Димитр Начев

Неуловимый

1

— Так что же все-таки произошло? Насильственная смерть?

Вопрос задал мой неизменный партнер по шахматам, банковский служащий, которому льстило, что я называю его «доктором Эйве». Я прозвал его так после первой сыгранной нами партии, когда он похвастался, что лет десять назад во время сеанса одновременной игры, данного в Софии гроссмейстером Эйве, он сыграл с ним вничью.

Мы сидели в гостиной профсоюзного дома отдыха «Сирень» — уютной комнате с украшенным деревянной резьбой потолком, массивными стульями и камином, который прекрасно горел, когда мы заботились о дровах. В первый же день директор дома отдыха заявил нам, что дрова для камина не предусмотрены, но поскольку сидеть у горящего камина — удовольствие, то стоит и потрудиться, лично он не имеет ничего против, кругом лес, дров сколько хочешь, — пожалуйста, собирай и приноси. И мы — девятеро счастливцев, допущенных в дом отдыха во время мертвого сезона, предусмотренного для отпусков персоналу и текущего ремонта, — собирали и приносили. Нынче вечером камин пылал вовсю: утренняя прогулка прошла у нас под девизом «Обеспечь себя сам», мы притащили кучу дров, которых нам должно было хватить на несколько часов приятного времяпрепровождения — игры в карты и в шахматы, а также «телевизионной накачки», по выражению мадемуазель Фифи.

По-настоящему эту увядающую красотку где-то между сорока и пятьюдесятью годами звали Дафиной и работала она суфлером в драматическом театре.

Но хотя по первой программе телевидения шла интересная передача, а на шахматной доске выстроились в боевой готовности фигуры, мы сгрудились возле самого, камина и, согреваемые его теплом, с интересом слушали Вэ Петрову. Вэ Петрова — женщина неопределенного возраста, и, если бы меня попросили описать ее внешность, я, не пытаясь даже предположить, сколько ей лет, начал бы со слов: «Красавица с огненно-рыжими волосами, которая всегда ходит в клетчатых брюках и глотает сырые яйца». Я мог бы еще добавить, что она владеет приемами каратэ, пьет как грузчик и не пьянеет, колотит почем зря мужа, ежели таковой имеется. Но это уже из области предположений. Так вот Вэ Петрова рассказывала:

— После обеда, когда вы спали, я, как обычно, пошла в село за свежими яйцами. Возле кладбища — вы, наверное его заметили, оно над селом, близ фруктового сада, — стояло несколько машин. Я было прошла мимо, как вдруг вижу — одна из машин милицейская. А среди группы сельчан, стоявшей поодаль, смотрю — моя бабка, у которой я яйца покупаю. Тут уж я решила выяснить, что происходит. Попыталась приблизиться, но меня остановил сержант. От него я узнала, что, оказывается, производят эксгумацию — выкапывают труп человека, похороненного две недели назад. Ужас! Представляете, открыли гроб…

— И что в нем было?

Это спросил Выргов — маленький невзрачный человечек, чью фамилию я почему-то никак не мог запомнить. Обычно он садился немного в стороне от остальных, и единственным у него, что вызывало мое любопытство, была улыбка. Вам, наверное, приходилось встречать таких людей: они только слушают, не принимая участия в разговоре, и улыбаются — чуть скептически, чуть снисходительно, чуть насмешливо, как бы говоря: «Знаем-знаем, рассказывай эти байки кому-нибудь другому!»

Все, как по команде, повернулись к Выргову — настолько странно было услышать его голос. Сейчас он не улыбался. Вэ Петрова довольно грубо ответила:

— А что может быть в гробу? Конечно, труп. Но Выргов возразил:

— Не всегда. Гроб может оказаться пустым или наполненным камнями, а покойник, то есть мнимый покойник, и не думал умирать.

— Вы это серьезно?! — Фифи округлила глаза и вместе со стулом пододвинулась к Выргову.

— Вполне, — с готовностью отозвался он. — Я помню, подобная история произошла в моем родном селе. Расположено оно в горах, домишки разбросаны там и сям. Сейчас-то, конечно, оно выглядит иначе, я в этом уверен, хоть и не был там около тридцати лет. Вот какой случай там произошел. Мужчины из тех краев работали тогда в каменных карьерах возле реки Тунджа. И вот приходит сообщение, что один из них внезапно умер: погиб во время взрыва в карьере. Привезли на телеге и заколоченный гроб. Жена пожелала похоронить останки мужа высоко в горах, где лежат его деды и прадеды… Дорога вверх была крутой, каменистой, у телеги сломалось колесо, гроб соскользнул на землю и загремел но скату вниз, в лощину, где бурлил поток. Можете себе представить, какая это была картина! От ударов о камни гроб превратился в щенки, но мертвеца там не было! Женщины выли, как помешанные, а мужчины смеялись.

— Любопытно, — сдержанно произнес доктор Эйве. Вэ Петрова строго посмотрела на рассказчика:

— И что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Просто констатирую факт.

— А почему в гробу не было тела? — спросил я.

— Муж инсценировал смерть, чтобы отделаться от жены, — пояснил Выргов, и на его маленьком хитром лице появилась та самая улыбка, о которой я уже говорил.

На мгновение воцарилось неловкое молчание. В нашей компании были четыре дамы: Вэ Петрова, Фифи, Маринкова и Леля. О первых двух я уже упоминал. Маринкова была не более чем супругой товарища Маринкова — крупного замкнутого мужчины лет шестидесяти, по целым дням ходившего по горам возле дома отдыха, не вступавшего ни с кем в контакт, а по вечерам молча сидевшего перед телевизором. Что касается четвертой дамы, то ей я уделю больше внимания, так как думаю, что знаю ее лучше, чем остальных. Зовут ее Лиляна, но все мы почему-то звали ее Лелей. Она настоящая красавица. Доктор Эйве заметил однажды, что она похожа на Джину Лоллобриджиду, но, по-моему, она просто неповторима, и, честно говоря, с каждым днем — а с начала смены прошло ровно одиннадцать дней — я влюблялся в нее все больше и больше, тонул все глубже и глубже и боялся, что к двадцатому дню окажусь на тысячу метров под уровнем моря. Она была первой из нашей смены, с кем я познакомился. Я пригласил ее в свою машину, когда она возле вокзала голосовала на дороге, а потом мы вместе выполнили все формальности по регистрации в доме отдыха, чем дали обильную пищу мещанской мнительности его директора.

Но впереди у нас много времени, о Леле вы будете читать с начала и до конца сего повествования.

— Хотя, — добавил ехидно Выргов, явно не испытывая ни малейшей неловкости, — от плохой жены никуда не убежишь.

Вэ Петрова не выдержала:

— Глупости болтаете. А кроме того, весьма невежливо прерывать мой рассказ.

— Да, конечно, — улыбнулся ей доктор Эйве. — Пожалуйста, продолжайте! Итак, произвели эксгумацию. Что она показала?

Но Вэ Петровой не удалось продолжить рассказ. Неожиданно вмешалась Маринкова, в руках которой, как всегда, мелькали две толстые спицы:

— Насчет камней — это вполне возможно. В прошлом году мы смотрели фильм о подобной истории. Полиция раскопала могилу жертвы, и в гробу оказались несколько речных камней.

— Я тоже смотрел этот фильм, — сказал мужчина, сидевший рядом с суфлершей. — Очень интересная интрига.

Насколько нам известно, этот отдыхающий был фармацевтом, но мне он ужасно напоминал преуспевающего бармена — может, из-за холеных рук и ловких, уверенных движений, которыми он раздавал карты.

— А потом выяснилось, что жертву отравили, — продолжала Маринкова.

— Да оставьте вы этот фильм! — слегка повысил голос доктор Эйве. — Сейчас нас интересует, что произошло в селе.

Петрова изящным движением откинула назад свои пышные волосы.

— Две недели назад здесь умер старик. Жил он один, Похоронили его, как положено, а вот сегодня произвели эксгумацию, и носятся слухи, что умер он не собственной смертью.

— Значит, и его отравили, — заметила Маринкова.

— Отравили?! — скептически ухмыльнулся Выргов. — В наше время очень трудно кого-нибудь отравить. Власти строго контролируют продажу ядов. Даже мышьяк невозможно достать, не то чтоб цианистый калий или что-либо подобное.

Внезапно я понял, почему мне так несимпатичен этот маленький человечек. Он страшно напоминал проклятого старшину, который всегда ко мне придирался и регулярно лишал меня увольнительной в город. У него была такая же ухмылка.

— А вам откуда это известно? — спросил Бармен, т. е. фармацевт. — Вы, случайно, не пытались отравите свою жену?

Выргов промолчал, но улыбочка из скептической превратилась в презрительную. Моя же Лоллобриджида наивно оглядела присутствующих:

— Наверное, он отравился грибами. В этом лесу навалом грибов. Если вы смотрели фильм «Я, Клавдий», то помните — там все травились грибами.

— Да, но старик не был императором, — мрачно произнесла Маринкова. Наступило тягостное молчание. В тишине было слышно, как ветер раскачивает голые тополиные ветви и пригоршнями бросает в окна дождевые капли. Стоял конец ноября, и каждое утро мы ожидали увидеть вокруг снежный покров. Однако снега пока не было.

Прерывая затянувшуюся паузу, Фифи, будто в желании продолжить пьесу, сказала:

— Верно, там все травились грибами.

Ее слова прозвучали приглашением к следующей реплике, и доктор Эйве ее произнес:

— Не забывайте: кино и реальная действительность — разные вещи. Мне, например, еще не приходилось слышать, чтобы кто-то из деревенских жителей отравился грибами. Обычно это удел городских грибников-новичков, а также мнимых знатоков, отправляющихся в лес со справочниками Грибы в Болгарии. Вы, может быть, слышали, как одна профессорская семья из Софии…

— Слышали, слышали, — перебила его Вэ Петрова. — Об этой истории рассказывают лет десять, мне от нее уже плохо делается. Давайте лучше послушаем, что обо всем этом думает наш Профессор.

Она имела в виду меня, хотя до звания профессора мне так же далеко, как до Луны. Я всего-навсего выпускник юридического факультета, приехавший в дом отдыха, чтобы писать дипломную работу.

— Жизнь человека — вещь хрупкая, — глубокомысленно заметил я. — В судебной практике известны самые невероятные случаи лишения кого-то жизни. Но проблема не в том, чем и как отравлен человек, а кем и почему, если вообще был отравлен, чему я не очень-то верю. В момент эксгумации это невозможно установить. Необходимо сделать лабораторные анализы, а для этого нужно время.

— Правильно, — послышалось из прихожей, и все мы повернулись на голос. В полутьме вошедшего не было видно, но голос был знаком: он принадлежал директору дома отдыха, который шел к камину. — Был ли он отравлен и вообще была ли его смерть насильственной — об этом будет известно завтра. Пока еще ничего не установлено.

Он щелкнул на ходу выключателем. Над нашими головами вспыхнул свет, и мягкая, как кошачье мурлыканье, интимность обстановки тут же испарилась. Директор включил телевизор, проявляя трогательную заботу о том, чтобы мы не пропустили выпуск новостей. Доктор Эйве кивнул в сторону шахматной доски:

— Сыграем?

Но Леля улыбнулась ему своей подкупающе ласковой улыбкой:

— Мы с Профессором пойдем подышим воздухом.

Когда мы повернулись к выходу, я просто физически ощутил, как мне в затылок нацелены семь дул снайперских винтовок. До этого Леля никогда еще не позволяла себе такой интимности, и поэтому, как только мы оказались на улице, я спросил:

— В чем дело, моя радость?

Ветер стих и дождь перестал, но было очень холодно.

— Не хочешь немножко прогуляться? — В такую погоду?

— А что в ней особенного — погода как погода!

— Хорошо, — сказал я. — Выбирай направление! В сторону леса или в сторону села?

— Да все равно, — Леля прижалась ко мне. — Просто мне захотелось убраться из этой заплесневелой компании.

Перед домом отдыха была асфальтированная площадка, от которой отходили дороги в трех направлениях: одна — узкая дорожка, вьющаяся среди молодого сосняка, — вела к станции; другая — налево — шла к селу; третья — крутая тропинка — взбегала к вершине холма, прямо над домом отдыха.

Мы направились в сторону села. Было темно. Леля просунула руку мне под локоть.

— Если бы не ты, — защебетала она, — я бы пожалела, что приехала в этот дурацкий дом отдыха. Даже представить себе не могла, что будет такая скучища!

— Ну, это как посмотреть, — возразил я осторожно. — Я, например, здесь, чтобы готовиться к госэкзаменам, и чем скучнее, тем для меня лучше. Маринковы приехали, чтобы подлечить расстроенные нервы мужа, суфлерша — чтобы отдохнуть от театра, фармацевт — чтобы восстановить свою латынь, Виолетта Петрова — чтобы глотать свежие сырые яйца, доктор Эйве — потому, что не смог найти чего-нибудь получше, ну а ты — чтобы найти себе мужа, для чего не нужно особых развлечений. Леля укусила меня за ухо. Я взвыл от боли. Она засмеялась:

— За тебя я никогда бы не вышла замуж!

— Это мне известно, — произнес я как можно равнодушнее.

— В самом деле?

Это было сказано с таким ласковым лукавством, что у меня стало радостно на душе. Затем она добавила:

— Ты пропустил Скорпиона.

— Скорпиона?!

— Ну, того, маленького…

— Ах, Выргова… Я не знал, что ты его так называешь, Вероятно, он страдает желчнокаменной болезнью и, кроме того, женоненавистник, не предполагавший, что в такое время года в доме отдыха будут дамы.

Два километра остались позади, мы вошли в село. Я не считал, сколько в нем дворов, но, думаю, не больше пятидесяти-шестидесяти. В центре — площадь, на пей единственное общественно-административное здание, а также почта, магазин, корчма. Мы уже здесь бывали. В корчме очень уютно, и, по сравнению с подобными заведениями в городке возле станции, цены здесь ниже, а закуски — вкуснее. Мы вошли внутрь. Корчмарь улыбнулся нам с профессиональной любезностью:

— Добро пожаловать!

Все шесть столиков были заняты, но он тут же притащил два стула и устроил нас возле стойки. Затем вынул бутылку сухого красного вина.

— Будете это пить?

— Конечно!

Это самое хорошее и дешевое вино, которого не сыщешь в Софии днем с огнем. Спустя минуту появилась и тарелка с мелко нарезанной бастурмой.

— Здорово! — воскликнула Леля. Корчмарь порозовел от удовольствия.

— Для вас, барышня, — все самое лучшее!

Мы подняли стаканы. Леля улыбнулась:

— Знаешь, за что я выпью? За двенадцатый.

— За двенадцатый… что? — не понял я.

— За двенадцатый — завтрашний день! С надеждой, что ты, наконец, падешь к моим ногам и я услышу долгожданное признание.

— Леля, — сказал я. — Давай не будем шутить этими вещами! Я отношусь к будущему очень серьезно.

— Я тоже, — выражение ее лица изменилось, она коснулась моей руки. — Ты не заметил, Профессор, что о самых серьезных вещах мы разговариваем в корчме?

Наверное, так оно и было, но я на собственной шкуре уже испытал, что такое женское коварство, и теперь был осторожен. Поэтому бесстрастно произнес:

— Хорошо, пусть будет за двенадцатый. Цифра двенадцать мне правится.

Мы выпили. Леля улыбалась, а я прислушивался к разговорам сельчан. Говорили об эксгумаций. Это необычайное событие взбудоражило село, развязало все языки. За одним из столиков с подробностями рассказывали о каком-то давнишнем наводнении, когда река при половодье залила станционные постройки и железнодорожные пути. Тогда километрах в трех от станции нашли труп какого-то железнодорожника и долго не могли установить, сам он утонул или был убит, так как на голове у него была глубокая рана от удара острым предметом… Следователь расплел клубок. Человеку убили и бросили в реку, вышедшую из берегов. Причем, убили нн за что — из-за какой-то никчемной бабы, подружки отдыхающего… И так далее… И тому подобное…

Корчмарь ловко сновал между столиками, вино лилось рекой, из внутренних помещений корчмы доносился приятный аромат жарящегося на решетке мяса.

Где-то около девяти часов у корчмы остановилась машина, и в зал вошел старшина в форме. Раздалось сразу несколько голосов:

— Здорово, старшой, выкладывай новости!

— Ничего нового, — сдержанно произнес старшина, подсаживаясь к одному из столиков.

— Ладно, ладно, не таись! Мы тоже кое-что знаем.

— И что же вы, интересно, знаете? — Старшина оглядел сельчан. — Я не знаю, а вы знаете!

— Здесь всегда все известно, Марин, — сказал корчмарь. — Говорят, его удушили. Подушкой. Это правда?

Старшина пожал плечами.

— Не знаю. Сегодня я был в Плевене, у дочери. А вам лучше поменьше болтать о вещах, которые вас не касаются.

Последняя фраза подействовала на всех отрезвляюще. Кто-то тут же завел речь о погоде: мол, по всему видать, скоро выпадет снег.

— А я-то надеялась, что его отравили грибами, — тихо произнесла Леля, когда мы уже допивали бутылку.

— А почему именно грибами?

— Не знаю. Может, потому, что звучит как-то таинственно.

— Ты когда-нибудь видела убитого?

— Нет. Наверное, это ужасное зрелище.

— Смерть всегда ужасна, моя радость. Давай сменим тему.

Мне вдруг припомнилась со всеми подробностями история, произошедшая у Боевой запруды, невольным свидетелем которой я оказался. Перед моими глазами встали трупы надзирателя и парнишки, сожженные в пещере. Вспомнился и капитан Андонов. Когда я поступил в университет, мы изредка переписывались, два раза виделись — один раз в Софии, другой — во время каникул у моей бабули, но в последние пару лет потеряли друг друга из виду. Наверное, по моей вине.

Мы молча допили вино. Разговор сельчан опять завертелся вокруг загадочной смерти человека, которого все называли странным прозвищем — «Царский». Леля была права. В корчме с полным знанием дела обсудили работу милиции, районного совета, органов здравоохранения. В какой-то момент заговорили даже о комете Галлея, но затем вновь вернулись к злободневной теме — смерти Царского. Мы узнали, что ему было семьдесят шесть лет, родственников у него не было, а характер был тяжелый, что Царским его прозвали потому, что раньше он был лесником, а, как известно, бытует такая поговорка: Пусть ты царь, но здесь лесник господарь! Это сказал царю Борису некий ретивый лесной сторож, не пустив его охотиться в запретной зоне.

В половине десятого мы вышли. Я хорошо это помню, потому что специально посмотрел на часы, прикинув, что без пяти десять будем в доме отдыха. Директор был неумолим и всегда ровно в десять запирал входную дверь.

Холод заставил нас поежиться. Ветра не было, но моросил мелкий неприятный дождь. Леля опять взяла меня под руку и, глубоко вздохнув, сказала:

— Уф, наслушалась я всяких ужасов!

На площади горел одинокий фонарь; наш путь лежал через неосвещенные улицы, и Леля предложила спуститься вниз по главной улице, а потом выйти на центральную аллею, ведущую прямиком к дому отдыха. Она явно забыла, что ее сопровождает мужчина; я сказал ей, что не надо бояться, что я вижу в темноте, как кошка, у меня крепкие нервы и вообще наплевать на всякие россказни, плюс ко всему у меня есть электрический фонарик.

— Хорошо, — промолвила она. — С тобой я ничего не боюсь. Хочешь, пойдем на кладбище? Или ты боишься?

— Нет, — возразил я, — я не боюсь, но зачем?

— А ты не боишься, — она прижалась ко мне, — что мы очутимся в таком месте, где звучит Свадебный марш Мендельсона?

Она, конечно, шутила, но я не мог сдержаться, потянул ее под козырек огромных старинных ворот, где было потемнее, и мы, словно гимназисты-старшеклассники, прильнули друг к другу в долгом и — как выразился бы поэт старой школы — упоительном поцелуе. Я уж было подумал, а не пасть ли мне и впрямь к ее ногам и не произнести ли слова, которых она от меня ждет, — и, наверное, так бы и сделал, — как вдруг из двора донесся пронзительный женский крик. Это было настолько неожиданно, что в первый момент у меня буквально замерло сердце, спустя секунду крик повторился — на этот раз он был тише, но протяжнее. Остальное произошло так быстро, что я вообще не вспомнил бы никаких подробностей, если бы не Леля, которая впоследствии, к моему величайшему изумлению (вот уж, действительно, женщина всегда остается женщиной), воспроизвела их с абсолютной точностью. Сначала, по ее словам, я попытался открыть калитку, но она была заперта, тогда я бросился на нее, как танк (интересно, где это она видела, как бросаются вперед танки?!), и калитка с треском распахнулась. В глубине двора светилось окно, оно было приоткрыто, и я одним прыжком, как настоящий спортсмен, преодолел подоконник.

Дальше я уже помню. Я очутился в комнате с кроватью, на которой полулежала, прижимаясь к стене, женщина в ночной рубашке с расширенными от ужаса глазами и растрепанными седеющими волосами. Она стонала сдавленным голосом:

— Нет, нет, нет…

Больше никого в комнате не было. Телевизор — ясно помню — работал, и в тот самый момент на экране кланялась с улыбкой гимнастка Диляна Георгиева. Судьи поднимали табличку с десяткой. Я заглянул под кровать, за телевизор — никого. Попробовал открыть дверь, но она была заперта, причем изнутри, по-старомодному — железной задвижкой. Я выключил телевизор, уселся на стул и, пожалуй, немного грубовато, спросил:

— В чем дело? Почему вы кричали?

Она умолкла, глаза ее постепенно приняли осмысленное выражение, но в тот же миг она разразилась безудержными рыданиями. В окошке показалась голова Лели. Оглядевшись вокруг, Леля спросила:

— А где же труп?

Это прозвучало настолько глупо, что женщина перестала всхлипывать, а я истерически захохотал. Успокоившись, я протянул Леле руку и втащил ее в комнату.

— Пожалуйста, успокой ее!

Мы пробыли у женщины целый час, в течение которого она окончательно пришла в себя и рассказала, что сидела в постели, как вдруг окно распахнулось и в нем показался Царский. Ошибки быть не могло: сперва появилась голова, а, как известно, Царский всегда был с бородой, на голове у него красовалась выцветшая форменная фуражка, так что она сразу его узнала, хоть и не могла поверить своим глазам: ведь каких-нибудь двадцать дней назад она была на его похоронах! Оглядев комнату, он подтянулся на руках и спрыгнул на пол. В первое мгновение женщина от страха потеряла голос — горло перехватило, будто она наткнулась на волка или увидела его во сне и хочется крикнуть, но не можешь и просыпаешься весь в холодном поту. Однако сейчас это не было сном. Царский приблизился к кровати, вытащил из-под ее спины подушку, бросил ей на голову и стал душить…

Потребовались неимоверные усилия, чтобы убедить ее, что это невозможно, что это просто галлюцинация, порождение возбужденного всевозможными слухами мозга. Галлюцинации способствовал, по всей вероятности, и ветер, распахнувший окно, или, как выразилась Леля, телевизионное излучение: чрезмерное увлечение телевидением иногда вызывает нарушения психики, об этом недавно писали в одном из журналов.

— А Царский уже на том свете, — шутливо сказал я под конец. — Всему селу известно, что что двадцать дней назад он умер, как и положено любому смертному. И потом, ну сами подумайте, это семидесятишестилетний старик мог забраться к вам через окно?

— Он очень проворный, — смущенно возразила женщина.

А Леля спросила:

— Вы случайно не работаете у нас в доме отдыха? Ваше лицо мне знакомо.

— Да, — ответила женщина. — Я помощница повара. Я тоже тебя знаю. Ты самая красивая девушка, которая в последнее время отдыхала здесь. Извините, что я создала вам столько неприятностей!

Нам вроде удалось убедить ее в том, что все было плодом воображения, ничего страшного в этом нет, а теперь надо все позабыть, принять что-нибудь успокаивающее и лечь спать. Женщина поблагодарила нас, но остаться у себя дома не захотела и попросила проводить ее к сестре, которая живет на той же улице: она переночует у нее, а завтра встанет пораньше, потому что дежурит на кухне и должна вовремя приготовить нам завтрак. Мы выполнили ее желание. Когда она запирала калитку, я заметил на воротах некролог и спросил:

— А где жил Царский?

Женщина молча указала на темную громаду дома напротив. Он выглядел необитаемым. Дождь монотонно стучал но крыше. Теперь я абсолютно не сомневался, что женщине все просто померещилось.

Пока мы шли к дому отдыха, Леля взволнованно рассказывала, как я бросился на калитку, как перепрыгнул через подоконник и так далее. Сейчас это выглядело весьма комичным.

— И все же ты вел себя, как герой, — сказала она. — Я тобой горжусь!

К нашему удивлению, входная дверь оказалась незапертой, хотя было уже почти одиннадцать часов. Отдыхающие в полном составе — в чем было нетрудно убедиться — сидели перед телевизором. Шли гимнастические выступления с лентой. Диляна опять получила десятку. Директор строго посмотрел на нас, но ничего не сказал. Не успев войти, Леля защебетала:

— Если б вы только знали, что с нами произошло.

Но тут я сильно сжал ее локоть, и она замолчала. Фифи рассеянно поинтересовалась:

— Что именно, дорогая?

— В корчме нам подали бастурму, — заявила сообразительная Леля. — У них прекрасная бастурма, а вино еще лучше!

Браво, моя радость!

Не знаю почему, но мне не хотелось рассказывать о том, что с нами случилось в тот вечер.

2

В одиннадцать директор выключил телевизор и пожелал всем спокойной ночи. Отдыхающие разошлись по комнатам. Раздевшись, я лег, намереваясь почитать в постели часок-другой. Минут через пятнадцать я услышал могучий храп доктора Эйве: он был моим соседом через стену. Так бывало почти каждый вечер, но храпел доктор Эйве примерно полчаса, и, когда утром начинал передо мной извиняться, я успокаивал его:

— Но ваш храп, милый Доктор, мне не мешает, наоборот — он меня мобилизует, ведь я приехал сюда не спать, а заниматься.

Но в этот вечер в голову ничего не шло.

В ушах у меня все еще звенел пронзительный нечеловеческий крик женщины. Я рассуждал: «Хорошо, но когда мы вышли из корчмы, ветра уже как будто не было, Кроме того, как во всех старых домах, окно ведь открывается не внутрь, а наружу. А на полу, действительно, валялась подушка — я же сам ее поднял и положил на кровать».

Но если это не было галлюцинацией, то зачем ей болтать глупости — будто бы в комнату влез Царский, тогда как — царство ему небесное! — он уже давно отправился в иной мир. Как убийца, если он все же есть, смог открыть окно снаружи или же. сперва проникнуть в комнату, а потом открыть окно, если изнутри дверь была заперта на задвижку? И как это он словно растворился в воздухе, так что мы с Лелей не заметили его? Самое важное — зачем ему понадобилось убивать женщину, которая, как она сама говорит, всего-навсего помощница повара в доме отдыха? Вопросы роились в голове, как пчелы, хотя я всячески старался их прогнать. В свое время Андонов, бывало, говаривал: «Читать детективы приятно, но нельзя перебарщивать!» Но я и не перебарщивал: наоборот, очень давно старался не смотреть на томики из известных серий «Героика и приключения» и «Луч», зная по собственному опыту, что подобное чтиво — своего рода наркотик, стоит разок попробовать, как сразу начинает к нему тянуть Исключение составляет телевизионная рубрика «Студия Икс», в которой иногда попадаются хорошие фильмы. Но, как говорил капитан Андонов, литература — это одно, а реальная жизнь — совсем другое. Хотя сериал с инспектором Коломбо пытался внушить мне обратное, а выдумки авторов были нелепы, сам Коломбо был мне симпатичен, свое дело он делал самоотверженно и скромно.

