник под названием Водный понедельник. В день, следующий за Светлым воскресением, они собирались у реки, дружно рассаживались по лодкам и плыли на другой берег, чтобы вернуть в город проституток, изгнанных на время Великого поста. Вначале это развлечение лишь продлевало Пасхальную неделю, однако горожанам оно понравилось и впоследствии стало традиционным. Сегодня девушек легкого поведения из города не выгоняют, поэтому жители Саламанки просто катаются по реке на украшенных цветами лодках, пьют вино, большими кусками поглощая пирог орнасо.

В середине августа поклонники Девы Асунсьон отмечают день Дара (исп. Ofertorio). Стиль этого праздника соответствует барокко, великолепие которого можно заметить в сверкании фейерверков, колорите национальных костюмов, песнях и танцах, завершающих веселье поздней ночью. На следующий день на улицы Саламанки выходят шуты, рыцари, демоны и прочие существа, являющиеся главными героями праздника Восхваления (исп. La Loa). Кроме того, по выходным древний город превращается в своеобразный парк, куда жители со всей страны приезжают, чтобы вкусно поесть и побродить по живописным окрестностям. Оригинальная кухня Саламанки известна всем испанцам. Наиболее типичным блюдом, пожалуй, является чафайна – вареный рис, дополненный кусками мяса и копченой колбасы. Привычный местным, но экзотический для приезжих чичас приготавливается из свиного фарша. На десерт здесь чаще подают пышные бисквиты маймон. Многие изготавливаемые в Саламанке продукты имеют индивидуальные названия и особый знак, удостоверяющий качество. К ним относятся деликатесные сорта сыра и приготовленные особым образом ветчина и фасоль. Саламанкская колбаса фаринато удивляет изысканным белым цветом, а блюдо под названием «миндаль святой Терезы» способствует благостному настрою.

Климат Саламанки позволяет выращивать некоторые виды южных фруктов, однако местные жители предпочитают виноград. Ощущая себя потомками кельтов, они очень любят мясо и едят его много. В недорогом ресторане «Феликс» подается добротная крестьянская еда: форель, запеченный барашек и знаменитый жареный поросенок тостон. Хозяин презентабельного заведения «Ла Посада» лично встречает гостей, рекомендуя суп с чесноком или говяжью вырезку. Любители кулинарных изысков заказывают коровьи уши или хвост, приправленные ароматным соусом.

Приезжим советуют посидеть за столиками кафе на Пласа Майор или пройти в «Постоялый двор Сервантеса» – любимое заведение студентов с небольшими деревянными столами. Здесь можно не только съесть сандвич, салат, ассорти из колбасных изделий, но и побеседовать за стаканчиком дешевого вина, переписать лекцию, поразмышлять над контрольной. В этом ресторане одиночество так же уместно, как и шумная компания, отмечающая успешное завершение сессии.

«Тахона» на проспекте Кармелиток – заведение иной направленности. Здесь специализируются на деликатесах, которые гости съедают буквально на ходу, поскольку столиков в этом кафе нет. Там же продают сытный орнасо, то есть пирог с мясом, ветчиной, копченой колбасой и яйцами. По вечерам энергичные жители Саламанки устремляются в ресторан «Кандил» на улице Агилера, где можно сидеть долго, запивая превосходным вином огромные куски молочного поросенка, приготовленного в каменной печи. Впрочем, сюда можно приходить и днем, когда на прилавках выставлена традиционная закуска под названием «тапас».

Торговая улица Саламанки
Большие студенческие компании обычно направляются в бистро «Корильо» на Пласа Майор, где по вечерам играет джаз. После интеллектуальных посиделок следует танцевальная разминка, которую, впрочем, гораздо проще осуществить на улице Испании, в одном из многочисленных диско-пабов. Помимо кухни, бывшая кельтская столица славится изделиями из кожи и серебра. Приезжих привлекают серебряные кольца, кулоны, колье, выполненные в манере чарро, название которой произошло от обозначения жителей Саламанки.

Недалеко от университета находится кафе «Валёр», где посетителей ожидают хороший кофе, свежие булочки, пирожные и большие бокалы с мороженым. Раньше в подобных заведениях дамы и кавалеры встречались затем, чтобы вместе отправиться в театр, также ставший национальным развлечением. Вызывая ажиотаж в качестве зрелища, он всегда был явлением, раскрывавшим испанский характер, условность содержания не мешала спектаклю быть понятным для всех.

В Саламанке представления долго проходили под открытым небом, на Главной площади либо в патио, поэтому здесь долго сохранялось исконное название местного театра – corall, что в переводе с испанского языка означает «двор». Женская часть публики размещалась на противоположном от сцены конце площадки, где специально для прекрасных дам устраивалась галерка (исп. cazuela). В случае необходимости организаторы оборудовали еще одно почетное место, сооружая для того деревянный балкон вдоль стены ближайшего здания. Партер предназначался для состоятельных горожан и представлял собой ряды обычных скамеек, остальная публика размещалась стоя. Крыша была только над сценой и почетными местами. Партер был защищен от солнца тентом, но не спасал от сильного дождя, поэтому на время ливня спектакль прерывали.

Театральная лихорадка начиналась задолго до представления, ведь зрители, лишенные возможности забронировать места, собирались у входа за несколько часов до первого звонка. Впрочем, никакого сигнала не требовалось, поскольку взбудораженная ожиданием толпа то и дело пыталась прорваться в зал, и контролеры, не сумев сдержать людской поток, старались хотя бы направить его в нужное русло. Многие проходили не заплатив, ссылаясь на государственную должность, социальный статус, дружеские отношения с директором театра, и наконец, на литераторство, поскольку писателям разрешалось проходить на любое представление без оплаты, дабы иметь представление о работе коллег. Таким образом, испанцы видели в бесплатном посещении театра не унижение, а, напротив, свидетельство социальной значимости, которое пытались продемонстрировать и те, кто ею не обладал.

Билетеры, требуя плату у всех входящих, рисковали получить удар шпагой или кинжалом, и единственной защитой от этого служил камзол из толстой кожи буйвола – униформа, предписанная королевским указом. Возникавшая перед входом суматоха не стихала за дверями, ведь в старых испанских театрах не было нумерованных мест, отчего зрители часто ссорились из-за возможности смотреть спектакль сидя. В некоторых случаях такие перепалки заканчивались трагедией, но после выноса убитых и раненых представление все же начиналось. Отвоевав места, зрители ждали начала спектакля еще 2–3 часа, коротая время за разговорами, едой и вином, благо в зале бойко шла торговля вразнос. Кавалеры отпускали фривольные шутки в адрес женщин с галерки, а те отвечали громко, дерзко, для убедительности слов бросая в партер косточки или скорлупу от орехов.

Среди мужской части публики особую категорию составляли горожане из простонародья, считавшие себя истинными театралами. Их мнение, выражавшееся аплодисментами либо свистом, зачастую решало исход спектакля, отчего драматурги старались заручиться поддержкой торговцев, портных, сапожников, которые, по словам французского журналиста Берто, «бросив свои лавки, приходят сюда в плащах, при шпагах и, называясь кабальеро, решают, хороша пьеса или нет…». Одетая в полосатые плащи, широкие штаны, куртки из овечьей кожи, незнатная часть публики шумно рассаживалась вокруг столов, если таковые имелись в зале, и обычно заказывала стакан сахарной воды на десятерых. Некоторые не могли обуздать свою предприимчивость и начинали торговать здесь же. В испанских провинциальных театрах была отнюдь не редкостью сцена, когда крестьянин, встав перед дворянином, высокопарно произносил тираду, предлагая, например, купить кролика. Во время спектакля новички напрягали слух, прилагая усилия для того, чтобы понять, о чем говорят актеры. Некоторые, не стараясь понять суть происходящего на сцене, вели деловые переговоры по-испански громко, эмоционально, время от времени дополняя шум зала криком: «Усмирите же его!» – обращаясь и к артисту, и к партнеру.

В XVII веке театральный спектакль походил на драму с элементами трагедии и фарса, которую испанцы именовали «comedia», вкладывая в это слово смысл, далекий от современного понимания комедии. После музыкальной прелюдии на сцену выходил популярный актер или сам руководитель труппы. Его патетичное выступление имело целью представить произведение в общем, обеспечив благосклонность всей аудитории и, в частности, завоевать симпатии «сапожников».

Далее, невзирая на реакцию зала, следовала пьеса, состоявшая из трех актов с интермедиями. Бесхитростные сценки не связывались с основным произведением и часто контрастировали с ним по содержанию, однако во многих случаях именно по ним публика судила о таланте автора. Если героями спектакля являлись боги, короли, прекрасные принцессы, то в интермедиях зрители узнавали себя, причем негативные поступки нищих, солдат, высокомерных идальго всегда относились на счет соседа или приятеля, что было приятнее вдвойне. Подобные сценки оживлялись песнями, танцами, примитивными драками, например избиением особо вредного персонажа. Горячей публике такой финал нравился больше, чем притворный поцелуй в конце основной пьесы; не случайно в Испании до сих пор бытует поговорка «Дело закончилось палкой».

Такое изысканное явление, как театр требовало соответствующей атрибутики. Материальная часть спектакля должна была быть достойной содержания пьесы, поэтому антрепренеры старались одеть своих актеров в роскошные костюмы, заказывали декорации известным художникам, ремесленникам, инженерам. В редких случаях руководитель театра с разрешения городских властей объявлял конкурс на лучший проект зрелища, и мастерам приходилось бороться за право его реализации.

Средневековые труппы умещали небогатый скарб на одну телегу, а имущество театра золотого века перевозилось на 4–5 разукрашенных повозках. Еще больше места занимали декорации пьес знаменитых драматургов, подобных Кальдерону, при котором обычная сцена превращалась в огромную передвижную платформу, собиравшуюся на месте из громоздких частей. Часто декорации монтировались в несколько этажей, где последовательно изображались ад, земля и небо. Тогда в театрах уже использовались механизмы; несмотря на примитивность, они обеспечивали интересные эффекты: появление злых духов, адский огонь, ураган, шум цепей, грохот падающего дома, рокот барабанов, топот целого полка солдат.

Саламанкский театр «Лисео» (исп. Obra de Rehabilitacion del Teatro Liceo) находится на одноименной площади недалеко от Пласа Майор. Здание было построено больше столетия назад на месте разрушенного монастыря Сан-Антонио, располагавшегося здесь с XVIII века. Зрительный зал поместился на участке, где раньше находились крытая галерея и ризница. Создателям проекта пришлось учитывать и священный статус участка, и его небольшие размеры. В связи с этим новое сооружение приобрело криволинейные формы и довольно большую высоту, напомнив то, что русские обозначили бы словом «курятник».

Театр «Лисео» после реконструкции
После грандиозной реконструкции существенно увеличилась общая площадь театра, большую часть которой составляет зрительный зал на 732 кресла. Необычайно комфортный, он, по европейской традиции, разделяется на партер, два амфитеатра и многочисленные ложи. Остальную часть здания занимают уютные салоны, фойе, просторный вестибюль и служебные помещения. Использование разметки XIX века отнюдь не предполагало восстановления самого театра в прежнем виде. Бережно относясь к наследию прошлого, строители не отказались от технических новинок, поэтому в новом здании устроены современные системы освещения, звука, безопасности, а также установлено новейшее сценическое оборудование. Тем не менее части старых построек решено было сохранить, более того, предоставить зрителям возможность их осмотра: для остатков монастыря внутри театра приспособлены огороженные пространства, смежные с северной стеной. В той же стороне находятся бар и зимний сад. Отдавая дань прошлому, архитектор внес в план такие детали, как пилястры, капители, арки, архитектурные пояса со всевозможным декором. Новый театр располагается в историческом квартале, поэтому его декор во многом повторяет отделку старого здания. Скромный, но благородный с виду «Лисео» не контрастирует с окружающим пейзажем, так как архитекторы пользовались декоративными средствами с большой осторожностью и смогли сохранить привычную горожанам атмосферу.

В старину знатные сеньоры, сидевшие в ложах театра, с завистью смотрели на сцену, где актеры, изображая воинов, демонстрировали ловкость, мужество и доблесть. В определенные дни молодые аристократы сами становились артистами, пользуясь возможностью представить все эти качества публике, в первую очередь дамам, собравшимся на игры с дротиками (исп. juego de canas). Зрелища с таким названием к началу XVII века сменили столь популярные в Средневековье рыцарские поединки. В Саламанке они устраивались на месте, где позже расположилась Пласа Майор. Ристалище, на котором происходило сражение, напоминавшее о временах Реконкисты, представляло собой площадку, окруженную деревянными помостами. Перед приходом гостей своеобразные трибуны покрывали дорогими коврами.

Облаченные в доспехи воины вступали на поле боя верхом на парадных лошадях, делали круг под звуки труб и барабанов, после чего демонстрировали недолгий бой на шпагах. Во второй части представления все пересаживались на боевых коней, меняя современное оружие на древние копья. В сражении участвовали отряды по 4 человека: рыцари метали дротики в соперников, а те отражали удары щитами, стараясь избежать прямого попадания. Финалом турнира служил большой бой, в котором сражались все участники, с самого начала разделенные на испанцев и мавров.

Благодаря ловкости, одержимости победой и отменному мастерству кавалеров, одетых в живописные костюмы, игры с дротиками являлись прекрасным развлечением для публики, хотя на самом деле устраивались не только для этого. На ристалище молодые дворяне оттачивали мастерство, необходимое для победы на дуэлях и выживания на войне.

В середине XVI века испанский король впервые стал императором, и с тех пор, по замечанию известного английского историка, «гром победы и вопль поражений замирали у подножия Пиренеев». Испания того времени не воевала на своей территории, хотя и отправляла сыновей под знамена Карла V. Влившись в боевое братство, освоив дисциплину и особую тактику, в его полках юноши становились испанскими ветеранами. Только лишь упоминание этой фразы вызывало почтительный страх, ведь ни в одной европейской армии не было таких солдат – храбрых, умелых, выносливых, прекрасно экипированных, умевших побеждать и пользоваться славой.

Испанская армия золотого века считалась грозой Европы. Гвардия королевского войска состояла из опытных ветеранов, обучавшихся военному искусству под личным надзором отменного воина Карла V и его полководцев. Пройдя победным маршем через свой континент, испанцы успешно покоряли заморские страны, тем более что их превосходство на суше и море не вызывало сомнений. Столько судов одновременно не могла снарядить ни одна держава, включая Англию, которая напрасно оспаривала у Испании первенство в морском деле.

Следуя желанию и долгу, каждый испанский дворянин старался послужить королю. Некоторые аристократы поступали на службу простыми солдатами, но большинство предпочитало звание командира. Если исключить мобилизацию либо принудительную отправку на галеры в качестве наказания, то испанские войска состояли из наемников: местных, иностранцев и жителей итальянских королевств. Последние предоставили Испании множество замечательных полководцев, подобных Александру Фарнезе и Амбросио Спиноле. К ним же стоит отнести Фернандо Альвареса де Толедо, третьего герцога Альба, в свое время бывшего вице-королем Неаполя. Добровольный набор благоприятствовал созданию профессиональной армии, где проявились все испанские доблести и пороки.

Диего Веласкес. Сдача Бреды (Амбросио Спинола получает ключ от Нассау). 1635
В XVI веке офицер получал особое поручение от короля и давал слово выполнить его с помощью отряда. Небольшое частное войско формировалось силами командира и поначалу содержалось на его же средства. Для сбора отряда требовалось совсем не много: воткнув копье и водрузив флаг посреди поселка, собрать толпу боем барабанов и призывным кличем уговорить молодых крестьян переквалифицироваться в солдаты. Достаточное число рекрутов привлекалось с помощью невыполнимых обещаний, обмана, откровенных угроз. Случалось, что юноша, зная о методах вербовщиков, ставил подпись добровольно и дезертировал при первом удобном случае. Для командира главной задачей являлся сам набор и охрана войска по пути до порта, где солдаты, ступив на борт корабля, лишались возможности побега. По дороге они учились обращаться с копьем, аркебузой и мушкетом – самыми распространенными видами оружия испанской пехоты.

Испанские рапиры XVI века
Всадники в редких случаях вооружались длинными пиками. Кавалерия большей частью формировалась из иностранных наемников, а пехоту испанцы пополняли своими соотечественниками, которых по праву считали непревзойденными в ближнем бою. Все эти подразделения вместе составляли гвардию, и каждое из них включало в себя около 200 солдат, находившихся под командованием полевого командира. Несмотря на богатство страны в целом, испанские короли не могли содержать большую армию, поэтому часть войска распускалась тотчас после окончания похода, причем вместе с солдатами в запас уходили и офицеры.

Владения Католических королей с их колоссальными размерами и крайней протяженностью границ, безусловно, подвергались нападениям, поэтому стоит лишь удивляться, как могла держать оборону такая малочисленная армия, какой располагал, например, Филипп IV. В пору его царствования численность войска не превышала 100 тысяч человек, включая иностранных наемников и ветреных «солдат удачи», как именовались авантюристы, для которых война была одним долгим приключением.

Поэтическое обозначение себе подобных придумал легендарный Дукве де Эстрада, ответивший так на вопрос императора Фердинанда о цели военной карьеры. Ни одно выражение настолько точно не характеризует состояние духа и мораль испанских воинов. Они чувствовали себя хозяевами всюду, где бы ни находились, чему в большей степени способствовали не победы, а крайне обостренное чувство собственного достоинства.

Гордость королевских ветеранов действительно была чрезмерной, хотя основывалась на реальных качествах. Однако не меньшее значение имело сознание того, что их мастерство приносит пользу королю и, более того, Господу, по официальной идеологии Крестовых походов, нуждавшемуся в защите. Профессия военного придавала благородства тому, кто ранее жил в нищете и безвестности. В армии золотого века еще не было униформы, но солдаты и командиры старались выделиться из серой массы гражданских, например, шпагой или экстравагантным костюмом, благо что указы, ограничивавшие роскошь, не распространялись на армию. Странная для воина тяга к нарядам отличала испанцев так же, как и высокомерие. Внешнее достоинство бойца определяли длинные плащи, сверкающие золотым шитьем камзолы, цепи, броши, браслеты, яркие пояса, украшенные серебряной вышивкой, большие шляпы с разноцветными перьями.

Чрезмерно высокая самооценка изрядно мешала исполнению власти офицеров над солдатами, о чем недвусмысленно высказался Кальдерон в «Осаде Бреды»: «Они выдерживают все во время боя, но не выносят, когда на них повышают голос». Высокие требования к боевым качествам, наказание за лень, трусость, малейшее нарушение дисциплины во время боя компенсировались добротой, которую испанские офицеры неизменно проявляли вне службы.

Непобедимые ветераны большей частью происходили из народа, поэтому в мирное время вели себя соответственно. Характер военной жизни той эпохи отнюдь не способствовал нравственности. Строгая во время сражений, армейская дисциплина резко снижалась в пору затишья, и чем длиннее были перерывы между битвами, тем разнузданнее становились солдаты. Большой проблемой в испанской армии издавна являлись азартные игры. Если командиры реквизировали карты и кости, солдаты устраивали скачки вшей, которых у каждого было более, чем достаточно. Причиной раздоров с кровавой развязкой нередко становились маркитантки и дамы легкого поведения. На досуге солдаты изыскивали средства удовлетворять свои низменные потребности, чем немало докучали жителям, особенно жительницам городов, где квартировали.

Привилегии военнослужащих позволяли безнаказанно совершать «подвиги», подобные тем, что известны из столичной прессы: «Город заполонили военные и не было дня, чтобы утром не находили убитых и раненых ими горожан, взломанные дома, девушек и вдов, рыдающих от насилия…».

В середине XVII века королевская армия подверглась более серьезной опасности. Упадок воинского духа повлек за собой снижение престижа испанского оружия. Дворяне все чаще игнорировали призыв монарха или самовольно покидали полки, заставляя командиров бесконечно заниматься вербовкой. За малочисленностью добровольцев в солдаты брали всех подряд: отчаявшихся бедняков, нищих, аферистов, мелких воришек, от которых старались избавиться городские власти. По меткому замечанию Эстебанильо Гонсалеса, «голод подчас заменял сержанта по вербовке и многие присягали королю лишь для того, чтобы обеспечить себе пропитание».
Забвение военной доблести вкупе с неуклонно возраставшей наглостью солдат в некоторой степени объясняли, почему военные утратили любовь сограждан. Как ни странно, чем сильнее выявлялся упадок в армии, тем выше поднимался уровень испанского искусства, в частности литературы, находившей в беспорядках общества бесконечное число сюжетов. Не слишком обаятельный, зато невероятно привлекательный для читателя фанфарон, трус, хвастун, опасный не столько для врага, сколько для чужих вещей и девичьей чести – именно таким видел своего героя великий драматург Тирсо де Молина:
Я умею красть кур и цыплят,

Шлюхам оказывать теплый прием,

Ловко сдать карты в игре,

А в битвах и сражениях

Показать врагу подошвы ботинок.

Еще более безрадостную картину представляли в дневниках сами военные, например вышеупомянутый Эстебанильо Гонсалес, описавший свои приключения с цинизмом воина-неудачника. Выставив напоказ собственную трусость и безразличие к военному делу, он окончательно развеял миф о непобедимости испанской армии. В то же время блестящее повествование, красивый слог и оригинальный стиль предопределили автору славу, которой он не обладал, будучи военным.

Городской университет

Педантичная святыня,

Манускрипты при свечах…

Дух живительной латыни

В грамматических корнях!

Мигель де Унамуно

В рассуждениях о споре оружия и наук обычно сравнивались лишения, выпадавшие на долю солдат и студентов, причем все, кто вступал в подобные дебаты, соглашались, что последним приходилось труднее. Заслуги тех и других перед испанским обществом действительно были высоки. Однако через столетие победного шествия по миру слава пехотинцев начала меркнуть, зато в области культуры Испания еще долго удерживала пальму первенства. Сражаясь на культурных полях, выпускники университета Саламанки отстаивали честь страны не менее успешно, чем воины короля. Именно им, а не доблестным ветеранам, страна обязана расцветом, который принято обозначать выражением «золотой век».

Первый в преподавании наук

Если верить девизу, то в преподавании всех наук Саламанка – первая (лат. Omnium scientiarum princeps Salmantica docet). Однако, не покушаясь на репутацию тех, кто 500 лет назад произносил эти слова, стоит заметить, что патетичное высказывание не совсем точно выражало реальность, ведь упомянутое заведение было лишь одним из первых и по качеству обучения, и по отношению к истории.

Появление университетов на территории Европы косвенно связано с Крестовыми походами. На рубеже тысячелетий стремительный рост городов повлек за собой необходимость в грамотных специалистах. Коммерсанты нуждались в помощниках, знакомых с математикой, правителям требовались писцы, городским властям – судьи, адвокаты, нотариусы. Обретя власть, католическая церковь с удивлением обнаружила, что еретики, коих в Средние века развелось великое множество, не боятся анафемы и побеждать их следует в спорах. Городские муниципалитеты поощряли создание школ и колледжей, где, помимо других полезных дисциплин, изучалось право. Начальные школы уже давно существовали при монастырях и соборах, однако юных послушников учили только чтению и письму. Хорошие преподаватели среди монахов встречались редко, сам процесс обучения длился слишком долго, занимая в лучшем случае около 3 лет. Гораздо лучше дело образования было поставлено в миру, но большинство светских ученых проживало в Италии, где и началась история высшей европейской школы.

Саламанкский университет

Университеты раннего Средневековья управлялись самими студентами, которых тогда именовали школярами. Вначале разделение учеников определялось происхождением. Студенческая нация своими силами и средствами нанимала преподавателей, заботилась о помещении, составляла правила, избирала ректора, обязательно студента, непременно богатого и холостого, чтобы семья не мешала многочисленным и весьма серьезным делам. Первое учреждение подобного рода появилось в 1080 году в Болонье, определив южный тип высших учебных заведений, отличавшихся демократизмом как в организации, так и в преподавании.

Когда национальное деление сменилось профессиональным, ученическое сообщество стало именоваться университетом (от лат. universitas – «общность»). В 1158 году этот статус получила юридическая школа в Болонье, университет в Саламанке был пятым после Оксфорда (1209), Кембриджа (1209) и Парижа (1215). К началу XVI века все они относились к патриархам, поскольку на территории Европы действовали 76 высших учебных заведений. Ученые французской столицы сформировали свой университет самостоятельно, не ожидая инициативы местных школяров и во многом ограничив студенческую вольницу.

В странах средневековой Европы идея создания университета принадлежала городу, но в Испании, где все стороны жизни определяла королевская власть, основателем учебных заведений являлся правитель государства. В 1218 году волей короля Леона Альфонса IX в единую систему объединились все школы Саламанки, занимавшиеся изучением Библии, канонического права и медицины.

В 1243 году Фердинанд III Святой, правитель Леона и Кастилии, подтвердил свершенное указом, а его преемник Альфонс Х Мудрый этот документ упорядочил и расширил. Полученная в 1255 году папская булла свидетельствовала об официальном благословении папы римского Александра IV.

Основатель университета в Саламанке король Алaьфонс IX
Глава католической церкви объявил вновь созданное заведение университетом, заверив равенство Саламанки с Болоньей, Кембриджем, Оксфордом и Парижем. Благодаря покровительству понтифика студенты и преподаватели первой высшей школы Испании начали пользоваться привилегиями, например не подчинялись городским властям, но в случае серьезных проступков представали перед собственными судьями.

Термин факультет (от лат. facultas – «способность») предложил применить к отделениям папа римский Григорий IX. По решению понтифика, таким образом специальности различались сначала в Парижском, а затем и во всех средневековых университетах. Все они первоначально делились на артистический, богословский, юридический и медицинский факультеты. Первый считался подготовительным, слушатели посещали его по желанию, согласно античной традиции постигая свободные искусства, к которым, помимо музыки, относились риторика, логика, грамматика, арифметика, геометрия и тайны звездного неба, тогда еще слишком далекие от современной астрономии. Дисциплины остальных факультетов считались обязательными. Молодые люди, остановившие выбор, например, на богословии, задерживались в стенах alma mater на полтора десятилетия. Остальные учились по 5–8 лет, чаще поступая на юридическое отделение, где и в настоящее время занимается около половины саламанкских студентов.

Университетские правила требовали от учащихся ношения формы: короткой сутаны (исп. loba) и квадратной шапочки черного цвета. Помещение для лекций, дебатов и практических занятий вначале именовалось школой. По внешнему виду оно меньше всего походило на современную аудиторию, скорее напоминая обычную комнату со скромной обстановкой и полами, засыпанными соломой. Кресло лектора или высокий стол – некое подобие кафедры – возвышался над скамьями учащихся. В редких случаях мебель дополняли столы для книг и большие шкафы. Руководители некоторых учебных заведений пытались предложить студентам сидеть на полу, объясняя это тем, что ученому следует возвышаться над остальными людьми, особенно во время передачи знаний. «Студенты во время занятий, – гласил в 1366 году статут Парижского университета, – должны сидеть на полу перед своими учителями, а не на стульях или скамьях, ибо таким образом смиряется гордыня юных…». Именно отсюда распространилась практика читать лекции в быстром темпе за тем, чтобы школяры не успевали записывать, развивая таким образом память и обдумывая сказанное.

Правилами оговаривались карательные меры, чаще отстранение от занятий для тех, кто «вмешивался в исполнение данного постановления и выражал недовольство криком, свистом, шумом или бросанием камней». В Саламанке правила, касавшиеся сидения на полу, не прижились, как не подействовал запрет на запись лекций. Сегодня в аудиториях нет соломы, но сохранились древние стены и многие средневековые атрибуты, мирно соседствующие с удобной офисной мебелью и компьютерами.

На занятии в средневековом университете
Высшие школы Европы отличались друг от друга специализацией и размерами. Если в деревенских университетах обучалось несколько сотен юношей, то в столичных число слушателей доходило до нескольких тысяч. Подобные заведения в Париже и Саламанке могли принять не более 7 тысяч студентов, а в Болонье их число доходило до 10 тысяч. Утвержденная папой система всеобщего обучения (лат. Estudios generales) предусматривала поэтапное получение знаний. Первая стадия посвящалась искусствам и основам наук. Затем студентов распределяли по факультетам, после чего учение продолжалось в целях повышения квалификации. Не имея возможности учредить новые факультеты, ректоры старались выделить свой университет преобладанием определенной науки.

Университет в Саламанке имел равное значение для короны и церкви, поэтому его интеллектуальной основой стали факультеты права и теологии. Несмотря на сильную связь с властями, он являлся истинным детищем Ренессанса: в отсутствие централизованной структуры и авторитарности, здесь царила демократия, высказывались дерзкие мысли, велись ожесточенные споры на фривольные для тогдашнего общества темы. В период господства инквизиции Саламанкский университет стал единственным, где открыто рассматривалась теория Коперника и никто, во всяком случае за это, не отправился на костер.

Учебный год начинался 1 октября и продолжался до июня, прерываясь многочисленными праздниками. Занятия в средневековой школе проводились обычно в утренние и послеобеденные часы. До 9 часов утра читались обязательные лекции (лат. antilucanae), начинавшиеся очень рано, по звону колокола, призывавшего к предрассветной молитве. После обеда студентам, желающим повысить интеллект, предлагались дополнительные лекции. Каждое занятие продолжалось 1,5–2 часа, причем для лектора считалось дурным тоном не только читать лекцию по конспекту, но и повторять один и тот же материал из года в год.

К началу XIII века, когда европейские страны уже испытали культурный расцвет, но были далеки от Ренессанса, в Саламанке развивались традиции арабской культуры, возрождалось наследие Аристотеля, медицина Галена и Гиппократа, восхвалялись труды Авиценны. Будучи одним из центров культурного подъема страны, университет в Саламанке собирал в своих стенах лучших представителей эпохи. Ученые из самой Испании и соседних государств приезжали сюда изучать естественные науки. Наряду с переводами произведений Авиценны и его испанского коллеги Ибн Рушда (Аверроэса), профессора готовили к выпуску редкие тогда энциклопедические издания. Благодаря саламанкским опытам средневековая наука пополнилась переведенными с арабского трудами по геометрии, географии, астрономии.

Дворец Аная
Работы местных профессоров переводились на многие европейские языки, а сами авторы охотно принимали приглашения коллег из других стран. В свое время в университете учились и работали такие известные личности, как математик Педро Мачадо, медик Закуто, отец международного права Франсиско де Виттория, основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола, епископ Саламанки Диего де Аная Малдонадо, министр Гаспар Гусман де Оливарес, поэт-богослов Луис де Леон, знаменитый филолог Элио Антонио де Небриха, автор всемирно известного плутовского романа Матео Алеман-и-де-Энеро, драматург Руис де Аларкон. Неоспоримый авторитет, каким обладал во времена Средневековья университет в Саламанке, едва не поколебал внезапный порыв энтузиазма в эпоху Католических королей, когда менее чем за столетие в стране было учреждено 20 подобных заведений.

Парадный вход в университет Саламанки. Гравюра, XIX век
По примеру старинных культурных центров Толедо, Сарагосы, Валенсии, Севильи, Вальядолида высшие школы появлялись и в захолустных городках. Отличие в происхождении – создание по инициативе короля, епископа, муниципалитета или частного лица – немедленно сказалось в отсутствии единообразия их внешнего вида и организации. Правда, во всем, что касалось преподавания, все они походили друг на друга, как равны были по иерархии ученых степеней. Алькальды маленьких городков Сигуэнса, Оньяты, Оропеса, Баеса, Осуны явно поторопились объявить свои создания университетами, ведь на самом деле они таковыми не являлись. Ученые степени в таких учреждениях присваивались за низкую плату и ценились столь же невысоко. Для того чтобы привлечь воспитанников, хозяева прибегали к откровенному обману, обещая «прекрасные условия проживания, знаменитых педагогов, обилие книг». На самом деле ничего из этого они предоставить не могли, а сам учебный процесс, который лишь отчасти соответствовал общим правилам, завершался вручением сомнительной бумаги.

Влача жалкое существование, деревенские университеты (исп. silvestres) сразу превратились в объект насмешек: заподозрив в собеседнике невежду, ученый осведомлялся, не учился ли тот в Осуне… Тем не менее один из них стал серьезным соперником Саламанки. В начале XVI века архиепископ Толедский кардинал Хименес де Сиснерос, одно время занимавший должность канцлера Кастилии, основал университет в поселке Алькала де Энарес, вначале известном лишь близостью к столице. Являясь детищем религиозного фанатика, это заведение отражало авторитарный дух, царивший в испанском обществе того времени. В отличие от Саламанки здесь исключалось гражданское право, зато превозносилась теология. Усилия профессорского состава направлялись на изучение классических языков, необходимых не столько для чтения, сколько для критики античной литературы.

Когда Мадрид стал столицей, захудалая Алькала превратилась из деревни в город, часто посещаемый монархами и потому наделенный привилегиями. В середине столетия создание Хименеса уже не справлялось с потоком желающих обучаться в его стенах. Во избежание тесноты ректорат позволил орденам строить учебные корпуса вокруг колледжа Святого Ильдефонса, который как был, так и остался центром университета. Через полвека после основания уже Алькалу, а не Саламанку называли сокровищницей наук, хотя говорили так в основном священники и, возможно, для того, чтобы принизить соперников.

Другие университеты Испании не сумели достичь похожей славы, но работали успешно, находя собственное место на рынке образования. Профессора Сарагосы ориентировались на слушателей из Арагона, в Валенсию приезжали те, кто видел призвание в медицине, самые глубокие знания в сфере национального и римского права можно было получить в университете Вальядолида.
Несмотря на соперничество, первый испанский университет сохранял репутацию лучшего в стране учебного заведения. Непоколебимый авторитет Саламанки признавали все; ее демократичный дух удивлял, хотя и не вызывал желания подражать, зато организационные принципы, спонтанно или по указу королей, распространялись на другие научные центры. Во все времена древняя Саламанка оставалась самой многолюдной, поскольку сюда приезжали юноши из всех провинций Испании. Задолго до Ренессанса город стал одним из мировых центров книгопечатания. Численность здешних студентов всегда превышала количество учащихся других учебных заведений примерно в три раза. Известно, что в 1584 году, когда в аристократической Алькале насчитывалось не более 2 тысяч слушателей, в аудиториях Саламанки их одновременно собиралось около 7 тысяч. Именно этот университет определял стиль научной жизни в стране, а его среднестатистический слушатель, излюбленный персонаж испанской литературы, стал воплощением испанского студента.

Ребра эколятра

Для средневекового студента университет был не просто местом, где изучались науки, а жизнью, порой не совсем мирной. Помимо лекций, обязательной частью обучения того времени являлись диспуты, или обсуждения спорных мест в изучаемых текстах. Если занятия проходили ежедневно, дебаты, где порой до крови сталкивались мнения ученых мужей и студентов, устраивались раз в неделю. Выступающий, обычно магистр, готовил доклад по назначенной теме, выдвигая тезисы, которые оспаривал оппонент, часто его лучший ученик, близкий к получению степени. Участники диспута имели право вмешиваться в доклад, возражая или соглашаясь с оратором.

Университетский фасад в настоящее время

Даже по самым незначительным вопросам дискуссионный пыл, соответственно формам схоластики, доходил до крайних пределов.

Не стоит сомневаться, что в стычках использовались аргументы более весомые, чем слова. Во избежание кровопролития кафедра была защищена барьером, но в большинстве случаев докладчика это не спасало. Темпераментные испанские студенты часто нарушали границы дозволенного, хотя знали, что за неповиновением последует наказание. В арсенале магистра имелось три предупреждения, фраза «Я налагаю на Вас молчание» и в качестве самой строгой меры – штраф в виде двух кварт вина каждому после окончания диспута. Уплатив столь высокую цену, победители становились героями и, как полагалось, следовали домой в процессии, чуть менее торжественной, чем шествие по поводу получения степени. Один из выпускников университета описал диспут, состоявшийся между поклонниками различных методик образования: «Словесная перепалка перешла в пощечины и пинки, а речь шла о том, стал ли праотец Адам несовершенным, отдав Богу свое ребро. Драка усилилась после того, как был задан вопрос, чем он заполнил образовавшуюся пустоту, только плотью или чем-либо еще…».

Испанские университеты старались занять особое положение в обществе, в чем немало преуспели с помощью короны. Благодаря покровительству монархов им удалось не только найти защиту от беспокойного мира, но и отгородиться от него. Документ под названием «Прагматическая санкция», подписанный Фердинандом и Изабеллой в 1492 году, утверждал, что студент освобождается от военной службы и всех налогов, а также исключается из сферы влияния городского правосудия с подчинением собственному судье – эколятру. Заметно облегчая жизнь, права и привилегии ставили студента в зависимое положение ото всех, кто имел превосходство по статусу. Назначенный папой судья был для школяра тем, кем являлся Адам для Евы. Отдавая все силы делу защиты собратьев, он не мог не учитывать специфику среды и потому выносил вердикт, руководствуясь не законом, а конкретной ситуацией.

В отношении учебы средневековые университеты отличались довольно мягкими правилами. Студентом (от лат. studere – «учиться») мог стать человек любого возраста и подготовки. Число слушателей одного факультета вначале было невелико, зато по качественному составу можно было судить о престиже высших школ Средневековья. Срок обучения не ограничивался, поэтому вместе с подростками на скамьях восседали почтенные старцы: прелаты, знатные феодалы, высшие чиновники государства.

В Саламанке, как и в других средневековых университетах, обязанности декана (от лат. decanus – «десять») или старосты группы исполнял студент. Место ректора (от лат. rector – «управляющий») тоже занимал один из учащихся. Глава заведения избирался на год специальной комиссией, состоявшей наполовину из профессоров и студентов, делегированных товарищами. В обязанности ректора входило управление доходами и забота о материальном благополучии университетского братства. Распоряжаться деньгами, а следовательно, претендовать на эту должность, мог человек ответственный, богатый, представлявший знатный род. Одним из таких был Гаспар Гусман де Оливарес, начавший карьеру в качестве ректора Саламанкского университета и завершивший ее министром при дворе Филиппа IV.

Почетная должность главы учебного заведения позволяла студенту почувствовать себя не только управляющим, но и равным людям высокого социального положения. Он входил в состав официальных делегаций, таким образом получая возможность беседовать с королем или папой римским. Во время торжественных шествий ему разрешалось следовать за архиепископом, перед преподавателями, которые в университетской иерархии располагались ниже ректора, хотя и имели ученую степень.

Привычное сегодня слово «профессор» имеет латинское происхождение и обозначает ученого, объявленного таковым публично. Именно так становились учителями философы Древнего Рима; первым из них был ритор Квинтилиан, изумлявший сограждан своим красноречием.

В Средние века поступление в университет не представляло иной трудности, кроме материальной. Вступительные экзамены отсутствовали, зато существовал взнос, уплатив который достаточно было доложить университетскому руководству, а потом записаться в школу приглянувшегося профессора, в одну или сразу в несколько, что не только разрешалось, но и поощрялось. В Саламанке учебные группы составляли в среднем 20–25 человек, однако на лекции особо популярных профессоров собиралось до 200 слушателей.

Обычай приветствовать новичка (исп. novato) саламанкские студенты переняли у итальянских собратьев и, к несчастью, передали всем своим соотечественникам, о чем свидетельствуют рапорты университетского начальства. Шутки над теми, кто впервые ступил за порог почтенного заведения, были жестокими, откровенно грубыми, еще более тягостными от того, что продолжались несколько дней, в течение которых один вынужден был противостоять целой толпе. «Старики» определяли новенького по растерянному взгляду, свежей сорочке, слишком чистой, отглаженной сутане и шапочке, надетой не так, как носили опытные школяры. Обступив его со всех сторон, вначале они задавали вопросы, исполненные притворного сострадания: «Как же ты расстался с мамочкой и папочкой? Не жалко ли было покидать родной дом? Плакал при расставании?». Затем внимание переключалось на одежду: «Прекрасная сутана! Наверное, новая и прочная!». Со словами «Не хочешь ли проверить?» бывалые студенты набрасывались на товарища и в целях испытания отрывали рукав. «Чудесная шапочка» срывалась с головы несчастного, ходила по рукам, примерялась каждым и возвращалась хозяину изрядно помятой.

Ненадолго прерванный лекцией, ритуал посвящения в студенты (исп. novatada) продолжался во дворе, где сотни студентов, указывая пальцем на новичка, смеялись и громко кричали: «Посмотрите-ка на этого недотепу!». Дальнейшие действия описаны в дневниках выпускника университета Алькалы, но не стоит сомневаться, что подобное испытал каждый испанский студент, не исключая воспитанников Саламанки: «Когда все начали оглядываться, я засмеялся, чтобы меня приняли за своего… Напрасно. Их было уже более сотни вокруг и по движению их губ можно было догадаться, что они собираются делать sacar nevado (превращать в белого). Один из них, сильно простуженный, плюнул, и потом настоящий дождь обрушился на меня. Я прятал лицо под полой плаща, но все равно был хорошей мишенью для всех, ведь они плевали метко. Меня оплевали с ног до головы, сделав похожим на плевательницу старого астматика».

Лекция в университете Саламанки. С картины XV века
Через несколько дней издевательства прекращались, оплеванный новичок вступал в студенческое братство, ознаменовав сие замечательное событие ужином для тех, кто накануне осыпал его унизительными шутками. С того дня он мог участвовать в крещении, стоя в толпе «старичков», поскольку таковым объявили его сотрапезники: «Да здравствует наш собрат! Да будет он своим среди нас, пусть отныне пользуется благами студенческой жизни, пусть болеет чесоткой, мерзнет и голодает как все!».