Вероятно, заснул я поздно; вспоминаю, что долго не мог отделаться от навязчивого вопроса: а как бы повел себя инспектор Коломбо в данной ситуации, как бы поступил мой друг капитан Андонов? Громкие рулады доносились из комнаты доктора Эйве, как обычно, примерно полчаса, затем весь дом погрузился в тишину, снаружи тоже царило спокойствие, изредка нарушаемое далеким собачьим лаем, который перенес меня в деревню к моей бабуле, о которой я всегда думаю с удовольствием. Не сделал ли я ошибки, поехав сюда, а не к ней, она так бы мне обрадовалась, носила б меня на руках, но именно этого я и не хотел — создавать ей дополнительные заботы, к тому же она все еще сердилась на меня из-за дочери геолога.

Проснулся я ровно в шесть — привычка эта осталась у меня после службы в армии и, судя по всему, — на всю жизнь, и хотя спал я мало, чувствовал себя бодро. Обычно, проснувшись, я лежу в постели минут пять, чтобы обдумать, что мне предстоит сегодня делать. Потом встаю, принимаю холодный душ, надеваю тренировочный костюм и тихо выхожу. Бесшумно приближаюсь к двери в другом конце коридора, легонько — двумя пальцами — стучусь. Дверь приоткрывается, показывается свежая, только что умытая мордашка Лели, «Доброе утро», — говорю я, «Доброе утро», — отвечает она и выходит тоже в тренировочном костюме — французском, голубого цвета, — который делает ее еще более очаровательной. Мы отпираем входную дверь: «Скобка» — так Леля называет директора — еще спит и видит себя начальником Балкантуриста, спят и остальные отдыхающие, только снизу, из кухни, доносится тихий перезвон посуды: завтрак будет готов к половине восьмого.

Мы бежим по дорожке, ведущей к селу, — два километра туда, два обратно. Время от времени делаем передышку. Возле самого села растет березовая роща. Для этих гор береза — нетипичное дерево, поэтому роща таит в себе особое очарование: она кажется такой нежной и беззащитной.

Леля гладит тонкие белые стволы и шепчет:

— Милые вы мои!

Этим утром я лежал в постели не больше двух-трех минут. В момент пробуждения включился компьютер у меня в мозгу. Программа не допускала никаких отклонений. Нужно встать, натянуть на себя тренировочный костюм, побежать в село и сделать то, что сделали бы на моем месте и Коломбо, и капитан Андонов. Если КТО-ТО пробрался к женщине с намерением ее убить и если этот КТО-ТО и влез и вылез через окно, он не мог не оставить следов. Шел дождь, земля была мокрой, и если на нее прыгнуть, как должен был сделать тот человек, это все равно что поставить свою подпись.

Да, да, именно так! Проще простого установить, воспользовался ли кто-нибудь окном, чтобы пробраться в комнату к женщине. Мы с Лелей уже им воспользовались.

И душ, и бритье я решил оставить на потом. Сделаю несколько приседаний и глубоких вдохов перед открытым окном — такая же польза. Я вскочил, отдернул занавеску. Глазам моим открылась мягкая, ровная белизна. Это было настолько неожиданно, что показалось мне неправдоподобным. Двор, деревья и все остальное словно было посыпано сахарной пудрой. Сегодня двадцатое ноября, — вспомнил я. Снег выпал раньше обычного, но, как и всякий первый снег, был он чист и красив, к я не мог не ощутить радости, оставшейся у нас с детства от первой встречи с этим белым чудом. Я засуетился, заспешил: надо побыстрее сказать Леле! Но уже надевая костюм, чертыхнулся: какие теперь следы?! Сейчас и в селе, и во дворе под окном, как и повсюду, — белым-бело, девственно чисто и красиво!

Я отбросил костюм и, не торопясь, пошел в ванную. Открыл кран с холодной водой, повернул его до упора:

пусть, нечего себя жалеть, ты приехал сюда, мой милый Иван, заниматься; сейчас не летние каникулы, когда ты бил баклуши, а бабуля не знала, как тебе угодить (в ту историю ты влип случайно и выкарабкался благополучно благодаря капитану), сейчас ты здесь не для того, чтобы развлекаться и набирать вес, а для того, чтобы готовиться к защите диплома — через два месяца конец учебе, хватит тебе сидеть у государства на шее, пора начать трудиться, как все люди. Только спустя четверть часа я был перед лелиной дверью. Она сразу же мне открыла.

— Ты видел?

Ее голос дрожал от восторга.

— Видел, — ответил я кисло. Она уставилась на меня:

— Тебе не нравится снег?

— Напротив, но я расстроен тем, что не взял с собой лыж.

И все же первый снег невозможно встретить с плохим настроением. Мы бежали по дорожке в обычном ритме. Раз-два, раз-два. Вдох-выдох. Толщина снежного покрова была семь-восемь сантиметров, сверху еще падали снежинки, но все реже и реже; в полдень, наверное, покажется солнце, снег растает, и следы будут на месте.

— Эй! — обернулась ко мне Леля, бежавшая, как всегда, впереди. — Не отставай!

Выглядела она замечательно. У нее была фигура немецкой спортсменки, голова итальянки и улыбка рекламной манекенщицы. Было бы неплохо познакомить ее с бабулей — та все еще не может пережить моего разрыва с дочерью геолога и убеждена, что я навсегда останусь холостяком. Сегодня двенадцатый день нашего пребывания в доме отдыха, через восемь дней мы отсюда уедем и расстанемся с Лелей. И если я лопух — а бабуля именно таковым меня и считает, — то это будет разлука навеки, как поется в эстрадных песнях. Леля из Бургаса и приехала сюда только из-за прекрасного, по мнению каких-то ее знакомых, горного воздуха. Нет ли у нее в роду греческой крови? Греки — люди веселые и беззаботные и, как мне кажется, немного безответственные. Подвиги героев древнегреческой мифологии не что иное, как безрассудные авантюры; завершаются они счастливо только благодаря благоволению богов. Не знаю, как вы, дорогие читатели, но лично я, бывая в Бургасе, невольно вглядываюсь в лица местных жителей, надеясь увидеть какого-нибудь праправнука аргонавтов. Мы уже приближались к березовой роще, и я было замедлил шаг, как вдруг Леля резко остановилась, почти упав на колени.

— Леля! — испуганно вскрикнул я, но она, не оборачиваясь, с возгласом ужаса, показала куда-то рукой. Подбежав, я поднял ее, ом судорожно вцепилась в меня.

— В чем дело, Леля?

— Посмотри… Вон там…

Метрах в десяти от березовой рощи рос высокий дуб. Он стоял как солдат на посту, оберегая березки. Обычно мы под ним отдыхали десять-пятнадцать минут прежде чем повернуть обратно. Сейчас под одной из его ветвей в странной позе стоял человек.

— Что это он делает: — растерянно спросил я, а Леля выкрикнула:

— «Делает»? Он висит!

В несколько прыжков я очутился под деревом. К моему ужасу, Леля оказалась права. На ветви висела женщина, обвязанная за шею веревкой, и так как я видел повешенных только в кино — но это совсем другое дело, — вначале я воспринял женщину как какой-то предмет, наброшенный на сук, вроде одежды, которую мы кидаем на вешалку в прихожей. Я даже крикнул: «Ей, что ты тут делаешь?» или нечто подобное и только потом осознал, что это именно то, что сказала Леля: это был повешенный, вернее — повешенная, ноги ее не доставали до земли сантиметров тридцать, а голова свесилась набок, точно так, как показывают в фильмах. Нетрудно было узнать в ней женщину, которую мы вчера вечером спасли от призрака Царского, а потом проводили ночевать к сестре. Она была в болоньевой куртке, темной юбке, резиновых галошах, излюбленной обуви деревенских женщин, и шерстяных носках. В первый момент я, как завороженный, смотрел именно на них. Носки были домашней вязки, края отделаны зеленой и красной нитками. Они ярко выделялись на фоне снега, усиливая всю абсурдность картины. На лице женщины застыло то самое выражение, которое я увидел вчера, когда ворвался к ней в комнату. Разница заключалась лишь в том, что сейчас на плечах у нее был сползший с головы платок, а исполненные ужаса глаза смотрели на меня неподвижно.

Не знаю, сколько прошло времени прежде чем я сообразил, что надо что-то делать. Преодолевая страх, я расстегнул «молнию» на куртке, попробовал нащупать пульс. Тело показалось мне теплым, еще живым. Я заметался в отчаянии: у меня не было ни ножа, ни стула или лестницы, поднявшись на которую можно было бы отвязать веревку, и я принялся лихорадочно рыться в снегу, ища камни, на которые можно было бы встать, но это оказалось безнадежным делом. И тут я догадался. «Леля, — позвал я, — иди сюда и держи ее!». Леля подбежала, а я подпрыгнул и ухватился за сук, на котором висела женщина, сук был не очень толстым, он поддался, тело женщины стало опускаться вниз, и вдруг сук затрещал, обломился, и все мы оказались на снегу — и женщина, и Леля, и я. Я расслабил петлю, взял женщину за руки и крикнул Леле:

— Беги в дом отдыха! Нет, лучше в село, оно ближе. Разбуди корчмаря, и пусть он звонит в больницу и в милицию! Давай быстро!

Леля помчалась к селу, а я начал делать женщине искусственное дыхание так, как меня учили в армии. Не знаю, сколько времени я делал его; мне казалось, что бесконечно, а из села все еще никого не было. Наконец, показались трое — Леля, корчмарь и еще один мужчина. Отстранив меня, он наклонился над женщиной, потом выпрямился:

— Бесполезно. Она мертва.

— Вы врач?

— Ветеринарный, — ответил он, — но в данном случае это не имеет значения.

— Он мой зять, — пояснил корчмарь. И, вздохнув, добавил:

— Сейчас прибудет и милиция. Прославились мы, ничего не скажешь!

Осмотр места происшествия и остальные формальности продолжались больше часа.

Труп увезли на машине «скорой помощи», а нас с Лелей пригласили в милицейскую машину и доставили в городок. Мы рассказали следователю все, что нам было известно. Описали с мельчайшими подробностями случившееся накануне, сестра умершей подтвердила, что именно мы привели ее к ней, добавила, что ее сестра спала хорошо и встала ровно в половине шестого, чтобы собраться и пойти на работу в дом отдыха. Снег уже шел, было светлее, чем обычно, она проводила ее до улицы в шесть с чем-то, во сколько именно, сказать затрудняется, но по радио уже передавали новости — значит, было где-то десять-пятнадцать минут седьмого.

Следователь отпустил пас, попросив не покидать дом отдыха, так как мы можем еще ему понадобиться. Нас отвезли на машине обратно. Когда мы вошли в дом, Леля вздохнула:

— Вот каким оказался двенадцатый день! — и тут же скрылась в своей комнате.

Я тоже хотел пойти к себе, но не тут-то было! Доктор Эйве перехватил меня у самого входа и чуть ли не силой втащил в гостиную, где находилась вся наша компания плюс директор дома отдыха. Глаза у всех горели от любопытства. Доктор Эйве усадил меня в центре напротив камина и, театрально хлопнув в ладоши, воскликнул:

— А теперь рассказывай!

Я чувствовал себя уставшим, нервным и не испытывал ни малейшего желания говорить.

— Надеюсь, — произнес я, намереваясь как-то выкрутиться, — что товарищ директор уже осведомил вас обо всем, что случилось сегодня утром.

Я с самого начала заметил в стороне его худую фигуру. Откашлявшись, он назидательно произнес:

— Я рассказал все, что знаю, но вам известно больше моего, и вы должны информировать отдыхающих.

— Почему это я должен? — вскипел я и в тот же момент понял, почему Леля прозвала его «Скобкой». Как я уже отмечал, он был высоким и худым и, разговаривая, наклонялся вперед так, что тело его образовывало дугу. У собеседника было такое ощущение, что его сдавили клювом и не желают выпустить.

— Должны, потому что отдыхающие встревожены. А ведь вы находитесь здесь, чтобы поправить свое здоровье — физическое и психическое. Сейчас, например, некоторые из отдыхающих хотят уехать. Это повредит репутации дома отдыха, а все вы, смею предположить, вовсе этого не желаете.

— Кто хочет уехать?

Я задал этот вопрос спонтанно и по очереди оглядел всех присутствующих. Затем сказал:

— Никто не должен покидать дом отдыха.

И чуть было не добавил: «Потому что вы можете понадобиться следователю». Проклятый компьютер в моей голове, не давший мне как следует выспаться, продолжал работать. Лампочки мигали еще сильнее. Молниеносно, как на кинопленке, в мозгу пронеслись картины подобных ситуаций, вычитанных в разных детективах. Если существует убийца и его надо искать, почему бы не начать именно отсюда, с дома отдыха, где работала жертва? Наверное, в моем тоне было нечто особенное, потому что Выргов тут же отреагировал:

— Объясните, пожалуйста, что вы вкладываете в эти слова «никто не должен покидать дом отдыха»!

Он привстал с кресла, глаза его воинственно сверкали. Овладев собой, я спокойно ответил:

— Я имел в виду, что не нужно уезжать, ничего ведь особенного не произошло! Испокон веков случаются самоубийства, они были и будут. Предполагают, что женщина впала в глубокую депрессию из-за своих личных, семейных проблем. Муж ее бросил, живет в далеком городе с другой женщиной. Дочь тоже далеко, шесть, лет назад вышла замуж за одного парня из Видина, и с тех пор от нее ни слуху ни духу… У кого из нас нет проблем? Месяц назад в Софии одна женщина покончила с собой из-за того, что муж не захотел купить ей меховое пальто. Так что, если посмотреть на все более спокойно, не случилось ничего из ряда вон выходящего. Вы же смотрели позавчера вечером передачу «Дороги и автомобили»?

Фифи недоумевающе взглянула на меня:

— Ну и что из того?

— А то, что вы слышали, сколько человек оказались жертвами автопроисшествий за одну неделю? Семеро убитых и шестнадцать раненых.

— И?..

Это «И?» принадлежало фармацевту. Как всегда, я невольно взглянул на его руки. Его длинные белые пальцы напоминали клещи.

— И никто из нас не уехал из-за этого из дома отдыха. Никто не встревожился, не дрогнул… Все остались перед телевизором и продолжали смотреть следующую передачу. Помнится, это была какая-то комедия.

— Да, по Марку Твену, — подтвердила суфлерша.

— Хм! — насмешливо хмыкнула Вэ Петрова с другим не имеет ничего общего!

— Очень даже имеет, — сказал Одно я. — Когда несчастье не касается нас непосредственно, мы остаемся равнодушными. Сейчас оно тоже нас не касается… Эта женщина нам никто. Хотя она и работала здесь, мы с ней даже не были знакомы. Не знаем, как ее зовут. Я не обвиняю никого в равнодушии — ни вас, ни себя. Просто все мы так устроены для того, чтобы могли жить. Вы только себе представьте, что было бы, если бы мы сопереживали все, что происходит вокруг нас, все, что мы видим, о чем слышим?! Да мы бы уже через неделю загнулись!.. Так что, товарищ… товарищ Виолетта…

Я тщетно пытался вспомнить ее фамилию. Это моя старая слабость: лица помню хорошо, но имена…

— Петрова, юноша, — сердито произнесла она. — Виолетта Петрова, запомните наконец! А почему это я не могу уехать? Вы, что ли, мне запретите? По какому праву? Вчера раскапывают могилу, сегодня вешаются, завтра бог знает что еще случится. Извините, но я женщина, и ваши теории о прочности нервной системы приберегите лучше для себя. Есть люди, у которых нервы, как стальные канаты, — к счастью, я к ним не принадлежу.

И, в свою очередь оглядев всех, добавила:

— Мы здесь для того, чтобы поправить свое здоровье. Нам нужно спокойствие. Полное спокойствие. В конце концов, у каждого есть свое собственное мнение по этому вопросу, и нет никакой необходимости в том, чтобы нас поучали всякие… всякие…

— Молокососы, — закончил я ее фразу.

Ее зеленые глаза так я впились в мои. Я постарался выдержать ее взгляд, но не смог и первым отвел глаза, Ока еле заметно усмехнулась.

— Не надо так, товарищи, — сказал директор, доброжелательно взглянув на меня. — Юноша прав: фактически ничего сверхъестественного не произошло. В конце концов, каждый сам распоряжается своей жизнью. Давайте продолжим отдых так, как будто ничего не случилось. Будем соблюдать правила внутреннего распорядка, поддерживать дружеские отношения между собой. Я хочу, чтобы у нас в колонии царил хороший микроклимат, чтобы не было никаких поводов для пререканий. Ведь вас всего девять человек, а в обычных сменах бывает по девяносто. К тому же вы не случайные люди; я согласился на эту внеплановую смену потому, что вошел в ваше положение: в нашем обществе человек — главный капитал, и мы должны заботиться о его сохранении.

После этой поучительной тирады он вышел из гостиной, а я стал раздумывать о том, откуда у него в словаре это слово — «колония». Наверное, раньше он был воспитателем в школьных лагерях, которые назывались тогда колониями.

До обеда оставался еще целый час, и доктор Эйве примирительно сказал:

— Ну ладно… Что было, то было… Сыграем, Профессор?

Мы уселись за стол, расставили фигуры. Доктор Эйве уже на третьем ходу глубокомысленно уставился на доску. Мне были знакомы его приемы: ему хотелось вывести меня из равновесия. Мы разыгрывали знакомую партию, и думать там было особенно нечего. Но он неправильно рассчитал. Я не напрасно прошел школу капитана Андонова — короткую, но эффективную. Нервы, мой мальчик, нервы! Помни, что инспектор уголовного розыска всегда играет шахматную партию с невидимым противником, иногда и с несколькими противниками одновременно, поэтому его самым надежным оружием являются логика и железные нервы. Не спеши, ошибочный ход инспектора часто оплачивается человеческой жизнью, спокойствие инспектора должно вывести из равновесия противника, не знающего, что тебе известно, а что нет, и потому допускающего оплошности, — спровоцируй его, это поможет тебе получить ценную информацию. Лишние пять минут на этот ход не раздражали меня; подперев голову рукой, я симулировал озабоченное размышление, а сам в это время прислушивался к шепоту суфлерши Фифи, окруженной внимательными слушателями:

— Хотя мне и не приходилось сталкиваться с настоящим убийством, но, образно говоря, я целиком в крови. Сейчас место суфлера возле кулис, но раньше, если вы помните, суфлерская будка находилась посреди авансцены. Нас сажали в эту клетку, и все происходило перед нашими глазами. Если ты человек чувствительный и с богатым воображением — а, смею вас уверить, мы, суфлеры, именно такие, даже чувствительнее самих актеров, — то не можешь не вживаться в то, что происходит на сцене. В конечном счете, театр в том и заключается, чтобы ты поверил в героев. Вы знаете, что такое «Макбет» — убийство за убийством. В этой пьесе смерть с самого начала и до конца. И если учесть, что раньше театр был полностью реалистичен, не было так называемой условности, то представьте, каково было мне после подобного представления!.. У меня совсем пропадал аппетит, я по целому часу мыла руки, как это делали сам Макбет и его леди. Хоть я и работала в провинциальном театре, поверьте, я много повидала. Даже чересчур много. Впервые я столкнулась с кровью, когда мне было всего шестнадцать лет. Сам Кисимов играл Иванко. Когда Асен упал, сраженный его мечом, на сцену хлынула кровь и закапала в суфлерскую будку. Я не выдержала и потеряла сознание. Меня хотели уволить, но Кисимов заступился. «Из этой девушки, — сказал он, — получится настоящий театральный работник. У нее есть воображение…» Ну что ж, артисткой я не стала, но работаю в театре.

— А какая это была кровь? Настоящая?

Голос принадлежал Маринковой, которая, как всегда, сидела возле камина, проворно орудуя спицами. Сейчас она вязала нечто ядовито-зеленого цвета.

— Нет, конечно, обыкновенная краска, но ведь я вам уже говорила — у меня богатое воображение, и тогда это была для меня настоящая кровь.

— Интересная у вас профессия, — сказал Маринков, который, как никогда, сидел рядом со своей женой.

— Вся разница в том, — желчно произнесла Вэ Петрова, — что ваш царь Асен вернулся к себе домой, съел мясную запеканку со стаканом красненького, а наша повариха лежит сейчас в морге.

Доктор Эйве сделал, наконец, третий ход: передвинул коня на Г-3.

Суфлерша сказала:

— Искусство отражает действительность, но у него совсем другие задачи, милочка. Факт является поводом для обобщения. Обобщение служит возвышению духа, совершенствованию личности. И так далее…

После этого авторитетного замечания наступило молчание. Теперь, подумал я, все разбираются в искусстве. И каждый — по поводу и без повода — выносит приговор, дает советы. В газетах и журналах полно статей разных дамочек, которые учат писателей, художников, композиторов, архитекторов как именно они должны творить. Частенько, читая подобные нравоучения, мне хочется обратиться к их авторам: «Раз вы все так хорошо знаете, почему бы вам самим не взяться за дело, чтобы показать этим несчастным писателям, художникам и всем остальным творческим работникам как надо писать, рисовать и так далее?» Если так пойдет и дальше, то я не удивлюсь, прочитав в один прекрасный день наказ читателя Н. хирургу Н. Н. как оперировать больного после, скажем, прободения язвы желудка.

Маринкова, которая была в этот день на удивление активна, заметила:

— Однако, в случае с царем Асеном речь идет об убийстве, в нашем же — с самоубийстве!

— А ты, милая, уверена, что это самоубийство? — спросил Маринков. Я просто рот разинул от изумления. Я уже говорил, что этот человек почти не входил в контакт ни е кем из нас и не разговаривал со своей женой, а тут вдруг такая общительность и слово «милая» в обращении к собственной жене! Вообще он был мне ужасно несимпатичен, раздражал своим независимым видом и наплевательским отношением ко всем нам. Мы видели его лишь время от временя — обычно за обедом и ужином, все остальное время он пропадал неизвестно где… Однажды я встретил его возле корчмы у вокзала, в другой раз мы с Лелей увидели его в лесу, где он не шел по тропинке, как все нормальные люди, а ломился через кусты, словно кабан. Он заметил нас, но не остановился, не поздоровался, а продолжал продираться вперед в известном лишь ему направлении, поднимая невероятный шум своими тяжелыми туристскими ботинками.

— Почему, товарищ Маринков, — произнес я бесстрастным тоном, — я предполагаю, что это самоубийство: я видел собственными глазами, как она висела на суку.

— А что бы, например, помещало мне, будь я убийцей, — возразил он, — задушить ее, а потом повесить на сук?

Конкретно ему ничего бы не помешало. Думаю, он может поднять сто килограммов одной рукой. Интересно, чем занимается этот человек? Неплохо бы проверить. Вообще надо все проверить, начав с самого начала. Прежде всего — что за человек этот Царский? Без причины никогда не убивают. Кто желал его смерти и почему? В-третьих, почему произвели эксгумацию? Кто подал эту идею? В-четвертых, почему женщина утверждала, что вчера вечером видела в своей комнате именно его? А почему только Маринкову пришло в голову, что она не покончила с собой, а была задушена и потом повешена? И так далее и тому подобное. На шахматной доске шестьдесят четыре квадрата, при наличии тридцати двух фигур на них можно получить бесчисленное множество комбинаций. И насколько невероятной кажется возможность найти среди этих комбинаций правильный путь, который приведет тебя к победе, такая возможность существует и, обладая необходимыми знаниями и терпением, ее находишь. Быстро и легко, когда противник слабый и часто ошибается, с трудом — когда противник хороший игрок. Так что не будем торопиться, но затягивать тоже не следует. В первую очередь надо начать с вопроса: почему?

— Да? — Доктор Эйве поднял голову и посмотрел на меня с удивлением. — Вы спросили: «Почему?» Почему я сделал этот ход?

— О, нет! — пришел я в себя и передвинул короля на Е-5.

Я готов был проиграть, но не покидать гостиной. Мои уши были нацелены, как радары, в сторону сидящих возле камина. Андонов говорил, что в интересах дела надо обращать внимание на любую мелочь, какой бы незначительной она ни казалась.

3

Капитан Андонов приехал вечером. После обеда я вышел из дома отдыха и направился по знакомой дорожке к селу. Было тепло, и снег таял, Проходя по коридору, я осторожно постучался к Леле, но она не отозвалась. Не было ее и в столовой, а мне так хотелось задать ей несколько вопросов — на мой взгляд, очень важных. Меня интересовало, видела она на дорожке, по которой мы утром бежали, чьи-нибудь следы или нет. Я был почти уверен, что мы были первыми, но, возможно, кто-нибудь прошел раньше, когда слой снега был толщиной в два-три сантиметра, потом снег продолжал идти и засыпал следы, но все же, когда человек бежит, он обычно смотрит в землю, и, если что-нибудь такое было, Леля не могла не заметить. А еще важнее было выяснить, какие следы вели из рощи к селу. Это спросил и следователь, но Леля не могла вспомнить, она сказала, что была в стрессовом состоянии и почти ничего не помнит: перед ее глазами все время стояло лицо женщины. Следователь, как мне показалось, небрежно отмахнулся от выяснения этого вопроса, возможно, он щадил девушку. Сейчас, успокоившись, она, может быть, вспомнила, сколько человек прошли до нее. Женщина все же оставила следы: она вышла от сестры в десять-пятнадцать минут седьмого, мы нашли ее труп около семи, снег уже перестал. А что было под самим деревом, я тоже не мог с уверенностью сказать. Я там так метался и нервничал, что мне было не до следов.

Интересовал меня и другой вопрос, такой же важный, а может, еще даже более важный, поэтому я и пошел в село. С двух до четырех в доме отдыха мертвый час — обязательный для всех, но мне показалось, что из окна над моим кто-то на меня смотрит. Однако, вглядевшись повнимательнее, я никого там не обнаружил. Этот взгляд меня озадачил, потому что все мы были размещены на первом этаже, а на втором и на третьем никто не жил. Там еще сохла краска после ремонта.

Это тоже надо было проверить.

Корчма была закрыта. В таком маленьком селе, как это, если корчма закрыта, тебе не остается ничего другого, как отправиться восвояси, ибо все зависит всецело от корчмаря. Если у него хорошее настроение, он может сутками ее не закрывать, если плохое — наоборот: вообще не откроет. Пока я беспомощно оглядывался по сторонам, не зная, что предпринять, на площадь урча выехал мотоцикл с коляской. Описав полукруг, он остановился прямо передо мной. Мотоциклист снял очки, размотал шарф, которым повязал голову, и приветливо со мной поздоровался:

— Здравствуйте!