Брат Хуан де ла Крус
Примерно так был принят осенью 1567 года в Саламанке кармелит Хуан де Иенес, взявший себе имя Христа и прославившийся своими вдохновенными стихами. Братья-монахи называли его маленьким Сенекой за рост (он едва доходил до плеча даже невысоким женщинам), звонкий голос, но главное – высокий лоб, крутой, как у античного мудреца. По словам очевидцев, «его ясные, усталые глаза светились умом, а в кроткой улыбке сквозила тайна». В Саламанкском университете Хуан освоил полный курс богословских наук, которые пригодились ему в деле реформирования церкви. Став лиценциатом, он поступил в монастырь Новый Кармель, расположенный рядом с обителью кармелиток, где управляла Тереза Авильская. Женщина-философ и молодой выпускник университета работали вместе до того, как подозрения недовольных изменением порядков привели одного из них к аресту. Брат Хуан провел в заточении около 9 месяцев. Питаясь только хлебом, испытывая унизительные допросы и пытки, он открыл в себе поэтический дар. В одиночной камере были написаны романсы и стихи о любви, небольшие поэмы религиозного содержания, лучшей из которых впоследствии стала считаться «Духовная песнь». После освобождения он взял себе имя Иоанна Крестителя (по-испански де ла Крус), основал еще одну обитель кармелитов, где поселился с двумя братьями, продолжая деятельность на благо католицизма и национальной литературы. Идеи Хуана де ла Круса вдохновляли не одно поколение монахов, а рукописи, пополнив библиотеку Саламанки, напоминали о том, что горячие, исполненные чистоты и света строки могут рождаться даже в застенках.

Книжные собрания университетов вначале почти не отличались от тех, которые издавна существовали в монастырях и приходских школах. По убеждению Фомы Аквинского, «хранилище книг является истинной сокровищницей обители. Без нее монахи будут ощущать себя голодными, даже если в их кухне наполнены котлы, столы ломятся от яств, в речках плещется рыба. Монастырь в отсутствие рукописей подобен плащу без другой одежды, саду без цветов, кошельку без денег, лозе без винограда, суду без часовых…». Библиотечные правила того времени позволяли выдавать книги на дом, но в каталогах имелись специальные рубрики, где отмечались труды, ознакомиться с которыми можно было лишь в стенах монастыря. Особо ценные издания, как и те, которые считались опасными с точки зрения морали, разумеется, были доступны не всем читателям.

В университетских библиотеках гораздо чаще, чем в монастырских, встречалась светская литература. Научные трактаты, поэтические сборники, путевые заметки, труды преследуемых церковью авторов могли повлиять, хотя и косвенно, на репутацию католической церкви, а потому выдавались на руки с большой неохотой. Правилами предусматривались ограничения в выдаче «книг, учения которых осуждены. Писания, опасные для чтения, должны доверяться только профессорам богословия. Однако те обязаны воздерживаться от них, если потребности аргументации или спора не заставляют его прибегать к ним. Сам профессор не может читать их из-за чистого любопытства, чтобы яд не проник в него». Правила некоторых библиотек запрещали выдачу рукописных изданий на дом, «чтобы никому не вздумалось подменить одну рукопись другой, того же вида, но меньшей ценности». Невероятно дорогие, переписанные на пергаменте книги приковывались цепями к полкам или ножкам стола главного библиотекаря. «Бери книгу с таким же благоговением, – наставлял Аквинский читателей, – как Симеон-праведник взял на руки младенца Христа». В Испании обычай приковывать книги сохранялся до ХVII века, когда в Европе действовало более 60 университетских библиотек. Первым по времени основания было книгохранилище в Болонье, созданное вместе с учебным заведением. Через 200 лет не менее значительная библиотека открылась в Саламанке, где так же, как и в других высших школах, разрешалась книжная торговля и работали мастерские по переписыванию книг – скриптории.

Диего Веласкес. Портрет Гаспара Гусмана де Оливареса, 1625
Основными посетителями читальных залов являлись профессора и студенты, однако посмотреть на огромные шкафы и длинные дубовые столы, занятые людьми в мантиях, не возбранялось никому. В библиотеки время от времени приходили крестьяне с женами. По словам очевидцев таких экскурсий, «они шумели, охали, топали ногами, поскольку не могли понять, зачем все это нужно». Собрание Саламанкской библиотеки состояло преимущественно из трудов по теологии, истории, медицине и точным наукам. Одним из важных источников пополнения фондов служили дары; коллекционеры завещали университету свои книги или отдавали их еще при жизни, рискуя навсегда проститься с частью своего собрания. Вечная проблема надругательства над библиотечными книгами существовала и в Саламанке, где хранители фондов не были оригинальными в попытке решить ее с помощью назиданий. Автор одной из средневековых публикаций сетует на «школяров, которые настолько изгаживают книги, что лучше б повязали уж себе сапожный фартук и вытирали руки об него, а не о рукописи, расстилая и разглаживая их. А если приглянется им какое-нибудь место в книге, отчеркивают его грязным ногтем. Соломой пользуются для закладок. И над открытой книгой не стыдятся грызть сыр и фрукты, размахивать наполненным стаканом. А если под рукой нет сумки, объедки оставляют в книгах. На книги опираются локтями и смятые тем листы разглаживают, сворачивая их в трубку вдоль и поперек, нанося книгам неимоверный ущерб. И прежде прочих из библиотек следовало бы гнать взашей тех, которые, упражняясь в рисовании, марают поля каракулями – причудливыми буковками и мордами животных».

В Средние века, чтобы уберечь книгу от порчи и пропажи, библиотекари писали на ней страшные угрозы: «Если ты украдешь или осмелишься продать книгу, ждет тебя страшный гнев божий. Ты попадешь в ад, будешь жевать и выплевывать свой язык, раскаленный как железо. Изо рта у тебя будут выскакивать жабы, не давая прохода истинной пище».
Заметные изменения в деятельности библиотек произошли в эпоху Возрождения. Обедневшие монастырские хранилища и скриптории перешли в собственность города, постоянно учреждались новые университетские библиотеки. Сами здания строились в центре населенных пунктов, привлекая внимание красотой своих фасадов, в оформлении которых участвовали лучшие зодчие и художники. Примерно с XVII века в читальные залы допускались не только духовные лица, монахи, ученые, студенты, но люди, далекие от науки, например мореплаватели, купцы, ремесленники, стремившиеся к знаниям так же сильно, как и бедные студенты.

Большие и малые

Университет в Саламанке был одним из немногих учебных заведений Испании, где царил демократический дух, к сожалению, касавшийся лишь преподавания. В отношении организации он постепенно утрачивал средневековые принципы, которые обеспечивали равные права всем учащимся. Одинаковые привилегии вкупе с возможностью влиять на подбор преподавательского состава не исключали неравенства среди студентов, обусловленного различным социальным положением.

Считаясь членом студенческого братства, потомок родовитой знати не голодал и жил в собственном доме, снятом за большие деньги либо купленном на время учебы. В хрониках университета самым значительным событием 1601 года назван приезд Гаспара Гусмана де Оливареса. Кортеж novato составляли 8 пажей, 3 камердинера, гувернер, воспитатель, 4 лакея, несколько поваров, конюх, многочисленный штат слуг. Еще не избранный ректором, юный аристократ приезжал на занятия верхом, что в Испании, привыкшей к мулам и пешим прогулкам, считалось верхом благополучия. Высокородный студент редко появлялся на улицах без свиты, проводившей часы в ожидании господина с лекций, вечеринок, службы в храме.

Места на деревянных скамьях аудиторий занимали не только дворяне и дети богатых негоциантов. В основной своей массе испанское студенчество происходило из средних слоев общества: лавочников, ремесленников, врачей, юристов, городских учителей. Горожане со скромным достатком обрекали себя на жертву, стараясь оплатить учебу сына, чтобы тот, получив степень, помог семье преодолеть нищету. В средневековой Европе лишь образование давало шанс талантливому, но небогатому и незнатному человеку подняться по социальной лестнице. Образованный простолюдин пользовался не меньшим уважением, чем идальго. Получив дворянство вместе с ученой степенью, он мог претендовать на должность в alma mater, имел возможность получить приход или представлять городскую власть в качестве адвоката.

Портал малого колледжа. Гравюра, XIX век

В начале XV века архиепископ Толедский высказал мысль о создании колледжей для неимущих студентов и вскоре воплотил эту идею в жизнь, назвав своеобразное студенческое общежитие в честь святого Варфоломея. Позже на территории университета появилось еще несколько подобных учреждений, и первый стал именоваться большим (лат. colegio mayor), а другие – малыми (лат. colegio menores). Первые строились и существовали на средства монашеских орденов, поэтому порядки в них определялись уставом данного братства. Впрочем, благодетели не намеревались пополнять свои ряды за счет выпускников. Главной целью была забота о ближнем, старание дать способному юноше возможность развивать талант, не думая о еде, одежде и крыше над головой.

Со временем большие колледжи стали менять характер; сохранив дух религиозности, они становились все более аристократическими, в основном из-за особой системы подбора стипендиатов. Счастливчика, учебу которого брался оплачивать монастырь, все чаще выбирали из тех, кто имел хотя бы отдаленное отношение к университету, например если тот приходился родственником профессору. Получив образование, знатные выпускники Саламанки начинали борьбу за достойное место в церковном или государственном аппарате, зачастую опираясь на поддержку однокашников. Самые влиятельные «бывшие» являлись своего рода агентами. Они защищали интересы «своих» при распределении должностей, а в обмен на услугу пристраивали в colegio mayores родственников и протеже.

В рамках университетской жизни обитатели колледжа образовывали собственный круг. Все они выделялись отнюдь не скромной одеждой: накрахмаленные сорочки, чистые плащи, щегольские шапочки, превосходно сшитые плащи из тонкого сукна, бархата или шелка. Стоит заметить, что роскошные костюмы запрещались уставом 1534 года, но правила касались далеко не всех.

Выбирая преподавателя, питомцы колледжей, конечно, голосовали за кандидата, выбранного из собственных рядов. По свидетельству современников, они испытывали и часто выказывали презрение к тем, кто обучался в малых колледжах, имевших более светский характер и гораздо меньший престиж. Если в больших основное внимание уделялось фундаментальным наукам, то здесь учащиеся глубже изучали прикладные дисциплины, включая военное дело. В то время как большой колледж оставался единственным, количество colegio menores неуклонно возрастало, что никак не способствовало их авторитету. Один из них – Ирландский колледж – устраивался для притесняемых в Англии католиков-ирландцев. Его учреждением в Испании занимался архиепископ Алонсо де Фонсека. Строительство началось в 1521 году, а завершилось много лет спустя, уже после смерти отца-основателя. Впрочем, сама идея предоставить колледж ирландским праведникам принадлежала Филиппу II, удивлявшему современников своим религиозным фанатизмом. Его здание, почти вплотную примыкающее к университету, было построено по проекту архитектора Хиля де Онтанона.

Иезуитский колледж в настоящее время
Над украшением алтаря работал знаменитый художник Алонсо Берругете. До сегодняшнего дня это почтенное заведение дошло таким, каким его задумали и построили великие мастера. В уютном дворике по-прежнему тихо и чисто; для сохранности памятника по всему периметру расставлены таблички с просьбой проявить уважение к древности, не мусорить и не топтать траву.

В 1617 году в центре Саламанки началось строительство также существующего поныне Иезуитского колледжа; его фасад, как и внешняя отделка Дворца Аная, оформлен в неоклассическом стиле. Руководители ордена Калатрава решили украсить похожим декором собственный колледж, освященный в конце XVIII века. Студенты, которых не осчастливили своей заботой монахи, могли надеяться только на помощь родителей. Университетские власти старались разрешить проблему жилья, организуя пансионы во главе с так называемыми бакалаврами питомцев, то есть лиценциатами, в чьих домах студенты жили во время учебы.

Отделка плафона в одном из коридоров Ирландского колледжа
Работу подобных учреждений регулировал устав; правила предписывали хозяину следить за питанием, поведением, прилежанием питомцев, не исключая контроля за их моральным обликом. Дверь запиралась им лично в половине восьмого вечера, после чего происходил обход комнат, повторявшийся также и по утрам. Пансионер должен был не только находиться на месте в положенное время, но и заниматься полезным делом, то есть учебой, о чем тоже заботился бакалавр. Ему полагалось проверять, посещают ли школяры лекции, усердно ли готовят доклады и в случае непорядка сообщать начальству. Кроме того, владелец дома имел право прекратить бесполезный с точки зрения руководства спор, следил, чтобы в беседах не возникали опасные темы, осуждал фривольные шутки, пресекал обсуждения преподавательского состава, если дело не касалось выборов. Он должен был организовывать повторение материала, перед тем изложенного профессором.

Как и в армии, в студенческой среде запрещались азартные игры, и выявление тех, кто был падок на карты и кости, тоже входило в обязанность пансионного начальства. Такие нарушения нельзя было сравнить даже с дракой, ведь за игру эколятр мог лишить студента привилегий или вовсе похлопотать об отчислении из университета. Азарт имел губительные последствия для представителей всех классов испанского общества и приносил немалые деньги тому, кто достиг вершин в этом ремесле. В Саламанке, как и во всех крупных городах, самые жаркие карточные баталии проходили в игорных домах, которыми чаще управляли отставные солдаты. Бедные студенты захаживали в притоны, где собирались профессиональные игроки-шулеры, обиравшие до нитки доверчивых школяров.

Бакалавр следил за тем, чтобы его питомцы не посещали подобные места, но главной его обязанностью была раздача ежедневной порции продуктов. В паек, положенный в Саламанке каждому студенту, входили: фунт мяса, достаточный для приготовления завтрака и обеда, закуска, сласти, свежий хлеб, кварта вина и десерты, выдаваемые по большим праздникам. Как видно из литературы, «бакалавры питомцев» проявляли заботу о материальной стороне своего хозяйства в ущерб духовным делам. Гордо называя себя учителями, они слишком увлекались экономией, потому и обрели среди студентов нелестное прозвище «торговцы жидким супом». Франсиско Кеведо, описывая один из таких пансионов, попытался вывести тип псевдобакалавра, взяв за основу весьма колоритную особу лиценциата Кабра: «После молитвы в деревянных мисках подавали бульон, настолько прозрачный, что в чистой глади можно было увидеть свое отражение. Тощие пальцы едоков с азартом гонялись за каждой горошиной, оказавшейся в этом вареве лишь по недосмотру повара. С каждым глотком Кабра или, как его называли иначе, Страж поста, напоминал о том, что самая лучшая еда – мясо в горшочках, а все остальное, несмотря на похвалы, – порок, приводящий к чревоугодию. По окончании трапезы он советовал питомцам отдохнуть пару часов, чтобы съеденная пища не причинила вреда организму. Правила требовали начала занятий тотчас после ужина, и выполнять урок приходилось с пустым желудком».

Спаренные колонны на фасаде Ирландского колледжа
Наряду с богатыми дворянами, обитателями колледжей и пансионерами, в Саламанке существовала еще одна группа учащихся, материальное состояние которых лучше всего выражает крылатая фраза «бедный студент». Воспитанники монахов жили в довольстве, питомцы бакалавра могли учиться, не думая о еде и крыше над головой, а для тех, кого в Испании называли capigorristas, главной проблемой было выживание. Они выделялись среди товарищей тонкими накидками, сшитыми из грубой тонкой ткани и потому не спасавшими от холода. Им не полагалась квадратная шапочка; надетая вместо нее фуражка (исп. gorra) являлась своеобразным отличительным знаком, свидетельствующим о бедности обладателя так же наглядно, как синеватое от голода лицо.

Таких студентов часто видели рядом с почтовым курьером, но тот старался обходить почту стороной, зная, что, скорее всего, обещанных денег не будет, ведь родители отдали все, что могли, отправляя сына в университет. Вечно печальные сapigorristas развлекались, сжигая письма с наставлениями, неуместными на холодном чердаке, где нечем было поживиться даже крысам. Не сомневаясь в искренности чувств отца и матери, сыновья относились к их советам с изрядной долей иронии. При наличии стихотворного дара назидательные письма родителей (лат. Pater noster – «Отче наш») преображались в романсы, подобные тем, что напевали вместе с товарищами бедные студенты Саламанки: «Жестокие и бессердечные отцы, вы отказываете в пище своим сыновьям, да будете вы каждую неделю испытывать тот голод, который мы испытываем каждый день, и как эта бумага превращается в золу, пусть деньги, которых вы нам не даете, превращаются в уголь в ваших сундуках».

В университете Саламанки обучение было платным, и назначенную сумму (лат. collecta) полагалось вносить всем студентам, кроме тех случаев, когда преподаватель имел духовное звание, а следовательно, получал жалованье от церкви. «Воистину так – без монет нигде учения нет» – остроумно заметил английский поэт Джефри Чосер. Самые бедные студенты по специальному прошению освобождались от платы за учебный процесс, но борьба за выживание заставляла их наниматься в услужение к горожанам, подрабатывать у более обеспеченных товарищей либо просить милостыню на улицах. Даже обеспеченным студентам приходилось мириться с такой неприятностью, как чужой город. В стремлении к лучшему образованию, что гарантировали только самые крупные университеты, молодые люди покидали дом, зачастую без возможности наведаться в родные места до завершения учебы. Те, в ком была сильна тяга к наукам, или не сумевшие преодолеть дух бродяжничества, переходили из одного университета в другой, порой меняя не только города, но и страны.

Для средневекового студента не существовало языкового барьера, ведь до конца XVII века образование во всех высших школах велось на латыни.

Странствующих школяров называли академическими пилигримами, или проще – вагантами.

Аркады Ирландского колледжа
Среди бродячих студентов иногда попадались и преподаватели, изгнанные из своих alma mater за вольнодумие или чрезмерную лояльность к ученикам. Средневековая Европа представляла простор для подобных путешествий; по ее дорогам постоянно двигались толпы народа: паломники шли к святым местам, монахи перебирались с места на место в поисках новой обители, не торопясь шествовали купеческие караваны, стройными рядами шагали солдаты, поэтому ваганты везде находили себе компанию, близкую если не по уровню знаний, то по стремлению к неизвестному.

Сервантес в своей интермедии «Саламанкская пещера» создал образ бродячего студента, волей случая оказавшегося вдали от дома и не утратившего надежды вернуться в родную Саламанку, чтобы вновь занять место в университете: «Я бедный студент саламанкский и величайший оборванец в мире. Меня признают по платью и дерзости, мои знания латыни пугают людей, хоть я никакого подаяния не прошу и не ищу ничего, кроме конюшни или сарая с соломой, чтобы в ночь укрыться от немилостей неба, которое может показать земле всю свирепость. Я шел в Рим с дядей, а он умер по дороге, и тогда мне пришлось идти одному, но уже обратно, в Саламанку. В Каталонии меня ограбили, ночь застала меня у ваших святых дверей; я такими вас считаю и прошу помощи…».

Испания времен Сервантеса славилась организованным разбоем не меньше, чем литературой. Шайки пополнялись и беглыми преступниками, и юношами знатных фамилий. Вражда двух каких-нибудь знатных семей часто разделяла области и города на враждебные лагеря. Борьба порождала убийства, а убийства – кровавую месть, то есть новые убийства; убийцы, скрываясь от правосудия, находили убежище в разбойничьих шайках и нередко становились предводителями. Подобно многим образованным людям своего времени, Сервантес выражал сочувствие бандитам, изображая их щедрыми, благородными, великодушными, но, судя по данному произведению, отношение к студентам у него было иным.
К началу XVI века академические пилигримы остались в прошлом, хотя, как и раньше, около четверти студентов-испанцев грызли гранит науки за пределами своей страны. Примерно столько же иностранцев обучалось в университетах Испании. В пору господства испанского оружия учебные заведения были едва ли не единственным местом, где представители разных народов и культур общались мирно, правда, если не считать дискуссионных баталий. Суверенность университетов не могла не повлиять на нравы в студенческой среде, и немалую роль в их формировании сыграло общение с иностранцами.

Жирный суп студента

Голод – неутоленный, мучительный, не забывавшийся даже по прошествии десятилетий – возникал в испанской литературе так же часто, как и в желудках студентов. «Голод и чесотка были вечными спутниками школяров», – отвечал Сервантес на заявления коллег о прелестях университетской жизни.

Прервав над логикой усердный труд,

Студент по улице поплелся.

Едва ль кто беднее рядом нашелся…

Он голод и нужду выносить научился стойко.

Клал полено в изголовье койки.

Ведь двадцать книг ему милее иметь,

Чем красивое платье, лютню или снедь.

Джефри Чосер

Испанский писатель Матео Алеман в бытность свою студентом много раз закладывал все имущество, но тем не менее желал снова «с яростью отстаивать взгляды товарищей, с надеждой вглядываться вдаль, ожидая курьера с деньгами, быть обязанным всем кондитерам и бакалейщикам города, отдать Дунса Скотта торговцу пирожками, Аристотеля продавцу вина, прятать кольчугу под матрасом, засунув шпагу под кровать, а щит держать на кухне, пользуясь им как крышкой для котелка».

Те, кто не надеялся на помощь спонсоров или родителей, прибегали ко всевозможным способам добывания денег. Они шли в услужение к богатым студентам, жившим в собственных домах и квартирах. Многие перемежали латынь и чтение философских трудов со стиркой, уборкой, приготовлением пищи, а нередко и с уходом за младенцами. «Мне нужно было изучить первую главу элементарного курса, – жаловался герой романа Кеведо, – но я был настолько голоден, что проглотил половину слов».

Улица вблизи университета Саламанки

Некоторые студенты поселялись у служанок постоялых дворов или городских проституток, таким способом приобретая кров и бесплатную пищу.

«Кто этот добрый человек? А! Бедный студент саламанкский! Странно, что он не дожидается за дверью, пока ему вынесут милостыню, а врывается в дом, не рассуждая, беспокоит ли он спящих, или нет. Он просит пристанища на ночь… нужно дать ему два реала на ужин и ночлег, пусть идет себе с богом», – писал Сервантес в «Саламанкской пещере», намекая на особый источник дохода испанских студентов.

В средневековых городах протягивать руку за милостыней имели право только члены цеха нищих. С XVI века профессиональных попрошаек сильно потеснили студенты, которые по вечерам пели под окнами, получая за импровизированные концерты снедь, а нередко и деньги. Интересно, что наибольший успех имели вовсе не те, кто радовал слух хорошим исполнением. Самые удачливые вопили истошным голосом, чаще ночью, чтобы заспанные горожане быстрее кидали хлеб и монеты, стараясь ради избавления от непрошеных гостей. Власти некоторых университетских городов боролись с этим явлением, используя способ, заимствованный у немецких товарищей по несчастью. Достопочтенные жители Аугсбурга могли отдыхать от несносного воя школяров после внесения пожертвований специальному уполномоченному. Полученный от него жетон крепился к стене дома, и певцы, увидев знак, проходили мимо. Хозяева, не пожелавшие оплатить их услуги заранее, как прежде давали милостыню.

Исторический центр города
В XII–XIII веках никакое занятие, кроме преступлений, не считалось зазорным для голодного человека, коим за редким исключением был школяр. Существовали особые наставления и руководства по этому ремеслу. Для того чтобы просить подаяние, не опасаясь стража порядка или, что еще хуже, товарищей, студент получал официальную бумагу – патент и узаконенный статус. Условия, при которых школяр мог считаться нищим, утвердил император Карл V, а затем уточнил и вновь утвердил его сын Филипп II: «Студенты имеют право просить милостыню с разрешения ректора университета, в котором они учатся, а за неимением такового с разрешения духовного судьи епархии, к которой относится упомянутый университет». Обладатель патента мог наравне с другими бедняками получить «жирный суп» (исп. sopa boba), который монахи каждый вечер выносили из ворот монастырей, предлагая нищим трапезу после чтения молитвы.

Если представить испанский преступный мир в виде лестницы, попрошайки располагались на самой низшей ее ступени. Будучи наименее опасными представителями криминала, они к тому же относились к его юридически регламентированной части. Приходские священники выдавали патент каждому, кто не мог работать, отказывая тому, кто трудиться не желал. К первым, помимо больных, калек, стариков, относились несправедливо уволенные со службы и студенты. Вожделенная бумага давала право взывать к милости горожан в радиусе 6 лье от церкви, но пользовались ею далеко не лучшие ученики, ведь самые способные, хорошо зная латынь и владея каллиграфией, могли подработать писцами или переводчиками.

Среди нищих существовала особая категория – слепые, у которых была монополия на пение молитв, охранявших от болезней, травм, непогоды и тому подобных напастей. Только им разрешалось заниматься весьма выгодной продажей газет, как во времена Средневековья и золотого века назывались рукописные листовки, сводки городских новостей и альманахи. Не стоит думать, что нищих всегда и всюду гнали от порога. В старой Испании деятельность слепых певцов и газетных торговцев напрямую связывалась с благочестием горожан. Все они имели собственных клиентов, и те, хоть однажды не увидев у ворот слепца, который мог заболеть либо пострадать в уличной драке, просили у братства замену, «дабы не утратить набожности в отсутствие молитв и газет». Интересно, что деньги, полученные другим из этого дома, тратились на лечение больного невзирая на длительность и серьезность недуга.

Разбойник. Гравюра из книги «Испанцы в собственном изображении», 1843
В Саламанке все нищие, по примеру Мадрида, объединялись в братства и жили в соответствии с уставом, подтверждавшим статус и привилегии, обеспечивавшим помощь в случае временной нетрудоспособности, а также защищавшим истинных бедняков от мнимых. Именно их называли язвой на теле общества; жутковатой массой заполоняя улицы, соборные площади, перекрестки дорог, они хватали за рукава почтенных горожан, дополняя жалобы и мольбы оскорблениями в адрес тех, кто посмел пройти мимо, не бросив монету.

Члены братства нищих на работе
К разряду ложных нищих иногда относили вагантов. Студенты-странники не спеша двигались по дорогам, взывая к людскому милосердию и лишь делая вид, что стремятся к знаниям. На самом деле они были бродягами, а мнимый статус нищего позволял, по словам одного из них, «наедаться до отвала каждый день». Наполнив доверху фляги, бродячие попрошайки проявляли завидное рвение в деле опустошения уединенных виноградников, ловле кур и с еще большим усердием клянчили деньги, неизменно покидая города с полными карманами.

В испанской литературе не раз упоминался «Трактат о защите истинно бедных и борьбе с притворщиками», где утверждалось, что последними является большая часть испанских нищих. Автор этого знаменитого документа в назидание легковерным соотечественникам перечислил все известные трюки, которые применяли упомянутые притворщики. Мнимые калеки умели делать «ампутированные конечности» и «вытекшие глаза», искусно прорисовывали «язвы» и «шрамы», могли придать лицу синюшную бледность, а затем разжалобить прохожего рассказом о скорой смерти. Здесь же содержится занимательный пример того, как все это используется на практике: «…пока мнимый умирающий агонизировал на улице города, его приятели вложили ему в руку свечу и организовали сбор денег на похороны. Когда же проходивший мимо медик наклонился, чтобы пощупать бедняге пульс, тот едва не сбил доктора с ног, вскочив и бросившись наутек…».
Некоторые литераторы, не исключая тех, кто имел отношение к университету Саламанки, описывают средневековых студентов как «пеструю толпу канцелярских развратников, распутников, обманщиков, шутов, певцов, шарлатанов, претендовавших на то, чтобы считаться сливками общества». Признавая долю преувеличения, трудно поспорить с фактом неординарного поведения школяров, причинявших так много неприятностей горожанам. Неприязнь почтенных жителей к студенческой братии часто становилась причиной конфликтов, а те, в свою очередь, переходили в драки и масштабные побоища. Отъявленных бузотеров выявляли, стараясь от них избавиться, сами университетские власти. Многие изгнанники не мирились с «произволом» и уходили в другие города, чтобы продолжить учебу. Особенно сильно горожан раздражали иностранные студенты. «Университетские иностранцы – основные виновники дебошей и пьянства в Латинском квартале», – жаловался французский хронист. В основной своей массе студенты не утруждались занятиями, зарабатывая на хлеб или развлекаясь в период между экзаменами:
День настал веселья:

Песнями и пляской

Встретим залихватской

День освобождения

От цепей учения.

По официальной статистике, лишь четыре студента из десяти проходили заданный курс в полном объеме, а ученую степень, то есть аналог современного диплома, получал каждый десятый. Для тех, кто смог достичь желанной цели и стать хотя бы бакалавром, существовало три пути. Карьеру на религиозном поприще выбирали выпускники факультетов богословия или канонического права. Способные и ловкие простолюдины, получив образование, изредка добирались до высоких чинов (вплоть до папы римского) в обществе, где происхождение было решающим фактором не только в работе, но и в личной жизни.

Второй путь предусматривал светские должности правоведа, нотариуса, врача, ученого, университетского преподавателя, учителя – простого, частного, придворного или на муниципальной службе. В последнем случае бывший школяр сначала становился бакалавром, то есть помощником магистра. Затем, достойно выдержав экзамен перед коллегами, он переходил в ранг лиценциата. Звание магистра или доктора требовало прохождения сложной и дорогостоящей церемонии посвящения, а также единоличного и полностью самостоятельного проведения диспута, который, безусловно, должен был пройти без эксцессов.

Скульптурный декор над входом в университет Саламанки
Труд преподавателя, особенно в Средние века, чаще всего не завершался полным успехом. Однако, если учитель мог лишь посетовать на свою бездарность и ленивого неуча, не желающих «глотать вложенный ему в рот плод науки», студент чувствовал свое превосходство над согражданами даже без мантии профессора. Годы студенчества не проходили для человека бесследно. Покидая alma mater с багажом знаний, полностью изменив свое представление о мире и окружающих людях, он навсегда сохранял в себе часть безалаберного и свободного университетского духа.

Раздача сластей

В средневековом образовании влияние личности учителя распространялось на многие сферы жизни человека. Отношения между теми, кто возвышался на кафедре и теми, кто сидел на скамьях, регулировались правилом, согласно которому первый, хотя и не был святым, все же считался патроном, ведь именно он, а не усопший покровитель давал студентам знания, отвечал за их поведение и способствовал карьерному росту своих воспитанников. В отдельных случаях школяры могли пожаловаться на него, и такие ситуации случались, но большинство университетских профессоров пользовалось уважением, не случайно к ним применяли полузабытое латинское обращение «metis dominus» («мой хозяин»).

Объединенные в коллегии по роду занятий, наставники были докторами, если преподавали гражданское и каноническое право; лекции слушателям факультета свободных искусств читали магистры, а будущих медиков и богословов учили и те и другие. Внешний вид испанских ученых XVII века можно представить благодаря картинам Франсиско Сурбарана. На одном из множества портретов юный профессор Саламанкского университета исполнен достоинства, которое вполне соответствует высокому званию и очень подходит к великолепному костюму. Неподвижная, величаво застывшая фигура молодого ученого контрастирует с живым выражением лица. Пышная коричневая мантия с узкими черными рукавами ниспадает тяжелыми складками. Торжественность костюму придает широкий светло-красный воротник, завершает своеобразную форму профессора высокая шляпа зеленого цвета и перчатки из темной кожи.

Благополучие профессоров университета обеспечивалось поддержкой Католических королей. Покровительство Изабеллы и Фердинанда выражалось в значительной материальной помощи и в утверждении статуса, закрепившего за ним звание лучшей высшей школы Испании. К концу XVI века в Саламанке насчитывалось 70 учебных подразделений, среди которых особым для государства и церкви значением выделялись кафедры права, теологии, астрологии, медицины, логики и философии, риторики, грамматики, латинского языка.

В избрании профессоров принимали участие не только коллеги, но и сами студенты. Окончательно преподавательский состав определялся по результатам открытого конкурса. Каждый претендент на кафедру вел ожесточенную борьбу, не пренебрегая способами, не совсем приличными для ученого, включая подкуп и шантаж. В результате интриги настолько явно влияли на результаты выборов, что короли вынуждены были издать указ, неприятной стороной которого стало признание факта коррупции. «Мы повелеваем, – гласил документ, обнародованный в 1494 году, – чтобы никто из студентов и профессоров наших университетов или тех, кто имеет косвенное отношение к ним, каким бы ни было его состояние, положение и могущество, не смел подкупать открыто или тайно тех, кто должен голосовать за пожалование новой кафедры, делать подарки студентам, чтобы они отдали за него свой голос, действовать просьбой или угрозами, прямо или через посредника».

Позже, уточнив и дополнив систему мер по реализации указа, монархи обозначили конкретные средства, применявшиеся соискателями для получения места: формирование групп поддержки, подарки в виде банкета, денег, ценных вещей, мулов, рабов, участков земли. Однако никакие угрозы взяточников не пугали, о чем свидетельствуют повторные указы Филиппа II и Филиппа III, также существовавшие лишь на бумаге. Для большинства студентов голод оставался самой насущной проблемой, поэтому многие из них не могли устоять перед соблазном утолить его на званом ужине или получив подарок. Участившиеся скандалы слишком часто выходили за рамки университетской жизни, вынудив испанское правительство засомневаться уже не в конкретных людях, а в самой системе получения должностей. В 1624 году король Филипп IV заменил выборы профессоров назначением, правда, первый его указ относился к трем самым крупным заведениям Кастилии: университетам Саламанки, Алькалы и Вальядолида.

Несмотря на некоторую утрату демократизма, университеты сохраняли верность средневековым принципам, но теперь это выражалось в догматичном характере преподавания. В последующие столетия обучение по-прежнему начиналось на подготовительном факультете, с изучения свободных искусств, в которых так преуспели испанские мастера золотого века. Саламанкские ученые Нового времени все еще удивляли коллег глубокими познаниями в теологии, юриспруденции, каноническом праве, отличаясь в естественных науках и медицине.

Одним из первых широко известных профессоров Саламанкского университета был еврейский медик и астроном Закуто. В 1470 году, еще до появления Испании как государства, он выпустил в свет свой главный астрономический труд, благодаря чему познакомился с Христофором Колумбом. Великий мореплаватель тогда еще только мечтал о кругосветном путешествии, а пребывание в Саламанке и знакомство с автором уникальных астрономических таблиц сыграли немалую роль в осуществлении его планов. Вместе с коллегами ученый выступил в качестве эксперта, невольно повлияв на решение королей относительно замыслов Колумба. После того Закуто проводил исследования по просьбе магистра ордена Алькантары, итогом которых явился второй крупный труд, впоследствии дополненный трактатом о затмениях Солнца и Луны. Последний в оригинале был написан на иврите и позже переведен на кастильский язык.

Доктор медицины Закуто. Гравюра, 1642

Изгнание мавров и последовавший затем указ об изгнании евреев заставили ученого эмигрировать в Португалию, где он поступил на службу к королю Жуану II. Соперничество c Испанией в морском деле заставляло португальского правителя искать людей, способных превратить его небольшое государство в хозяина морей и выпускник Саламанкского университета оказался как нельзя кстати. Здесь Закуто сконструировал медную астролябию и подготовил таблицы солнечного склонения для Васко да Гама. К сожалению, плодотворная и полезная для страны работа была прервана смертью старого монарха. Его преемник по примеру испанцев, пожелал избавить Португалию от евреев, правда, разрешив остаться тем, кто примет христианство. Закуто не изменил вере и переехал в Тунис, а потом перебрался в Иерусалим. Ученый мир оценил его заслуги как изобретателя и автора множества сочинений по астрономии, включая такие известные, как «Вечный альманах», «Астрологические суждения» и «Большая компиляция». Посмертной наградой ученому послужил лунный кратер Zagut, названный в его честь.

Саламанкский профессор Диего де Торрес Вильярроэль родился и жил в эпоху Просвещения, когда астрологию относили к суевериям и не стоившим внимания пережиткам прошлого. Интересоваться ею считалось занятием, недостойным образованного человека, но в Испании так полагали далеко не все. Вильярроэль не только занимался астрологией на профессиональном уровне, но и пропагандировал ее в кругу своих коллег. Возглавленная им в 1726 году кафедра астрологии до того не действовала в течение 20 лет. Помимо чтения лекций, он сочинял стихи, и потомки по праву оценили его двойной дар блистательного поэта и ученого, не поменявшего своих взглядов в угоду обществу.

Труды знаменитого в свое время математика Педро Мачадо известны лишь узкому кругу специалистов, зато его облик знаком всем поклонникам испанской живописи. Будучи профессором университета Саламанки, он принадлежал к братству мерседариев и в этих ипостасях был изображен на картине своего великого соотечественника Сурбарана. Художник работал по заказу магистра, выполнив портреты 11 ученых монахов ордена, причем некоторые из них, в том числе изображение брата Педро, умершего в 1602 году, были написаны посмертно. Одинокая фигура в белом монашеском облачении резко выделяется на темном фоне, оживленном только низким столиком с книгой. Ученый – седой старик с добрым лицом – размышляет над текстом, не успев завершить строку.

Университетские профессора читали определенный курс или быстро диктовали его студентам. Помимо лекций, каждый из них был наделен обязанностью, смягчавшей жесткость в преподнесении материала.

После занятий лектор спускался во внутренний двор, точнее, в галерею, чтобы провести вечер в компании своих учеников. В Саламанке это называлось «стоять у колонны» (исп. asistir al poste) и отдаленно напоминало порядки перипатетической школы Аристотеля.

Непринужденная беседа, во время которой студенты задавали вопросы, порой не относящиеся к лекции, позволяла вести диалог людям различного статуса.

Гербы Испании на фасаде университета – обязательная часть монументальной архитектуры эпохи Фердинанда и Изабеллы
Исполненное взаимного интереса, такое общение часто оказывалось более плодотворным, чем монотонная читка в аудитории. Почтенный родитель ректора де Оливареса, перед тем как отправить сына в Саламанку, составил наставление, где советовал не пренебрегать беседами у колонны: «После занятий отправляйся слушать сомнения, которые будут высказывать ученики, чтобы осознать трудные моменты и лучше понять суть изложенного, что заставить тебя учиться еще прилежнее, а профессора столь же усердно преподавать».

Деятельность университета Саламанки как школы и научного центра была направлена на поддержку интересов испанской монархии, ступившей на путь колониальной экспансии тотчас после воссоединения страны. В конце XV века в среде саламанкской профессуры выделялось замечательное трио гуманистов: Элио Антонио де Небриха, Лючио Маринео да Бидино и Пьетро Мартире де Ангьера. Они были единомышленниками и друзьями, хотя принадлежали к разным нациям и получили разное образование. Первый, по рождению испанец, был филологом и педагогом, его друзья, итальянцы, отдавали предпочтение праву и вели исторические исследования. Все трое были учениками известного итальянского гуманиста, но, уважая учителя, не разделяли его взглядов. Они всю жизнь поддерживали между собой тесные дружеские и деловые отношения, став активными носителями и пропагандистами передовых идей. В пору господства схоластики испанские философы-новаторы не отличались широтой взглядов. Немногочисленные гуманисты проявляли осторожность в вопросах религии, поэтому дружба и сотрудничество трех талантливых ученых имели большое значение как для Саламанки, так и для всей страны.

Задавая тон в стенах университета, де Небриха, да Бидино и де Ангьера оказывали большое влияние на слушателей, среди которых в свое время находился Бартоломе де Лас Касас – великий испанский гуманист, один из тех, кто осваивая Америку, боролся против колониализма, «подлинная совесть Испании», как отзывались о нем современники.

Несмотря на сильные позиции реакционного духовенства, в Саламанке приветствовался интерес к человеку, уважение к личности, стремление усвоить все лучшее из культурного наследия прошлого. Именно эти черты были присущи Лас Касасу, правда, проявились они лишь в зрелые годы, зато сделали безалаберного студента достойным представителем Ренессанса. Его предки принадлежали к знатной фамилии, владевшей такими источниками богатства, как земельные угодья и крупные посты в администрации Севильи. Однако к моменту рождения Бартоломе род обеднел, а старший Касас занимал скромное место судьи, позволившее, однако, изыскать средства для обучения сына в Иберийских Афинах, как тогда называли университет в Саламанке. К сожалению, не сохранилось прямых свидетельств о саламанкском периоде жизни ученого, известно только, что студентом он был в 1480–1493 годах, когда старейшая испанская школа находилась на вершине славы, а ее лиценциаты имели высокую научную репутацию, признаваемую далеко за пределами Кастилии. Получив степень бакалавра, юный Бартоломе начал готовиться к переходу на следующую ступень научной карьеры, которой достиг в самом конце столетия.

Настойчивый и прилежный, Лас Касас слушал лекции старших коллег де Небрихи, да Бидино и де Ангьеры, таким образом приобщаясь к философии Ренессанса. Тройка лидеров из профессорской среды Саламанки занимала одно из первых мест в европейском гуманистическом движении, хотя исповедовала консервативные взгляды. Известно, что ни один из них не разделял материалистических воззрений своих наставников, никто не был противником католицизма, и тем более не высказывал атеистических идей. Впрочем, в пору господства инквизиции от испанского ученого трудно было ожидать иного. Тем не менее влияние идей Ренессанса, раздумья над трудами великого гуманиста Эразма Роттердамского, к счастью не запрещенными в Испании, привели их, как и других профессоров Саламанки, к новой мысли, возникшей в борьбе с формализмом схоластики.

Местный консерватизм долго не уступал позиций новаторству, в чем ему немало помогла королевская власть в лице Филиппа II. Выразив опасение насчет того, что свобода преподавания может пошатнуть религиозные основы государства, он свято верил в традиции и старался не допускать пренебрежения ими в университетах. Действуя в согласии с инквизицией, испанский король принял меры против некоторых свободомыслящих преподавателей Саламанки. Участившиеся репрессии стали предупреждением для тех, кто высказывал недовольство диктатом церкви.