Это был ветеринарный врач, зять корчмаря.

— Закрыто, да?

— У меня кончились сигареты, — соврал я.

Он слез с мотоцикла и дружески взял меня под руку: — Идемте!

Распахнув калитку соседнего с корчмой дома, он широким жестом пригласил меня войти:

— Будьте нашим гостем!

Навстречу мне поднялась крупная немецкая овчарка, лениво скаля зубы.

— Спокойно, дружок! — Ветеринар похлопал пса по спине, почесал за ушами. — Он у нас добряк, но все же не забывает напомнить, что сторожевой пес, а не овца.

Да вы погладьте его, не бойтесь!

Я провел ладонью по жесткой густой шерсти «дружка».

— Как его зовут?

— Христо, — засмеялся ветеринар.

— Неплохо. Здравствуй, Христо! — Осмелев, я слегка потянул его за ухо. Он сдержанно покосился на меня.

— Хорошая собака — умная, верная! — произнес ветеринар и строго приказал:

— Марш к себе в конуру!

Христо покорно, но с достоинством отошел и уселся возле своей будки.

Дом стоял в глубине двора, перед ним находился неизменный палисадник, обнесенный проволочной сеткой. Цветов там сейчас, конечно, не было; на крюке, вбитом в подпору беседки, образуемой виноградной лозой, висела свежая, только что содранная овечья шкура. На снегу под ней виднелись капли крови. Мы спустились в полуподвальное помещение, ветеринар открыл дверь, из-за которой доносились равномерные удары.

— Хозяин, принимай гостей!

Сидя возле стола, корчмарь рубил на колоде мясо. Острый топорик стучал весело и ритмично. На решетке над очагом шипели отбивные, источая приятный аромат, Я начал свое приготовленное заранее извинение:

— У меня кончились сигареты, и ваш зять пригласил меня…

— Ничего, ничего, — широко улыбнулся корчмарь и быстро, прямо-таки молниеносно, отодвинул колоду с мясом, отложил топорик, и на столе так же молниеносно появились кувшин с вином, стаканы, тарелка с жареным мясом, вилки.

— Напротив, юноша, я рад… Как раз подумал, кто бы мне составил компанию, и вот, пожалуйста, — гость! Когда человеку везет, это значит — Бог его любит. Ведь так, зятюшка? Ну, за ваше здоровье!

Вино было превосходное. Я похвалил его, похвалил и вкусное мясо.

— Это наше старое ремесло, — расплылся в улыбке корчмарь. — У меня и отец, и дед были корчмарями, от них я всему и научился. А учиться было чему. Это сейчас молодежь думает, что держать корчму — легкое дело. Нет, совсем не легкое! А я, если захочу, могу побить по обороту все ваши хваленые кафе и бары, в которые прет народ, чтобы его травили разбавленным алкоголем!

Затем выражение его лица изменилось. Маленькие глазки беспокойно замигали. Понизив голос и оглянувшись, словно кто-то мог нас подслушать, он произнес:

— Знаете, я вот тут работаю и все думаю, как бы встретиться с парнем и девушкой, которые, как и мы, оказались замешанными в эту историю. Почему вас вызвали к следователю, а нас с зятем не тронули? А вы сами пришли! Ну, рассказывайте, что там было!

— Что вы имеете в виду?

— Вас ведь допрашивали?

— Да ничего особенного не было. Мы дали показания, написали протокол и все.

— И больше ничего?

— А что еще могло быть? — вмешался ветеринар. — Не они. ж ее повесили. Осточертело ей все на свете, влезла она головой в петлю и все дела!

— Это-то и неизвестно, — еще больше понизил голос корчмарь. — Может, она повесилась, а может — ее повесили.

— Чепуха, — возразил его зять. — Кому это понадобилось ее вешать? Почему? И как конкретно вы ото себе представляете?

Вопрос относился больше ко мне, чем к корчмарю. Мне, действительно, было трудно представить все конкретно, но я был удивлен, что уже второй человек предполагает, что женщина умерла не по своей воле.

— В милиции, — сказал я, — никто ничего подобного не говорил.

— Они ведь не дураки, — отозвался ветеринар, — но в селе чего только не болтают, а повод для разговоров — история с Царским. Теперь будут относиться с подозрением к смерти каждой старушки.

Меня интересовало именно это, для того я и пришел в село, чтобы разузнать подробности истории с Царским, поэтому как бы между прочим спросил:

— А что это за история с Царским? Что там произошло?

— В каком смысле? — посмотрел на меня внимательно ветеринар.

— Да вот эта эксгумация. Говорят, умер не своей смертью.

— Так говорят. Но это не доказано.

— Доказано! — с жаром возразил корчмарь. — Его задушили подушкой.

— Не верю, — скептически улыбнулся его зять. — Вчера откопали труп, а сегодня все уже известно.

Отодвинув стакан с вином, он встал из-за стола.

— Ты куда? — спросил корчмарь.

— Хочу заглянуть на овчарню в Луге, — ответил ветеринар, застегивая куртку. — Овцы начали ягниться.

— В такую погоду? На мотоцикле?

— А чем тебе не нравится погода? Снегу кот наплакал, а вы уже и испугались! Мотоцикл в порядке, движется нормально. До свидания! — кивнул он мне. — Хоть судьба и свела нас в связи с неприятным происшествием, лично я рад нашему знакомству. Вы бываете в корчме?

— Они ее завсегдатаи, — одобрительно откликнулся корчмарь.

— Ну, тогда вечером увидимся! — Ветеринар пошел к двери, но на пороге остановился и, посмотрев на меня, бросил на стол пачку сигарет:

— Курите, у меня есть еще пачка. — Он вышел прежде чем я успел его поблагодарить. Мне показалось, что он насмешливо улыбнулся. Послышалось радостное повизгивание собаки, стук захлопывающейся калитки, затем шум мотора. Я принялся нервно шарить в карманах в поисках спичек. Корчмарь наполнил опорожненные стаканы, перевернул котлеты на решетке. Отхлебнув вина, рассеянно произнес:

— А может, она сама повесилась. Она всегда была странной…

— Странной? Что вы имеете в виду?

— Не знаю…. Она была немного не такая, как все… Молчаливая, замкнутая… Муж бросил ее, от дочери ни ответа, ни привета… С Царским они были соседи…

Он умолк. Мы выпили, съели по куску мяса. Я не знал, как продолжить разговор. Вспомнились слова Антонова: «Инспектор уголовного розыска должен быть контактным человеком, уметь разговаривать и с царем, и с пастухом: доброе слово — ключ к каждому сердцу; человек — существо особое, он не может жить молча, как животное. Знаешь, Иван, — говорил он мне, — почему нет нераскрытых преступлений? В девяносто девяти случаях из ста все рано или поздно выплывает наружу. Преступник не может жить один на один со своим преступлением. Он может молчать год, два, десять, даже двадцать лет, но в конце концов заговорит. Слово очищает, освобождает. Почему, ты думаешь, Раскольников идет к следователю? Из-за угрызений совести? Да ведь у него есть свое моральное оправдание убийства старухи и Лизаветы. Следователь нужен ему, чтобы спасти себя самого. Так что ты должен уметь и говорить, и слушать, Но это, друг мой, природный дар — он или есть, или его нет…»

— А ваш зять — серьезный человек, — произнес я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Да, очень, — тут же согласился корчмарь. — Хотя он даже и не врач: он зоотехник, но у нас здесь и фельдшера, и зоотехника называют врачами, потому что они мастера своего дела. У них настоящая практика в отличие от ветеринаров с дипломами, которые превратились в администраторов. Нашего фельдшера, например, мы не променяли бы на самого известного врача-специалиста. Бабки на него молятся. Правда, в некоторых вопросах мы с зятем расходимся. Видите, какой я дом построил, — не дом — дворец, а они не хотят здесь жить, ютятся в двух комнатушках возле вокзала: хотят быть горожанами! Хоть бы уж город как город, а то… так, станция…

Городок внизу, по-моему, был очень уютным, но неизвестно почему все тут называли его «станцией».

— Значит, они живут там, а работают здесь?

— Он работает здесь. Дочка на станции, служит на почте. Еще по стаканчику?

Я вежливо отказался, хотя его вино действительно было выше всяких похвал.

— Виноградников здесь не видно, а такого вина я давно не пил.

— Виноград мы покупаем. Я езжу за ним далеко — в Сухиндол, в плевенский, в свиштовский районы. Моим главным конкурентом был Царский, но делал ли он вино этой осенью, не знаю…

— А наследники у него есть?

— Нету. Жил один, как волк-одиночка, в одиночку и помер. Кто свел с ним счеты — неизвестно и вряд ли будет известно…

— Интересно…

— Что интересно?

— Кому может мешать старик?

— Не знаю, — сказал корчмарь. — Может, кому-нибудь и мешал. Жизнь у него непростая.

Я уже приготовился слушать историю жизни Царского, как корчмарь вдруг умолк, посмотрел на часы, потом на гору мяса.

— У меня еще много работы, а в пять надо открывать. Сегодня корчма будет переполнена. Здесь новости — редкость, а за два дня их набралось, как за целый гол, Приятно было посидеть с вами. Приходите в корчму, когда у вас будет время, еще поговорим.

Он проводил меня до калитки, я оглянулся, опасаясь появления пса. Корчмарь засмеялся:

— Зять взял его с собой. Возит в коляске, как человека.

Площадь была пуста. Слег потемнел и лип к ногам. Я обрадовался: к утру весь снег растает и тогда можно будет увидеть следы под окном женщины. Проходя мимо ее дома, я замедлил шаги у ворот, они были на засове. Дом казался нежилым, как и дом лесника на другой стороне улицы. Все это, думал я, неслучайно. Что-то связывало Царского и эту женщину, но что? Мне нужен был ответ именно на этот вопрос, но я был здесь человеком со стороны, а крестьяне не любят рассказывать о своих сложных взаимоотношениях посторонним, особенно в такие моменты, как сейчас, когда жизнь вдруг выходит из накатанной колеи, и чужие люди начинают ею интересоваться.

Я без труда узнал дом, куда мы накануне привели женщину. Из трубы вился дымок. Я заглянул через ограду. Передо мной был обычный деревенский двор. Бродили куры. Пять или шесть овец лежали под навесом, жуя жвачку. Дом выглядел новым, он был одноэтажным, но на высоком фундаменте, с террасой. На террасе стояли цветочные горшки, накрытые полиэтиленовой шлейкой. Наверное, с геранью, которую вчера вечером хотели уберечь от снега. Если бы мы увели с собой женщину в дом отдыха, сегодня она была бы жива. Впрочем, кто его знает! Если она покончила с собой, то ничто не могло ей помочь. Если человек принял такое решение, его уже никто не остановит.

Во дворе не было видно собаки, и я нажал на щеколду. Однако она не поддалась. Голос разума говорил мне: брось ты все это, ведь ты приехал сюда заниматься, осталось всего восемь дней, не растрачивай их попусту! Но другой, настойчивый и коварный, был громче: неужели ты упустишь такой случай, ведь ты хочешь стать следователем, отбрось все колебания и займись этим делом, развяжи узел! Я представил себе, как сейчас уютно в моей комнате, все отдыхают, вокруг тишина, можно спокойно читать учебник, время от времени прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре. Около пяти в дверь постучит Леля, я быстро оденусь и выйду, и мы предпримем одну из наших обычных приятных прогулок — либо вниз, к станции, либо направо, в лес, который всегда доброжелательно нас встречает и в ласковом дыхании которого таится нетерпеливое ожидание, что вот-вот между нами что-то непременно произойдет. В семь мы вернемся, поужинаем, затем усядемся возле камина, женщины будут болтать о чепухе, а мы с доктором Эйве померимся силами за шахматной доской, где в моей власти организовать сражение и выиграть его, не пролив при этом ни капли крови.

Постучать или нет в запертую калитку? Бывают мгновения, когда явственно ощущаешь равновесие чаш весов и прекрасно сознаешь, какое решение более благоразумно, но как нарочно именно тогда бес толкает тебя в ребро: попробуй, дорогой, не бойся!

Тут я заметил под жестяным козырьком калитки кнопку звонка — село тоже приобщилось к современной технике! — и нажал на нее. раз, другой. На террасе тотчас появился мужчина в толстом свитере и быстро спустился по ступенькам. Мне показалось, что он наблюдал за мной из окна. Подойдя к воротам, широко распахнул калитку:

— Входите, пожалуйста.

Взгляд его глаз был заискивающим и немного испуганным.

— Добрый день! — сказал я и запнулся, не зная, как представиться, но он облегчил мне задачу:

— Вы из милиции, да?

Я не ответил ни «да», ни «нет», лишь представился:

— Тихов! — и вошел во двор. Мужчина закрыл калитку и пропустил меня вперед по ведущей к дому цементной дорожке.

— Жена еще в городе, похороны, как вы велели, мы отложили на послезавтра, чем могу быть вам полезен? — выпалил он почти речитативом.

— На данный момент, — начал я медленно, но твердо, — у меня к вам один-единственный вопрос.

— Слушаю! — Он вытянулся и щелкнул каблуками. На вид ему было лег сорок пять — пятьдесят. Наверное, служит в армии?

— Где вы работаете? — спросил я.

— В кооперативе. Один год. До этого служил в строительных войсках. Старшина сверхсрочной службы. Теперь пенсионер.

— У вас есть собака?

— Собака?

Не знаю почему, но мне все время казалось, что на меня вот-вот бросится собака. Перед моими глазами еще стоял пес ветеринара — огромный Христо.

— Значит, нет, — произнес я и направился к сараю. Хоть я и родился в городе, мои детство и юность, можно сказать, прошли в деревне. Все каникулы я проводил у моей бабули и прекрасно знал, что есть в деревенском сарае, включительно и под навесохм, где в данный момент лежали овцы. Навес обычно опирается на несколько столбов, и практичный крестьянин забивает в них гвозди, а на гвозди вешает веревки, без которых в сельскохозяйственных работах ему не обойтись. Моя бабуля, например, хоть и женщина, всегда распределяла веревки по толщине: на один гвоздь вешала самые тонкие — бечевки — для мелких нужд, на другой — потолще, для вязки и переноски сена, на третий — самые толстые, с которыми раньше ходили в лес; на другом столбе у нее висели цепи, которыми обматывают стволы, и чеки, которые подкладывают под колеса телеги при спуске с крутых склонов… Веревка, которую сегодня утром я пытался отвязать от сука дуба, представляла собой тонкую конопляную бечевку, много раз бывшую в употреблении и потому жесткую и лоснящуюся. Такие бечевки сейчас почти не продаются: теперь в моде капроновые и нейлоновые поделки. Эта бечевка сейчас в милиции, а мне очень хотелось найти гвоздь, на котором она висела вчера.

Еще издали я увидел на деревянном стержне, вбитом в столб, толстую ржавую цепь; с другой стороны висела аккуратно свернутая петлей веревка, рядом еще одна — новая, капроновая, бледно-зеленого цвета. Бывший старшина шел за мной, тяжело дыша. Астма… Или заядлый курильщик, или еще что-то. Сейчас даже у детей бывает астма из-за разных аллергий. Я спросил его:

— Кто у вас ходит за овцами?

— Жена, — ответил он, вздрогнув. — А что?

— Хорошие овечки, — погладил я одну, нюхавшую мою штанину. В овцах я вообще не разбираюсь.

Я приоткрыл дверь сарая, заглянул внутрь. Как я и предполагал, сарай был пуст. В одном углу лежало сено, в другом стоял скромный инвентарь — мотыги, лопаты, грабли и два топора. Сараи эти строились давно, во времена частного землевладения, и предназначались для хранения соломы и сена; сейчас, когда времена примитивного хозяйствования ушли в прошлое, они пустовали, Крыша, крытая шифером, местами прохудилась, на полу там и сям виднелся снег. Проследив за моим взглядом, мужчина смущенно произнес:

— Все не хватает времени, чтоб отремонтировать.

Но я смотрел не на крышу, а на балки. Их было шесть. А рядом с сеном стояла, опираясь на стену, высокая прочная лестница. Если ее передвинуть, она ляжет на одну из балок. Поднимаешься, завязываешь веревку, делаешь петлю, потом толкаешь лестницу.

Мне самому не приходилось видеть, но довелось немало слышать, что самоубийцы в селах поступают именно так. Я бы мог рассказать одну из услышанных мной историй, но знаю, что вам это будет неприятно, ибо история эта весьма тягостна. Мне ее рассказал мой приятель Сашо, который однажды нашел своего родственника повесившимся в сарае. Родственника оставили все близкие, и он не выдержал. По словам Сашо, самым тягостным был тот момент, когда он смотрел на одинокие следы на снегу, ведущие лишь в одну сторону, — к черному провалу открытой двери сарая… Над домом, двором и садом, рассказывал он, стояла неестественная тишина — тугая, как натянутая струна, все сконцентрировалось на тонкой цепочке следов, оставленных человеком, ушедшим в никуда…

Лестница опиралась на стену, в сене что-то шуршало, наверное, мышь. Постояв там с минуту, я вышел во двор и аж зажмурился от ослепительной белизны снега. Старшина глядел на меня с испугом.

— Если что-то надо, я здесь…

— Там видно будет, — сказал я неопределенно. — Но имейте в виду: я сюда не приходил, ясно?

— Так точно!

— Завтра, может быть, опять наведаюсь.

— Слушаюсь! Уже выйдя на улицу, я спохватился:

— Где вы были вчера вечером? Когда мы привели женщину в этот дом, мужчины не было. Я смотрел на него пристально и строго. На лбу у него выступила испарина.

— Я вернулся только сегодня утром.

— Вернулись? Откуда?

— Из Софии. Ездил к дочери. У нас родился внук.

— Поздравляю! В котором часу вы приехали?

— Поездом в половине седьмого. Несчастье уже произошло.

По знакомой тропинке я возвратился в дом отдыха. Возле дуба я задержался, примерно полчаса. Сломанный сук был отодвинут в сторону: там все измеряли, фотографировали. Снег бы утоптан, березовая роща показалась мне какой-то сникшей, вокруг царила зловещая тишина. Опершись о ствол дуба, я выкурил одну за другой две сигареты. Я представил себе, как женщина встает в полшестого, одевается, говорит сестре: «Ну, я пошла!», а та ей отвечает: «Счастливо!» (отвечает, вероятно, в постели — зачем ей вставать так рано?) Женщина выходит на террасу. Белизна снега ослепляет ее, минуту-другую она глядит на него, потом направляется к сараю, ищет веревку, находит. Веревка у нее в руках — живая, гибкая, угрожающая… Если до этого имелось известное колебание, теперь оно должно возрасти вдвое, втрое… Может, ей захотелось вернуть веревку обратно… Или собиралась это сделать, но огромным усилием воли преодолела свою слабость… Потом она открывает дверь сарая, там темно, но чувствуется дыхание жизни: шевелятся овцы, у одной ягненок — он блеет, это тоже жизнь, только возведенная в сотую степень… Женщина всхлипывает, поворачивает назад, выскакивает из калитки на улицу; здравый разум еще не покинул ее: нет, нет, нет, при чем здесь моя сестра, при чем здесь они («они» — это овцы, ягненок, все живое, все, что хочет жить) — я не имею права сделать это здесь, надо уйти куда-нибудь, где никто не сможет меня увидеть, чтобы никого не могли обвинить, это должно произойти где-то за селом, кругом лес… Она бежит по дорожке, в горле ком, руки сжимают веревку, снятую с гвоздя под навесом…

И так далее…

И тому подобное…

Могло ли так быть?

А. почему нет? В подобных ситуациях логичные вещи выглядят нелогичными и наоборот. Однако нормальный человек на это возразит: ну и что? Вы хотите заставить меня поверить, что она замерзшими руками рылась в снегу в поисках камней, о потом аккуратно клала их один на другой так, чтобы каменная пирамида не рассыпалась, когда она на нее ступит? Хотите, чтобы я поверил, что, стоя на этой шаткой опоре, она привязала к суку веревку, сделала петлю, накинула ее себе на шею?..

В ответ я снова скажу: а почему нет?

Мне приходилось читать, как самоубийца завязывал петлю на оконной раме, а затем опускался на колени возле окна. И ему удавалось таким образом покончить с собой. Это кажется невероятным, но кому? Нам, людям с нормальным поведением, в здравом уме.

Но есть ли у меня полная уверенность в том, что бечевка, на которой она повесилась, висела под этим навесом? Что сестра ее спала, а не проводила до улицы или еще дальше, коль скоро женщина еще не оправилась от шока и боялась идти одна в дом отдыха?

И зачем ей кончать самоубийством? У нее расстроены нервы? Это верно, мы с Лелей сами в этом убедились. Крики, уверения, что к ней в комнату влез Царский… Но почему нервы у нее не в порядке? Какова причина этой депрессии?

Завтра, когда растает снег, я тщательно осмотрю весь двор и получу ответ хотя бы на один из многочисленных вопросов, которые мне надо решить.

Покинув место происшествия, я вернулся в дом отдыха. Здание казалось вымершим. Я бросил взгляд на окно на втором этаже: занавеска висела спокойно. И все же на мешало бы проверить, кто живет в этой комнате. Но сначала надо зайти к Леле. Как она? На обед не появилась, когда я выходил, не ответила на мой стук.

На этот раз, постучав, я услышал лаконичное «да», открыл дверь и вошел. Леля лежала на кровати и читала.

— Добрый вечер! — буркнул я, стараясь показать обиду. Отложив раскрытую книгу, она удивленно взглянула на меня:

— Добрый вечер!

— Уже скоро пять.

— Пять? А я думала, что сейчас не позднее трех. Глаза у нее были красные, волосы растрепаны, выражение лица отсутствующее.

— Что с тобой? — Я присел к ней на кровать. — Почему не пришла обедать? Почему не отозвалась на мой стук? Из-за истории с женщиной?

Она продолжала смотреть на меня отсутствующим взглядом. Я взял книгу, посмотрел на обложку. Агата Кристи «Загадка Эндхауза». Все ясно.

— И ты тоже? — воскликнул я трагически.

— Что?

— И ты пригубила чашу с этим ядом?

Я глядел на нее с неподдельным сожалением.

— Это не для тебя, моя милая.

— А для кого? Детективы читают все, от мала до велика. Тут пет возрастных границ.

— Если тебе нечего читать, — искренне разозлился я, — я дам тебе «Даму с камелиями» или что-нибудь еще полегче. Например, «Королеву Марго». Она есть у суфлерши В крайнем случае читай Клиффорда Саймака. Эта английская старушенция Кристи ужасна! Она расстроит тебе соя до конца смены.

— Я читаю и других! — Леля подняла подушку, и я оторопел. Там, притаившись в засаде, ждали своей очереди штук пять книг — мне не было нужды гадать — каких: их обложки были мне бесконечно знакомы — Конан Дойл, Жорж Сименон, Агата Кристи и один болгарский автор, который, по мнению знатока этого жанра критика Венко Христова, пишет хорошо, с чем, однако, лично я отнюдь не согласен.

— И ты все это собираешься прочесть?

— Уже прочла, — устало ответила Леля, зевнула, прикрыв свой красивый рот еще более красивой рукой, и, одним махом откинув одеяло, вскочила с постели. Ничуть не смущаясь моего присутствия, Леля прошествовала в прозрачной ночной сорочке в ванную. Может, я и старомоден, или, как говорят наши студентки, — ретро, но мне не по душе такая фривольность, и я всегда краснею. Но Леля не удостоила меня ни малейшего внимания: в данный момент я был для нее пустым местом. Она захлопнула дверь ванной, пустила воду, и до моего слуха донеслось сперва тихое мурлыканье, а потом громкое пение, заглушаемое шумом воды. Взяв книгу, которую читала Леля, я взглянул на раскрытую страницу. Это была уже последняя глава.

— Вы хотите, чтобы я объяснил? — Пуаро оглядел всех с довольной улыбкой и с тем выражением напускной скромности, которое было мне столь хорошо знакомо. Мы уже перешли в гостиную, и ряды наши значительно поредели.

И так далее… Я очень хорошо помнил содержание романа. Излюбленный прием старушенции мне известен. Как всегда, Пуаро устроит хитроумную ловушку, и голубок, сирень преступник, сам в нее влетит. В свое время, когда мы с капитаном Аидоновым расследовали преступление у Боевой мельницы, я буквально зачитывался Кристи и Сименоном, восторгаясь ловкими ходами Пуаро и Мегрэ, но Андонов безжалостно опускал меня на землю. В романах одно, а в жизни другое. Запомни: преступление может совершить каждый — и самый большой подлец, и самый честный и хороший человек. В криминалистике каждый случай сугубо индивидуален. Я тоже люблю детективы, уважаю их авторов, но, к сожалению, в практике нет шаблона. Так что напрягай свои мозговые клетки, как говаривал Мегрэ, и рассчитывай только на самого себя.

Через десять минут Леля уже стояла передо мной — свежая, подтянутая, с задорным огоньком в глазах:

— Пошли!

Она была в брюках, пуловере с высоким воротом и теплой куртке. Я не понял, что означает это «пошли», Леля коротко добавила:

— А жизнь идет вперед, мой милый! Когда мы вышли наружу, я спросил:

— Куда направимся?

Мне не хотелось идти туда, откуда я только что вернулся, поэтому с облегчением услышал ее ответ:

— Прогуляемся по лесу, заодно принесем и дров для камина. Ты забыл, что сегодня двенадцатый день, как мы здесь? Правда, начался он плохо, но должен закончиться хорошо. Вечером мы усядемся возле камина, и я отдамся тихому невинному занятию.

— Какому?

— Вязанию. Хочу связать тебе свитер. Скоро мы расстанемся, и ты меня забудешь. А при виде свитера ты будешь чувствовать уколы совести.

— Значит, — сказал я, — ты читала книгу о Эдит Пиаф.

— Нет, не читала. А при чем здесь Эдит Пиаф?

— Притом, что каждому своему любовнику она вязала свитер. Это был самый искренний и честный подарок, который она могла им сделать. А, как тебе известно, у Эдит Пиаф было много поклонников. Представляешь, сколько ей приходилось вязать!

— Интересно! — засмеялась Леля.

— Вот я и спрашиваю себя: каким по снегу будет мой свитер?

— Ну и вредина! — воскликнула она и, верная своей странной привычке, приподнявшись на цыпочки, укусила меня за ухо. Я отстранил ее и смущенно оглянулся, Она расхохоталась:

— Не бойся, никого нет. Крысы сидят в своих норах. Как раз в этом у меня не было уверенности, так как я уже успел заметить, что занавеска на окне второго этажа слегка отдернута — вполне достаточно для того, чтобы я почувствовал, что за нами кто-то наблюдает.

Маршрут нашей прогулки был немного странным. Над домом отдыха проходила заброшенная дорога, мы отправились по ней, но метров через триста Леля свернула в лес и, следуя какому-то известному лишь ей направлению, заставила меня взойти на гребень горного хребта, описывавшего дугу над домом отдыха и селом. Лес здесь был мелким и редким: местами хилые дубки, грабы, орешник. Землю покрывал топкий слой снега, неприятно липнувшего к ногам. Там и сям виднелись собранные в кучу сухие ветки, я было направился к одной из куч, но Леля коротко меня одернула:

— Потом!

Мы остановились только тогда, когда вышли на склон прямо над селом.

— Отдохнем! — приказала Леля.

Мы сели на поваленное дерево и выкурили по сигарете, глядя на открывшуюся нашему взору котловину. Далеко внизу виднелся городок е железнодорожным вокзалом. Возле станции пыхтел паровоз, а над городом, поднимались клубы дыма, выбрасываемые в воздух деревообрабатывающим заводом. До городка но прямой было не больше двух километров, но чтобы добраться до него по дороге, требовался час с лишним. Сейчас по извивающейся дороге полз вверх маленький автобус — ежедневная транспортная связь с селем, которой мы тоже иногда пользовались. С того места, где мы сидели, была видна и березовая роща; я нашел ее с трудом из-за белизны снега и сгущавшихся сумерек. Указал на нее Леле. Она кивнула:

— Вижу.

Потом произнесла, не глядя на меня:

— Ты там был, да?

Я оторопел от неожиданности, но признался:

— Да, был.

— И как?

— Что как? — начал я злиться.

— Нашел следы преступника? Тон ее был насмешливым..

— Почему ты думаешь, что непременно должен быть преступник?

— Это ты так думаешь, — произнесла она и поднялась.

— Пошли, а то скоро стемнеет.

И снова мы шли но лесу, но не прямо, а зигзагами, причем Леля все время озиралась по сторонам, то останавливалась, то вновь продолжала путь. Наконец я не выдержал:

— Что ты выслеживаешь, Леля?

— Ничего. Это просто привычка. Мой отец был заядлым охотником и часто брал меня с собой на охоту. В лесу я всегда так хожу. Ищу заячьи следы.

Объяснение ее было весьма наивным, но я промолчал. Когда мы уже подошли к дому отдыха, я напомнил ей:

— А как же дрова для камина? Или ты передумала вязать свитер?

Мы принесли две большущие охапки хвороста, но никто не обратил на это внимания. В камине уже пылал огонь. Фифи восторженно смотрела на пламя, отпуская комплименты Маринкову. Оказалось, что не только мы ходили в лес. Доктор Эйве уже восседал перед шахматной доской и, хотя находился лицом ко мне, даже не взглянул на меня. Напротив него сидел партнер по игре. Я видел его спину, широкие спортивные плечи и гадал, кто же это может быть. В жесте рукой, в наклоне головы мне почудилось нечто знакомое. Я обошел столик, встал с другой его стороны и буквально утратил дар речи.

Соперником доктора Эйве был не кто иной, как капитан Андонов!

4

Я уже собирался воскликнуть: «Здорово, капитан!», но он поднял голову и отчужденно взглянул на меня. Мне был хорошо знаком этот взгляд, так же как и легкое, еле заметное движение бровей: спокойно, ефрейтор, не суетись — мол, я тебя не знаю, и ты меня не знаешь. Доктор Эйве представил нас друг другу.

— Новый отдыхающий, товарищ Марчев, — мой старый партнер Ваньо Тихов. Профессор юриспруденции, вернее, — будущий профессор, но мы верим в молодежь.

Доктор Эйве был в трудном положении, и я, зная возможности капитана, мысленно уже видел его поражение через несколько ходов.

— Не завидую вам, доктор, — произнес я.

— Посмотрим, посмотрим, — беспокойно пробормотал он. — Не пророчь раньше времени, придет и твой черед.

Однако капитан сделал подряд несколько слабых ходов, и партия закончилась вничью. По лицу доктора Эйве разлилась доброжелательная улыбка, победоносно оглянувшись, он проворно извлек из кармана плоскую бутылку с евксиноградской ракией.

— Выпьем за наше знакомство и за будущие успехи! Стаканчики тоже появились из кармана. В первый же день директору с легкостью удалось вырвать у нас обещание не употреблять алкоголь в доме отдыха, но именно в силу этого нарушение стало еще привлекательнее. Как бывает при любом запрете, грех приобрел ореол романтичности. Андонов лишь слегка пригубил ракию, которая, на мой взгляд, куда лучше хваленого виски. Я знал его принцип: не отказывайся, чтобы не обидеть человека, но держи ухо востро — алкоголь противопоказан инспектору уголовного розыска! Это правило, помнится, соблюдал и Эркюль Пуаро, в то время как герой Чандлера непрерывно накачивал себя виски, что, как ни странно, ничуть не отражалось на его работе. Как говорится, нет правил без исключений. Андонов терпеть не мог пьяниц, но считал, что нельзя впадать и в другую крайность. Меня, говорил он, абсолютный трезвенник приводит в смущение. С такими людьми я всегда настороже. Кажется, что они лицемерят, я подозреваю их в эгоизме. Ведь в конце концов все мы люди, все человеки, не так ли?

Сейчас он похвалил ракию доктора Эйве, затем сделал ему комплимент как шахматисту:

— С вами приятно играть.

Доктор Эйве засиял от удовольствия:

— По одной победе и одна ничья. Ну как тут вас не угостить! А вот этот господин, — тут последовал жест в мою сторону, — спать не ляжет, пока не встанет от стола победителем! Позавчера вечером мы начали в восемь и закончили в два часа ночи. В его комнате, конечно. Когда я с ним играю, я ожесточаюсь — не знаю почему.

Капитан равнодушно посмотрел на меня.

— Любопытно будет взглянуть, как он станет играть против вас, товарищ Марчев, — добавил доктор Эйве.

— Завтра сыграем, — отозвался капитан. — Я сегодня после дороги, устал. Предпочитаю прогулку на чистом воздухе.

Встав с места, он отвесил нам изысканный поклон.

— Но ведь мы еще не ужинали! — воскликнул доктор Эйве.

— Сегодня я отказываюсь от ужина, — улыбнулся Андонов, выходя из гостиной.

Доктор Эйве бросил на меня вопрошающий взгляд, но я отказался играть и уселся возле камина. В одном из кресел расположилась Леля и в самом деле вязала. Две толстые спицы перебрасывали темно-зеленую пряжу. Я попытался представить себе, как буду выглядеть в свитере такого цвета, но мне это не удалось: я никогда не носил ничего темно-зеленого. Виолетта Петрова и Фифи уставились в экран телевизора, Маринкова и смотрела, и одновременно вязала, и я невольно сравнил ее ловкие движения с неуклюжими лелиными. Видно было, что Леля — начинающая. Какого черта она берется за дело, в котором ничего не смыслит? Но женщина есть женщина. Только дурак может утверждать, что знает женщин. Их подлинная сущность всегда скрыта от нас, мужчин. Мы ее не видим, потому что все наше внимание обращено на фасад. Некоторое время я наблюдал за Лелей: она так старалась, вязала с таким напряжением, что ничего вокруг не замечала либо притворялась, что не замечает. Посмотрел на Вэ Петрову. У нее были прямо-таки могучие плечи, и я подумал, что она с легкостью вскинет на них мешок с цементом, даже два. Фифи же явно принадлежала к тому типу женщин, которые танцуют вальс-бостон, жалуются на артрит пальцев, не умеют готовить и вечно опаздывают на работу. Хозяйством обычно занимаются их мужья. Маринкова отличалась угрюмым характером и была предрасположена к сидячей жизни. Вероятно, она только что вышла на пенсию после многолетней службы счетоводом. Время от времени она смотрела на свое вязанье и что-то подсчитывала, но делала это абсолютно механически. Если я собирался подозревать представительницу женского пола, то, несомненно, ею должна быть Вэ Петрова.

— Подозревать?

Да, конечно, мой компьютер действовал по заданной программе и суммировал все данные в главном направлении. Как бы я ни старался отвлечься, я уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о происшествии с поварихой. II если в глубине души я еще надеялся, что смогу поставить крест на этой истории и заняться предстоящим экзаменом, то теперь, после приезда Андонова, пришлось окончательно проститься с этой надеждой. Мое воображение уже рисовало некий круг, в котором я расставлял фигуры, как на шахматной доске. В самом центре стоял Царский, но он не имел ничего общего с шахматным королем и не было нужды его охранять — наоборот, он стал жертвой и потому находился в центре. А так как я не знал, как он выглядел, то его образ был расплывчатым и бесформенным, как пятно дегтя. Рядом с ним — повариха: лицо с широко открытыми глазами и криком ужаса на губах — такая, какой я ее увидел вчера вечером. А вокруг этих двух жертв до линии круга простиралось пустое пространство — отчаивающе голое и ровное, как поле, покрытое снегом. Вдоль окружности я начал располагать объекты будущего изучения. Маринков, этот необщительный грубиян, о котором мне ничего не известно — откуда он, кем работает, почему оказался здесь. Единственное, что я знал, — это то, что он по целым дням бродит по лесу и что мне он несимпатичен. Рядом с ним — фармацевт, или Бармен, как я его называл про себя и буду называть в своем рассказе. Он настораживал меня своей улыбкой превосходства, своими холеными руками, которые по необъяснимой причине приковывали мое внимание. Затем Выргов — точка с восклицательным знаком. Некая туманная, тревожащая безликость. Мужская компания завершалась доктором Эйве. Когда я о нем думал, мне вспоминался дядя по матери, очень добрый человек, водивший меня по выходным на прогулку. Матери он говорил, что идем в парк, но парк мы видели лишь издали, так как отправлялись в кофейню, где играли в нарды и шахматы. Ему я обязан страстью к древней игре и прозрением того, что мужу вовсе ни к чему рассказывать жене обо всем, чем он занимается вне дома, особенно в выходные.

Женщин я расположил на противоположной стороне, на самой линии окружности, и в данный момент я почти не обращал на них внимания. Просто они были там из принципа. Но между ними и мужчинами из дома отдыха уже выстраивались новые лица. Муж сестры, утверждавший, что сегодня утром вернулся из Софии (разумеется, я это проверю), сама сестра, корчмарь, его зять.

Огонь в камине весело плясал: вместо хвороста, который притащили мы с Лелей, Маринков положил в топку принесенные им буковые поленья. Горели они легко, с веселым потрескиванием, приятно было смотреть на эту огненную стихию в миниатюре, она притягивала к себе и завораживала. Пламя ежеминутно меняло свои очертания и оттенки, и мне совсем не хотелось вставать и выходить на улицу, как я задумал.

В круге, очерченном мною, я должен был найти место и для директора дома отдыха. Это я сообразил, услышав его голос — громкий, нарочито жизнерадостный:

— Здравствуйте, друзья!

Было около семи, он, как всегда, появлялся среди нас, чтобы выведать, какое у нас настроение, и привычно напомнить: «Ужин, друзья, как обычно, ровно в семь!»

А немного поодаль, но в опасной близости к кругу встал капитан Андонов. Он смотрел не на фигуры, а на меня. На губах его играла ироническая усмешка. Мне показалось, что я слышу его голос:

«Здравствуй, Ваньо!»

«Здравствуй, капитан!»

«Не ждал меня, правда?»

«Не ждал».

«Ну и как? Мегрэ, Пуаро или Холмс?»

«Я иду своим путем».

«В настоящий момент твой путь должен вести тебя к науке и диплому. Тебя послали учиться — вот и учись, не отвлекайся на посторонние дела».

«Но они важны, капитан!» «Все важно, потому и существует разделение труда.

Один занимается одним делом, другой — другим».

«Я учусь на следователя».

«Ты станешь им. Или, может, думаешь, что пока закончишь учебу, преступники уже исчезнут? Нет, братец! Далеко, очень еще далеко Аркадия, милый мой Иван!»

— Взгляни, дорогой!

Голос Лели заставил меня подскочить на месте. По-видимому, я задремал, пригревшись у камина.

— Куда взглянуть?

Леля ослепительно улыбалась, как звезда эстрады. Ее руки держали на уровне моих глаз что-то темное, пахнувшее галантереей.

— Что это?

— Рукав свитера! — последовал гордый ответ.

Было пять минут восьмого, все уже ушли в столовую.

— Насколько мне известно, — сказал я, — рукав — последняя деталь, которую присоединяют, чтобы получилось целое.

— Я против консерватизма, — самоуверенно заявила она, — и всегда ищу новые пути. Пойдем ужинать?

— Предпочитаю прогуляться к корчме.

— Один?

— Леля, я буду с тобой откровенен. Обещай и ты, что будешь говорить правду.

— Правду и только правду! Ничего, кроме правды! — Она прижала руку к сердцу.

— Что это за заячьи следы, из-за которых ты потащила меня в лес? Что у тебя на уме, моя прелесть?

— То же, что и у тебя, — поджала она губы. — Ведь тебе тоже хочется раскрыть преступление.

— Раскрыть преступление?! Я никогда не говорил ничего подобного, мне даже в голову не приходило!

— «Сказал он, будучи уверенным, что его слова примут за чистую монету». Цитата неизвестного автора, — улыбнулась она. — Ну, пошли, дорогуша, полакомимся в корчме домашними колбасками! У меня тоже есть кое-какая информация, не думай, что я после обеда безмятежно спала!

В этом я не сомневался, поэтому предпочел промолчать.

Мы молча шли по дорожке. Снег почти совсем сошел. Время от времени Леля наклонялась, сгребала его остатки и, скатав комок, рассеянно кидала его перед собой.

— Тебе не кажется, — спросила она, — что снег быстро тает?

— До завтра от него ничего не останется. К счастью.

— К несчастью, — возразила она. — Подойди ближе, я хочу тебе что-то сказать.

Она оглянулась, хотя вокруг никого не было, а если бы даже и был, из-за темноты мы все равно не заметили бы его, потом приблизила губы к моему уху:

— У меня есть одна версия.

— Как? Уже?

Я старался казаться серьезным, хотя это было трудновато.

— Когда я бежала утром в сторону села, я должна была заметить, проходил ли кто-то по дорожке, кроме женщины. Понимаешь, хоть я и сказала в милиции, что находилась в шоке и ничего не помню, на самом деле я не могла не заметить следов. А не заметила я их потому, что их просто-напросто не было. Поэтому сегодня, когда ты вышел, я не отозвалась на твой стук, а отправилась на маленькую проверку.

— Какую проверку?

— Тот, кто убил женщину, — а интуиция подсказывает мне, что она действительно была убита, да, да, да, не смейся, я знаю, что ты тоже так думаешь, — не должен был идти по дорожке. Если бы он так сделал, он бы ее заранее напугал. Просто он знал, что она пройдет мимо рощи — она так ходила в течение многих лет — и спокойно поджидал ее, спрятавшись за стволом дуба. Шел снег, было еще рано, когда женщина приблизилась к дубу, плохо видно, и он набросил петлю ей на шею, задушил, я потом повесил на сук, инсценируя самоубийство. После чего, конечно, испарился. Но не по дорожке: нужно быть последним дураком, чтобы пойти по дорожке. Вот ты, например, поступил бы так?

— Я?

— Ты, я, все равно кто. Уходить надо лесом, вверх или вниз — куда захочешь. Снег засыплет мои следы, а я ему помогу. Отламываю ветку и тащу ее за собой. Видел в кино?

— Видел.

— Ну вот. Что может быть проще и логичнее? Она была абсолютно права, и я воскликнул:

— Ай да Леля!

— И мне кажется, милый Ваньо, я нашла такие следы!

Я даже подпрыгнул от неожиданности:

— Серьезно?

— Только внизу, метрах в ста от березовой рощи. Ведут от дороги, что под селом, и пропадают возле березовой рощи. Совсем — ни туда, ни сюда. А как ты сам убедился, вверх к гребню нет вообще никаких следов, кроме звериных — беличьих, серны и волка.

— Волка? — изумился я. Фантазия Лели что-то чересчур разыгралась. — В это время года в этом районе волков не может быть!

— Волков, может, и нет, но следы есть, — упрямо возразила Леля. — Я в этом разбираюсь, мой отец — самый лучший охотник в Бургасском крае, он часто брал меня с собой на охоту в леса Странджа-Горы. А ты и вправду не заметил следов? Мы дважды прошли возле них. И на что ты только смотрел, не знаю!

— На тебя! И вообще какое отношение имеют волки ко всему случившемуся? — начал я злиться, потому что кому приятно выглядеть дураком в глазах женщины!

— Вот и я сама удивляюсь, — миролюбиво добавила Леля, почувствовав мое настроение.

Насчет волков, конечно, было глупо, но рассердился я не этому, а потому, что не сообразил то, что сообразила Леля. Похоже, милиция тоже не удосужилась осмотреть местность, чтобы установить, кто и почему здесь проходил. Да и зачем ей такая проверка, если женщина сама покончила с собой? Я сказал это Леле, но она рассмеялась мне в лицо:

— Если ты в самом деле думаешь, что женщина покончила жизнь самоубийством, почему же в таком случае ходишь туда-сюда и с нетерпением ждешь, когда растает снег, чтобы посмотреть, есть ли следы у нее под окном? Лично а убеждена, что совершено преступление. Женщина убита!

— Кому понадобилось ее убивать? И почему?

— Это сделал Царский.

— Но ведь Царского похоронили две недели назад!

— А ты в этом уверен? Ты лично видел этого Царского? И почему милиция раскапывает его могилу? Если он на том свете, почему женщина вчера вечером утверждала, что именно он залез к ней в окно, чтобы задушить ее подушкой?

Господи, вот до чего можно докататься, если, отправляясь отдыхать, набьешь чемодан детективной литературой!

— Леля, — начал я смиренно. — Ты чем в сущности занимаешься в этом своем Бургасе? Какая у тебя профессия?

— Не в Бургасе, а недалеко от Бургаса. Выращиваю мидии.

— Что?!

Ей-богу, я впервые услышал, что есть люди, занимающиеся выращиванием мидий.

— Ты меня разыгрываешь, да?

— Нет, миленький, ничуть! Я выращиваю мидии искусственным путем, точнее — промышленным методом. Ты разве не слышал об этом? Не смотрел по телевидению? Там была получасовая передача о нас. Одни разводят норок, другие — змей, мы же занимаемся разведением мидий. Что здесь удивительного? Человечество будет искать свое будущее в Мировом океане, мой дорогой Иван. Мировой океан — самый перспективный резерв обеспечения продовольствием нашей планеты, которая, как тебе известно, уже на пороге перенаселенности. Я не думала, что ты такой ограниченный.

— Сейчас эпоха узкой специализации, поэтому не суди так строго! Ну и как, интересная у тебя работа? Наверное, довольно скучная, раз ты ищешь допинг в области криминалистики.

— Наоборот, интереснее, чем ты можешь себе представить. И уж, конечно, более интересная, чем твоя будущая профессия, если ты получишь диплом, в чем я сильно сомневаюсь!

Мы уже подходили к роще. Покрытая снегом земля и стволы берез отливали белизной. На этом фоне зловеще темнел ствол дуба. Леля прижалась ко мне, я обнял ее за плечи. Постояв с минуту молча, мы продолжили свой путь к селу, мерцавшему вдали огоньками. Леля сказала:

— Обычно убийцы возвращаются на то место, где совершили преступление.

— Так говорят. Сейчас он лежит там в снегу и раскаивается в содеянном. Или поджидает следующую жертву. Так тебя поэтому потянуло в село?

— Видишь ли, Ваньо, мне хотелось бы, чтобы мы с тобой говорили серьезно.

То, что она назвала меня по имени, явно свидетельствовало о том, что она сердится.

— Хорошо. Раз ты хочешь, будем говорить серьезно. У меня вопрос: откуда тебе известно, что сегодня вечером в корчме будут подавать домашние колбаски?

Она укоризненно произнесла:

— Разве ты не помнишь, что вчера корчмарь сам об этом сказал?

Я такого не помнил, но промолчал. Не думаю, что Леля была со мной вполне откровенна, ну да ладно! Мы подходили к дому женщины, я уже различал козырек, под которым мы вчера целовались. Напротив находился дом Царского.

— Леля, — остановился я, — подожди меня в корчме, я приду через полчаса. Иди в корчму!

— А что ты будешь здесь делать? — Она тоже остановилась.

— Ничего особенного. Просто мне хочется постоять и подумать. Ну иди же! Или ты боишься?

— Я боюсь за тебя, а не за себя.

— Ничего страшного со мной не случится, — засмеялся я. — Иди, иди!

Она послушно пошла. Силуэт ее скоро растаял в рассеянном свете уличных фонарей, горевших лишь на центральной площади. Из соседнего дома доносились голоса, во дворе кололи дрова. Раздался гонг — сигнал Софийского радио — и слова диктора: «Двадцать часов». Хотелось курить, но я терпел. Прижавшись к воротам, я напряженно вглядывался в темноту в той стороне, откуда мы пришли. Шедший за нами следом вот-вот должен был появиться, если только не свернул где-то раньше. Как только мы вышли из дома отдыха, у меня появилось ощущение, что кто-то идет сзади. Я несколько раз оборачивался, нарочно замедлял шаг, но никого не было. Когда мы проходили через рощу, это ощущение еще больше усилилось. Сейчас, сказал я себе, этот человек — если он действительно следит за нами, если мы представляем для него интерес, — обязательно должен появиться. Но прошла минута, две, пять — никого не было. Наверное, все это мне почудилось — от напряжения, волнения, усталости. Когда боишься черта, и вправду можешь его увидеть — с рогами, с бородой и прочими атрибутами — таким, каким ты его себе представляешь. В темноте каждый стебель, каждый куст кажутся живыми существами. Я уже было решил закурить и продолжить путь, как вдруг за досками, на которые я опирался, послышался шорох. Кто-то с другой стороны постучал морзянкой. Это было настолько неожиданно, что я чуть не вскрикнул, но услыхал свое имя, тихо произнесенное голосом, который был мне бесконечно знаком:

— Спокойно, Ваньо, это я! Затем последовал приказ:

— Нажми на ворота и войди!

Не оборачиваясь, я нажал, створка ворот легко отошла, и я протиснулся в образовавшуюся щель. Рука Андонова схватила меня за локоть.

— Тише, детектив! Иди сюда! Сядь!

Я послушно сел на что-то вроде ящика. Андонов уселся рядом со мной.

— Что ты здесь делаешь, капитан? — не выдержал я, но он меня ласково осадил:

— Это я должен задать тебе этот вопрос! Я, как видишь, делаю свое дело, а вот ты почему не в доме отдыха? И вообще — зачем тебя сюда послали — шляться или готовиться к госэкзамену? Извини, но придется мне написать твоей милой бабуле. Или, в крайнем случае, выгнать вас досрочно из дома отдыха.

— Выгнать нас?

— Да, и тебя, и твою Лоллобриджиду. Это он вполне мог сделать.

— За что? Мы мешаем?

Андонов потрепал меня по плечу и произнес более мягким тоном:

— Еще нет, но если и дальше будете так суетиться, это может стать реальностью.

Затем, уже совсем ласково, продолжал:

— Но что поделаешь… Впрочем, тогда ты нам здорово помог, может, и сейчас от тебя будет польза. В конце-то концов, ты не виноват, что вчера вечером шел со своей девушкой по улице, что вы проводили женщину, а утром именно вы нашли ее повешенной. Если бы я тебя не знал, в первую очередь я задержал бы тебя. Поэтому оставим все так, как было до сих пор.

— Спасибо, товарищ капитан…

— Но, — произнес он тоном, не допускающим возражения, — вы должны меня слушаться. Надеюсь, ты понимаешь, почему я так держусь в доме отдыха. Этим вечером я собирался с тобой поговорить, но ты, как всегда, опережаешь события. Зачем ты встал у ворот а до каких пор намеревался стоять? Ну да ладно… Потом мне доложишь. А пока — имей в виду: ни ты, ни твоя девушка не должны появляться возле этого дома! Ясно?

— Ясно! — виновато ответил я.

— Когда я решу, что ты мне нужен, я тебе скажу, — совсем мягко заключил Андонов. — Что, заинтриговало тебя дело, а?

— Очень! — чистосердечно признался я.

— И есть отчего!

— Правда, капитан?

— Никаких капитанов!.. Для тебя, как и для всех остальных, я — товарищ Марчев! Я приехал сюда подлечить расстроенные нервы. Люблю уединение, одинокие прогулки. Страдаю бессонницей, поэтому директор разрешил мне в любое время входить и выходить из дома отдыха. Моя комната как раз над твоей. Если тебе будет нужно что-то немедленно мне сообщить, постучи по трубе парового отопления четыре раза с интервалом между третьим и четвертым ударом. Но тихонько, как мышонок, а то все услышат. А теперь иди к своей Дульсинее! Пели потребуется, я сам тебя позову сегодня ночью. Как твоя бабуля?

— Жива-здорова. Мне надо бы поехать к ней, да не хочется прибавлять ей забот. Но, насколько мне известно, вы переписываетесь?

— Два письма в год. Узнай она, как ты тут влюбился в ихтиолога, не сносить тебе головы!..

— Знаю… Она все еще не может простить мне ту дочь профессора.

— Ну, это ваши семейные дела, — уже рассеянно проговорил капитан. — Давай испаряйся!

Я моментально подчинился. Пока я шел к площади, мне пришло с голову, что надо было ему сказать насчет следов, какие я ожидаю увидеть завтра под окном женщины. Ну, ничего, скажу вечером, если он сам еще не сообразил, в чем я сильно сомневаюсь.

В корчме, как говорится, яблоку негде было упасть. Просто удивительно, откуда появился весь этот народ, если днем в селе живой души нет! Из угла Леля макала мне рукой. Преодолев дымовую завесу, я добрался до ее столика и с неудовольствием констатировал, что мужчина, сидевший за ним, — ветеринар, зять корчмаря. Меня ждала еще одна неожиданность: за соседним столиком сидели еще двое из дома отдыха — Фифи и Бармен. Увидев меня, они заулыбались так радостно, будто выиграли в спортлото. Я сел, ветеринар пожал мне руку, сказав:

— Очень приятно! Ваша дама как орлица защищала ваше место от посягательств!

На столике красовались нестандартная литровая бутылка вина уже знакомого мне темного цвета и тарелка с колбасками. Не было нужды их пробовать, чтобы определить, чье это производство: вся корчма благоухала чабрецом и другими тонкими приправами, из кухни доносилось веселое шипение, а корчмарь прямо-таки летал от прилавка к столикам и обратно. Все громко и возбужденно говорили. Глаза Леша загадочно мерцали. Ветеринар улыбался — доброжелательно и, как мне показалось, немного покровительственно.

— Вы задержались, — произнес он, наливая мне вина, и подмигнул фамильярно, словно ми знакомы еще с детства, а не с сегодняшнего утра. Корчмарь кивнул мне и радостно улыбнулся. Мы подняли стаканы с вином и чокнулись:

— Будем здоровы!

С того места, где я сидел, был виден весь зал. Фи фи время от времени кокетливо отводила двумя пальцами нежной руки непокорную прядь крашеных волос, падавшую ей на лоб. Бармен, т. е. фармацевт, сидел ко мне спиной — прямой, как у кавалерийского офицера. Я видел его голову: на самой макушке она слегка начала лысеть. Я по очереди оглядывал всех присутствующих: здесь собрались крестьяне, чьи лица были уже мне знакомы, были и сельчане, работавшие внизу, в городке, зашедшие пропустить рюмочку после трудового дня. Через час-другой все разойдутся по домам, в селе воцарится полная тишина, столь необходимая для отдыха и приятных сновидений. Было легко установить, какая тема всех занимает. Бее разговоры вертелись вокруг смерти несчастной поварихи. Наверное, за всю ее жизнь ее имя не упоминалось столько раз, сколько за один сегодняшний вечер. О Царском уже не говорили. По-видимому, никто не видел связи между двумя случаями.