Самый знаменитый саламанкский диссидент, теолог и поэт-мистик фрай (брат) Луис де Леон дорого поплатился за новаторскую мысль о равенстве людей: «Все души сделаны из одного материала». Его перу принадлежит около 40 стихотворений, серия религиозных трактатов и псалмов, переводы Вергилия и Горация. К сожалению, деятельность талантливого поэта пришлась на время царствования Филиппа II – эпоху разгула инквизиции, самый неоднозначный период испанской истории.

Будучи сыном придворного адвоката и членом братства Святого Августина, он имел возможность учиться в лучших университетах Испании. Знания, полученные в Саламанке, Толедо, Алькала де Энарес, сделали его знатоком теологии, литературы и языков: итальянского, греческого, древнееврейского, латинского. В 1561 году молодой лиценциат начал преподавать в Саламанкском университете, с которым решил связать свое будущее. Поначалу он свободно занимался переводом и толкованием библейских текстов, писал трактаты на латыни, заслужив признание как лучший комментатор христианской литературы.
Учитель Хуана де ла Крус и многих других мыслителей золотого века, Луис де Леон совершил крупную ошибку, прилюдно заявив о неточностях в латинском переводе Библии. Еще большим преступлением почитался его перевод на кастильский язык «Песни Песней» Соломона. Публикация крамольной литературы тогда грозила костром, но профессор избежал страшного наказания, проведя несколько лет в тюрьме Вальядолида. Возмущение студентов, вызванное арестом любимого преподавателя было, настолько сильным, что властям пришлось на время закрыть университет.
Здесь ложь и зависть пять лет

Держат меня в заточенье

Но есть отрада в смиренье…

Тому, кто покинул свет

В этом доме убогом, он

Равняется только с Богом…

Луис де Леон. Тюрьма

Печальные строки, связанные с событиями из личной жизни автора, передают мистический настрой, оставшийся в его творчестве и после освобождения. Долгое заключение, допросы и пытки не поколебали решимости обвиняемого: его письменные объяснения свидетельствуют о мужестве, литературном таланте, прекрасном знании богословия, но главное – об искренности веры, тронувшей сердце папы римского. Получив в 1576 году прощение понтифика, узник вышел из темницы, вернулся в университет, поднялся на кафедру и начал лекцию с фразы, оборвавшейся в момент ареста.

В тюрьме Луис де Леон начал писать трактаты «Об именах Христовых» и «Комментарии к книге Иова», признанные лучшими образцами дидактической литературы Возрождения. Ученый считал свои стихи несовершенными и не позволял их публиковать, однако в конце жизни, уступив просьбе друга, подготовил некоторые к изданию, которое вышло в свет через сорок лет после его смерти. Историки отмечают, что недолгое возрождение испанского образования завершилось уже во времена Луиса де Леона. На смену великолепному расцвету пришла узость средневековой мысли. Согласно установленным правилам, каждый профессор читал свой курс соответственно взглядам святого покровителя кафедры, например Августина, Фомы Аквинского, Дунса Скотта либо иезуита Суареса, пополнившего список канонизированных мудрецов в начале XVII века.

Преподаватели того времени в большинстве своем принадлежали к различным монашеским орденам – августинцев, доминиканцев, иезуитов. Казалось забытые, утратившие актуальность мысли вновь стали возникать на лекциях и особенно на публичных диспутах, где оппоненты бились за идею до первой крови. Каждый открытый диспут являлся важным событием в университетской жизни, уступавшим только торжествам по поводу получения степени. Столь желанное, но слишком обременительное для студента, для остальных обретение научного звания служило поводом для веселья, причем в празднике участвовал весь город. Порядок его проведения регламентировался сводом университетских ритуалов под соответствующим названием «Церемониал».

Драматург Руис де Аларкон, закончивший университет Саламанки в конце XVI века, писал, что получение диплома очень дорого обходилось лиценциату: «Вознаграждения людям самых различных званий нужны были не для их обогащения, а для того, чтобы придать великолепие акту присуждения степени. Подготавливая праздник, бедный студент давал чаевые эколятру, сторожам, экзаменаторам, церемониймейстерам, рабочим, украшавшим коврами фасад университета; он платил звонарям, трубачам и музыкантам, бывшим в литавры».

Подробные указания относительно банкета можно было почерпнуть в «Церемониале», где учитывалась каждая мелкая деталь: «Университетский салат приготавливается из различных фруктов, овощей, цитрусовых, драже, вишни в сахаре, яиц и других компонентов королевского салата. После него на стол подаются яйца; затем приносят блюда из лучшей дичи, не хуже куропаток или перепелок. Наряду с ними стоит подать кур, голубей, а также другую изысканную и вкусную птицу. Блюда из рубленого мяса домашней птицы дополняются кусками свиного сала, колбасы, украшаются ломтиками крольчатины, телятины, дольками лимона и другими продуктами, улучшающими вкус. Следом за ними нужно принести большое блюдо с рыбой, которая, как и дичь, должна быть лучшей для этого сезона, например, лосось, угорь, дорада. Далее следует подать десерт в виде яиц по-королевски, которые можно заменить бланманже с какими-либо сладостями, поскольку оно дешевле. В конце ужина гостям следует предложить сыр, севильские оливки, анисовые конфеты, из них полфунта в обертках, вафельные трубочки и зубочистки».

Затраты, значительные уже на ступени лиценциата, возрастали соответственно званию. Степень доктора требовала еще больших расходов, поскольку вместе с высшим университетским титулом виновник торжества получал дворянство. В этом случае празднику полагалось быть блистательным, а значит, и дорогостоящим. Накануне торжественного дня будущий доктор приглашал коллег на традиционную прогулку по улицам Саламанки.

Дозорная башня в центре города
В длинной процессии принимала участие вся профессура университета. Следом за трубачами, барабанщиками, церемониймейстерами шагали преподаватели, одетые в черные мантии с белыми кружевами. Невзирая на погоду, парадный костюм дополнялся черной шапочкой с бахромой и коротким плащом с капюшоном, цвет которого выдавал принадлежность к определенному факультету. Профессора отделения свободных искусств облачались в голубые мантии, теологам полагались белые, медикам – желтые, юристам – красные, а тем, кто занимался церковными канонами, – зеленые. Вторую по значению, но не менее живописную группу возглавлял ректор, шедший в окружении сторожей, всемогущего эколятра и врача, которому вменялось объявить о присуждении степени. Далее следовал сам соискатель; он восседал на коне, покрытом золотистой попоной, привлекая взгляды своим нарядом, сшитым на заказ из дорогого бархата или шелка. Кроме того, взорам прохожих открывались непривычные для студента атрибуты: шпага и кинжал, мирно пристегнутые на боку. Процессию завершали студенты, а к ним по ходу следования присоединялись ремесленники, торговцы, словом все, кто хотел поздравить будущего доктора.

Шествие растягивалось почти на весь город, заполняя узкие улочки от дома виновника торжества до университета, где происходило главное событие дня – раздача сластей. Тотчас после оглашения новоиспеченный доктор приглашал всех к столу, где буквально горой лежали лакомства, которых должно было хватить всем участникам церемонии.

Раздача сластей завершала лишь первый день многодневного ритуала. Наутро сытые студенты собирались в большом зале университета для того, чтобы посочувствовать товарищу, ведь тому предстоял экзамен, и нелегкое испытание унижением. Опрос по предмету проводили коллеги молодого профессора, а затем их сменяли студенты с вопросами, уже не относившимися к науке. Сверстники осыпали испытуемого шутками, насмехаясь над его личностью, способностями, оскорбительно высказывались о занятиях и трудах, если таковые имелись. Впрочем, издевательства продолжались недолго и в заключение странного спектакля звучал панегирик, произнесенный одним из присутствующих в честь того, кто недавно подвергался оскорблениям. Этот довольно жестокий обычай пришел в средневековую Европу из Древнего Рима, правда, в античные времена он касался триумфатора, направлявшегося в Капитолийский храм.

Примерно в середине дня участники действа шли в кафедральный собор, где должна была состояться финальная часть ритуала присвоения степени. В главном зале храма собирались все, кто пожелал увидеть, как доктор получает знаки отличия. Предметы, которые указывали на данную степень учености, вручал наставник высокого духовного ранга, имевший высшее научное звание. Увенчав голову воспитанника докторской шапочкой, он приглашал его на кафедру, откуда полагалось произнести клятву и прочитать наизусть начало Евангелия от Иоанна. Собравшиеся слушали заключительную речь, стоя на коленях.

Лестница в старом корпусе университета
После официальной части начиналось гулянье, как любое испанское торжество, немыслимое без тавромахии. В Саламанке университетские праздники по значению превосходили церковные, поэтому отмечались с большим размахом. Тореро посвящали молодому доктору пять быков – столько животных в течение одного дня убивали только на королевских корридах. В 1563 году папа Пий V отлучил от церкви нескольких священников, слишком увлекшихся кровавыми забавами. Папа Сикст V, не решаясь на жесткие меры, пытался воздействовать на профессоров Саламанки укорами, не уставая напоминать о том, что служитель культа должен быть примером благонравия: «Знатоки священной теологии и гражданского права, вы не только смотрите на бои с быками, но и осмеливаетесь прикрывать свою страсть принадлежностью к орденам, якобы защищаясь от гнева Божия».

Однако ни призывы, ни угрозы вышестоящих лиц никак не действовали на профессоров, чьи взгляды на корриду совпадали с мнением большинства испанцев. Привлекательность древних развлечений всегда была выше духовных ценностей, что пришлось признать и королям, и папам римским. В архивах Саламанки хранится интересный документ, в котором среди многочисленных подписей нетрудно заметить росчерк пера Луиса де Леона. Бумага представляет собой письменное обращение преподавателей к Сиксту V. Авторы текста просят понтифика «отменить указ, запрещающий корриду, ибо тоска по ней может сказаться на спокойствии и надлежащем управлении учебным заведением». Судя по тому, что традиция боев с быками никогда не прерывалась, папа просьбу профессоров удовлетворил.
Получив долгожданный документ, новоиспеченный доктор принимался подсчитывать расходы. Обретение высокого достоинства стоило ему колоссальных затрат на проведение корриды, покупку подарков, раздачу сластей и денег (по 2 золотых) каждому доктору, причем их вручение оговаривалось в уставе отдельной строкой. Кроме того, лицензиат должен был осчастливить денежными суммами других, более и менее значимых для него лиц, с почтением вручив по 50 флоринов эколятру и наставникам, по 100 серебряных реалов сторожу и нотариусу. Подарки в натуральном виде состояли из бесчисленного количества перчаток, мешков с сахаром и цыплят (по 3 пары каждому сотруднику), не считая угощения во время корриды. Траты были столь велики, что некоторые соискатели договаривались о получении степени в один день и делили расходы поровну. Такая экономия, конечно, не могла радовать участников торжества, поэтому на советах выдвигалось требование увеличить количество быков на корриде и стоимость подарков профессорам.

Саламанкские плуты

По шутливому замечанию испанского философа, «студенты учатся благородным искусствам в Париже, древним классикам в Орлеане, судебным кодексам в Болонье, медицинским припаркам в Салерно, демонологии в Толедо, демократии в Саламанке, но добрым нравам – нигде». Выходки студентов золотого века, носивших ветхие плащи и помятые шляпы, постоянно нарушавших покой горожанок, затевавших дуэли и заурядные драки, вошли в испанскую литературу и фольклор настолько, что ни один классик, начиная с Сервантеса, не обошел вниманием школяра-авантюриста. Если верить великому драматургу, тот, кто достойно выдержал novatada, становился хозяином «фантастического, бесстрашного, свободного, наполненного любовью, расточительного, но дьявольски веселого мира», созданного университетской братией.

Студенты находились в постоянном общении с представителями общественного дна, которых с XVI века называли плутами (исп. picaro). Редкий герой плутовского романа (исп. picaresca) не вспоминал счастливые времена своего пребывания в Алькале или Саламанке. Низкий стиль подобного вида литературы оказался очень стойким именно в Испании, а объяснение тому стоит искать в упадке нравов испанского общества. В правление императора Карла V, когда не вызывала сомнения ни сила испанского оружия, ни превосходство самой нации, благородные сеньоры и сеньориты вдруг забросили рыцарские романы, обратив свою страсть на истории прохиндеев, подобных хитроумному Эстебанильо Гонсалесу, который похвалялся трусостью, лицемерием, желанием обворовывать ближних.

Вид на город и собор с Римского моста

При Филиппе II и Филиппе III в Испании еще сохранялись признаки государственной мощи, но во времена Филиппа IV близкий к краху упадок стал очевидностью. С изгнанием морисков и евреев перестала существовать единственная трудолюбивая часть испанского общества и работать стало фактически некому. Основное население прозябало в нищете, отягощенной исконным презрением к физическому труду. Америка привлекала возможностью легкой наживы, крестьяне переселялись в города, увеличивая и без того большое количество авантюристов, бродяг и бездельников. Авторы плутовских романов не всегда пытались исследовать само явление и еще реже намечали пути к искоренению пороков общества. За исключением действительно серьезных произведений, значительная часть такой литературы носила развлекательный характер, к сожалению, противопоставленный светлому миру рыцарского романа. Лучшие образцы куртуазной литературы побуждали читателя стремиться к идеалу; пикареска, напротив, отражала горькие реалии, по сути, являясь руководством по выживанию в мире, где царила несправедливость. Судя по литературе, в давние времена «студент был недисциплинирован, беспринципен, склонен к богемной жизни, вспыльчив, любил покутить, выпить стаканчик-другой винца, весело провести время с женщинами, попеть песни». Писатели разделяли школяров на две категории: меньшая усердно занималась, преодолевая бытовые трудности, а другая, гораздо более крупная часть воплощала в жизнь завет предшественников, оформленный в песню – своеобразный гимн средневековых студентов:

Сладко нам безумие!

Гадко нам учение!

Юность без раздумья

Рвется к развлечению.

Быстро жизнь уносится,

Предана учению,

Молодое просится

Сердце к развлечению!

«Студент! Добродетель и наслаждение шли в нем рука об руку, поскольку он поровну распределял свое время между учебой и забавами, ведь они помогали забыть о голоде», – отмечал Сервантес. «Если жизнь более счастливая и прекрасная, чем студенческая? – вторил великому драматургу его менее знаменитый соотечественник Матео Алеман. – Можно ли найти хоть один вид развлечений, который не был бы доступен студентам? Некоторые прилежны? В таком случае не трудно найти себе подобных! Другие одиноки? И для них обязательно найдутся товарищи, замечательные друзья, готовые разделить сладкую жизнь, наполненную такими восхитительными вещами, как дружные плевки в новичка, торговля голосами в дни выборов, кривлянье в облачении епископа…»

В восторженных словах Алемана содержится намек на университетское действо под названием «hacerse de obispillo» («создание маленького епископа»), во многом походившее на праздник дураков, который отмечался в Средние века всеми почти церквями Франции. Испанские студенты копировали эти торжества, облачаясь в рясы и проходя шутовской процессией по улицам города. Интересно, что в шествии принимали участие сами священники: преподавателям богословия, философам и школярам-монахам в тот день разрешалось пародировать церковные обряды.

Студенческие забавы не ограничивались лишь теми, которые предлагал богатый на праздники университетский календарь. В будни школяры развлекались тем, что строго запрещалось правилами высших школ и осуждалось обществом: игрой в карты и кости, любовными похождениями. Последние, в традициях испанского рыцарства, нередко были платоническими, как например ухаживание за монахинями. Однако воздыхания доставляли удовольствие далеко не всем, тем более что в монастырских приемных бледный школяр в дырявой сутане вряд ли был бы уместен.

К счастью тех, кто не располагал средствами на galanteo de monjas, существовал многочисленный штат девушек нескромного поведения, и этим Саламанка не отличалась от менее культурных городов. В отличие от неприступной монахини жрица любви всегда была готова утешить бедного студента, зачастую бесплатно и даже с ужином в придачу к плотским утехам. На улицах города, как и всюду в Испании, встречались одинокие женщины в коротких красных плащах, небрежно накинутых на плечи. Чтобы выделить их из толпы замужних дам и порядочных девиц, им запрещалось носить туфли на каблуках и окружать себя свитой, даже в числе одного пажа; в церкви такие девушки опускались для молитвы на холодные плиты, не имея права подложить под колени подушечку.

Проституция служила одним из самых крупных источников дохода плутовского мира и, подобно ему, существовала в различных уровнях: уличные жрицы любви, женщины, работавшие на дому (в пансионе), обитательницы домов терпимости, «добропорядочные» dama de achague и почти светские дамы tusona. Студенты выбирали себе подруг из пансионерок, имевших квартиру или дом, фиктивных родителей, обходивших стороной таверны, зато регулярно посещавших врача и, что немаловажно, не обремененных долгами, поскольку давать взаймы проститутке запрещалось законом.

О душевном состоянии девиц легкого поведения заботились городские власти и священники. Первые следили за тем, чтобы они прерывали работу на все дни Страстной недели; очередь вторых наступала во время поста, когда падшие ангелы приходили на обязательное покаяние. Приходской священник принимал каждую такую прихожанку отдельно, читал наставления, напоминал о судьбе Магдалины, после чего предлагал взглянуть на Бога и поцеловать распятие. В редких случаях девушка соглашалась, но после того попадала в монастырь для раскаявшихся девиц. Большинство же поворачивалось к падре спиной, давая понять, что не желает бросать свое ремесло.

Впрочем, продажная любовь проститутки являлась поводом для ссор гораздо чаще, чем галантные воздыхания у решетки монастыря. Герой Матео Алемана был не одинок среди своих университетских собратьев, держа наготове шпагу, кинжал и щит, зная, что сильно рискует, выходя по вечерам без кольчуги. Особую опасность в темное время суток, как ни странно, представлял собор.

Священное место, защищенное цепями и решетками, представляло собой надежное убежище для тех, кого разыскивали стражники. Едва на город спускалась тьма, сюда сбегались бандиты, контрабандисты, воры; уличные жрицы любви приходили с тяжелыми котомками в руках, снабжая едой всю преступную компанию.

Контрабандист. Гравюра из книги «Испанцы в собственном изображении», 1843
В Испании золотого века каждый город, не исключая Саламанку, имел хотя бы один публичный дом. Слава подобного заведения чаще ограничивалась городскими стенами, зато в борделе не возникала проблема посещаемости, ведь ночь, проведенная в объятиях раскованной девушки, школяру казалась приятнее, чем бдение над латинским текстом. Не в пример университету, дом с красными фонарями пользовался немалым успехом, благо цены в нем, если верить современнику Сервантеса, «были всегда низки при крайней дороговизне на все товары». Другой испанский писатель заявлял, что «публичные дома – явление обычное в Испании. Многие приезжие сначала отправляются туда, миновав церковь, часто выстраиваясь в очередь и затевая драку за первое место».

Помимо женщин, поводом для студенческих ссор служили национальные различия: стычки между студентами из разных провинций Испании почти всегда завершались дракой. Поводом для спора могли послужить выборы преподавателей, ведь каждая нация старалась выдвинуть соотечественника, безусловно, задвинув чужака, невзирая на его знания или педагогический талант. Однако истинной причиной ссор являлся горячий испанский темперамент, который проявлялся порой без учета конкретной ситуации. Все еще не забыв о Реконкисте, страстный идальго рвался в бой, находя врага даже в своих товарищах. Отношения между землячествами определяла взаимная неприязнь, которую испытывали друг к другу уроженцы различных областей страны. Диалект, обычаи, слишком заметная разница во внешности вызвали насмешки, и обиженному приходилось защищать свою честь на поединке.

Золотой век наступил в Испании незадолго до завершения Реконкисты. Государство к тому времени успело стать целостным, а народ еще долго делился на два мира: испанский север и арабский юг. Жители знойной Андалусии напоминали мавров черными волосами, смуглой кожей, жгучим взглядом темных глаз, а северяне, подобно королю Филиппу II, являлись обладателями светлых волос, белой кожи и напоминали диких предков лишь гордым нравом.

При ничтожном столкновении представителей разных наций каждый из соперников бросал клич своим и завязывалась настоящая битва, часто переходившая в побоище городского масштаба. Прерывала его обычно городская стража, но наказать драчунов, к несчастью для жителей Саламанки, могли только университетские власти, что приводило к конфликту между руководством города и главой учебного заведения. Студенты считали блюстителей порядка своими врагами, а те, конечно, отвечали им взаимностью. Стражник не имел возможности оценить духовные качества противника, не видел его вдохновенное лицо на докладе, не восхищался знанием латыни, зато почти ежедневно наблюдал негативную сторону студенческой жизни. Кровавые драки, попойки, навязчивость и мелочные уловки школяров-попрошаек наверняка заставляли задуматься над самим явлением и, возможно, связать агрессивность университетской среды с образованием. Впрочем, помощники эколятра тоже не вызывали особых симпатий. Неподвластные государственному суду, они часто пользовались свободой, принося пользу себе и большой вред учреждению.

Вид на город и собор с берега Тормес
Вынужденно наблюдая за веселой жизнью студентов, обитатели Саламанки часто становились жертвами подобных эксцессов. В то же время горожане понимали, что обязаны университету такими благами цивилизации, как дороги, красивые здания, типографии, книжные лавки. Торговля, гостиницы и особенно пансионы находились в полной зависимости от числа приезжих учеников. Однако никто не хотел бесконечно терпеть беспредел, обусловленный излишней их свободой. В городских документах того времени студенты фигурировали как участники погромов, грабежей, взлома домов, насилия над женщинами и девушками Саламанки.

Наиболее распространенной шалостью было воровство из лавок – искусство, в котором студенты достигли такого же мастерства, как солдаты в воровстве кур.

Мелкий вор. Гравюра из книги «Испанцы в собственном изображении», 1843
Начиная с 1645 года, когда беспорядки в студенческих городках переросли в государственную проблему, виновным пришлось предстать перед королевской комиссией. Для многих эта встреча завершилась изгнанием, поскольку проверяющие обнаружили, что «в университетские регистры попадают люди старше двадцати лет, малограмотные, с явным нежелание учиться. Они стараются выказать отвагу перед товарищами и ведут беспорядочный образ жизни. Своим недостойным поведением они оказывают дурное влияние на истинных студентов, в связи с чем предлагается усилить контроль, чтобы удостовериться, все ли зачисленные студенты посещают лекции и умеют говорить на латыни». После реализации предложенных мер авантюристы перешли во власть коррехидора и тот, внимательно рассмотрев дела, объявил их бродягами. Изгнанные с университетской скамьи, многие учащиеся пополняли ряды криминального мира, став держателями притонов, членами воровских шаек, наемными убийцами.

Последние находились на вершине плутовской иерархии, доминируя не только над простыми гражданами, но и над товарищами, которые занимались хоть какой-то работой. Испанские писатели различали около 12 видов воровской специализации, в частности упоминая тех, кто срезал кошельки, крал плащи, разбойничал на большой дороге, грабил дома, ловко поднимаясь к окнам по веревочной лестнице. Воры, именовавшие себя апостолами, в подражание святому Петру не расставались с большими связками ключей. Мрачные «сатиры» уводили скот с крестьянских полей и сдавали скупщикам. Так называемые благочестивцы с молитвой на устах грабили храмы, взламывая кружки для пожертвований, снимая драгоценности и дорогую одежду со статуй святых, заодно стараясь умыкнуть мелкие иконы.

Элитой преступного мира считались убийцы (исп. matones). Многие из них некогда служили в армии, а перейдя в иной ранг, не пожелали расстаться с длинной шпагой и ходили в костюмах, напоминавших одежду солдат: широкополые шляпы с пером, камзол из буйволовой кожи, под которым была надета кольчуга. Они работали на себя, то есть оказывали услуги тем, кто хотел избавиться от неугодного человека, совершая убийство на темной улице или закалывая клиента в групповой драке, которую сами же и устраивали. Смелость таких молодцов вызывала уважение, зачастую сохранявшееся и после смерти. Почти все они завершали свой злодейский путь на виселице, где до последнего вздоха не теряли мужества, которое проявляли в течение жизни.

Знаменитым бандитам завидовали, а их мужество и презрение к смерти вдохновляло бывших студентов на создание героических образов. Франсиско де Кеведо-и-Вильегас в повести «Вор» использовал биографию легендарного наемника Переса Васкеса де Эскамильо, чье бесстрастное поведение во время казни запомнилось автору с отрочества: «Без посторонней помощи он взобрался на мула и восседал на нем так, словно давал понять, что достоин хорошей казни. По пути он заглядывал в окна, любезно приветствовал лавочников, приглаживал усы, похвалил священника за добрые слова, хотя и отказался от исповеди. Подойдя к виселице, он обратил внимание судей на сломанную ступеньку; наверху сел, сам взял петлю, натянул на шею и, не дожидаясь палача, повис, не скрестив ног, не сделав ни одного движения, сохранив такое спокойствие, которое редко можно увидеть даже в Испании».

Жесткость властей заставила авантюристов покинуть студенческие города, что в определенной мере способствовало упадку университетской жизни. Однако не восстановленный порядок стал главной причиной заката испанского образования. Замкнутость страны, неприятие новаторства, религиозный фанатизм привели к возврату средневековых идей, в частности схоластики.

Немаловажным фактором упадка науки послужил ее проигрыш в интеллектуальной борьбе с иезуитами. Их колледж в Саламанке с 1617 года составлял серьезную конкуренцию Большому колледжу университета, даже в отношении внешнего вида. В тот период архитектура находилась под влиянием итальянского барокко, распространителем которого в Испании стали братья этого ордена. Правда, здесь популярный стиль отличался большей строгостью форм: сдержанность в украшении согласовалась с реализмом, царившем в испанском искусстве с начала XVII века. Ренессансные стены Иезуитского колледжа в средневековом духе были украшены башнями. Суровость фасада резко контрастировала с интерьером. Самой эффектной частью внутренних помещений являлся заалтарный образ (ретабло) из позолоченного дерева. В настоящее время в здании бывшего Иезуитского колледжа находится папский университет – одно из трех высших учебных заведений города.
Последний удар испанскому образованию, как ни странно, нанесла сама корона: привлеченные высоким жалованьем, в Имперский колледж Мадрида перешли многие профессора Саламанки. Так с окончанием золотого века завершилась прекрасная университетская эпоха. Большинство высших школ прекратило существование, но их место в литературе свидетельствует о важной роли в духовном образовании людей, прославивших Испанию на весь мир.

Золотой век в золотом городе

Отправляясь в университет, молодые испанцы из простых и бедных семей надеялись получить степень, позволявшую незнатному и небогатому человеку без связей обрести вес в глазах общества. Вместе со знаниями они приобретали вкус к вольной жизни и презрение к физическому труду. Благополучно завершив учебу, студенты действительно могли забыть о тяжелой работе, поскольку за редким исключением резко взлетали по ступеням социальной лестницы. Звание лиценциата открывало путь к высоким должностям, где не оставалось места богемным привычкам. Однако, занимаясь политикой, искусством или наукой, выпускники высших школ не забывали alma mater, и многие из них старались отразить свои воспоминания на бумаге. Авторы мемуаров хотели не только поделиться мыслями о былом, но и связать явление под названием «университет» с общественной жизнью Испании, прежде всего с плутовской ее частью.

Панорама Саламанки

Столь популярный в золотом веке термин «picaro» появился с легкой руки Матео Алемана-и-де-Энеро, несостоявшегося медика, сумевшего прославить себя и страну в литературе. Автор всемирно известного романа «Гусман де Альфараче» в 1560-х годах изучал медицину в Саламанке, но завершить учебу не смог, быть может, к счастью, иначе мир не узнал бы о приключениях Гусмана де Альфараче, задуманных в пыльном кабинете мадридского казначейства. Перед тем как занять место чиновника, будущий писатель пытался отыскать счастье в Италии, но, не обнаружив там ничего того, чего не было бы в Испании, вернулся на родину, надолго задержавшись в столице. Алеман занимался скучным делом ради денег, тем не менее прослужил 20 лет, по собственным словам, «исправно, хоть и без особой охоты». Некоторые биографы относят его первые литературные опыты ко времени, проведенному не в кабинете, а в тюремной камере, куда молодой казначей попал за долги.

За всю историю испанской литературы ни одна книга не имела такого успеха, как «Гусман де Альфараче». Ее первые экземпляры появились в Мадриде, когда Алеману исполнилось пятьдесят лет. В 1599 году, тотчас после первого издания, вышло второе, и в течение последующих пяти лет сочинение Алемана издавалось 23 раза. Кроме того, из рук в руки переходили неофициальные перепечатки, благодаря которым книга стала доступна всем. Однако именно такие публикации лишили автора богатства.

Матео Алеман-и-де-Энеро. С иллюстрации к изданию «Гусман де Альфараче» 1599
В 1623 году в Германии появился тщательный перевод книги на латинский язык, что можно рассматривать как дань уважения к тексту, таким образом приравненного к классическим. «Не только Испания, но и вся Европа признала „Гусмана де Альфараче“ лучшим из всех современных произведений, сильно уступающих ему по искусству, богатству и разнообразию», – заявил в предисловии к своему переводу знаменитый французский писатель Жан Шаплен.

Избрав профессию отца – врача в королевской тюрьме Севильи, – Алеман рано познакомился с жизнью преступного мира. Несмотря на нелицеприятный облик, его литературный пикаро все же отличался от реального, прежде всего тем, что не был преступником или профессиональным аферистом. Несчастная судьба, отказ от условностей, с которыми легко мирились испанцы золотого века, заставили Гусмана обратиться к тем, кто существовал на краю общества: бродягам, нищим, мошенникам, вплоть до наемных убийц. Чувствуя себя в этой среде довольно комфортно, он не желает связывать с ней дальнейшую жизнь, пускается в новые и новые странствия, ищет и находит приключения, изучая различные общественные группы со стороны.

Через два года после издания романа, Алеман покинул столицу нищим и вскоре вновь попал в долговую тюрьму Севильи, где в то время находился Сервантес. Лишь благодаря заступничеству одного родственника, отнюдь не бескорыстному (тот получил пятьсот экземпляров книги), писатель вышел на волю.

Еще один удар судьбы обрушился на него в 1602 году, когда один бездарный литератор выпустил вторую часть «Гусмана де Альфараче» под своим именем. В это время истинному автору едва хватало на хлеб, а вскоре и того стало недоставать. Преследование кредиторов заставило его отправиться за океан, но Америка была не лучшим пристанищем для старого больного человека, багаж которого составляли только воспоминания о прошлом.

Матео Алеман завершил свою бурную жизнь в испанском поселении близ Мехико, так и не познав материального благополучия. В этом его судьба напоминает горькую долю Сервантеса и резко отличается от счастливой фортуны того, кто столетием раньше открыл Новый свет для Старого. Конкистадор Эрнан Кортес-и-Писарро невольно вмешался в спор оружия и наук, ведь, помимо шпаги завоеватель Мексики отменно владел пером. Отец избрал для него карьеру юриста, надеясь, что сын приобретет большее значение в глазах общества, чем он сам – бедный идальго, утративший здоровье в военных походах. Едва юноше исполнилось 14 лет, родители отправили его в Саламанку, традиционно не дав в дорогу ничего, кроме наставлений.

Один из родственников, видимо, человек добрый и проницательный, прекрасно решал бытовые проблемы Эрнана, но за учебой следил не слишком усердно. Не проявляя особой любви к юриспруденции, студент прилежно занимался латынью и через два года освоил ее настолько хорошо, что прервал учебу, решив не тратить время на остальные науки.

Владение латинским языком было нехарактерным для идальго и тем более удивительным для воина. Историограф, а ранее простой солдат Берналь Диас дель Кастильо, чье описание похода в Мексику стало важным источником сведений о Конкисте, писал, что «Кортес был прекрасным латинистом и, беседуя с учеными людьми, всегда говорил с ними на этом языке. Одни считали его доктором права, другие – поэтом, поскольку будущий генерал-капитан сочинял прелестные стихи; впрочем, все, что он писал, было весьма дельным».

Современники считали молодого Кортеса франтом, гордецом с приятной внешностью и тонким умом, который к тому же имел способность располагать к себе людей. Выражение его красивого лица едва ли свидетельствовало о веселом нраве, хотя он мог, если хотел, демонстрировать любезность. Как и многих других конкистадоров, Кортеса характеризовали дерзость, вероломство и жестокость в сочетании с неуемной набожностью, тщеславием и беспредельной жаждой наживы. Тем не менее далеко не лестные качества помогли ему победить миллионное войско ацтеков, располагая отрядом в 600 человек.

Эрнан Кортес
После ухода из университета несостоявшийся юрист проводил дни в праздности. В юности своенравие не позволяло ему следовать советам, а неуверенность мешала наметить жизненный путь. Пылкий, воистину испанский характер проявлялся в странных выходках, тогда как бурная фантазия рождала нелепые идеи. Не зная, чем урезонить сына, отец решил обучить его военному делу, и здесь недавний повеса проявил такую же обстоятельность, как на лекциях по латыни в Саламанке. По словам Берналя Диаса, «Кортес умел обращаться с любым оружием, был превосходным наездником, удивлял стойкостью в битве, был одинаково искусным и в пешем, и в конном строю и, что самое главное, обладал мужеством, которое не останавливалось ни перед чем. Если им овладевала идея, то ничто не могло заставить командира отказаться от нее, особенно в делах военных…».

Подобный замысел возник у Кортеса вскоре по прибытии в Америку, точнее, на остров Эспаньола (Гаити), где находилось испанское поселение Санто-Доминго. Островная жизнь вначале показалась скучной, и молодой аристократ решил не задерживаться здесь надолго. Оказалось, что жизнь в Новом Свете, не в пример испанской, была удобна, интересна и благополучна. Немалый доход приносила земля, которую давали всем переселенцам, работу в поле и по дому выполняли рабы, а хозяин в перерывах между заседаниями совета, где исполнял обязанности секретаря, охотился на индейцев. В конце 1518 года имение было продано и с трудом собранные средства ушли на снаряжение кораблей для морской экспедиции в Мексику.

Поход на густонаселенную страну с небольшим отрядом считали безнадежным делом все, кроме Кортеса. В неравной борьбе использовалось не только оружие. Немаловажную роль играли обещания, подкуп, угрозы, с помощью которых он привлекал на свою сторону вождей племен, угнетаемых ацтеками. Конкистадоры довольно легко захватили Теночтитлан (ныне Мехико), вынудили индейских военачальников присягнуть испанскому королю и потребовали золота в качестве дани. После падения столицы им предстояли битвы за расширение границ Новой Испании, как вскоре стала именоваться покоренная страна ацтеков. Многочисленные завоевания, исследование мексиканских земель, где позже возник город Саламанка, заселение Гватемалы, а также открытие Калифорнийского полуострова снискали мореплавателю милость короля и обеспечили награду в виде поместья и титула маркиза.

Официальные послания Кортеса (исп. Cartas de relacion), отправленные Карлу V в период с 1519 по 1526 годы, свидетельствуют о превосходном стиле. Читая их, император восхищался лаконичной ясностью изложения, сравнивая автора с Цезарем, который, кроме военной славы, заслужил известность как создатель «Записок о галльской войне». Из пяти писем сохранилось четыре, и сегодня эпистолярное наследие Эрнана Кортеса-и-Писарро считается памятником литературы золотого века.

Великий романист, видимо, забыл или не посчитал нужным указать в дневнике название университета, где учился до поступления в армию. Он имел возможность обучаться в Алькала де Энарес, где родился и провел молодые годы, а мог поступить и в университет Саламанки, во всяком случае именно этот город чаще упоминается в его произведениях. Несмотря на скудость сведений о юности писателя, связь его со студенческой жизнью очевидна, и подтверждением тому послужил не только образ школяра из «Саламанкской пещеры».

Отдельные биографы утверждают, что создатель «Дон Кихота» несколько лет провел в колледже иезуитов, правда, не уточняя, в каком именно. Другие, вероятно, большие поклонники плутовского романа, заявляют о службе у богатого студента, и эта версия кажется наиболее правдоподобной. Будучи одним из семи детей провинциального лекаря, Сервантес, скорее всего, не имел денег на образование, но, судя по способностям, вполне мог освоить учебный курс, например, занимаясь вместе с хозяином. Из его произведений известно, что порядки в Алькала де Энарес, с основания ставшей соперницей Саламанки, были весьма строги.

Студентам полагалось скудное питание при полном запрете сладкого и мучного, отнесенных к продуктам, отупляющим мозги. Не дозволялись такие невинные развлечения, как игра на музыкальных инструментах, в частности на любимых испанцами флейте и гитаре. Однако успевающим студентам выдавали по 2 литра вина, по убеждению святых отцов, благотворно влиявшего на умственную деятельность. Не менее строгие требования предъявлялись к профессорам. Тот, кто скучно излагал предмет либо выступал в полупустой аудитории, лишался жалованья на месяц; после троекратного наказания преподавателя увольняли.

В обедневшей семье Сервантесов бережно хранились рыцарские предания и рассказы о подвигах предков. Стремление подтвердить славное прошлое рода или, может быть, просто желание заработать денег привели будущего писателя в армию, где он поначалу испытал воистину поэтическое одушевление.

В 1571 году, участвуя в знаменитом сражении при Лепанто, храбрый кастилец показал себя героем, но, получив тяжелые раны, практически лишился левой руки. Паралич не препятствовал службе, и Сервантес вернулся в полк. К сожалению, дальнейшая служба принесла одни несчастья: ряд неудачных кампаний, долгие годы плена, выкуп и вновь тяжелые походы, не приносящие удовлетворения ни в моральном, ни в материальном плане. Выйдя в отставку безо всяких средств к существованию, Сервантес неожиданно для себя начал писать. За пасторалью «Галатея» последовали пьесы, которые вначале не привлекли внимания, поскольку автору приходилось конкурировать с блистательным Лопе де Вегой. Первая часть легендарного «Дон Кихота» вышла в 1604 году и сразу снискала невероятный успех. Небольшой тираж разошелся за несколько недель, за ним последовали еще 4 публикации сначала в Испании, а затем и заграницей. Пока французское посольство в Мадриде выражало удивление славе этого произведения в своей стране, автор – старый и больной человек – жил в ужасающей бедности. Невероятная популярность нисколько не улучшила его материального положения, а напротив, привела к нищете и усилила враждебное отношение со стороны общества. В награду за труд Сервантес получил насмешки, клевету и преследования.

Один русский историк назвал его «поэтом, ветреным и мечтательным, которому сильно не доставало житейского умения, и он не извлек пользы ни из военных кампаний, ни из своих произведений. Зато это была душа бескорыстная, поочередно очарованная или негодующая, неодолимо отдававшаяся всем своим порывам… Его видели наивно влюбленным во все прекрасное, великодушное и благородное, предающимся романическим грезам или любовным мечтаниям, пылким на поле битве, то погруженным в глубокое размышление, то беззаботно веселым…».

Мигель Сервантес де Сааведра. С гравюры Я. Фолкема
Сервантес не прекращал работать до последних дней, а почувствовав приближение смерти, постригся в монахи. Теплой весенней ночью 1616 года она все же пришла, забрав жизнь, которую сам носитель называл долгим неблагоразумием и, уходя из которой, «уносил на плечах камень со словами о крушении всех надежд». Присутствие в литературе такой неординарной личности, как Феликс Лопе де Вега Карпьо во многом раскрывает мораль испанского общества. Сын скромного ремесленника из Астурии начал учебу в столичном колледже иезуитов, где выказал немалые способности и быстро достиг вершин, отчего в 1580 году был переведен в большой колледж Алькалы. Университетские лекции не слишком прельщали юного астурийца. Его имя не значится в журналах той поры, он наверняка не получил степень и даже не приблизился к званию бакалавра; видимо, трактирщики знали веселого Лопе гораздо лучше преподавателей.

После двух неудачных военных экспедиций его судьба была связана с Валенсией, где писатель находился в ожидании амнистии из королевства, как испанцы иногда называли Кастилию. Жизнь ссыльного была наполнена всеми проявлениями человеческого бытия – любовью, вниманием со стороны властей и гонениями, дружбой и предательством, бурной страстью и последующим разочарованием, работой и удовольствиями.

Феликс Лопе де Вега Карпьо

В 1590 году де Вега получил прощение, но, не имея права на въезд в столицу, обосновался в деревне Альба де Тормес близ Саламанки. В течение 5 лет писатель служил секретарем у Диего де Альвареса де Толедо, герцога Альба. Владения могущественного вельможи не представляли бы собой ничего выдающегося, если бы не близость университета, который дал возможность бывшему школяру вновь войти в студенческий мир. Герцог содержал небольшой двор с домашней академией, любил устраивать поэтические турниры, приглашая к барьеру всех обитателей дома. Однако Лопе де Вега участвовал в них редко: пользуясь лояльностью хозяина, он покидал дворец, безусловно, не за тем, чтобы проводить время в аудиториях.

Несмотря на обилие авантюр, саламанкский период жизни стал временем расцвета творчества. Снискав славу лучшего в стране драматурга, писатель предчувствовал скорый переезд в столицу, все чаще высказывая мысли о том, что карьере может повредить скромное происхождение. Некое подобие дворянства можно было обрести давно известным и довольно простым способом: вместе с рассуждениями о предках-рыцарях кандидат на дворянство присваивал себе благородное имя. Лопе де Вега заимствовал таковое у Бернардо дель Карпьо, разгромившего отряд Роланда в Ронсенвальском ущелье. Вместе с именем писатель присвоил себе герб легендарного «предка» – топор и меч в окружении 19 башен вполне реального замка.