Минут через десять я пил уже второй стакан вина. Вино было молодое, крепкое. Леля, словно забыв о моем существовании, с профессиональными подробностями рассказывала ветеринару о промышленном разведении мидий в Черном море. Он смотрел на нее таким взглядом, словно впервые видел женщину…

5

Я занимался до трех часов ночи. Несколько раз стучал по трубе парового отопления капитану, но он не отзывался. У меня было что ему сообщить, точнее — попросить: чтобы он разрешил мне заглянуть утром во двор жертвы. Когда мы с Лелей рассказали следователю о том, при каких обстоятельствах познакомились с женщиной, он лишь улыбнулся: разумеется, у женщины были галлюцинации! Как Царский мог на нее напасть, когда его труп к тому времени уже наполовину разложился!

К тому же мне не спалось. Вечер в корчме закончился для меня очень неприятно. Время приближалось к десяти, Фифи и Бармен встали и ушли, я сказал Леле:

— Не будем портить настроение нашему директору! Пора идти!

Однако результат был такой, словно я попросил об обратном. На столе появилась новая бутылка вина, кажется, третья по счету, ветеринар совсем впал в эйфорию, сыпал анекдот за анекдотом, а Леля его поощряла. Единственный, кто замечал мое присутствие, был корчмарь, хотя лучше бы он обратил внимание на своего зятя, забывшего, что у него есть жена, которая, наверное, его ждет. Заметив, что стакан мой пуст, корчмарь тут же устремлялся ко мне и спешил его наполнить. Наконец я не выдержал, встал и направился к выходу, ни с кем не прощаясь. К моему огорчению, это не произвело на Лелю ни малейшего впечатления. Она продолжала смотреть на этого типа, как завороженная. Вернулась в дом отдыха в час ночи, и ей хватило наглости бросить камешек в мое окно, чтобы я открыл ей входную дверь. Я, конечно, сделал это, но даже не взглянул на нее, а сразу вернулся к себе и продолжил чтение. Этот тип, конечно, был снаружи и ушел только после того, как увидел, что у нее в окне зажегся свет.

В три я щелкнул выключателем. Занятия не шли на ум, и я отложил учебник, хотя знал, что не смогу заснуть. Вообще пока я ждал возвращения Лели, да и потом я чувствовал себя ужасно, меня убивала моя нерешительность. Я отдавал себе отчет в том, что трачу попусту свободное время. Разум подсказывал мне, что самое правильное — тут же собрать вещички, сесть в «москвич», мирно стоявший под навесом позади дома, и поехать к бабуле. В конце концов, она для того мне его и подарила: мол, я уже стара, бери машину, чтоб почаще приезжать ко мне. Там я не буду отвлекаться от занятий, бабуля будет самоотверженно охранять мое спокойствие. Не бегай за женщинами — гласит одна из ее сентенций, — когда придет время, они сами тебя найдут. Но, честно говоря, я и не бегал за Лелей. Просто мы флиртовали, играли в приятную игру, еще не зная, куда она нас заведет. Мне было приятно видеться с ней, гулять, разговаривать и так далее, но сказать, что у меня были какие-то определенные намерения, значило бы соврать. Наши отношения были, как говорится, «здравствуй и прощай». Через неделю я провожу ее на вокзал, она уедет в Бургас, а я в Софию — и все дела. Если я настоящий мужчина, мне должно быть наплевать, с кем она ходит в корчму, а с кем пет. Мы не связаны никакими обязательствами.

И все в таком роде. Голова моя гудела, сон бежал от меня, как преследуемый охотником заяц. Я ворочался с боку на бок, переворачивал подушку, поправлял простыню, все время сбивавшуюся к ногам. Думал я и о капитане, чувствовал себя немного обиженным из-за того, что он не нашел свободной минуты, чтобы зайти ко мне и по-людски поговорить. В конце концов, я не был случайным знакомым, вместе мы проделали немало работы, я не какой-нибудь любитель — наоборот, он сам меня похвалил за тот случай. Завтра я выясню отношения и с ним, и с Лелей. Если, конечно, останусь до утра в этом мерзком доме отдыха.

Я чувствовал, что скоро усталость возьмет верх, в голове моей уже открывался спасительный клапан, через который вытекают нагроможденные в мозгу глупые мысли, я начал впадать в состояние невесомости, стал легким, как ореховая скорлупка, еще немного — и унесусь в благословенное царство сновидений.

Но тут случилось нечто неожиданное. Тишину разорвал пронзительный женский крик, за ним последовал тяжелый удар, звон стекла. Это было настолько внезапно, что меня словно пружиной выбросило из постели, я выскочил из комнаты и бросился в глубину коридора. В коридоре горела одна-единственная лампочка, тусклая, как лампада, — конкретное воплощение идеи директора об экономии электроэнергии, и в этом скудном освещении я успел заметить, что из комнаты номер семь выглядывает голова в железных бигуди, и из комнаты номер шесть высовывается нос коротышки Выргова, и — порой в абсурдных ситуациях в голову приходят абсурдные мысли — мне захотелось схватить этот нос и затолкать его обратно в комнату. Как всегда, дверь Лели не была заперта, я распахнул ее рывком, и мое предположение полностью подтвердилось: кричала Леля… Я увидел ее сидящей в постели в той же позе, в какой накануне вечером сидела повариха. Ночник светился, окно было распахнуто, на полу валялось одеяло и не одна, а две подушки. Тумбочка была опрокинута.

Увидев меня, Леля бросилась мне на шею и разразилась плачем.

Спустя минуту все обитатели дома отдыха, в том числе и капитан Андонов, что меня несказанно удивило, столпились у дверей. Последним появился директор, живший во флигеле; растолкав всех, он пробился в комнату и уставился на нас с глупым видом:

— В чем дело? Что здесь происходит?

Леля еще не могла говорить, и, пока я обдумывал, как объяснить, что произошло, послышался спокойный голос капитана:

— Ничего особенного, товарищ директор. Девушке приснилось что-то плохое, она стала кричать, а ее приятель прибежал на помощь. Как видите, все мы живы-здоровы.

Директор подозрительно спросил:

— А почему открыто окно?

Поддерживая версию Андонова, я спокойно соврал:

— Это я открыл. Ей нужен свежий воздух.

Бармен услужливо протянул таблетку и стакан воды. Леля выпила воду и попыталась улыбнуться. Директор энергично распорядился:

— Прошу всех разойтись по своим комнатам и не создавать паники! Женщины есть женщины. У них бывают истерики и прочее. Знай я заранее, что с вашей сменой у меня будет столько неприятностей, ни за что бы ее не разрешил!

Все любопытные послушно разошлись. Андонов чуть заметно мне кивнул: мол, надо поговорить. Я закрыл окно, задернул занавески и присел возле Лели.

— Ну, а теперь рассказывай, что случилось!

— Приснилось что-то плохое, — сказала она, вновь обретая свой самоуверенный вид. Однако я не позволил ей увильнуть.

— Говори же, мы одни, не надо бояться!

— Ты считаешь меня трусихой?

— Ты так кричала, будто тебя резали.

— Меня не резали, а хотели задушить.

— Не болтай ерунды, ты просто выпила лишнего.

— Ничего подобного, я трезва как стеклышко! Знаю, что ты мне не поверишь, но уверяю, если бы я не закричала, вряд ли бы мы сейчас с тобой разговаривали. Потому что, честно говоря, я вначале и не думала кричать, так как не могла поверить своим глазам. Я не спала — ты знаешь, когда я вернулась, — и как всегда, решила немного почитать.

— Детективный роман, не так ли? Она неприязненно взглянула на меня:

— Ну и что? Все выступают против детективной литературы и все ее читают! Перед книжными магазинами толкаетесь в очередях, а в компаниях демонстрируете утонченный вкус.

— Так что же все-таки было?

— У меня были галлюцинации.

— Я так и предполагал.

— Благодарю.

— Ты спишь с открытым окном?

— Да. Немного почитав, я закрыла книгу и уже протянула руку, чтобы погасить ночник, как вдруг увидела, что окно открывается еще шире и в нем показывается голова человека, похожего на клоуна.

— На клоуна?

— Ну не совсем клоуна, а загримированного. Это я могу сказать с полной уверенностью. У него на лице были нарисованы линии, а вокруг глаз белое, как у мима. Сперва он сел на подоконник, потом спустил ноги на пол, сделав мне знак, чтоб я молчала. До тех пор я не боялась, а смотрела с любопытством, потому что думала, что это ты.

— Я? Почему вдруг я?

— Я подумала, что ты меня разыгрываешь в отместку за сегодняшний вечер. Ведь я не обращала на тебя внимания в корчме, и ты был взбешен. Но когда ОН подошел к кровати и вытащил у меня из-под головы подушку, я поняла, что это не ты. У него были другие глаза, совсем другие. В них была жестокость, это были глаза убийцы. Я вся похолодела и, кажется, именно тогда тумбочку. Тогда я вскочила и стала бросать в него что вот и снова закричала, а он согнулся вдвое и опрокинул тумбочку. Тогда я вскочила и стала бросять в него что попало, хотя ни один предмет не мог послужить мне оружием: подушка, книга, одеяло. Тут грохнула дверь, и он выпрыгнул в окно. Это все. В отличие от тебя у меня крепкие нервы, так что, пожалуйста, не говори мне о галлюцинациях!

— В отличие от меня?

— Да. Я же видела тебя сегодня вечером! Запсиховал из-за какого-то ничтожного соперника.

— Думается, у меня были для этого основания, при чем не из-за соперника, но об этом мы поговорим завтра.

— Вообще не желаю об этом разговаривать, хотя завтра уже наступило.

Было около четырех. Я осмелился предложить:

— Если хочешь, пойдем ко мне! Я буду сторожить твой сон!

— А от сплетен меня защитишь?

— Тогда останусь здесь до рассвета.

— Нет смысла. Он не вернется. — Она посмотрела на окно, которое я уже закрыл.

— Но я не могу тебя так оставить! — возразил я в строго приказал: — Ложись и, если можешь, поспи. После такого стресса нужен отдых, А я буду читать в кресле, пока не рассветет. Сплетен я не боюсь. Обо всем остальном поговорим завтра. Спокойной ночи!

Улыбнувшись, Леля послушно легла, и спустя полчаса наглядно подтвердила свои слова, что нервы у нее креп-: кие. Она заснула глубоким спокойным сном, словно ничего не было. А я стал размышлять: не было ли все умело разыгранным спектаклем? От такой девушки, как она, всего можно ожидать! Мне вспомнился случай времен моей солдатской службы. Тогда один парень из нашей роты поднял по тревоге все подразделение, и мы были вынуждены дрожать от холода всю январскую ночь, преследуя в заснеженном ракитнике возле, Тунджи воображаемого врага. Лишь когда мы уволились и ехали на поезде домой, он мне признался, что все было выдумкой, но иначе он поступить не мог. По рассеянности он снял предохранитель и нажал на спуск автомата, а потом побоялся рассказать правду и очень убедительно живописал, как враг крался возле склада с боеприпасами, как он ему крикнул: «Стой, буду стрелять!» и в самом деле выстрелил и так далее…

Вероятно, около пяти я задремал, прочтя десятка три страниц романа Агаты Кристи. Проснулся я, как всегда, в полседьмого. На коленях у меня лежала раскрытая книга. Страница начиналась с новой главы, которая называлась «Тут что-то есть!».

6

— Да, тут что-то есть, и мы должны понять, что именно!

Этими словами начался наш с Андоновым разговор утром, сразу после завтрака. Мы сидели на скамейке в саду перед домом отдыха. Снег уже совсем растаял, и горы снова стали темными. Мы встретились как бы случайно на одной из аллей, потом присели, капитан вынул пачку «Солнца», знакомым мне жестом щелкнул по сигарете и закурил. С того лета, когда мы с ним познакомились, прошло уже четыре года, а, кажется, ничего не изменилось. Он ничуть не постарел, ему было сейчас около сорока — лучший для мужчины возраст, продолжающийся очень долго, но когда потом тебе стукнет пятьдесят, это всегда бывает как гром среди ясного неба!

— Очевидно, — произнес он улыбаясь, — я не смогу обойтись без вас.

«Вас» подразумевало меня и Лелю, и капитан подчеркнул это слово, испытующе взглянув на меня.

— Но мне не хочется, чтобы она знала, кто я, в этом нет необходимости. Рассчитываю на тебя, ты должен вызвать ее на откровенность. Я знаю, что ей не почудилось, но не совсем уверен, не присутствовали ли мы на великолепной инсценировке. Вообще это очень интересная девушка. По-видимому, у нее богатое воображение и немного трудный характер. Так что попытайся выяснить все подробности. Излишне тебе напоминать, но все же имей в виду, что надо обращать внимание даже на самые незначительные мелочи.

— И кого ты подозреваешь? — Я невольно покраснел.

— Подозреваю?! Не понимаю….

— Речь шла о Леле. Ты подозреваешь ее в соучастии в преступлении?

— В каком преступлении? — удивленно посмотрел на меня Андонов.

Он забыл, что я не мальчишка и что мне неприятна его чрезмерная скрытность.

— Если бы здесь не было преступления, — парировал я, — вы бы здесь не появились, товарищ капитан!

Андонов усмехнулся:

— Ну что ж… Как говорится, одни ум хорошо, а два лучше. Ваша смена через неделю кончается, значит, нам надо поторопиться, мой дорогой Холмс. Действительно, было совершено преступление. Думаю, еще сегодня мы узнаем правду насчет женщины. Но мне нужна еще одна правда — о твоей приятельнице. Впрочем, вы ведь здесь познакомились?

— Да.

— Я читал ваши показания… Но мне бы хотелось, чтобы ты снова рассказал о случившемся позавчера вечером. А также, что произошло потом, когда вы нашли труп женщины.

Я стал медленно и вдумчиво рассказывать, стараясь ничего не пропустить. Капитан курил, откинувшись на спинку скамейки. Он ни разу меня не прервал. Заканчивая, я не сдержался:

— И если бы вы мне не запретили, я бы уже час назад был во дворе дома: не может быть, чтобы там не осталось следов! Под окном клумба, земля мягкая от дождя. Он сначала вскочил на подоконник, потом спрыгнул с него…

— Но под окном Лели следов нет, не так ли?

Еще до завтрака я дважды обошел вокруг дома отдыха, делая вид, что это моя обычная утренняя прогулка. Мне хотелось выяснить, как можно было влезть в окно, находящееся в двух метрах от земли. Оказалось, что возможно: в полуметре от окна находился широкий выступ, опоясывающий все здание. Клоун — точнее, человек, напавший на Лелю, — мог взобраться на выступ с лестницы флигеля, в котором жил директор, и, идя по нему, спокойно дотянуться до лелиного окна. Но то же самое можно было проделать, если вылезти наружу из любого окна восемнадцати комнат первого этажа, расположенных по обеим сторонам коридора. Проблема заключалась в тем, как злоумышленник смог быстро скрыться, когда Леля закричала, а в коридоре поднялся шум. Чтобы бежать обратно по выступу, когда вокруг непроглядная темень, надо обладать дьявольской ловкостью. А может, бежать не потребовалось? Достаточно было в метре-другом от окна прижаться к стене и стоять так, не дыша и не шевелясь. Догадался ли кто-нибудь из нас выглянуть наружу? Да, я выглянул, но посмотрел не по сторонам, а вниз, на светлый квадрат на земле под лелиным окном. Там, конечно, никого не было. Можно было и спрыгнуть вниз — что такое два метра? — но тогда бы я увидел следы.

— Капитан…

— Не капитан, а товарищ Марчев! — сердито оборвал меня Андонов.

— Хорошо… Мы одни, товарищ Марчев… Хочу вам сказать, что я верю Леле. Как себе самому!

— Я тоже, — спокойно отозвался Андонов. — Как и всем остальным. Пока. А где вы были вчера во второй половине дня?

— Гуляли в лесу.

— Гуляли?!

— Леля искала следы. Вокруг березовой рощи.

— И нашла?

— Да. Она считает, что утром от шоссе к лесу прошел человек.

— Верно, — сказал Андонов. — Прошел. Еще что-нибудь?

— Она думает, что в лесу есть волки. Прищурившись, он пощелкал по другой сигарете.

— Это интересно.

— Но мне не верится, — сказал я. — Какие тут волки, черт возьми? И что общего между волками и нашей работой? Я думаю, что тут она перебарщивает. И вообще нужно сдержанно относиться к ее фантасмагориям. Она чересчур много читает. Притащила с собой целый чемодан детективной литературы.

— Да ну-у?

Капитан протянул «у» больше, чем было необходимо.

— Хотя в этом нет ничего плохого, — добавил я, — важно только знать меру.

— Жаль, что снег растаял, очень жаль, — вздохнул Андонов и неожиданно сказал: — А сейчас дай глянуть на твою схему! Ну-ну, не ершись, я знаю, что ты уже чертил, вычислял и так далее. Составил уже список предполагаемых преступников? Не стесняйся, ни один из начинающих детективов не обходится без этого. И это, между нами говоря, не так уж плохо.

Преодолев смущение, я вынул из кармана тетрадный лист. Это не было схемой в прямом смысле слова — просто на бумаге был тот круг, о котором я говорил выше. Капитан долго его рассматривал. Я наблюдал за его лицом, ожидая иронической или снисходительной улыбки, но оно оставалось серьезным. Наконец он вернул мне лист.

— Хорошо. Спроси девушку, о чем они беседовали вчера вечером с зоотехником. Если у них на сегодня назначена встреча, пусть не откладывает. Ты вчера был в корчме. Каково твое впечатление от корчмаря?

— В каком смысле?

— В любом. Нас одинаково интересуют оба случая — убийство Царского и самоубийство женщины.

— Вы думаете, что это самоубийство?

— А разве доказано, что не самоубийство?

— Нет, конечно. Как и обратное.

— Ты прав. Но пока пусть считается, что женщина покончила с собой. А твоя девушка задала нам еще одну задачку! Кстати, ветеринар в разводе с дочерью корчмаря. Это так, между прочим. А муж сестры умершей, действительно, был в Софии, но вернулся не утренним, а ночным поездом. Но, мой дорогой Иван, запомни: тебе появляться там нельзя! Это приказ.

— Слушаюсь!

Затем я осмелился спросить:

— А что представлял собой Царский? И почему его убили?

Андонов устало взглянул на меня. Ясно, что он не спал и этой ночью, и мне очень хотелось спросить, за кем он следил вчера вечером во дворе умершей, но это было бы уж слишком. Если бы потребовалось, он сам бы мне сказал.

— Царский? Знай я, почему его убили, я бы все знал. Царский, мой дорогой ефрейтор, — личность темная. Долгие годы оыл лесником — и до Девятого сентября, и после, где-то до шестидесятых годов, но не здесь, а выше в горах, где растут густые буковые леса. Его подозревали в коррупции и в других преступлениях, но не отдавали под суд из-за отсутствия доказательств. После увольнения вернулся сюда, в родное село, какое-то время работал на деревообрабатывающем заводе, потом вышел на пенсию. Из села не выезжал. Жил замкнуто, в корчму не заглядывал. Женат не был. Есть у него сводный брат, бывший муж умершей поварихи, уже давно живущий в Варне. Строительный рабочий… На похороны Царского он не приехал, думаю, явится завтра на похороны своей бывшей жены. Он единственный наследник Царского. Сейчас здесь дома в цене: район курортный, горожане хотят иметь тут дачи.

— Значит, — прервал я капитана, — есть человек, заинтересованный в смерти Царского?

Андонов холодно ответил:

— Ты убил бы человека из-за дома? Дома, который тебе в данный момент не нужен, к тому же через несколько лет он и так будет твоим? Царскому было семьдесят шесть лет, причем он был болен, как подтвердил участковый врач.

— Чужая душа — потемки! — напомнил я капитану его собственные слова, сказанные по поводу убийства подпаска возле Боевой мельницы. Он улыбнулся:

— У тебя отличная память!

— Тогда убийство было случайным. Если бы инспектор рыбнадзора не услышал взрыва…

— Да, верно, но сейчас иная ситуация. Царского нашла в постели мертвым именно повариха, его соседка. Два дня никто не выпускал козу, и она блеяла в закуте, и собака его выла, как говорят крестьяне, «как по покойнику». Она вошла во двор, потом в дом и нашла мертвого Царского. В селе решили, что он умер своей смертью, и считали бы так и по сей день, если бы мы не получили сигнала, который заставил нас раскопать могилу.

— Сигнал? Какой сигнал?

— Кстати, товарищ Тихов, вы не знаете, как закончилась седьмая партия между Карповым и Каспаровым? Я не знаю продолжения, но думаю, что Карпов находился в более выгодной позиции. Его крайнюю пешку ничем нельзя было удержать.

Лицо его было абсолютно серьезным, и это заставило меня оглянуться. К нашей скамейке подходил, излучая бодрость и жизнерадостность, доктор Эйве. Его сияющая улыбка и яркая экипировка — спортивные куртка и брюки, клетчатая кепка, а также блестящая палка в правой руке — выдавали прекрасное настроение и готовность к новым подвигам с приходом нового дня.

— Здравствуйте, коллеги! — воскликнул он и, похлопав меня по плечу, сел на скамейку, хотя никто его не приглашал. — Ну как? Что будем сегодня — сражаться или сдаваться без боя? Предлагаю хорошую прогулку по гребню, а с десяти — сражение за шахматной доской.

Приглашение было общим, но доктор Эйве явно ожидал ответа от Андонова.

— Как вы на это смотрите, товарищ Марчев? Погода сегодня обещает быть солнечной, так сказали и по радио, негоже упускать такой хороший день!

Андонов деликатно отклонил приглашение:

— Сегодня я собираюсь в город. Очень сожалею, что лишу вас удовольствия выиграть. Но я уверен, что наш молодой коллега не откажется составить вам компанию.

— Я в этом не уверен, товарищ Марчев… Может быть, его уже пригласила куда-нибудь милая девушка, о которой сейчас мне рассказали странные вещи.

— Вы только сейчас узнали?

Я был бесконечно удивлен, по, похоже, он говорил правду, так. как я и в самом деле не видел его среди толпы, осадившей ночью лелину дверь.

— К счастью, — промолвил доктор Эйве, — бог одарил меня здоровым и крепким сном. А кроме того, вчера вечером я немножко перебрал… Когда же я выпью, меня пушкой не разбудишь! Только бы я не храпел громче обычного!

— Нет, коллега! — успокоил я его, — Я вернулся поздно., у вас было тихо. Но если даже вы храпели, я этого не заметил. Знаете, я уже привык к вашему храпу, он для меня как приятная музыка. Боюсь, когда через неделю мы расстанемся, его мне страшно будет не хватать!

— Да, да, — засмеялся он, — Я меню ваше чувство юмора. Ну как? Идете на прогулку?

— Возможно… Но сперва я хочу выяснить, что собирается делать моя приятельница… Андонов двусмысленно произнес:

— Я думаю, что девушка еще спит а ей снятся райские еды.

Я понял, что он не хочет, чтобы Леля шла на эту прогулку, поэтому добавил:

— Вы правы. Фармацевт дал ей таблетку, и она заснула сном младенца. Я, пожалуй, пойду с вами.

— Всего хорошего! — жахнул нам Андонов, не вставая, Мне показалось, что ему хотелось именно этого — отправить меня гулять с доктором Эйве, во почему — мне не было ясно. Мы двинулись по аллее, которая должна была вывести нас на плато над домов? отдыха. Оттуда мы могли пойти на запад, где кончались поляны и начинался старый буковый лес.

Неожиданно наша компания: увеличилась, как мне показалось, — к большому удовольствию доктора Эйве. Мы еще были в районе дома отдыха, когда пае догнала Вэ Петрова:

— Думаю, господа кавалеры не откажутся принять в свою компанию пожилую даму? Куда вы направляетесь, если не секрет?

Доктор Эйве галантно поклонился:

— Без вас никуда, товарищ Петрова!

Мне было безразлично, пойдет она с нами или нет. Что касается меня самого, то почему бы мне не прогуляться, освежать голову? Я ведь почти не спал, но если бы сейчас и прилег, все равно не смог бы заснуть. Лучше уж пройтись, подышать кислородом… За какие-нибудь сутки столько всего, произошло. Неплохо было бы все хорошенько обдумать во время неспешной прогулки. Андонов прав: сейчас Леле необходим покой.

Пока мы шли вверх, все подпали, но стоило нам ступить на плато и успокоить дыхание, как Виолетта Петрова принялась трещать, как трещотка. Мне пришлось подробно рассказать ей псе, что вам уже известно. Чем я занимался до трех часов, что сперва услышал, что потом, как вскочил с постели и помчался по коридору и — самое важное! — что я увидел, когда вбежал в комнату Лели. Виолетта Петрова поминутно меня перебивала вопроса ми и восклицаниями, заставляя рассказывать дальше.

Наконец, она заключила:

— Странная история. Лично я считаю, что девушка не говорит всей правды. Ее дверь не была заперта, так ведь? Я в это не верю.

— Почему? А вы запираете вашу?

Петрова бросила на меня испепеляющий взгляд:

— Вы на что намекаете?

— Я, например, свою не запираю, доктор Эйве, предполагаю, тоже.

— Меня б очень удивило, если бы было наоборот, — сказала сердито она. — Не забывайте, мы — дамы, и в любом случае правила приличия требуют, чтобы мы заботились о своей репутации. Девушка все это придумала, чтобы казаться интереснее, стать центром внимания, Кому это потребовалось душить именно ее?

— Я тоже так считаю, — согласился я сразу.

— А кроме того, она, наверное, была выпивши, раз вернулась так поздно. Нынешняя молодежь пьет без всякой меры! Мужчины еще ладно, но и женщины тоже, особенно девушки… Дают ли они себе отчет в том, что творят? Какой матерью будет эта ваша Леля, если она пьет и курит, как старая цыганка? Но, конечно, молоденькая, вот вы рты и разинули…

Доктор Эйве попытался смягчить ее тираду:

— В принципе вы правы, дорогая, но наша Лоллобриджида отнюдь не плохая девушка. Может быть, ей снились кошмары под влиянием вчерашнего происшествия возле березовой рощи. Представляете себе, какой это шок для девушки ее возраста! Если бы я был на ее месте, мне бы эта повешенная снилась целый год! Будем снисходительнее! Сожалею, что я так крепко спал.