Таким образом, в столицу Лопе де Вега Карпьо прибыл не только знаменитым литератором, но и дворянином. Правда, последнее не вызывало ничего, кроме насмешек, зато нисколько не смущало самого «аристократа», защищенного блеском своей славы. Его любили женщины, уважали коллеги, ценили владельцы театров, требовавшие все новых и новых пьес. Король драматургов много раз становился победителем поэтического турнира в честь святого Исидро, а в 1620 году впервые занял место председателя. Тогда состязание выиграл идальго из Астурии – Педро Кальдерон де ла Барка, которого престарелый поэт представил как своего преемника.

Юный победитель еще не успел закончить учебу в Иезуитском колледже Саламанки, куда по обыкновению прибыл только с наставлениями отца. Будучи студентом, он писал короткие пьесы, тогда лишь подражая блистательному перу Лопе де Веги. Окончание университета, где юный рыцарь изучал гражданское и каноническое право, стало началом следующего, более глубокого, но довольно неопределенного периода творчества. В юношеских пьесах «Жизнь есть сон», «Стойкий принц», «Сам у себя под стражей» заметно желание автора обобщить явления, поставить перед читателем философскую или этическую проблему.

Педро Кальдерон де ла Барка
Далее наступил так называемый аналитический период, когда Кальдерон показал мастерство в разработке отдельных тем. В пьесах «Врач своей чести» и «Саламейский алькальд» полностью раскрыта одна, зато главная черта в характере героя – присущий и автору авантюризм. В 1637 году за подвиги на войне с французами его приняли в рыцари орден, Сантьяго, и в этом качестве немного позже писатель участвовал в экспедиции по усмирению восставшей Каталонии. Приняв сан католического священника, он взялся за сочинение религиозных пьес ауто.

Солидный писательский опыт позволил ему легко освоить мелодраматические аллегории – сценарии для придворных праздников с музыкой, пением, балетными номерами, ставшие главным его занятием в следующий творческий период. Кальдерон пробовал перо в разных видах литературы, отдавая предпочтение драме и чисто испанской комедии. Круг его последователей в этих жанрах оценил нововведения, касавшиеся как стиля, так и драматургической техники. В его произведениях выделялись привычные для комедии три акта, а также типичное для нее разнообразие характеров. Писатель согласовывал поступки своих героев с такими национальными ценностями, как честь и непомерная гордость.

По стилю драмы Кальдерона напоминают архитектуру барокко: метафоры громоздятся друг на друга, а затем с помощью простого перечисления сливаются в финале, чтобы подчеркнуть сюжетное напряжение, порожденное их разнообразием. В конце 1680 года убеленный сединами Кальдерон составил список всех своих произведений и весной следующего года умер, довольный тем, что работал много и хорошо. Удовлетворение поэта неудивительно, ведь его наследие составили 120 комедий, 80 ауто и 200 малых пьес.

Франсиско де Кеведо-и-Вильегас
В творческом багаже Франсиско де Кеведо-и-Вильегаса сочинений намного меньше, но по каждому из них можно судить о характере испанской сатирической литературы. Подлинный аристократ, в отличие от многих своих коллег, он сильно раздражался консерватизмом собратьев по дворянству. Острое жало его сарказма было направлено против идальго, утративших рыцарскую честь и гражданскую совесть. Впрочем, об этом он писал, хотя и часто, но лишь в перерывах между главами большого плутовского романа. Написанная в 1626 году «История жизни жулика по имени Паблос, образца бродяг и зеркала пройдох» в саркастической, зачастую грубой и резкой форме клеймила разнообразные стороны испанской жизни. Немалую роль в истории испанской поэзии сыграла поэзия Кеведо, где любовная лирика и романс переплетались с философскими сонетами и сатирическими пьесами. В стихотворном наследии поэта легко заметить одну странность: осуждая обилие латинских слов и мифологических имен в произведениях коллег, сам он насыщал стихи эпитетами, изысканными метафорами, меткими сравнениями, сложными антитезами и каламбурами.

Сестры, вы зачем стучитесь?

Лепты ждете? Вот те на!

Кто толкнул вас к этой двери?

Не иначе – сатана!

Собираете вы деньги,

Я вам не банкирский дом.

Или я корабль груженый

Золотом и серебром?

Если б золотом владел я,

То его потратил сам,

А будь болен золотухой,

Подарил бы ее вам.

И древней окрестных зданий,

И светлей мое жилье:

Посмотрите! Дыры в крыше,

Солнце светит сквозь нее…

Знайте, что ко мне взыванья —

Лишь напрасные труды:

Здесь вовеки не дождаться

Вам ни денег, ни еды.

С Богом, сестры! Проходите!

И не появляйтесь впредь.

Высох пруд и рыбы нету,

Не закидывайте сеть.

Франсиско Кеведо. Отповедь попрошайкам

Трудно поверить, что великий лирик эпохи романтизма, испанский поэт Хосе де Эспронседа не учился в Саламанке, ведь выпускник этого почтенного заведения является ключевой фигурой в его творчестве. Сам автор в юности состоял в тайном обществе молодых либералов, томился в подвалах монастыря, боролся вместе с участниками революции 1830 года в Париже, предпринял неудачную попытку поднять восстание на севере Испании и в свое время представлял либеральную партию в парламенте.

Писательский дар Эспронседы проявился в тюрьме. Ранние его стихи отмечены романтизмом, который нашел полное выражение в таких произведениях, как «Песня казака» и «Песня пирата», где заметны восторженность и скорбь. В поэме «Мир-дьявол» попытка символически изобразить все человеческие страсти прервалась смертью автора.

Творчество Эспронседы можно назвать поэтической метафорой жизни автора. Он сумел развить почти все жанровые формы европейской романтической литературы, проявив себя в историческом романе, фантастической новелле, драме, политической лирике и философской поэме. Прекрасным образцом последней является «Саламанкский студент», ярче других произведений поэта представляющий образы испанского романтизма. Пугающе таинственный, по-средневековому мрачный герой поэмы дон Феликс де Монтемар не способен укротить свои низменные страсти. Критики XIX века называли его бунтарем, отщепенцем, требующим свободы и полноты самореализации. В начале поэмы все небесные силы ополчились против дерзкого человека, желающего превзойти своих собратьев в цинизме и своеволии. Белая тень – призрак счастья – в финале превращается в скелет и рассыпается, предваряя взрыв отчаяния бывшего студента, так и не осознавшего вину перед «несправедливым родом людским».

Кафедральный собор в окружении построек различных эпох
Автор дает понять читателю, что человеческая духовность несравнимо шире внутреннего мира человека. Все главные герои Эспронседы, увлекаясь погоней за идеалом, порой забывают о стремлении духа, о том, что мораль – вовсе не призрак, поскольку имеет под собой реальную опору. Поэт видел ее в чувственной красоте, буйном цветении природы, в любви к родной земле, не случайно именно такими картинами начинаются и завершаются многие из его поэм, в том числе и знаменитый «Саламанкский студент». К сожалению, Хосе де Эспронседа родился уже после того, как абсолютная монархия, в XVI веке отгородившая Испанию от цивилизованного мира, превратила передовую державу в старорежимную окраину Европы. Развитие культуры практически остановилось, жителям Испании запретили учиться за границей, а собственное образование неуклонно приближалось к краху. Страну миновал прогресс Нового времени, чему в немалой степени способствовала экономическая политика Филиппа II и особенно его потомков, которые постарались сделать отставание вековым и непреодолимым. В конце золотого века Саламанка вместе со всем государством ушла в тень цивилизации, где осталась навсегда, в отличие от самой Испании, которая, пережив не одну трагедию, всего за четверть века шагнула из Средневековья в технологичную современность.

Памятники университетского городка

В XVIII столетии Саламанкского университета, наконец, коснулась эпоха Просвещения, наступившая в стране благодаря реформам Карла III. Целью преобразований называлось ослабление влияния церкви за счет повышения престижа короны. Только тогда испанская профессура узнала о том, что такое учебный план, с большим неудовольствием встретила появление цензуры, оценила назначение кураторов и лиц, ответственных за финансы. Казалось, университет ожидает будущее, сравнимое с великим прошлым, но процветанию помешала война.

В 1812 году Саламанка, расположенная на пути из Парижа в Лиссабон, привлекла к себе наполеоновскую армию. Французы хотели закрыть порт Лиссабона для англичан, однако те вместе с испанцами отстояли португальскую столицу, одержав победу в сражении, произошедшем буквально под стенами города.

По словам журналистов, в середине XIX века почтенные мужи Саламанки носили черные узкие костюмы, дополняя элегантный наряд башмаками с пряжками, широким кожаным поясом и желтым жилетом с металлическими пуговицами. На улицах других городов их отличала особая стать: красивые, рослые, тонкие, словно стрекозы, они сопровождали жен и дочерей, одетых в платья с дорогим узорчатым шитьем.

Реформы просвещенного монарха были завершены во второй половине столетия. Очень поздно достигший Испании технический прогресс требовал специализации знаний, поэтому теология уступила место более рациональным дисциплинам. Университет перешел под начало государственного аппарата; должности ректора и деканов наполнились иным содержанием, а те, кто их занимал, больше не относились к студенчеству.

Обновленные учебные планы включали в себя набор предметов для каждого факультета. Оформились основные направления в работе университета – философское и филологическое, хотя право и медицина по-прежнему сохраняли позиции. Тем не менее в университетских документах временем расцвета называется начало XX века, когда место ректора занимал профессор античной философии и филологии, гуманист, писатель и поэт Мигель де Унамуно.

Именно ему университет обязан возрождением демократии, а поклонники литературы – появлением знаменитого философского трактата «По поводу традиционализма», в который вошли пять эссе об испанском национализме.

В детстве будущий глава Саламанки не знал иного языка, кроме баскского. Закончив столичный университет, он защитил диссертацию на тему «О проблемах происхождения и предыстории басков», и с тех пор говорил и писал только на испанском, хотя никогда не терял связь с родиной.

Мигель де Унамуно

Мигелю было восемь лет, когда в Испании началась Вторая карлистская война. Бои между сторонниками чистой монархии в лице Карла VII и либералами, приверженцами парламентской монархии, которую представлял Альфонс XII, проходили и в стране басков, где жила небогатая семья Унамуно. Воспоминания о времени, когда люди прятались за мешками с песком или спасались от пуль в мрачных сырых подвалах, позже легли в основу первого романа «Мир среди войны».

С 1890 года профессор Унамуно занимал место преподавателя греческого языка и литературы в Саламанкском университете, а в 1901 году был избран ректором. Спустя несколько лет вышла в свет одна из первых его драм – «Сфинкс», где такие категории, как любовь, смерть, одиночество, искания истинной веры сливались в мрачную тему. В созданных немного позже книгах «Трагическое ощущение жизни у людей и народов» и «Жизнь Дон Кихота» автор представил свое, отнюдь не мажорное понимание жизни. Написанные в разное время повести «Туман» (1914), «Абел Санчес» (1937), «Тетя Тула» (1921), по словам автора, «не относились ни к какому-то конкретному пространству, ни ко времени». Обладая несомненными достоинствами, например изяществом стиля и психологизмом, раскрывая своеобразные художественные приемы, эти произведения все же не представляли ничего в смысле реального восприятия жизни. Критика обвиняла автора в том, что он «загоняет себя и заводит читателя в тупик парадокса и пессимистической безысходности».
Жена профессора – невозмутимая красавица Кармен Лисаррага – была верной спутницей жизни, подарив мужу девять детей, один из которых умер в младенчестве. Для Унамуно смерть сына стала вселенской трагедией. С того момента все его произведения заключали в себе раздумья о смерти и бессмертии, вере и неверии, преданности и предательстве:
Я покидаю мир, мне больно себя слышать,

Все голоса – мой голос, эха след,

Я знаю – грешен, но покаянья нет,

И сил раскаяться мне больше не сыскать.

И вне меня – мне не найти опоры,

Людского нет вокруг, во мне же пустота,

И коль замена плена лишь мечта,

Я в пустоте своей тону, как в море.

Печально одиночество обмана...

В движеньях суетных меж зеркалами

Я погибал, пока мой день не наступил,

И в зеркале зеркал себя увидел – странно,

Я понял, что уже давно не жил.

В преддверии кровопролитного столкновения народов похожие чувства испытывали многие коллеги ректора, в том числе и Хосе Ортега-и-Гассет, известный ученый-гуманист, взявший на себя руководство университетом накануне Первой мировой войны. Уволенный со службы Унамуно целиком посвящал себя творчеству и в то время написал знаменитые «Назидательные новеллы». Мятежные мысли, высказанные в этом и других сочинениях, привели автора к ссылке на Канарские острова, откуда, после освобождения из-под надзора, он отправился в другое, добровольное изгнание, во Францию. На родину он вернулся лишь после падения диктатуры Примо де Ривера в 1930 году.

Дом Мигеля де Унамуно
Коллеги встретили его как героя, пригласили на должность ректора, посодействовали избранию в члены Испанской академии наук и депутаты кортесов. К этому времени относится создание повестей «Сан Мануэль Добрый, мученик» и «Медея».

Будучи невероятно эрудированным, темпераментным человеком, специалистом в различных областях гуманитарных знаний, Унамуно мог оказывать влияние на все слои интеллигенции. Однако, как отмечают даже его поклонники, он никогда не отличался последовательностью, часто противоречил сам себе. Провозглашенный им бунт затрагивал конкретную личность и, не обнаруживая никакой борьбы, подводил к идее «мятеж ради мятежа». Унамуно-человек никогда не имел четкой жизненной позиции.

Так, в годы добровольной ссылки он считал себя сторонником монархии, в период буржуазной республики выступал против марксизма, яростно защищая национализм. Противоречивое творчество Унамуно, как художественное, так и научное, удивляя яркими антиобщественными чертами, поражает разнообразием. Унамуно-писатель одинаково превосходно чувствовал себя в различных жанрах, будь то роман, повесть, поэма, стихотворение, драма, научные и философские трактаты, журнальные статьи и даже фельетоны.

Благоденствие Саламанки продолжалось до начала Гражданской войны. В 1936 году обитателям университета пришлось склонить голову перед Франко, который устроил в древнем городе штаб-квартиру. Диктатор не посягнул на частную собственность и католическую церковь, но сделал попытку изменить другие общественные институты, в частности образование, начав с лишения свободы лучших его представителей.

Ректор предостерегал сограждан об этой опасности задолго до начала военных действий и, видимо, сомневался в испанцах своего времени, если смог громко произнести знаменитую фразу «Вы сможете победить, но не убедить». Сохраняя верность взглядам, вначале Унамуно выражал солидарность с Франко. Однако интервенция иностранных войск, требования полного им подчинения заставили пересмотреть позицию и вступить в конфликт с республиканской властью.
Мигель де Унамуно провел в застенках последние дни своей жизни. Перемена во взглядах произошла незадолго до смерти: по одной из версий, он был убит франкистами зимой 1937 года. Страдая, но не утратив силы духа, профессор размышлял и заносил в дневник мысли о прошлом, настоящем и будущем своего народа:
…В ту ночь придет, что жизнь дает и силы

Дает душе забыть про мрак могилы, придет целить

В ту ночь придет, что целый мир объемля,

Низводит небо в грязь, в прах, на землю, чтоб отбелить

Придет в ночи и мир окаменеет,

И смолкнет вой и память онемеет, придет покой…

После падения диктатуры, с приходом нового политического времени, в Саламанке, как и во всей стране, наступил второй Ренессанс. Устав от разрушений и крови, общество признало высшей ценностью жизнь человека и все, что с ней связано. В рамках своеобразного культа Испании стали восхваляться ее природа, традиции, уникальные памятники, к счастью, не исчезнувшие после долгих лет правления Франко. Сегодняшние испанцы бережно сохраняют старину для собственного удовольствия и стараются эффективно представить ее туристам, за счет которых в последнее время активно пополняется государственная казна.

Университет Саламанки благополучно пережил трудные времена. Отделка фасада осталась такой же роскошной, какой была создана около 500 лет назад, и как прежде служит образцом зрелого платереско. На одной из стен, среди медальонов Католических королей, гербов Габсбургов и многочисленной университетской символики трудно заметить лягушку – сакральный знак местных студентов. По преданию, успешно сдаст экзамен лишь тот, кто сумеет отыскать ее в сплетении растительных узоров правой колонны портала, сидящей на черепе неведомого существа. К настоящему времени талисман студенческой удачи превратился в обычный сувенир, который торговцы предлагают гостям города буквально на каждом шагу.

Часть внутренних помещений университета сегодня не используется в прежнем качестве. Самые старые из них ныне являются музейными залами, например нижняя галерея, откуда можно пройти в учебные классы, где некогда преподавал Луис де Леон.

Один из классических корпусов университета
Здесь все вещи напоминают о временах, когда профессора ходили в рясах, читали на латыни, а голодные школяры сидели на потертых скамейках, укрепленных не только на полу, но и на стенах. В одном из музейных помещений выставлены первые учебники по астрологии, навигационному делу, истории и медицине; экспонаты эффектно смотрятся на фоне фрески «Небо Саламанки», созданной местным художником в XV веке.

Путь на верхнюю галерею открывает лестница, щедро украшенная аллегорическими фигурами. В левом крыле много интересных комнат, но гостям в первую очередь демонстрируют библиотеку. В зале с мавританским узорчатым потолком за века скопилось около 160 тысяч рукописей, манускриптов, старинных печатных книг, включая инкунабулы (от лат. incunabul – «начало»), как называются издания, выпущенные в Европе до 1501 года. На верхней галерее имеется выход во внутренний двор младшей школы. В давние времена это место было единственным, где дозволялось и даже поощрялось настенное творчество. Стены патио испещрены надписями одного вида: начертанная бычьей кровью буква «V» как начало фразы «Victor Victoria». Именно так в Средневековье отмечалось появление очередного доктора. Едва заметный, но самый узнаваемый автограф принадлежит Луису де Леону, а последнюю надпись, судя по дате, оставил один из самых знаменитых испанцев прошлого века, генеральный секретарь ООН Перес де Куэльяр.

Потомки выразили уважение к трудам и личности де Леона, установив ему памятник перед парадным входом в университет. Чувствуя единство с Богом, он еще в юности принял монашество в братстве Святого Августина.

Памятник Луису де Леону
В молодые годы великий гуманист почтил своим присутствием университеты Толедо и Алькалы, но жизнь посвятил Саламанке, за что был почитаем и любим всеми, кто принимал его смелое учение. Фрай Луис умер в окружении друзей и учеников, завершив праведный путь в скромной келье монастыря Мадригаль де лас Альтас-торрес. Тем, кто входит в университет, его статуя видна со спины, зато выходящим философ смотрит в лицо, словно приветствуя вновь обретенного коллегу.

Памятник Слепцу и Лазарильо
Второй из двух самых известных монументов Саламанки располагается за пределами университета, поскольку относится не к студенческой жизни, а к испанской культуре в целом. Скульптурная группа с изображением Слепца и Лазарильо стоит на берегу Тормес, отмечая место, где волей неизвестного автора родился главный герой романа «Жизнь Лазарильо с Тормеса, его невзгоды и злоключения». Несмотря на отсутствие слова «пикаро», именно эта книга считается первым плутовским романом и образцом для последующей литературы подобного рода. Ее выход в свет предположительно состоялся в 1554 году из типографий Бургоса, Алкала-де-Энарес и Антверпена. Рассказы о приключениях Лазарильо, которого родители отдали в поводыри к слепцу для того, чтобы он сам зарабатывал себе пропитание, резко противопоставлены литературе того времени – назидательной, абстрактной, нарочито игнорирующей реальность. Автобиографическая по форме, книга повествует о человеке, весьма далеком от морального совершенства, и возможно поэтому автор не пожелал назвать свое имя. Ничего не зная о нем, историки все же полагают, что он учился в Саламанке. Косвенным подтверждением тому служит правильный и красивый слог, владеть которым мог по крайней мере бакалавр.

Нынешний университет – спокойное, тихое место, настоящий город с юными жителями. Отчасти восстановив европейский престиж, он остается ведущим в стране и сегодня специализируется на языкознании. Саламанка по праву считается «первой в преподавании» испанского, чему способствуют богатые архивы и 16 факультетов. Помимо искусств и древних дисциплин – теологии, философии, права, истории, географии, медицины и естественных наук, – здесь студентам преподают биологию, экономику, педагогику, филологию, фармацевтику, психологию, архивоведение и сельскохозяйственное дело. Выпускниками университета являются многие местные и столичные политики. Профессора Саламанки проводят экзамены по испанскому языку для иностранцев, организуют международные семинары и научные конференции, обмен учащимися, преподавателями, делятся опытом в составлении учебных программ. В настоящее время в этом учебном заведении действует Международный центр коммуникаций, где подписываются международные соглашения, встречаются представители зарубежных вузов.

Весной 2001 года в Саламанке собрались представители всех европейских вузов затем, чтобы высказаться о создании зоны европейского высшего образования. Собравшиеся поддержали идею учреждения в Саламанке Ассоциации европейских университетов (EUA) и согласились, что «европейские высшие учебные заведения хотят стать привлекательными для талантливых людей всех континентов. Студенты нуждаются и требуют квалификаций, которые всюду можно эффективно использовать для обучения и карьеры. Университеты подтверждают свою роль и ответственность и свидетельствуют о готовности организовать себя в рамках автономии. Высшие учебные заведения обращаются к правительствам с просьбой облегчать и поощрять связанные с этим изменения».

Современная Саламанка поднимается от берега реки Тормес к вершинам трех небольших холмов. Сохранив средневековый облик в центральных кварталах, она стала вполне современным городом на окраинах, где почти не ощущается воздействие университета. Саламанка сегодня – сельскохозяйственная, прежде всего скотоводческая провинция, не имеющая никакой важной промышленной отрасли. Ведущие к ней дороги пересекают весь Пиренейский полуостров. Город живет на доходы от образования, коммерции, туризма, с которыми связаны основные планы развития провинции: университетские программы, последипломное образование, языковой туризм, новые технологии – коммуникации, связь, интернет, транспорт.

Одной из основных достопримечательностей новой Саламанки является Центр искусств (исп. Centro de Arte de Salamanca), устроенный в стенах бывшей провинциальной тюрьмы, которая, словно в насмешку, занимала солидную часть квартала Просперидад (от исп. Prosperidad – «преуспевающий»). Переделка здания, не имевшего иных положительных качеств, кроме функциональности, стала нелегкой задачей для проектировщиков и легла тяжким бременем на городской бюджет. Если не считать значительных повреждений, весьма посредственная с виду постройка имела далеко не лучшую репутацию, хотя именно это качество позволило создателям дать волю фантазии. Не отказавшись от прежнего крестообразного плана, они возвели грандиозный комплекс, который начинается с билетных касс, включенных в пространство вестибюля. Применение керамики в отделке фасадов – дань мавританскому искусству – позволило расширить рамки стиля и вместе с тем придать декору чисто испанское звучание.

Центр искусств Саламанки
Создатели Центра искусств работали в соответствии с требованиями современной архитектуры, стараясь сохранить в новом здании дух тюрьмы. Аскетичность темницы сильнее чувствуется в форме и декоре главного фасада, скрывающего за своей огромной массой выставочные залы. Они размещены в нижнем этаже комплекса, где, помимо основной галереи, имеются специальные помещения для дебютных работ. Пройдя через боковой, коридор можно подняться на верхний этаж и посетить библиотеку, видеозал или поучаствовать в конференции, устроившись в мягком кресле отдельной комнаты.

Уникальное книгохранилище Центра искусств в основном составляют помещения с высокими стеллажами. Более просторные площади заняты отделами периодики, выдачи книг и большим читальным залом, которые находятся в одном из 4 отсеков здания.

Центром комплекса, раскинувшегося на 8515 м2, служит двухуровневый зал, предназначенный для живописи и скульптуры. Его конструктивной основой послужил ряд тюремных камер, и, как ни странно, нелицеприятная суть нисколько не повлияла на вид нового помещения. Его не случайно признают самым интересным пространством внутри центра. Совмещенные воедино низкие и головокружительно высокие залы стали цельным ансамблем, где нашлось место лестницам и мосткам, по которым раньше водили заключенных. Сегодня о былом назначении здания напоминают лишь двери, для художественной галереи размещенные слишком часто.

Зодчие заменили старые ограждения на металлоконструкции, вместе с тем изменив количество и размеры окон. Музей не нуждался в таком обилии оконных проемов, и к тому же они были слишком невелики, чтобы обеспечить нужное для выставки освещение. В процессе реконструкции решено было сохранить, слегка уменьшив, массивную железную решетку. Утратив былую роль, теперь она не защищает тюремные камеры, а всего лишь отделяет центральный зал от вестибюля. Здесь размещается второй вход в Центр искусств, который открывается во время особо важных мероприятий.

Во вновь построенном блоке для выставок и мастерских тоже предусмотрены просторные залы с естественным освещением, здесь осуществленным с помощью двух люкарн – изящно декорированных оконных проемов в куполе. Архитекторы постарались использовать все пространство бывшей тюрьмы, включая прогулочные дворы. После сноса изгородей внутренние открытые площадки соединились между собой, образовав систему патио, где в настоящее время можно прогуляться с комфортом, гораздо большим, чем в прежние времена. Покрытие главного двора по виду напоминает ковер, хотя устроено из обычных бетонных плит. Особенностью другого, меньшего по размеру, двора является высокая пергола, как в архитектуре принято называть увитый зеленью коридор из легких решеток.

Центр сценических искусств
После прогулки по бывшим тюремным дворикам любители искусств обычно идут в ресторан. Его фасад вполне отвечает заданному стилю, правда, аскетичный мотив немного нарушает портик, но без этой античной детали вход мог бы утратить эффект строгой элегантности.

Лучшей сценой в Саламанке считается театральный зал Центра сценических искусств (исп. Centro de Artes Escenicas), рассчитанный на размещение 1,5 тысячи зрителей. Здание располагается на крутом склоне и выглядит расколотым на две части: резкое членение определяется уклоном улицы Вергара, вдоль которой вытянут главный фасад. Соединенный бульваром с Центром искусств, суперсовременный театр господствует над окружающими постройками, олицетворяя триумф культуры, прославившей Саламанку на весь мир.

Чистые геометрические линии новой саламанкской архитектуры нисколько не противоречат исторической сути города. Молодые испанские зодчие далеки от консерватизма предков; их работы неожиданны, своеобразны, всегда соответственны времени и месту. Строгие, неповторимо элегантные творения из стекла и бетона образно представляют эпоху, где господствует рационализм.
Широкое использование металла позволяет моделировать здания с крайне протяженными фасадами, не заслоняющими собой внутренние пространства. Автор проекта Центра сценических искусств блестяще воплотил идею театра теней, рассчитанную на ночной эффект. Стены широких вестибюлей выполняют роль экранов, на которые в темное время суток, при ярко освещенных интерьерах проецируются силуэты зрителей. Для представлений всевозможного характера предусмотрен зал с огромной технически совершенной сценой, мягкими креслами для публики, с оркестровой ямой на 90 музыкантов и отделением для большого хора. Меньшие по размеру, но также прекрасно оборудованные помещения занимают залы для репетиций и альтернативных представлений. Завершает комплекс торговый модуль с небольшими магазинами и выходом на улицу Алонсо дель Кастильо.

Культурно-спортивный комплекс Санчес Параисо

Многолюдные праздники в Саламанке теперь проходят в культурно-спортивном комплексе Санчес Параисо (исп. Edificio Multiusos Sanchez Paraiso). Многовариантное пространство этой колоссальной постройки поражает не только масштабом площадей, но и возможностью осуществлять самые различные мероприятия: от детских утренников до общегородских собраний. При необходимости здесь могут разместиться более 6 тысяч человек. Архитектура здания имеет способность к быстрым переменам, поэтому оно прекрасно подходит для фестивалей, эстрадных концертов, симпозиумов, многолюдных митингов, спортивных игр. При необходимости концертная площадка легко преобразуется в театральную сцену, стадион, художественную галерею и даже кинозал. Впрочем, кино лучше снимать в старых кварталах Саламанки, ведь центр города с его естественными декорациями представляет собой идеальное место для съемки исторических фильмов.

Здание в историческом квартале Саламанки
По недавнему заявлению властей, «в Саламанке больше нет национальностей, а есть граждане, помогающие развитию города, открытого для всех народов». Кстати, в местное сообщество входят и приезжие, даже прибывшие в «небольшой великий город» впервые и ненадолго. Сотни студентов, туристов и простых горожан ежедневно собираются на Пласа Майор, где барочные дворцы дополнены скромными зданиями мэрии и муниципального совета. Теперь уже никого не удивляет, что закрепленные на старинных зданиях флаги провинции развеваются рядом со знаменами Европейского союза.

Городская клиника
Сделав город цивилизованным, власти уделяют особое внимание красоте, заботясь, например, об иллюминации. Первые электрические светильники зажглись на улицах в 1889 году, а сегодня ночная Саламанка сияет от центра до окраин. На закате саламанкские дома имеют зеленовато-желтый оттенок старого золота – свойство местного песчаника, содержащего примесь железа. В бледном свете луны обычный камень выглядит драгоценным, к тому же способным изменять цвет от ярко-желтого до серебристого. Не случайно горожане называют этот камень озаренным, солнечным, живым. Местные сразу обращают внимание приезжих на обычай мыть улицы и стены домов, не прерывавшийся со Средневековья: «Мы всегда чистили и мыли фасады, статуи, мостовые, поэтому наш город светится уже две тысячи лет».

Вид на современную Саламанку
Кроме эстетического эффекта, масштабное освещение способствует сокращению уличной преступности. Теперь горожане спокойно гуляют по ночам, не опасаясь грабителей или загулявших студентов. Университетская братия не нуждается не только в кольчугах, но и в газовых баллончиках, ведь город стал практически безопасным.

Если приближаться к Саламанке по автомобильной трассе, нетрудно заметить, как город, легко и незаметно, почти призрачно, всплывает из неприметных окрестностей. Выстроенный из песчаника, издали он очаровывает мягкостью очертаний и особым, поистине волшебным свечением, лучше всего заметным по вечерам. Экскурсоводы советуют приезжим осматривать его дважды: днем, в лучах жаркого южного солнца, и на закате, когда стены зданий словно дышат, а от золотистых поверхностей исходит свет и едва ощутимое тепло.

Неисправимые романтики называют Саламанку «совершенством, парящим над временем и пространством». Теплыми летними вечерами даже тот, кто привык к сумасшедшему темпу мегаполиса, невольно замедляет движения, и неожиданно для себя, по примеру местных, часами сидит за столиком кафе на восхитительной Пласа Майор или завороженно взирает на кружевную сказку собора, не смея шевельнуться и прервать прекрасное зрелище. Никто не может оспорить тот факт, что Саламанка располагает одним из самых богатых в Испании монументальным набором архитектуры. Это город платереско с домами в уникальном, чисто испанском стиле, с дворцами, старинными колледжами, которые, успешно действуя в основном качестве, радуют взор изумительным видом: резными фасадами, длинными маршами крутых лестниц, крытыми галереями, уникальными статуями, заключающими в себе труд великих скульпторов.

Сегодня с Римского моста можно увидеть величественную панораму старой Саламанки, где романское искусство, готика и неувядающий Ренессанс буквально сливаются в единое, наполненное высоким смыслом явление. Гармоничный ансамбль составляют церкви, относящиеся ко времени Великого переселения народов, такие разные, но дополняющие друг друга Старый и Новый соборы, сразу привлекающая внимание Башня петуха. Кафедральные соборы – готический и ренессансный – образно именуются шедеврами ювелирного искусства, ведь их декор настолько тонок, что вполне может сравниться с филигранной вязью драгоценных украшений. Сегодня оба храма, несмотря на сохранение изначальной функции, являются музеями, где красота интерьеров, живопись и богатая утварь возвеличиваются отделкой хор и недавно реставрированного органа.

Незабываемое впечатление оставляют монастырь урсулинок и обитель Сан-Эстебан с алтарем работы великого Чурригеры. Среди многочисленных монастырских комплексов Саламанки немаловажное значение имеет обитель Святой Изабеллы с церковью, в отделке которой имеются и европейские, и мавританские черты.

Заботы по поддержанию первоначального облика всех исторических памятников, а также обустройство надлежащей зоны вокруг них, требует немалых затрат. Источниками средств для реставрационных работ и нового строительства являются государственное и муниципальное финансирование, деньги, поступающие из Европейского банка реконструкции и развития, из всевозможных фондов и от частных лиц.

Известно, что ежегодные инвестиции в инфраструктуру Саламанки составляют около 200 миллионов евро, причем вклад местного муниципалитета не превышает 90 миллионов; остальные деньги поступают по благотворительным каналам. Несколько лет назад вложения в культуру превышали 30 миллионов евро, и лишь 40% всех средств выделял городской бюджет.

Столь масштабное финансирование стало результатом эффективных идей по непосредственному управлению городом и разумному планированию его развития. Денежные потоки можно назвать заработной платой жителей Саламанки, заслуженной наградой за творческую и физическую работу, материальным вознаграждением за упорство и настойчивость, за любовь к своему городу и заботы о его возрождении.

«Мы стараемся создать конкурентоспособную обстановку в настоящее время и на будущее, иначе нам грозит остаться городом, обращенным в прошлое» – не однажды заявляли члены муниципального совета Саламанки. В кулуарах власти родилась идея создания так называемых культурных вместилищ, или проектов в области культуры и туризма, в том числе относящихся к частному сектору. Сегодня в рекламу города по самой провинции, Испании, Европе и всему миру вкладывается около 120 миллионов евро – намного больше годового бюджета. В начале нового тысячелетия в местной прессе появилась информация о том, что на мировой рынок выпущено 400 миллионов баночек кока-колы с логотипом «Salamanca 2002». Впрочем, сами саламанкцы предпочитают вино, а в стенах университета вообще действует негласный запрет на всякие шипучие напитки: студенты пьют кофе или чистую воду безо всяких добавок, якобы неблаготворно влияющих на умственную деятельность.

Туризм – доходный, но чрезвычайно затратный бизнес – здесь успешно совмещается с работой по планомерному развитию города, ведь главной опорой властей в этом сложном деле является частный бизнес. Считается, что именно он создает реальную занятость населения, определяя благополучие горожан. Нынешние правители Саламанки не думают о финансировании временных рабочих мест, зато внимательно изучают каждый долгосрочный проект. Основное условие и критерий развития любого, даже небольшого дела, например сувенирного магазинчика, – высокое качество обслуживания. Для большего успеха в том по инициативе местной мэрии было создано акционерное общество с муниципальным капиталом «Саламанка и туризм», контролирующее все программы в туристической сфере.

Подсчитано, что каждый путешественник, независимо от возраста, пола или вероисповедания, за день пребывания в городе расстается с 60–2500 евро. Эту сумму составляют расходы на проживание в гостиницах различного класса, питание, бензин, аренду автомобилей, автостоянки, дневные и ночные развлечения и, конечно, покупки, как обычные, так и приобретение сувениров. Работники сервиса в обязательном порядке проходят обучение, заканчивая курсы по необходимой дисциплине, например по гостиничному делу.

Таким образом, саламанкский бизнес сам организует и оплачивает обучение своих будущих специалистов. По официальной статистике, в начале нового века в центре и на городских окраинах появилось 22 отеля, что позволило удобно разместить всех приезжих, большую часть которых составляют испанцы. В 2002 году город с 200-тысячным населением сумел принять 3 миллиона гостей.
Чудесное преображение некогда прозябавшей провинции не осталось без внимания европейской общественности. Удивительная сохранность вековых традиций, высокий уровень современной культуры, особое отношение к искусству и науке, а также исключительное значение университета позволили объявить Саламанку культурной столицей Европы 2002 года.

Хронология города и провинции Саламанка

220 год до н. э . – термины «Helmantica» и «Salmantica» впервые появляются в исторических и литературных источниках, напримерв рассказе о борьбе Ганнибала с кельтами.

133 год до н. э. – приход римлян на Иберийский полуостров.

I век н. э. – первые упоминания о Серебряном пути.

100 год н. э. – приблизительная дата строительства Римского моста.

117 год н. э. – реконструкция Римского моста по инициативе некоего Антонино Пио.

200 год н. э. – в Саламанке появляются учреждения, аналогичные римским муниципалитетам, горожане начинают жить по римским законам.

300 год н. э. – приблизительная дата укрепления Саламанки крепостной стеной, строители используют материалы ранних сооружений.

411 год – Саламанка переходит во владение рода Аланов, после раздела римских провинций получивших Лузитанию.

418 год – римляне возвращают контроль над Лузитанией и автоматически обретают господство в Саламанке.

438 год – племена свевов с помощью военных действий расширяют владения путем захвата кастильских земель, в том числе и Саламанки.

456 год – вестготы хитростью отбирают власть у свевов и занимают Саламанку.

589 год – объявление брата Леутерио епископом Саламанки.

713 год – арабские войска захватывают Толедо, после чего Саламанка попадает под власть мусульман.

740 год – уход мавров к югу с отказом от христианских городов на севере Испании.

750 год – испанский король Альфонс I успешно штурмует Саламанку, переселяя христианское население в северную часть полуострова.

850 год – приход к власти короля Ордоно I, водворение его в Саламанке, решение призвать жителей из других районов; приезд первых поселенцев.

939 год – король Рамиро II продолжает заселение долины Тормес. Резкое увеличение числа жителей Саламанки.

947 год – битва с войсками Абдррахмана III, проигрыш испанцев.

977 год – приход войск арабского правителя Альмансора в долину Тормес; повторные антииспанские кампании, продолжавшиеся до 986 года.

1102 год – граф Раймунд де Боргона организует очередное заселение города.

1147 год – строительство в городе крепостной стены с традиционным использованием разметки и материалов предыдущих эпох.

1150 год – начало строительства Старого собора и церкви Сан-Мартин.

1202 год – освящение церкви Сан-Маркос.

1218 год – основание университета в Саламанке.

1255 год – университет Саламанки получает лицензию, позволившую его выпускникам преподавать в других учебных заведениях, кроме Болоньи и Парижа.

1386 год – основание двух колледжей по инициативе толедского архиепископа Овьедо.

1477 год – Элио Антонио де Небриха получает кафедру грамматики в Саламанкском университете.

1491 год – возникновение идеи строительства Нового собора, высказанной капитулом и поддержанной Католическими королями.

1492 год – изгнание из Саламанки евреев.

1493 год – начало строительства Дома раковин, Дворца Абарки, дворца герцогов Монтеллано и других аристократических домов.

1497 год – закладка фундамента Нового собора.

1504 год – первая официальная перепись населения Саламанки, которое в этом году составило 18 489 человек.

1533 год – начало возведения монастыря Лас Дуэньяс.

1561 год – Луис де Леон получает кафедру теологии Святого Томаса в университете Саламанки.

1617 год – начало строительства Иезуитского колледжа.

1636 год – работы в церкви Пречистой Девы.

1733 год – торжественное освящение Нового собора и последовавшие за этим праздники.

1762 год – окончание работ в колледже Аная.

1769 год – очередная перепись населения, согласно которой в этот год Саламанку населяли 15 319 человек.

1784 год – торжественное зажжение первых 200 фонарей в системе уличного освещения.

1809 год – французские войска захватывают Саламанку, реквизируя оружие у жителей.

1812 год – войска английского фельдмаршала Веллингтона обосновываются в Саламанке, битва 22 июля завершается поражением французской армии.

1820 год – обнародование Конституции.

1875 год – осуществляется подъем уровня реки Тормес для подачи воды в город.

1877 год – король Альфонс XII открывает линию железной дороги между Саламанкой и городом Медина дель Кампо.

1889 год – установка первых электрических светильников на улицах города.

1900 год – выпускник университета Мигель де Унамуно получает должность ректора.

1910 год – население Саламанки достигает 30 тысяч человек.

1923 год – отставка и ссылка Мигеля де Унамуно.

1931 год – провозглашение Республики.

1936 год – начавшийся 17 июля военный путч в Испании доходит до Саламанки и город превращается в резиденцию генерала Франко.

1944 год – обнародование плана нового строительства в городе.

1960 год – согласно очередной переписи, население Саламанки составляет 100 тысяч человек.

1976 год – официальное открытие университетской клиники.

1977 год – демократические выборы 15 июля.

1988 год – начало строительства Дворца конгрессов.

1988 год – ЮНЕСКО включает Саламанку в Фонд всемирного наследия.

2002 год – объявление Саламанки культурной столицей Европы.

Иллюстрации с цветной вкладки

Римский мост

Крыши Саламанки

Кафедральный собор Саламанки

Соборная площадь

Вид с башни кафедрального собора

Скульптурные раковины на фасаде Каса де лас Кончас

Карниз Каса де лас Кончас

Герб на стене Каса де лас Кончас

Верхняя часть главного портала университета

Памятник Луису де Леону перед входом в университет

Геральдическая скульптура на фасаде университета

Шедевр концептуального искусства на городской улице

На улице Изабеллы

Площадь старой Саламанки

Доминиканский монастырь Сан-Эстебан

Внутренний двор монастыря Сан-Эстебан

Галерея монастыря Сан-Эстебан

Аркада галереи монастыря Сан-Эстебан

Скульптурное украшение капителей колонн во дворе монастыря Сан-Эстебан

Капители колонн внутренней галереи монастыря Сан-Эстебан

Башня и отель «Клаверо»

Content

Грицак Елена Николаевна Саламанка

Елена Николаевна Грицак Саламанка

Введение

Университетский город

Страна дольменов и кроликов

Римский мост на испанской реке

Salmantica

Старый и Новый

С требником, мечом и гитарой

Дворцы и хибары идальго

Безумные развлечения

Городской университет

Первый в преподавании наук

Ребра эколятра

Большие и малые

Жирный суп студента

Раздача сластей

Саламанкские плуты

Золотой век в золотом городе

Памятники университетского городка

Хронология города и провинции Саламанка

Иллюстрации с цветной вкладки