Петрова умолкла, и полчаса мы шли молча. Небо очистилось, выглянуло солнце, от мокрой земли потянулись струйки пара. Петрова и доктор Эйве шли впереди. Он старался быть кавалером и время от времени подавал ей руку, чтобы помочь перепрыгнуть какую-нибудь канавку. Ясно, что они не впервые гуляли вместе. Вообще в доме отдыха, как всегда бывает в подобных случаях, оформилось несколько пар, чья привязанность становилась все прочнее и одновременно все неспокойнее по мере приближения конца смены. Я и Леля, Бармен и Фифи, доктор Эйве и Вэ Петрова. Маринковы, как семья, тоже были парой. В одиночестве оставался маленький невзрачный Выргов, но, по-моему, это его устраивало. Будь в доме отдыха еще десять дам, он все равно сидел бы себе в кресле и улыбался своей неприятной улыбкой. Думая обо всем этом, я понимал, что с моей стороны было сверхнаивностью считать, что в доме отдыха я смогу готовиться к экзаменам. Но у меня еще не было опыта, я впервые отдыхал по профсоюзной линии; со временем я бы понял, что в дома отдыха приезжают, главным образом, чтобы в новой обстановке вовсю побеситься прежде чем вновь вернуться к установленному стереотипу семейной, служебной или рабочей жизни. Как говорила одна моя знакомая, отдыхающие словно переносятся во времена танго и вальса-бостона и ведут себя так, будто с цепи сорвались. Людей невозможно узнать, они теряют всякий контроль над собой. Одну из причин увеличения числа разводов она видела именно в этих домах отдыха, которые, по ее мнению, следовало бы закрыть, чтобы укрепить нашу социалистическую семью. Наоборот, — утверждала ее оппонентка, дама несколько моложе, — на меня такой отдых действует как допинг: я потом и работаю лучше, и о членах семьи забочусь еще усерднее.

По-видимому, у каждого явления имеется несколько сторон, и надо чрезвычайно внимательно подходить к делу.

Мы шли около часа пока достигли конца плато. Перед нами вырос стеной вековой буковый лес. Листья с деревьев опали, прямые серебристо-серые стволы уходили высоко в небо, застыв в мудром молчании.

Доктор Эйве смотрел на них, как зачарованный:

— Это настоящее чудо, я впервые вижу…

— И вряд ли еще когда-нибудь увидите. В наших горах такие леса можно пересчитать по пальцам. Мы их все повырубили, а на их месте посадили сосну.

Петрова глупо спросила:

— А зачем вы их вырубили?

Неделю назад я прочел Леле целую лекцию о лесозаготовках и проблемах лесонасаждения, сейчас я повторил ее в сокращенном виде. Доктор Эйве подозрительно посмотрел на меня:

— Ты, что, изучаешь лесоводство?

— Нет, просто я вырос в горном селе.

И пока мы шли среди деревьев по толстому слою опавшей листвы и я вдыхал знакомый терпкий, влажный аромат, меня грызла тоска по бабулиному селу. Я жалел, что не сел в свой «москвич» и не поехал туда. Нигде нет такого райского уголка, как ущелье Веселимы! Широченные луга, буковые леса Валога, дикая герань на Чумерне… Интересно, там ли еще геологи или отправились в другие края? Сейчас хорошо ловится клепь. Есть ли что приятнее, чем сидеть на берегу, глядеть на подрагивающий поплавок и слушать напевное журчание воды в горной реке? Желание оказаться там было настолько сильным, я так ясно слышал песню воды, что от волнения меня прошиб пот. Но я прекрасно знал, что до конца смены не уеду из дома отдыха. И не из-за Лели: в конце-то концов, если мне захочется ее увидеть, сяду на самолет — и за час я в Бургасе, из Софии каждый день туда несколько рейсов. Я не могу уехать, пока не очистится горизонт и я не увижу звезд на темном небосводе этой детективной истории. Андонов пусть думает что хочет, ну его к лешему, но я точно знаю: Леля не симулировала, этой ночью к ней в комнату действительно кто-то явился. Когда все ушли, и я остался с ней наедине, читая, я чувствовал его невидимое присутствие. Да, у меня было такое ощущение, и я удивлялся, откуда оно. Теперь я вдруг сообразил. В комнате едва уловимо чем-то пахло. Этого запаха раньше не было. Мет, это не был аромат духов — в этом я был уверен, скорее напоминало ацетон. В запахе было что-то от села, от моего детства, что-то мучительно знакомое.

Но что? Что именно?

Мы шли по лесу по заброшенной, едва заметной гужевой дороге, покрытой прелой листвой. Вэ Петрова кокетливо возмущалась:

— Не стыдно вам, доктор Эйзе, водить нас по таким местам? Если бы я вам не верила, я бы уже давно умерла со страху! Тут наверняка есть дикие звери. Или разбойники. Посмотрите, что это там такое?

Предмет, на который она указывала, был обыкновенным камнем, почерневшим от мха и лишайника. Дорога вывела нас на поляну, поросшую пожелтевшей травой. В глубине ее под ветвями старого бука виднелся грубо вытесанный каменный крест, серый и одинокий. Доктор Эйве указал на него:

— Вот сюда я и хотел вас привести. Дорога, по которой мы шли, — продолжал он, — это фактически старый путь к перевалу. Сейчас шоссе проходи г внизу, вдоль реки, я раньше путники боялись темных ущелий и предпочитали передвигаться по более высоким и безопасным местам. Этот путь остался с римских времен, мы все читали, какие замечательные дороги строили римляне. А новую дорогу через перевал построили молодежные стройотряды в сорок шестом году. Этот путь теперь заброшен, по нему ходят только туристы да такие, как мы с вами. Хотя, как вы видите, его тоже нельзя назвать абсолютно безопасным. И тут водились разбойники, в ход пускались ножи. Идемте посмотрим.

Мы подошли к каменному кресту, и доктор Эйве указал нам на надпись, которую, несмотря на время, еще можно было разобрать.

«Здесь покоится Кольо Сирков родом из Асеновграда, убитый злодейской рукой в 1939 году. Мир его праху!»

— Но это ведь не так уж давно! — изумленно воскликнула Вэ Петрова. — Я думала, что крест еще со времен османского ига. И за что же его убили?

— Почему убивают торговца? Чтобы его ограбить, — произнес доктор Эйве и предложил нам присесть на сухой пень. Явно, на него садились многие. На траве валялись окурки, смятые салфетки, консервная банка. Доктор Эйве вынул из кармана куртки плоскую бутылку и миниатюрный стаканчик, ловко налил янтарную жидкость.

— Будем пить по-туристски, Первой пусть выпьет дама.

— В такое время? — подняла свои выщипанные бровки Вэ Петрова.

— Это коньяк, дорогая, а хороший коньяк пьют в любое время! — сказал доктор Зйзе, подбадривая нас. Втянув в себя аромат коньяка, Петрова одним движением опрокинула его в горло.

— Молодец! — похвалил ее доктор Эйве, и стаканчик перешел ко мне в руки. — Правда, коньяк не рекомендуется пить залпом. В коньяке важен аромат плюс, разумеется, и остальные тринадцать компонентов. К коньяку следует подходить как к красивой женщине. Иными словами приведя в действие все органы чувств, постепенно, не спеша… Должен вам сказать, дорогая товарищ Петрова, что когда-то я служил дегустатором в преславских винных погребах.

И он обстоятельственно ознакомил нас с тонкостями этой редкой профессии. Слушая его, я вдруг понял, о чем мне напоминал запах в комнате Лели. Эфир! Да, эфир с растворенной сосновой смолой, или, как ее называли в бабулином селе, живицей. Перед моим внутренним взором возник сельский клуб, маленькая сцена, гримерная, где участники художественной самодеятельности лихорадочно готовились к представлению. Дядя Никола гримировался стариком, приклеивая к лицу целую кудель шерсти в форме усов и бороды. Я, маленький мальчонка, стоя рядом, держал пузырек, в который он макал кисточку. Острый страшили аромат как бы заряжал воздух напряжением. Я спросил дядю — что в пузырьке, и он объяснил — клей для бороды и усов, его делают из живицы и эфира, если хочешь, я тебе тоже приклею усы, и в самом деле приклеил мне длинные белые усы к ужасу бабули, которая гонялась за мной по всему селу пока не поймала и не сорвала их. Наверное, сейчас актеры не употребляют этот примитивный клей, надо будет спросить Фифи, но я был почти уверен, что именно его запах почувствовал в комнате Лели. Леля не могла не заметить, были ли у ночного гостя борода и усы, если да, то это уже нечто, за что можно ухватиться, — нить, которая приведет к клубку. Женщина говорила, что к ней в окно влез Царский, значит, ночной посетитель хотел походить на Царского, а для этого потребовались грим и другие средства, что в свою очередь означало, что он знал лично Царского, а Царского знали односельчане. Хорошо, если все обстоит именно так, зачем было этому человеку гримироваться? Чтобы его не узнали. Кто? Сама Леля. Значит, это какой-то лелин знакомый, то есть кто-то из нашего круга. Но, с другой стороны, если он собирался ее убить, зачем ему было менять свою внешность? Если решишься на такое, нечего бояться мертвых: мертвые молчат. Черт побери, все отнюдь не так просто! У преступника нет на лбу клейма, по которому можно его узнать. Вот эти двое, например. Могут ли они бить преступниками или нет? Для чего им желать смерти Лели? Или поварихи? Или Царского? У Шерлока Холмса было вернейшее средство — логика. Если я рассуждаю нормально, то этих двух должен сразу же вычеркнуть. Нужно идти от общего к частному. Нет ничего надежнее метода дедукции. И, как отмечается в литературе, какой бы сложной не казалась данная проблема, в конечном счете в действительности она оказывается намного проще, и когда доберешься до истины, удивляешься, как это ты не мог ее обнаружить еще с самого начала…

Главное — надо действовать. Нельзя слишком долго выжидать: преступник — не груша, которая, созрев, сама упадет к твоим ногам. Преступника надо найти… Если в капитане мне что-то не нравится, так это его склонность к выжидательной позиции. По-моему, криминалист должен быть подобен гончему псу — мчаться по свежему следу без остановок и передышек, в бешеном темпе, чтобы заставить преступника сдаться. Зачем Андонов послал меня на эту прогулку? Это же пустая трата времени! Знаю, ему хотелось устранить меня из дома отдыха, чтобы я не мешал ему своей нетерпеливостью. Ну хорошо, мы еще увидим что к чему!

Через полчаса мы тронулись в обратный путь. Я шел молча, рассеянно слушая рассказ Вэ Петровой о каком-то видеофильме, который она смотрела у дочери. Это был один из тех фильмов, которые называют фильмами ужасов. Какой-то ненормальный преследовал красивых женщин и убивал их, перед этим обязательно раздев догола. Он был эротоманом? — спросил доктор Эйве, но Вэ Петрова ему не ответила. Он повторил свой вопрос, но она и не думала отвечать. Стоя неподвижно, она показывала куда-то в сторону.

— Волк! — крикнула она, но в голосе ее слышался не страх, а лишь удивление.

И правда, шагах в пятидесяти от нас возле куста боярышника сидело громадное серое животное.

— Это не волк, — сказал я, — это собака волчьей породы.

Однако доктор Эйве не разделял моего мнения:

— Вам, коллега, приходилось когда-нибудь видеть волка?

— Лишь в зоопарке.

— Тогда почему вы утверждаете, что это собака, а не волк? По-моему, это стопроцентный волк. Сейчас собаки все откормленные, а это животное умирает с голоду.

— В таком случае, — заволновалась Вз Цетрова, — он может на нас напасть!

— Если бы это был волк, — возразил я, — он бы уже давно убежал. Это собака, которая жила среди людей, и сейчас она хочет нам что-то сказать.

И я смело пошел к животному. Оно сидело неподвижно. Приблизившись, я увидел его взгляд — напряженный, но не злобный.

— Тихов, вернись! — крикнул доктор Эйве. Услышав его голос, собака прижала к голове уши и глухо зарычала.

— Вы слышали, чтоб волки рычали? — отозвался я, продолжая идти вперед.

— Спокойно, Мечо!

Собака ударила хвостом но земле и снова насторожила уши. У меня в кармане был бутерброд, развернув бумажную салфетку, я кинул его собаке:

— Возьми, возьми, пс стесняйся!

Потом уселся на ближайший камень, вытащил сигареты и закурил, притворяясь, что не смотрю на нее. Я глазел на скалы прямо перед собой, но краешком глаза поглядывал, что делает пес. Он обнюхал бутерброд, потом молниеносно его съел. Только тогда я повернулся и позвал:

— Иди сюда! Пес сделал шаг ко мне.

Хорошо, Мечо, очень хорошо, Мечо…

Думаю, кличка ему понравилась. Пес завилял хвостом, глаза его потеплели. У меня дома не было собаки, я родился в Перинке, отец был шахтером и ему некогда было заниматься животными; эта мода появилась в городах сейчас. Но во время каникул, которые я проводил в селе у бабули, я по-настоящему познакомился с собаками и подружился с ними.

Нормальная собака не любит, когда с ней сюсюкают.

— Ну, — я посмотрел серьезно на пса, — что с тобой произошло?

Он был грязный, голодный, несчастный.

— Что случилось? Тебя выгнали или ты потерялся? Пес сделал еще шаг ко мне, наклонил голову. Я уже завоевал его доверие, но теперь нужно было не сделать ошибки:

— Хорошо, Мечо, я понял. Нет ничего страшного, но бойся, — и, повернувшись к нему спиной, я пошел к своим спутникам, уверенный в том, что пес следует за мной на расстоянии, необходимом для сохранения и его, и моего достоинства. Доктор Эйве и Вэ Петрова с любопытством следили за моими действиями.

— Но он нас укусит! — всполошилась Петрова.

— Не укусит! — успокоил ее доктор Эйве. — Он же подхалим, продался за корку хлеба. Иди сюда, разбойник! На!

И доктор Эйве бросил ему печенье. Пес тут же присел на задние лапы, ощетинился и оскалил зубы.

— Иди сюда, гад! — грубо крикнул доктор Эйве. Пес напряг мускулы, готовясь к прыжку.

— Нет, Мечо! — строго сказал я и обернулся к доктору Эйве: — Пожалуйста, не держитесь с ним так! Как видите, пес честолюбив, и вы ему не нравитесь.

Собака шла за нами почти до самого дома отдыха. Она оставила нас внезапно, неожиданно свернув в сторону села. Побежала туда трусцой, подняв голову, словно вдруг вспомнила, что у нее неотложные дела и она напрасно теряла время с нами. Доктор Эйве желчно заметил:

— Хоть это и пес, но дикий, как волк.

А я уже знал, чьи следы Леля искала на снегу, но почему — на этот вопрос я, сколько ни ломал себе голову, ответить не мог.

7

Во время обеда я непрерывно спрашивал себя: откуда начать?

Напрасно я то и дело смотрел на дверь столовой: Леля не появлялась, ее тарелка стояла нетронутой напротив меня. Андонова тоже не было. Где они сейчас? Почему пренебрегают мной? Я заходил за Лелей, но на мой стук никто не отозвался, и тогда я позволил себе войти. Кровать была аккуратно застелена, а на тумбочке стояли в вазе три гвоздики. Эти гвоздики окончательно меня озадачили. В такое время года в селе не найдешь подобных цветов, сомнительно, что их можно найти и в городке. Я понюхал гвоздики, хотя прекрасно знал, что они ничем не пахнут, так как парниковые. Рядом с вазой лежала знакомая книга, из открытого окна веяло холодом. Я попытался уловить тот запах, что ощутил здесь ночью, но от него не осталось и следа.

Из-за соседнего столика мне улыбалась Фифи, напротив нее сидел Бармен, он медленно ел, красиво орудуя ножом и вилкой. Суфлерша просто цвела, сияла, как гимназистка перед выпускным балом. Приятно видеть счастливое лицо! Я тоже улыбнулся ей.

Да, так откуда же мне начать? Прежде всего я должен выяснить для себя главное: надо ли искать преступника среди наших отдыхающих? Как я уже отмечал, это казалось абсурдным. Что общего может быть между нами, людьми, съехавшимися сюда из разных концов страны, Царским и его соседкой, поварихой?

А кто напал на Лелю? И почему? Может ли ОН быть человеком, не имеющим ничего общего ни с ней, ни с домом отдыха? Тогда откуда ему известно, где находится ее комната, как можно в нее забраться и так далее…

После обеда я вернулся к себе в комнату, лег на кровать и долго думал, уставившись в потолок. Затем решительно встал. Нужно было действовать, причем не медля, начав оттуда, откуда начал бы Холмс, руководствуясь своей неопровержимой логикой. В нарисованном мной круге имелся человек, которого я не знал к какой группе причислить. Этим человеком был директор дома отдыха. Он был одновременно и нашим, и местным жителем.

Выйдя наружу, я направился к флигелю, где он жил. Он прилепился к зданию одним боком и представлял собой одноэтажный домик на высоком фундаменте из тесаного камня. К входной двери вели шесть ступенек, с которых, как вам уже известно, можно было перейти на выступ, расположенный под окнами первого этажа. Но, разумеется, если быть молодым и ловким. По этим ступенькам я поднимался только один раз — в день приезда, когда ходил к директору регистрироваться. Утром, оглядывая фасад, я испытывал сильное желание взобраться на выступ и попробовать достичь делимого окна, однако меня бы обязательно заметили. Может быть, глубокой ночью, когда все снят, я проделаю этот опыт.

Во флигеле, окрашенном в такой же желтый цвет, что и само здание, было несколько комнат. Я знал, что у директора есть семья — жена, которую я еще не видел, и сын, который, как похвастался однажды директор, работал ассистентом в одном из столичных вузов. Я постучал в дверь, на которой висела табличка с надписью «Директор», и из соседней комнаты услышал женский голос:

— Его нет.

— Спасибо! — сказал я и повернул обратно, но голос остановил меня:

— Идите сюда!

Звучал он немного странно — настойчиво и в то же время тепло. Я смущенно открыл дверь. В большой, хорошо обставленной комнате сверкала никелем инвалидная коляска. В коляске сидела женщина и приветливо смотрела на меня.

— Войдите!

Я вошел, она протянула мне руку:

— Давайте познакомимся. Меня зовут Люба. А вас как?

— Иван. Иван Тихов.

— Значит, вы — Ваньо. Рада нашему знакомству, хотя в лицо я вас знаю. Видела в окно. Садитесь.

Я послушно опустился в кресло напротив коляски. Несмотря на вежливый топ, се слова звучали не как просьба, а как приказ.

— Курите?

— Да.

— Слава богу. Закурите и, будьте добры, дайте и мне сигаретку! Какие у вас сигареты? «БТ»… Очень хорошо.

Я закурил, поднес ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Она затянулась, прищурила зеленые, сильно подведенные глаза и заговорщицки улыбнулась:

— Мой муж, дорогой Ваньо, запрещает мне курить, но мы обведем его вокруг пальца. Как выражаются военные, вы — мой надежный щит. Согласны?

— Конечно.

Глаза ее испытующе смотрели на меня. Я ответил ей пристальным взглядом, потом с любопытством оглядел комнату. В ней почти не было вещей — лишь пианино, высокий книжный шкаф, полный книг, и длинный стол возле глухой стены. А также кресло, в котором я сидел, и инвалидная коляска. Больше ничего. Это для того, чтобы она могла свободно передвигаться, — догадался я. Это ее территория, весь ее мир плюс пейзаж за окном. Немного, черт побери!

— Человек ко всему привыкает, — произнесла она, глядя на меня сквозь табачный дым.

Я смутился, словно вор, которого поймали на месте преступления.

— Нет, я не ясновидица, — мягко добавила она, — но знаю, что вы сейчас думаете. То же, что думают все, приходящие ко мне впервые. Мы, дорогой Ваньо, только воображаем, что все мы очень разные, что каждый из нас — неповторимая вселенная, мне как-то попалось подобное выражение, но, по-моему, все это слишком преувеличено. Так как природа отняла у меня свой самый ценный дар — способность двигаться., наблюдательность моя обострилась; по лицам, жестам, интонации я могу определить почти все, что таится у человека в душе. Сейчас вы подумали: се комната — это ее клетка. Немного, черт побери! Так ведь?

— Почти, — я опустил глаза.

— Действительно, почти, потому что в хорошую погоду муж выносит меня в сад, и я езжу в коляске по аллеям… Это не бог весть что., но для меня — много. Правда, природа меняется медленно, и я вижу обычно то, что мне хорошо знакомо… Через тысячу лет эти вершины останутся все такими же. Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— А почему вас называют Профессором?

— В шутку… Я заканчиваю юридический факультет. Мы играем в шахматы со служащим банка Трифоновым, и я называю его доктором Эйве по имени голландского гроссмейстера, и он меня — Профессором. Как вы понимаете, и он — не доктор, и я — не профессор.

— Я знаю Трифонова. Он влюблен в Петрову. А ты — в Лелю. Можно, я буду обращаться на «ты»? Спасибо! А ты называй меня Любой. Леля — странное имя. Оно не болгарское. Может, она русского происхождения? Нет? А ты не красней, Леля — девушка что надо, я рада за тебя.

— Но, товарищ… но, Люба, мы с Лелей — хорошие друзья, наши отношения совсем нормальные.

— Ваньо! — резко и с. некоторым апломбом перебила она меня. — Самые чистые и самые нормальные отношения существуют именно между влюбленными. Запомни это! Во всей природе любовь — культ, торжество, симфония, только люди стыдятся ее и подло скрывают. Разве не так?

— Не совсем, — попытался я возразить. — Если есть любовь, зачем же скрывать ее… Но между мной и Лелей…

— Знаю… Я говорю не о вас конкретно, а вообще. Твой доктор Эйве влюблен в Петрову, Фифи в Симеонова, ты в Лелю… Мне, Ваньо, все известно. Когда смены бывают полными, мое внимание привлекают пять-шесть отдыхающих. Сейчас вас мало, и я не могу вас не заметить. Это получается как-то невольно. Будь ты на моем месте, и ты вел бы себя так же. Ты пьешь? Не отказывайся, пожалуйста! Ваш директор, уехал на вокзал, время у нас есть — больше часа. Возьмите, то есть возьми, со стола розовую коробку. Там под пряжей находится то, что нам нужно.

На стол был накинут кусок полотна, я снял его и замер от удивления. На столе стояли тесными рядами куклы — Пижо и Пенда, фракийская красавица е потупленным взором, добруджанский молодец, пляшущий рученицу, — совсем; как на картине Мырквички. В конце стола стояли картонные коробки. Я взял в руки розовую. Женщина кивнула. Сняв крышку, я засунул руку под розовую пряжу и извлек оттуда плоскую бутылку шотландского виски.

Она подбадривающе смотрела на меня.

— Стаканы в шкафу.

Я нашел и стаканы.

— А лед — на кухне!

От соседнего помещения, служившего столовой, кухню отделяла декоративная решетка. Она была прекрасно обставлена: холодильник фирмы АЭГ, современная мебель, газовая влита и другие предметы — все из валютных магазинов «Кореком». Когда я вернулся со льдом, мое лицо, наверное, выдавало меня, потому что Люба сказала:

— Когда у тебя отнят внешний мир, стремишься как-то это компенсировать. Я люблю, когда у меня все, как надо. Не хожу по ресторанам., парикмахерским, значит, имею право на некоторый комфорт. Хорошо, что муж меня понимает.

Я подкатил к коляске сервировочный столик, она налила виски, положила лед и, подняв свой стакан, улыбаясь произнесла:

— За наше здоровье!

Мы отпили по глотку, и, надо признать, хоть я и предпочитаю вино, виски было превосходным, оно пришлось мне по вкусу.

— Ну как? — засмеялась Люба. — Может, я тебя напугала? Да, я все сбиваюсь, то на «ты» тебя называю, то на «вы». Давай решим окончательно — «ты» или «вы»?

— «Ты», — сказал я, желая ей угодить.

— За десять минут — два преступления, в которых ты являешься соучастником! Сигареты и алкоголь. Но запретный плод так сладок! Ваш директор не хочет этого понять. Итак, дорогой Ваньо, рассказывай! Я слушаю.

— Что рассказывать?

— Все! Ты уже убедился в том, что перед тобой старая несчастная женщина, которая пьет, курит и обманывает мужа. Ты не спросил, что это за куклы?

Я должна чем-то заниматься, иначе сойду с ума. Вот и делаю куклы. Сначала это было хобби, но сейчас их покупают и очень хорошо платят. Но и с ними не всегда весело. Так что сейчас я жажду новостей. Расскажи, как вы нашли повариху, о чем тебя расспрашивали в милиции, что случилось этой ночью с твоей девушкой. Я все утро ждала моего доверенного, но он как сквозь землю провалился.

— Твой муж?

— Мой муж никуда не денется, — чуть раздраженно ответила она. — Мой доверенный — Выргов, но сегодня он дезертировал.

А вот это было для меня новостью.

— Я видел его в столовой, за обедом.

— А ко мне не зашел! Ну, ничего, пет худа без добра. Бог послал мне тебя, а ты во стократ интересней. Как ты считаешь, найдете вы преступника?

— Найдем преступника?

— Ну да! Разве Леля не из милиции? Как и ты, мой дорогой Ваньо. Я видела сегодня утром, как ты прилежно изучаешь место происшествия.

Я смущенно заморгал: у этой женщины потрясающая наблюдательность, а наблюдательность плюс любопытство — это лазерное оружие в руках прекрасного пола! Я рассмеялся, но, как мне кажется, несколько искусственно.

— Ты ошибаешься, Люба. Твоему мужу хорошо известно, кто я. А Леля занимается разведением мидий. — И, заметив насмешливый огонек в ее глазах, добавил: — Дело в том, что мы тоже страдаем избытком любопытства. Верно, что сегодня утром я осматривал фасад здания, но разве у меня нет оснований бояться соперника, раз и ты признаешь, что Леля красивая девушка?

Она по-матерински шлепнула меня по щеке:

— Конечно, дорогой, конечно! На твоем месте я бы поступила точно так же. Даже дежурила бы под ее окном целую ночь. Или же поставила бы волчий капкан, чтобы поймать этого эротомана, если он существует на самом деле.

— Волчий капкан?

— Ты не знаешь, что такое волчий капкан? Это две стальные скобы с шипами, захлопывающиеся с такой силой, что могут оторвать ногу, У мужа в сарае есть один капкан, раньше мы ловили лисиц. Почему бы тебе не поставить его сегодня вечером?

— Ты шутишь, да? — недоверчиво спросил я, глядя на нее во все глаза. Она залилась громким, немного неприятным смехом.

— Ну, конечно, шучу! Итак, начни сначала. С того момента, когда вы нашли труп поварихи.

Я вкратце рассказал всю историю, которую повторял уже столько раз, что она у меня в зубах навязла. Люба серьезно слушала и, когда я умолк, произнесла:

— Бедная женщина! Ни дня радости не видела со своим проклятым мужем!

— Ты знаешь его?

— Я, дорогой, живу тут тридцать лет. Всех знаю.

— И Царского тоже?

— Конечно. Вначале я чувствовала себя намного лучше и ходила, как все. Мы переехали сюда ради климата, но это мне не помогло. Болезнь прогрессировала, пока не сломила меня окончательно. Муж Райны — так звали повариху — несколько лет работал в доме отдыха садовником и столяром. А потом связался с какой-то фифой, отдыхавшей здесь, и уехал. Эти дома отдыха, — уже со злостью продолжала она, — надо сделать раздельными, как монастыри, — женские и мужские. Я считаю, что причиной каждого второго развода является какой-нибудь дом отдыха. Бабы как приедут сюда, распоясываются, будто их дома держали на привязи. Выкурим еще по сигаретке, а?

Я протянул ей пачку и спросил:

— Тебе вредно, да?

— Мне уже ничего не вредно, — ответила Люба, закуривая. Она затянулась, глядя куда-то вдаль своими зелеными, немного грустными глазами. В эту минуту я испытывал глубокое сочувствие к ее несчастной судьбе, пытаясь поставить себя на ее место. Нельзя осуждать ее за мелочное любопытство; единственное, что у нее есть, кроме кукол, — этот маленький мир: комната, окно, сад, дом отдыха. И каждые двадцать дней — новая смена. Новые лица, новые характеры, новые сплетни…

Пока мы курили, она вновь налила виски в стаканы, потом завинтила колпачок и попросила меня вернуть бутылку в розовую коробку. Я выполнил ее просьбу. Одновременно окинул взглядом ее рабочим стол. Мотки пряжи, вата, кусочки ткани, клещи, иглы, крючки. И характерный запах ацетона, который я почувствовал сразу как сюда вошел.

— Нравятся тебе мои куклы?

— Да.

Куклы и в самом деле были хороши, мне вспомнилось, что некоторые из ее моделей я как будто видел в магазинах сувениров. Я сказал ей об этом.

— Да, — подтвердила ома, — они пользуются спросом, мне хорошо за них платят, но я себя особенно не утруждаю. Я ведь делаю их для удовольствия, хотя мне и приятно, что у меня есть собственные средства. Возьми себе одну!

Я стал отказываться, но она настаивала:

— Подаришь своей девушке.

Я выбрал куклу во фракийском костюме, поблагодарил и протянул руку:

— Мне было очень приятно с тобой, Люба. — Я сделал над собой, усилие, чтобы обратиться к ней по имени.

— Спасибо, Ваньо! — она крепко пожала мне руку. — Знаю, со мной скучно, но ты был терпелив. А зачем тебе нужен мой муж?

— Я зайду попозже.

— И все же?

— Меня должны были искать из милиции, — соврал я.

— Он сейчас там, и, если что, сообщит тебе, когда вернется. Признался-таки!

— В чем признался?

— В том, что ты сотрудник милиции.

— Я свидетель и нахожусь в их распоряжении…

— Хорошо, хорошо, это мне известно… Надо им помочь, ведь все так неясно. Хотя для меня дело обстоит проще. Раз Царский умер не своей смертью, значит, и Райна не покончила с собой. И убийца может быть только один.

— В самом деле?

— Конечно. И я не могу понять, что они там крутят-вертят. Насколько мне известно, он сегодня приедет на похороны Райны. Если осмелится на подобную глупость.

— Кто приедет? Убийца?

— Ее бывший муж. Сводный брат Царского. Или по-; дозревают другого?

— Кто подозревает?

— Милиция.

Это было настолько наивно, что я улыбнулся:

— Они меня не информировали. И вообще — все это меня не интересует. Я приехал заниматься, мне предстоит экзамен, а все происходящее лишь отвлекает меня от подготовки. Честно говоря, знай я заранее, что здесь меня ждут такие переживания, я бы ни за что не приехал сюда.

— Ну, ну, не принимай так близко к сердцу… Все приходит и уходит. Ты еще заглянешь ко мне? Я буду очень рада тебя видеть. Заходи в любой момент, когда захочешь. Приводи с собой и Лелю. Я хочу с ней познакомиться. Передашь ей мое приглашение?

— Передам.

Я поклонился и поцеловал ей руку, которую она неожиданно сунула мне под нос. В коридоре я столкнулся с Вырговым. Он робко стучал в дверь директора, но я не уверен, что перед этим он не подслушивал под другой дверью. Вскинув на меня маленькие глазки, он пробормотал:

— Его, кажется, нет.

В этот момент раздался голос Любы:

— Иди-ка сюда, Выргов, я тебе надеру уши!

Он смущенно захихикал. Выйдя наружу, я глубоко вдохнул свежий воздух.

Было три часа пополудни. В саду ни души, на скамейках пусто. Андонов запретил мне идти в село, а мне так хотелось узнать, есть ли следы под окном поварихи! Хотелось зайти и к ее сестре — побеседовать с ее мужем, который, по словам Андонова, соврал мне, сказав, каким поездом он вернулся из Софии.

Я словно находился в ярмарочном тире: разноцветный круг приведен в движение, нужно нажать на спуск и ждать, когда круг остановится, чтобы увидеть, куда ты попал. В моем круге что-то стало тесновато. Свое место заняла там жена директора с инвалидной коляской, куклами и запахом ацетона, столь напоминающим запах эфира. Выргов сделал шаг к центру, а бывший муж повешенной прочно расположился рядом с Царским.

Но так или иначе, надо начать с Лели. Если в этом селе разыгрывается некая драма, если кто-то сводит старые пли новые счеты, какое отношение ко всему этому может иметь Леля? Почему ее включили в эту игру?

К моему удивлению, ее комната оказалась запертой на ключ, на мой стук никто не отозвался. Я пошел к себе, принял душ, лег в постель и попытался читать, но усталость скоро взяла верх. Противиться сну было бессмысленно: он обрушился на меня, как лавина. Накануне ночью я дремал лишь пару часов в лелином кресле, организм нуждался в отдыхе и сейчас, наконец, получил его. Проснулся я ровно через два часа. Это солдатская привычка. В казарме смена караула производится по графику в таком интервале: два часа на посту, два — дежурство, два — сон. В оконном стекле отражалось заходящее солнце, и в первое мгновение я подумал, что вижу восход. На одеяле валялся учебник, в коридоре слышался женский смех, из комнаты доктора Эйве доносилась музыка.

Я вскочил, оделся. До ужина, который подавали в семь, было еще много времени, достаточно для того, чтобы сходить в село. Никто мне не запрещал бывать в корчме, болтать с корчмарем и посетителями. Меня интересовало, куда исчезла Леля и не имеет ли отношения к этому исчезновению господин ветеринар?

Возле окна, выходившего на запад, недалеко от моей двери стояли мадемуазель Фифи и се неизменный кавалер — фармацевт. Я не ожидал увидеть их здесь, наверное, на моем лице было написано изумление, так как Фифи тут же восторженно защебетала:

— Профессор, посмотрите, какой красивый закат! Невероятно! Все цвета радуги… Видите, как пурпур переходит в синь, а синь в черный цвет? А эти облака над горами не напоминают ли вам мифических гигантов в битве с богами? Да посмотрите же, нельзя упускать подобного зрелища!

Я нехотя повиновался: закат, действительно, был красив, но я не мог понять, почему они не выйдут наружу и не любуются им оттуда вместо того, чтобы поднимать такой шум в коридоре. У лелиной двери я замешкался, меня смущало присутствие этой пары, но, поборов нерешительность, я постучал и, к моему удивлению, в ответ услышал «да». Я вошел, Леля лежала в постели и читала. Не было нужды спрашивать, что она читает. Я невольно улыбнулся, а она так и взвилась:

— Не смейся, глупый! Нужно знать и теорию.

— И ты думаешь найти ее в романах?

— Автор детективных романов прежде всего должен быть наделен логическим мышлением, талант на втором месте. Классики этого жанра обладают и тем, и другим, а я читаю именно их. Даже если они мне и не помогают, то уж во всяком случае не мешают. А по-твоему, лучше спать, как делаешь ты? Ухаживать за стареющими дамами, пить или играть в шахматы до тошноты? Что-то мне не приходилось слышать, чтобы гениальные шахматисты стали и гениальными мыслителями!

— Спокойнее, моя прелесть, а то я заплачу!

— Я всегда спокойна. И меня вовсе не интересует, на что ты транжиришь свое время.

— Как и меня.

— Тогда что ты делаешь в моей комнате?

— Проверяю, не задушили ли тебя. — А, значит, и ты тоже?!

— Что я тоже?

— Думаешь, что у меня были галлюцинации, что я истеричка и тому подобное… Как считают все остальные…

Глаза ее воинственно сверкали, подбородок дрожал; я не выдержал, злость моя испарилась, я присел на кровать:

— Леля, давай не будем говорить друг другу глупости! Извини, если я тебя обидел! Я целый день не видел тебя. Мне так тебя не хватало!

Выражение ее лица тут же изменилось:

— И мне тебя тоже, дурачок!

Приподнявшись в постели, она обвила мою шею руками и быстро поцеловала. Этого было достаточно, чтобы кровь моя закипела, а руки перестали слушаться. Но Леля шлепнула меня по щеке и серьезно сказала:

— Оставим нежности на потом, сейчас дело надо делать. Садись в кресло и шевели мозгами!

Роман был засунут под подушку, но я уже догадался, какую страницу читала Леля, когда я вошел в комнату. В ее восклицании чувствовался Пуаро.

— Что, в сущности, произошло? — продолжала она, подчеркивая каждое слово. — Задушен Царский. Это уже доказано. Во-вторых, повешена повариха. И это тоже доказано.

— Думаю, еще нет, — возразил я. — По крайней мере, на данный момент.

— Уже да! — улыбнулась она победоносно. — Уже доказано. Как мы с тобой и предполагали, самоубийство инсценировано. В-третьих, была сделана попытка задушить меня.

— Подожди, — перебил я. — Кто тебе сказал, что самоубийство поварили инсценировано?

— Твой друг, — кинув взгляд на дверь, Леля понизила голос. — Товарищ Марчев… как его здесь называют.

— Ты с ним разговаривала?

— Да… Мы были там… внизу.

Это означало, что они были в городке и, вне всякого сомнения, — в милиции.

— И о чем же вы беседовали?

Не обратив внимания на мой вопрос, Леля продолжала:

— Но, конечно, для всего этого должны быть мотивы. Мотивы для убийства Царского, мотивы для убийства поварихи, для нападения на меня. Вот что самое важное, определяющее. Если мы узнаем мотивы, то выясним и все остальное. А так как мы с тобой не знали Царского, не знали поварихи, мы должны ухватиться за последнее звено… То есть за меня. Почему этот тип влез в окно и попытался меня задушить? Или и ты, как все остальные, подозреваешь, что я вас разыграла? Нет, ке подозреваешь? Ну, спасибо! Почему ом напал именно на меня? Кому я мешаю и чем? Почему, например, он не влез в твою комнату?

— Зачем ему влезать ко мне?

— А ко мне?

— Потому что, Леля, ты, вероятно, знаешь что-то такое, чего ОН, убийца, не хочет, чтобы ты знала. Что-то такое, чего, по-видимому, не знаю и я. Пожалуй, именно отсюда и надо начать. Почему ты не до конца откровенна со мной?

— Потому что ты надо мной насмехаешься. Тебе не нравится, что я читаю детективную литературу, что меня интересует эта история. Ты не веришь, что мы, женщины, можем быть хорошими криминалистами.

— Мне еще, — сказал я немного раздраженно, потому что Леля говорила правду, — не приходилось слышать, чтобы какая-нибудь женщина прославилась как инспектор уголовного розыска. Даже твой кумир Агата Кристи предпочла, чтобы инспектором у нее был мужчина.

— Агата Кристи писала для общества, где господствуют другие нравы. Если бы она жила в Болгарии, я уверена, что ее Эркюль Пуаро был бы женщиной!

— Женщине нечего делать там, где стреляют и падают трупы. Она создана для того, чтобы быть любимой и рожать детей. Она — цветок, за которым мы должны ухаживать. Цветок красив потому, что смотрит на солнце, а не на грязь.

— Ого!.. Во дает! А в кухню ты заглядывал?

— В какую кухню?

— Ну, например, здесь, в доме отдыха. Знаешь ли ты, кто моет тарелки?

— Я говорю в принципе.

— А я конкретно. И в отличие от тебя я хожу по земле, а не витаю в облаках. Вы, дорогой, спихнули нам самые грязные профессии, а пыжитесь, как индюки, утверждая, что вы — за эмансипацию.

— Лели, я не люблю бессмысленных споров.

— А я — напыщенной фразеологии!

— Извини, моя прелесть…

И я снова присел на кровать, взял ее за руку и принялся целовать, пользуясь тем, что у ночной рубашки широченный рукав. Добравшись до плеча, я получил ожидаемую пощечину.

— Хорошо, — сказал я. — Давай конкретно. Почему ты проявляешь интерес к так называемым волчьим следам?

Она насмешливо улыбнулась:

— Потому что следы — это всегда что-то конкретное.

— По-моему, это были следы не волка, а собаки — большой собаки волчьей породы, которая неизвестно почему бродит одна вокруг села. Сегодня утром я имел честь познакомиться с ней.

— И о чем же вы разговаривали?

— Прошу тебя, Леля, будь серьезнее!

— Хорошо! — Встав с постели, она начала ходить взад-вперед по комнате, совершенно не заботясь о том, что ночная рубашка у нее полупрозрачна. — Начнем с собаки. Она принадлежала Царскому. Не требуется много ума, чтобы сообразить, все село это знает. Если сейчас есть кто-то, кому точно известно, кто убил Царского, так это именно собака.

— Мечо?

— Откуда ты знаешь ее кличку? Так называл ее Царский.

— В селах собак не называют вычурными именами вроде Рэкса, Цезаря и тому подобных. Там клички у них обыкновенно Шаро, Мечо, Гривчо…

— Браво! Вот уже неделю мы с этим Мечо друзья. Каждую ночь он приходит ко мне под окно, и я его кормлю…

Я с изумлением уставился на нее:

— Как же я этого не заметил!

— В отличие от тебя, дорогой, Мечо умен. Он приходит, когда во всех комнатах гаснет свет.

Только сейчас мне стало ясно, почему во время обеда или ужина Леля откладывает про запас кусочки хлеба и мяса. А однажды купила в местном магазине килограмм колбасы. Действительно, надо быть дураком, чтобы подумать, будто девушке с ее фигурой не хватает столовых порций!

— Ну и как, — спросил я с известной долей зависти, — сказал тебе Мечо, кто задушил Царского?

— Мы еще не дошли до Мечо, — холодно ответила она. — Объект нашего исследования — моя особа. Почему ОН хотел меня задушить?

— Или напугать.

— Не думаю, что просто напугать… Но полностью не убеждена. Или задушить, или напугать. Это не меняет условия задачи.

— Потому, что боится, что ты знаешь или узнаешь, кто убил Царского. Легко догадаться, Леля, — сказал я с подчеркнутым превосходством. — Этому типу известна твоя дружба с собакой, и он боится, что ты его обнаружишь.

— Тогда пусть убьет собаку, — резонно возразила Леля. — За подобное убийство люди не несут ответственности, а надо бы!

— Но ведь ты сама сказала, что собака умна в отличие от меня. Наверное, ее трудно ликвидировать. А ты — доверчивая дурочка, которая спит с открытым окном и незапертой дверью.

— Не запираюсь ради друзей, — произнесла Леля, и мне показалось, что в этой фразе есть какой-то подтекст, относящийся непосредственно ко мне. Я покраснел и вспомнил, как бабуля говаривала, что я, мол, недотепа, и потому мне не везет с девушками.

— Да-а, — протянул я. — Твоя дверь открыта, но наружная заперта на ключ, поэтому ОН воспользовался окном. Хотя мне не верится, что это делалось только из-за собаки.

— И мне, — устало произнесла Леля, взглянув на меня.

Глаза у нее были синие и опасные, они напоминали мне глаза одной телевизионной дикторши, в них было все — наивность и мудрость, морские глубины и блеск стального лезвия. Сейчас выражение их было наивным. Почему Андонов раскрыл перед ней свои карты? А может быть, они были знакомы еще раньше и Леля — его сотрудница, как намекнула жена директора, а разговоры о разведении мидий — всего лишь пыль в глаза таким глупцам, как я?

— А где был ты сегодня утром? — после краткой паузы спросила она.

Я рассказал ей о прогулке с доктором Эйве и Виолеттой Петровой к могиле торговца Сиркова.

— Сирков?!

Глаза ее прищурились.

— Эта фамилия мне знакома. Я ее слышала, или читала — но где? Ты, например, слыхал такую фамилию? Сирков… Она запоминается, потому что звучит как-то странно. Ну, давай, напряги мозги! Да, да… Я должна вспомнить. Я узнала эту фамилию совсем недавно, но откуда?!

Я посмотрел на нее с удивлением:

— Но, Леля, какой интерес представляет для нас имя кого-то, который был убит сорок лет назад?

Синева в ее глазах приобрела кобальтовый оттенок.

— Не выйдет из тебя следователя! Стань адвокатом и специализируйся по бракоразводным делам! Насколько мне известно, они самые легкие, потому что ложь свидетелей невозможно опровергнуть. Не кажется ли тебе, что возле этого неприметного села совершается чересчур много убийств? Выйди, пожалуйста, мне надо одеться. До ужина еще час с лишним, и мне хочется использовать это время рационально, мой дорогой Иван.

— Куда ты пойдешь? — спросил я ревниво.

— Не пойдешь, а пойдем. Небольшая прогулка перед ужином нам не повредит.

8

В одиннадцать часов послышался могучий храп доктора Эйве. Я погасил лампу, но не лег, а встал у окна, глядя в сад. Он тонул во мраке, лишь свет, падавший из нескольких окон, прорезал тьму. Перед главным входом горел фонарь. Он отбрасывал круг света, в котором, как всегда, было пусто.

Перед ужином мы «случайно» встретились с Андоновым в гостиной. Выкурили по сигарете возле камина, который Маринков зажег, чтобы, потом, когда все соберутся около телевизора, здесь было тепло и уютно. Маринков, действительно, умел разводить огонь. Мы с капитаном смотрели, как он кладет дрова — сначала тонкие щепки, потом ветки и, наконец, дубовые поленья. Для разжигания ему потребовался лишь клочок бумаги. Он чиркнул спичкой, и огонь сразу охватил поленья. Андонов похвалил его:

— И для этого необходимо уменье!

Маринков поблагодарил и, выходя, сказал:

— Ничего не трогайте! Через час у нас будет прекрасный жар и станет тепло и уютно!

Когда мы остались одни, Авдонов спросил:

— Что тебе известно об этом человеке? Я пожал плечами:

— Ничего. Держится особняком, бродит по лесу, таскает дрова, почти ни с кем не разговаривает.

— А надо бы знать, сколько, ему лет, какая у него профессия, откуда он, зачем сюда приехал.

— Приехал отдыхать. Вместе с женой.

— А почему именно с женой?

Я не мог не улыбнуться:

— Я же не производил дознания!

— Чтобы получить информацию, не нужно производить дознание, ефрейтор. Необходимы находчивость, сообразительность, интуиция и еще много чего. А теперь слушай. Ты хочешь нам помочь или нет?

— Что за вопрос! Конечно, хочу.

— Тогда веди себя тихо и скромно, но открывай глаза пошире, слушай во все уши! Ты сегодня был у жены директора. И завтра зайди к ней. Вообще постарайся стать там своим человеком. Выкури с ней по сигаретке, выпей по рюмочке. Это тебе не принесет вреда. Ухаживай за ней: она человек одинокий.

— Спасибо, — кисло проговорил я. — Еще что надо делать?

— Ваньо, Ваньо, — по-отечески мягко произнес капитан. — Наша профессия скучна и неприятна. Не жди геройских подвигов и удивительных приключений. Убийства совершаются втихомолку, вероломно и подло… Ты не смотри, что показывают в кино… Фильмы делаются для развлечения публики. Извини, пожалуйста, за назидательный тон, но ты молод, только сейчас начинаешь. А этой ночью придется не спать. Прими это как приказ. Нужно охранять Лелю. Ее и в самом деле могут прикончить, а этого никто из нас не желает, особенно ты, верно? С одиннадцати до трех ты должен быть на посту. Найди в саду место, откуда ты сможешь наблюдать за ее окном. А также и за территорией перед домом отдыха. Тебе все ясно?

— Есть один вопрос.

— Слушаю.

— Леля ваш человек? Капитан поморщился:

— Почему наш? Тут нет наших-ваших…

— Значит, вы используете ее в качестве приманки? Капитан открыл пачку сигарет.

— Зачем такая драма? Просто мы пользуемся возможностью сделать шаг в направлении истины, а Леля согласна нам помочь.

— Знаешь, капитан, жена директора Люба считает, что убийцей может быть только один человек — бывший муж поварихи.

— Да? — Андонов пощелкал по сигарете, разминая ее. — А почему она считает, что убийца именно он?

— Наверное, потому, что налицо все мотивы. Наследство, личная неприязнь и так далее. Да, кстати, он приехал?

— А разве он должен приезжать? — Думаю, нет.

— Я тоже так думаю, — недовольно сказал Андонов. — А эта Люба тоже считает, что повариху повесили? Не допускает самоубийства?

— Решительно нет.

— Ну, это уже хорошо, — заметил Андонов и, наконец, закурил сигарету. — И в корчме говорят то же самое?

— Там спорят. У каждой из версий свои сторонники, Мы с Лелей пробыли в селе где-то чуть больше часа.

Когда я попросил объяснить, для чего тащиться туда сегодня вечером, Леля сказала, что у нее назначена встреча. Конечно, встреча была опять с ветеринаром. Столик в углу уже ждал нас, ухажер заказал кувшин вина и знакомые нам домашние колбаски. Думается, ему было не очень приятно, что мы пришли вдвоем, но он и виду не подал — напротив, был очень внимательным и галантным. Впрочем, говоря объективно, он весьма приятен, его крупные, грубоватые черты выражают добродушие, держится он как истый представитель богемы — этакий рубаха-парень, избалованный вниманием сельчан. Они, похоже, действительно любили его. Я не мог объяснить себе интереса Лели к нему и, естественно, ревновал. Едва мы сели за стол, как они начисто обо мне забыли. Темой их разговора было разведение мидий. Леля начала пространно описывать проблемы, стоящие перед вновь созданным предприятием, перспективы, которые открываются перед этой повой отраслью народного хозяйства. Ветеринар слушал ее, как завороженный, а я весь кипел и потому пригласил за наш столик подвыпившего паренька, работающего пильщиком на деревообрабатывающем заводе. Сначала мы с ним завели разговор о футбольном чемпионате, потом об автомобилях. У моего «москвича» совсем сел аккумулятор, и паренек обещал отвести меня к автомеханику, который сделает мне аккумулятор так, что он будет как новенький. Мы договорились с ним встретиться на следующий день у заводской проходной. «А как-нибудь вечерком, — по-панибратски сжал мне локоть паренек, — мы закатимся в монастырь, что наверху. Можешь взять с собой и эту красивую девушку, но если она не захочет, не беда: на заводе полно девушек, я приглашу двух полировщиц, они, конечно, не так хороши, как эта, но тоже вполне ничего, к тому же эта, как я вижу, положила глаз на доктора…»

В корчме все оживленно обсуждали случай с Царским и с поварихой. Я спросил у корчмаря:

— Есть что-нибудь новенькое?

— Меня еще раз допрашивали, — доверительно прошептал он, — А тебя?

— Еще нет.

— Они тебя вызовут. Все же вы с девушкой и мы с зятем — главные свидетели. Говорят, что Райна не сама повесилась, а что ее убили и повесили на сук, как вешают освежеванного барана.

Перед моим мысленным взором всплыла висящая на крюке овечья шкура.

— Кто говорит?

— Говорят, — произнес он неопределенно. — Некоторые. Если хочешь, зайди ко мне завтра, поговорим.

— С удовольствием! — сказал я и еще раз похвалил его колбаски: — Таких вкусных я давно не ел!

— А я что говорю — лучшего мастера, чем я, здесь не сыскать!

Когда мы возвращались в дом отдыха, Леля ехидно спросила:

— О каких это девушках вы говорили с тем молокососом?

— Ты подслушиваешь чужие разговоры?

— А ты разве не делал то же самое?

— Я? Чтоб я слушал глупости, которые вы болтаете с этим паршивым ветеринаром?

— Не понимаю, почему тебе не нравится этот человек! — рассердилась Леля. — С ним я беседую на профессиональные темы.

— Ну да, конечно, вы будете разводить мидии на горных вершинах! И вчера вечером, когда он тебя провожал, вы тоже говорили о мидиях?

— Мы говорили о том, что для нас представляет интерес! — отрезала Леля и весь остальной путь не проронила ни звука.

Вот такой была наша с Лелей прогулка в село, и я все еще не мог понять, для чего мы теряем без толку время. Почему Леля хотела непременно встретиться с ветеринаром и зачем ей понадобилось мое присутствие? Ну да ладно! Влюбленный что петух: распускает перья, красуется, а все равно бежит за курицей — где она, там и он.

После ужина все отдыхающие устроились в гостиной возле камина. Доктор Эйве и Андонов, то есть товарищ Марчев, уселись за шахматы. Маринкова заработала спицами. Ее муж сел напротив камина и уставился на огонь, Фифи и Бармен занялись игрой в нарды. Суфлерша училась играть, поминутно ахая и восторженно восклицая, ее партнеру это явно было приятно, и, глядя на них, я сказал себе: а почему бы и нет? Фифи симпатична, а ему, наверное, до смерти надоела аптека с се стерильной чистотой, к тому же на безрыбье и рак рыба! Вэ Петрова, как всегда, села напротив экрана телевизора и с мрачной сосредоточенностью приготовилась смотреть экономическую передачу. Я спросил Лелю:

— Не хочешь прогуляться?

— Нет, — холодно ответила она. — Пойду к себе и буду читать.

Когда она выходила, капитан Андонов повернул голову. Возможно, они обменялись каким-то знаком, но я не уверен. Мне пришлось удовольствоваться компанией Выргова. Мы сидели на диване, он моргал глазками, словно подбадривая меня: Ну спрашивай же!

Минут пять я притворялся, что смотрю передачу. Потом, повернувшись, улыбнулся:

— Как вы себя чувствуете? Он тут же отозвался:

— Чудесно. Пока чудесно. А вы?

— Я тоже.

— Если вам скучно, — продолжал приветливо он, испытующе глядя мне в глаза, словно хотел проникнуть в мои мысли, — мы могли бы пойти к Любе и поиграть в карты, Я уверен, что она нам обрадуется.

Я не ожидал такого приглашения. Капитан сказал, что я должен охранять Лелю, но несколько позднее — начиная с одиннадцати. Кроме того, он сам советовал мне поддерживать контакт с Любой. Выргов напряженно смотрел но меня:

— Вы Любе очень поправились.

— Меня приглашает она или вы?

— Считайте, что она.

— А кто будет четвертым?

— Ее муж, естественно.

Я согласился. Предположения Выргова оправдались. Директор долго тряс мне руку, словно мы виделись впервые, и все время повторял:

— Как я рад, как я рад! Любе очень нравится, когда к нам приходят гости.

А она усадила меня напротив, глядя с материнской улыбкой.

— Сейчас мы им покажем, на что способны, дорогой Ваньо!

Игра была любительской, ставка — один лев, и мы с Любой выиграли, как мне кажется, не без помощи директора, игравшего подозрительно плохо. Ничего интересного не произошло, даже было скучновато, и я подумал, что это напрасная трата времени, потому что, играя в карты, люди почти не разговаривают, так что никакой информации не получишь. Я внимательно наблюдал за всеми. Директор был просто неузнаваем — нежный, внимательный, мягкий, как воск: «Клади козырь, птенчик, браво, птенчик». Куда только подевалась вся его фельдфебельская важность! Люба мило хитрила, мы делали вид, что не замечаем. Из тупой сосредоточенности на игре нас вывел внезапно раздавшийся собачий вой, Мы перестали играть и тревожно прислушались. Выргов встал, открыл окно. Вон повторился — раз, другой, потом смолк. Спустя немного послышался снова, но уже откуда-то издалека. Директор сказал:

— Надо убить эту собаку, а то она взбесится.

Почти в тот же миг раздался выстрел — негромкий, но достаточно ясный, чтобы мы его услышали. Я машинально отметил: пистолет ТТ-34. Вой оборвался, наступила тишина.

Люба спокойно произнесла:

— Ну что ж, с собакой покончено. Директор растерянно пробормотал:

— Как нее так? В самом деле стреляли, Кто стрелял? Кто может стрелять в такое время?

Выргов быстро закрыл окно.

— Может, нам просто послышалось? Глаза его лихорадочно блестели.

— Нет, пет, стреляли на самом деле, — заметила Люба и стала ловко сдавать карты. — Продолжим игру! Ну что вы вес остолбенели! Тут сейчас полно милиции.

Я сказал:

— А я думал, что это волк.

— Какой там волк! — снисходительно взглянул на меня директор. — Это собака Царского. Уже вторую неделю бродит, как ненормальная, людей пугает. Не знаю почему, но стала приходить и сюда, к дому отдыха.

— Говорят, это большой, страшный пес, — сказал Выргов. — Мне все хотелось увидеть его, да не удалось.

— Так ты поэтому лазил по кустам сегодня утром? — насмешливо спросила Люба.

— По каким кустам? — невинно посмотрел на нее Выргов.

— Я, дорогой, — улыбнулась она, — все вижу. Не забывай, что у меня есть окно, выходящее на северную сторону. Мне известны все тропки прелюбодеев. Если бы я не знала, что все дамы заняты, я бы решила, что и ты покатился по наклонной плоскости.

Выргов виновато заморгал. На помощь ему пришел директор:

— Ты не права, дорогая, наш друг — истинный святой. За столько лет ни одного приключения!

— А я думал, — вмешался я, — что вы здесь тоже в первый раз, как и я.

Директор гордо засмеялся:

— В восьмой, товарищ Тихов, в восьмой! Кто отдыхал здесь один раз, уже не думает о других курортах. Твой доктор Эйве, например, сейчас в шестой раз, Маринковы — в третий. Новички только вы с девушкой и товарищ Марчев.

— А Фифи и Бармен?

— Какой бармен? — удивился директор.

— Я хотел сказать — фармацевт.

Люба засмеялась:

— Не знаю, как выглядят бармены, двадцать лет назад барменов не было, но я всегда представляла их такими, как наш аптекарь.

В свою очередь раздавая карты, директор сказал:

— Так как я уже столько лет работаю в этой сфере, у меня есть интересные наблюдения. Курортное дело у нас, как вам известно, окружено большой заботой и вниманием. Мест в домах отдыха достаточно, особенно если использовать их во все сезоны. Беда в том, что в отношении отдыха болгарин — абсолютный консерватор. Он хочет отдыхать непременно летом. А хитрецы — их у нас хоть отбавляй! — берут путевки в незагруженные смены. Есть некоторые, кто каждый год, буквально каждый год отдыхает дважды, а то и трижды. Один дом отдыха на море, другой в горах. Но есть и такие, кто за всю свою жизнь ни разу не отдыхал в профсоюзном доме отдыха, кто вообще не пользовался правом члена профсоюза на отдых. А у меня половина отдыхающих — постоянные клиенты. Это совсем неплохо: я уже хорошо их знаю и успешно справляюсь с любыми капризами. Козырь!

— Сто! — воскликнул я, показывая четверку королей. Партнерша наградила меня прелестной улыбкой.

Игра продолжалась. В половине одиннадцатого директор взглянул на часы и собрал карты.

— Пора на отдых, товарищи! Мы встали, я наклонился и поцеловал Любе руку.

— Спасибо! Было очень приятно!

— И мне, Ваньо. Приходи, дорогой. В любое время, когда захочешь.

Она заставила меня взять выигранные шесть левов, заговорщицки подмигнув:

— Мы честно их заработали, так что можно и отметить!

Значит, в следующий раз надо принести с собой бутылочку — так я истолковал ее слона. Снаружи было ясно и безветренно, на небе ярко сияли звезды.

— Похолодает, — сказал Выргов, а я, пробормотав «спасибо», вспомнил, что через полчаса мне надо встать на пост под лелиным окном.

— Все же, — произнес я, — этот сезон не самый подходящий для отдыха в горах.

— Это как посмотреть, — отозвался он. — Лично я предпочитаю его потому, что дом отдыха наполовину пуст.

— А вам не надоело? Восемь лет одно и то же.

— Как раз это мне нравится. Спокойной ночи!

Явно, ему не хотелось разговаривать. Как тогда мне узнать, кто он такой, откуда и так далее? Может, Андонов прав — я еще слишком зелен для профессии, которую избрал?

Без пяти одиннадцать я вышел из своей комнаты. Ил ногах у меня были кеды, под курткой — толстый свитер. Выходя, я услышал из соседней комнаты богатырский храп доктора Эйве. В коридоре горела тусклая лампочка, дом отдыха уже погрузился в глубокий и — как бы выразился директор — полезный для здоровья сон.

9

До двух часов ночи все было спокойно. К моему несчастью, ночь выдалась именно такой, как предполагал Выргов, — холодной и ясной. Я несколько раз менял место, откуда наблюдал за фасадом здания, а точнее — за лелиным окном. Перепробовал все известные мне по армии способы, чтобы время шло незаметно, но сейчас они почему-то не помогали. Тогда, например, я мог пришпорить свое воображение в любом направлении и предаваться всевозможным сладостным мечтам, но сейчас это никак не получалось. Я думал о своей дипломной работе, о девушке, напрасно ждавшей от меня письма. Наше знакомство продолжалось уже более трех лет, но застыло на одной точке. Началось оно с поисков «лишнего билетика» у Театра сатиры и успешно прошло развитие до совместных походов в театр, на концерты и на Витошу, но на этом и застопорилось. На первый взгляд все выглядело нормально: девушка была красивой, интеллигентной, звали ее Бисерной — это имя мне определенно нравилось, жила она в мансарде, красиво и уютно обставленной. Может, нужен был лишь один только шаг с ее или с моей стороны, чтобы мы очутились в загсе, но никто этою шага не делал. К счастью или к несчастью — этого пока никто не знал…

Итак, я сидел на ящике из-под помидоров в тени высокого кипариса у центральной аллеи. От зелени кипариса исходил аромат, напоминавший мне одновременно и свадебные торжества, и погребальные церемонии. К полуночи свет погас во всех комнатах, за исключением комнаты Виолетты Петровой. Минут двадцать я пытался представить, что делает эта женщина в столь поздний час. Читает любовный роман? Или раскладывает пасьянс? Однажды у меня была хозяйка, которая ночи напролет проводила над пасьянсом «Наполеон», и он выходил у нее самое большее раз в два месяца. Тогда ее охватывал порыв щедрости, и она официально приглашала меня на обед с шампанским. Однако подобное занятие как-то не подходило для Вэ Петровой. Вероятнее всего, она лежит в постели и читает экономический журнал. А может, расшивает узорами свою шелковую ночную рубашку? Крупным женщинам нравится тонкое белье с вышивкой. Впрочем, кто знает! Интимная жизнь каждого из нас скрыта за семью печатями. В сущности, мы не совсем такие, какими кажемся на первый взгляд. Наша подлинная сущность проявляется лишь тогда, когда мы совсем одни. Возможно, Вэ Петрова пишет сейчас письмо мужу, если таковой, конечно, имеется — мелочь, которая, к моему стыду, мне не известна. Каждый вечер по длинному подробному письму, в котором описывает, как прошел день, что она завтракала, где гуляла, что было на обед, и как, глядя на алый закат, она вспомнила тот день, когда они были вдвоем в горах и впервые произнесли слова, связавшие их на всю жизнь. Есть такие женщины, которые каждый вечер пишут мужу длинные трогательные письма, преспокойно изменяя ему днем.

Я думал о Вэ Петровой не больше двадцати минут: дальше воображение мое забуксовало, утонув в банальных и серых подробностях. А лелино окно было по-прежнему темным, и это делало мое дежурство еще досаднее.

Около двух — я уже подсчитал, что мне осталось дежурить пятьдесят пять минут, — на аллее послышались шаги. Мой обостренный слух еще издали уловил их. Вначале, я подумал, что по парку бродит какое-то животное, но затем стало ясно, что идут двое. Осторожно ступая но мелкому песку, которым посыпана аллея, они направлялись ко мне, т. е. к главному входу. Я затаил дыхание. Какой я, к черту, часовой на посту, если у меня нет никакого оружия? Что я могу сделать, если попытаются напасть на Лелю? И почему она, дурочка, оставила окно открытым? Достаточно одному человеку встать у стены, а другому взобраться ему на плечи, чтобы дотянуться до подоконника и оттуда выстрелить в сторону кровати. А мне что делать — кричать? Все произойдет за считанные секунды, преступники тут же скроются в темноте.

Шаги приближались, метрах в двух от меня идущие остановились. Я старался не шевелиться, мысленно благословляя густую тень кипариса. Я различил два силуэта, как мне показалось, один был женским. И тут женщина сказала:

— Ну, спокойной ночи! Я пойду первой…

Мужской голос произнес:

— Хорошо, но войди через дверь.

Женщина возразила:

— Ни в коем случае!

Я с облегчением перевел дух. Голоса были мне знакомы — Фифи и ее фармацевт. Фифи продолжала:

— Неизвестно, на кого я налечу в коридоре. Вот тебе ключ. Если я зажгу свет, не входи. Если не зажгу — значит, все чисто.

Быстро и бесшумно она скользнула к пристройке, где жил директор. Ее кавалер отошел в сторону и, как мне показалось, опустился на ближайшую скамейку. Но он меня не интересовал. С напряженным любопытством я наблюдал за тенью Фифи. Я был более чем уверен, каким именно способом она вернется к себе в комнату, и мое предположение полностью оправдалось. К моему глубокому изумлению, она легко, как коза, взобралась на выступ и, пройдя мимо окоп комнат доктора Эйве, моей и фармацевта, исчезла в окне своей комнаты, которое, по-видимому, было лишь прикрыто, а не заперто изнутри. Вес это она проделала столь быстро и ловко, что я был готов восторженно воскликнуть, если бы мне не нужно было прятаться в тени кипариса.

Прошло примерно минут пять. Комната Фифи продолжала оставаться темной. Перед входной дверью появился силуэт мужчины. Спустя мгновение дверь беззвучно открылась и, пропустив фармацевта, закрылась. Я продолжал стоять, не двигаясь, чувствуя себя растерянным и обманутым. Для того ли я торчал целую вечность тут, чтобы увидеть, как влюбленная парочка возвращается в дом отдыха после полуночи?! И зачем директору понадобилось вводить этот дурацкий режим: это ведь не санаторий, пусть каждый проводит время, как сочтет нужным!

Ужасно хотелось курить, и я решил оставить свой пост в тени кипариса и поискать местечко, где можно было бы выкурить сигаретку без риска, что меня заметят. В три доложу Андонову о выполнении задачи. Ничего особенного за время моего дежурства не произошло, если не считать того, что Фифи и Бармен нарушили распорядок и натянули нос директору. У них есть ключ от входной двери, да если бы его и не было, они могут выходить и входить, когда пожелают, что, в конечном слете, не так уж и плохо. А еще — у Вэ Петровой бессонница. Свет в ее окне продолжал гореть. Но, скажет Андонов, значит, Фифи расхаживает, как эквилибристка, по узкому выступу вдоль окон? Вот кто хотел задушить Лелю! Я, конечно, засмеюсь: Фифи?! Это невозможно! Да на нее достаточно дунуть, чтобы она отлетела, как «парашутик» одуванчика! И потом — на кой черт ей это надо? Хватит нам подозревать отдыхающих, лучше повнимательнее присмотреться к окружению Царского и поварихи в селе!

Мой старый «москвич» дремал на стоянке — невзрачный и жалкий по сравнению с «опелем» фармацевта. За все время моего пребывания в доме отдыха он послужил мне всего раз: мы с Лелей совершили на нем небольшую прогулку до монастыря. Вначале мы планировали съездить в окружной центр, в архитектурный заповедник Боженцы, что по ту сторону Балканского перевала, и еще в добрый десяток мест, но все это так и осталось благими намерениями. Леля заявила, что предпочитает сидеть в доме отдыха: мол, автотуризм ей не по вкусу. Я не совсем был в этом уверен, подозревая, что ей просто не нравится моя «антилопа-гну», которая плетется, как лошадь, кашляя и вздыхая, давно уже примирившаяся с тем, что не бывать ей лидером автомобильного парада на отечественных дорогах. Я отпер дверцу, уселся на заднее сиденье и щелкнул зажигалкой, пряча огонек в ладонях. Отсюда я не мог видеть весь фасад здания, но спокойно мог наблюдать за окнами первого этажа, так же как и за парком и даже отчасти за задним двором — настолько, насколько возможно наблюдать за чем-то в безлунную осеннюю ночь.

Наконец-то погас свет в комнате Вэ Петровой. Я машинально засек время — два тридцать пять. И вдруг почувствовал себя одиноким, всеми забытым. Написав длинное послание мужу, Вэ Петрова сейчас с чистой совестью засыпает. Фифи и Бармен тоже заснули. А Леля видит уже десятый сон. И Андонов в объятиях Морфея. Только ты, мой милый Ваньо, бодрствуешь неизвестно для чего. Докурив сигарету, я откинулся назад, положил голову на спинку сиденья. Если бы не холод, здесь можно было бы поспать. Мне приходилось ночевать в машине, это все же лучше чем ничего. Я спал в машине на стоянках, в кемпингах… Одно лето даже ночевал в своем «москвиче» больше недели… Это было близ курортного местечка Каваците на юге. Тогда наша компания распалась, и я, чтобы доказать свою независимость или — по словам моих приятелей — ослиное упрямство, отказался от места в бунгало и предпочел жесткое сиденье «москвича». Тогда…

Я явно задремал — может, на каких-нибудь пять минут, но я действительно спал, потому что неожиданный стук в боковое стекло заставил меня подскочить. В следующий момент дверца открылась, и я услышал голос Андонова:

— Доброе утро, ефрейтор!

— Капитан… — замямлил я, но он тут же меня успокоил:

— Ничего, ничего… Четыре часа — это много, это, так сказать, противоречит уставу, поэтому я не стану тебя наказывать.

Я взглянул на часы. Было без пяти три.

— Я только на минутку заснул, капитан!

— Марчев.

— Товарищ Марчев. Мне стало совсем невтерпеж стоять на одном месте!

— Знаю, но не думай, что мне было легче!

— Так вы тоже дежурили?

— И я, и еще кое-кто.

— Тогда вам все известно. Не было никаких происшествий. Я могу сдать дежурство?

— Ты уверен, что не было происшествий?

— Бармен и Фифн вернулись в два часа, свет в комнате Петровой горел до трех без двадцати пяти.

— А Леля?

— Леля не выходила из своей комнаты.

Капитан склонился надо мной, от его голоса кровь застыла у меня в жилах.

— Значит, она дематериализовалась!

Это было сказано тоном, в котором сквозило явное презрение. До меня с трудом дошел смысл сказанного.

— Как дематериализовалась? Вы хотите сказать, что она исчезла?

— Я хочу сказать именно это, — произнес капитан и добавил: — А теперь иди спать, раз тебе так хочется!

— Товарищ Андонов!

— Марчев! — раздраженно напомнил он. — Приказываю тебе идти к себе и лечь спать! И никаких эмоциональных глупостей! Девушки просто нет в ее комнате, точнее — в доме отдыха. А узнать, где она и что делает, — это наша забота. Исполняй приказание! Дай ключи от машины!

Я покорно выполнил приказ. Вылез из машины, он сел за руль.

— Сколько у тебя бензина?

— Полный бак.

Я направился было к дому отдыха, но он остановил меня:

— Войдешь не через окно, а через дверь, она отперта.

Я еще не дошел до двери, как услышал урчание мотора. Андонов тихо вывел машину со стоянки и поехал, не зажигая фар. Я чувствовал себя так, словно меня ударили обухом по голове. Как случилось, что Леля исчезла? Могу поклясться, что я ни на секунду не выпускал из поля зрения ее окно, так же как и входную дверь! Если она ушла из дома отдыха, то это произошло раньше одиннадцати, и я не виноват, что это мне не известно. А может, она вышла за эти пять минут, пока я дремал? Но тогда Андонов мог узнать об этом только сейчас.

Я подошел к ее двери, легонько постучал в нее условным стуком, потом нажал на ручку и вошел.

— Леля? — прошептал я, пытаясь разглядеть кровать.

Кровать была пуста, из открытого окна веяло бодрящим холодком. Я вышел и направился к себе, ступая на цыпочках, чтобы не потревожить сои отдыхающих, не ведающих о том, сколько всего свалилось мне на голову. Когда я проходил мимо двери Выргова, она внезапно открылась, и из нее показалась его голова. Секунду-другую мы молча глядели друг на друга. Потом он заговорщицки подмигнул:

— У вас неприятности, не так ли?

— Напротив, — растерянно отозвался я. — Просто у меня бессонница, и я решил пройтись.

— Делайте это в саду, а не в коридоре, потому что я тоже страдаю бессонницей, — злобно произнес Выргов и захлопнул дверь перед моим носом.

Мне захотелось или громко выругаться или влепить кому-нибудь оплеуху, но никого поблизости не было. Я пошел к себе, принял две таблетки гексадорма и бросился в постель. Буду спать, пока не высплюсь! В конце-то концов, преступник ведь не я, черт побери! Моя совесть абсолютно чиста и если я в чем-то виновен, то лишь в том, что не занимаюсь тем, ради чего сюда приехал.

10

Как никогда, я спал до десяти. С трудом разлепив веки, я поднес к глазам руку и долго всматривался в стрелки часов. Потом встал и принял душ, но легче мне не стало. В голове мутилось, тянуло в сон. Я поглядел с отвращением на флакончик с таблетками снотворного, потом взял его, вошел в туалет, высыпал его содержимое в унитаз и спустил воду.

Больше никаких снотворных! Никогда! Побрившись, сделал тридцать приседаний и двадцать отжиманий. Компьютер мой понемногу наладился. Прошедший день — точнее ночь — воскресла в памяти со всеми подробностями. Я осторожно постучал по трубе парового отопления, но ответа не последовало. Отдернув занавеску, я открыл окно, выглянул наружу. Мой «москвич» стоял на месте. Может, и Леля у себя в комнате, пойду-ка сейчас к ней и выясню, что за номера она устраивает!

На мой стук никто не отозвался. Я открыл дверь. Никого. Лишь ветер колыхал занавеску на открытом окне. Неясная тревога сжала мне сердце. А вдруг с ней случилось что-нибудь непоправимое и именно я виноват в этом, потому что задремал на пять минут? За такой проступок солдата отдают под суд. За пять минут могут произойти роковые события! Могло быть так, что ее похитили через окно? Или она сама убежала?

Высунув голову из окна, я оглядел выступ. Вымытый дождями, он был чист, без единого пятнышка. Я почувствовал непреодолимое желание перелезть через подоконник, встать на этот проклятый выступ и проверить, могу ли я двигаться по нему с таким проворством, как Фифи.

— Эй!

От этого звонкого игривого возгласа я вздрогнул словно мошенник, захваченный на месте преступления. С аллеи на меня смотрела Фифи. Она смеялась.

— Птенчик улетел, а?

— Что вы говорите?

Я не знал, что ответить на такой вопрос.

— Тут есть и другие дамы, которые не отказались бы погулять с вами в такое прекрасное утро! — воскликнула Фифи тем же задорным, слегка насмешливым тоном: — Или, Профессор, они недостойны вашего внимания.

— О, напротив! — смущенно возразил я. — Сейчас я спущусь.

По пути я лихорадочно прикидывал, как поступить. Фифи меня просто спровоцировала и, хотя мне вообще ни с кем не хотелось гулять этим утром, отказать я уже не мог.

— Доброе утро! — глупо сказал я, подойдя к ней, и протянул руку, как будто мы не виделись целый месяц.

— Утро великолепное! — отозвалась она, так энергично пожимая мне руку, что я с удивлением взглянул на ее узкую сильную ладонь. — Вчера еще лежал снег, а сегодня — такое солнце!

День в самом деле обещал быть прекрасным. Небо было прозрачно-голубым, солнце светило по-весеннему ярко.

— Грех спать в такую погоду допоздна! — продолжала Фифи. — Ваша приятельница уже давно умчалась, другие тоже, только вы нежитесь в постели. Вы и к завтраку не выходили, да?

— А Леля? Она завтракала?

— Конечно. Так как — пойдем погуляем или вы отправитесь ее искать? Если вам не но душе моя компания, считайте себя свободным.

— Напротив, — уже с большим энтузиазмом произнес я. — Но не будет ли ревновать ваш приятель?

— Мой приятель покинул меня. Обманул, что поедет в окружной центр на станцию техобслуживания. Если бы он ехал туда, он взял бы меня с собой.

Только теперь я заметил, что «опеля» нет на месте.

— Не думаю, что он вас обманул. Станции техобслуживания — весьма неприятные заведения. Никто не знает, сколько времени потребует даже самый незначительный ремонт.

— То же самое сказал и он, и я притворяюсь, что верю вам.

Мы уже поднимались по тропинке к хребту. Фифи была худенькой и на вид хрупкой и нежной, но преодолевала крутизну с легкостью, которой даже я позавидовал. Когда наверху мы остановились, я заметил, что она ничуть не запыхалась.

— А теперь куда? — спросил я.

Мы находились в том месте, откуда обычно начинались маршруты наших прогулок: на запад — к вековому буковому лесу, на восток — по лугам над селом, а на север шла тропинка, по которой однажды после долгой ходьбы вдоль быстрого ручья мы с Лелей добрались до заброшенного туристского приюта.

— Мне все равно, — сказала Фифи, — но давайте выберем самую легкую и приятную дорогу, тем более, что до обеда у нас не так уж много времени.

— Тогда к лесу?

Она кивнула, но я, поколебавшись, изменил свое решение:

— Давайте лучше к лугам. Если повезет, наберем шампиньонов.

В эту пору невозможно найти грибы, но мне хотелось на обратном пути пройти через село. Поэтому я быстро и решительно зашагал вперед, но уже метров через сто Фифи сделала мне замечание:

— Я, Профессор, не занимаюсь спортивной ходьбой, и, если вам неприятна моя компания, вы спокойно можете меня оставить.

Разумеется, она была права, и, хотя внутри у меня кипело, я постарался возразить как можно любезнее:

— Напротив, мне очень нравится ваша компания, и, если нужно, мы будем ползти, как улитки. Хотя мне кажется, что вы выносливы, как коза.

Это сравнение вырвалось у меня совсем невольно, наверное, под впечатлением, которое произвела на меня Фифи прошедшей ночью, когда влезла в слою комнату через окно. Она удивленно взглянула на меня:

— Интересно — почему как коза? Как это понимать — как комплимент или как оскорбление?

И тогда, сам не знаю почему, я выпалил:

— Как комплимент! Я видел ночью, как вы скакали по выступу стены как пятнадцатилетняя девочка или, выражаясь образно, как молодая козочка.

— Ночью? — Она театрально округлила глаза. — По выступу?

Начав говорить, я уже решил продолжать.

— Да, этой ночью. Ровно в два часа. Бармен вошел в дверь, а вы влезли через окно.

— Бармен? Какой бармен?

— Так я называю вашего приятеля — фармацевта. Я был в саду и случайно увидел, как вы возвращались в дом отдыха.

Фифи залилась звонким, нарочито искренним смехом, напомнившим мне смех актрис старого поколения, участвовавших в спектаклях, которые мне довелось видеть.

— Вы за нами следили? Как вам не стыдно!

— Я не следил. Это вышло случайно. Для чего мне за вами следить?

— Вот и я себя об этом спрашиваю. В этом доме отдыха каждый за кем-то следит. Вы не замечали? Из-за этих убийств все с ума посходили. А директор стал настоящим психопатом. Я же вовсе не собираюсь портить в театре свою репутацию. Два года назад в наш профком пришло анонимное письмо, в котором говорилось о моем якобы аморальном поведении в доме отдыха на море, потому что я позволила себе вернуться чуть позже десяти. В конце-то концов я — человек свободный, не так ли?

— Так, — согласился я виновато, словно был автором того анонимного письма.

— А вчера вечером мы были в гостях у корчмаря. — продолжала Фифи, хотя я ее не спрашивал, где они были и почему так поздно вернулись. — Он и его зять настолько милые люди, что просто невозможно было им отказать. Ну, и опоздали немножко. И вино, и жаркое у него великолепные. Вы, кажется, того же мнения?

— Да, великолепные.

У меня, есть приятель, который для выражения высшей похвалы всегда использует эпитет «грандиозный». А девушка, которая ожидала от меня письма, обожала слово «изумительный»: изумительный спектакль, изумительный фильм, изумительная книга.

— Более, чем изумительные, — добавил я. Фифи засмеялась, на этот раз естественно:

— Вы ведь не осуждаете нас, что мы нарушаем внутренний распорядок дома отдыха?

— Напротив, Фифи. Я тоже его нарушаю. Мы с Лелей были в саду и случайно видели вас. Ничего плохого о вас мы не подумали.

Фифи прищурила красивые глаза:

— С Лелей? Не разыгрывайте меня, Иван! Леля была с нами, вернее — с зятем корчмаря, если этот донжуан и в самом деле его зять, в чем лично я сомневаюсь. Что, собственно, здесь происходит? Знаете ли вы, где сейчас ваша приятельница? Нет! А я знаю. Не такая я уж глупая, какой кажусь нашему общему знакомому, которого вы весьма точно назвали «Барменом»! Леля поджидала его на первом повороте после дома отдыха, и сейчас бог знает куда они едут, а мы здесь ищем грибы на полянках!

Эта новость была настолько неожиданной, что я так и сел.

— Вы это серьезно, Фифи?

— Нетрудно догадаться, когда мужчина хочет тебя обмануть! Взгляд, которым они обменялись как бы случайно во время завтрака, меня насторожил. Вместо того, чтобы вернуться к себе в комнату, я пошла прогуляться в сад и увидела то, что лучше было бы мне не видеть.

Я закурил и попытался обдумать все спокойно. Вчера вечером Леля была с ветеринаром, сегодня она с Барменом, а мы с Андоновым сторожим пустое место. Все правила игры здесь нарушены, причем, мягко говоря, со стороны Лели нечестно так поступать. Фифи присела со мной рядом и попросила сигарету. Явно было, что она не курильщица, хотя всячески пыталась доказать обратное. Мне стало ее жалко. В конце концов этот подлец не имел права давать ей отставку подобным образом после того, как ухаживал за ней так открыто и преданно!

— Ничего, Фифи, — попытался я ее утешить. — Он не виноват. Леля сама ему навязалась, и он не мог ей отказать в поездке. К обеду они вернутся.

— Пусть возвращаются, когда хотят! Я не хочу больше с ним встречаться! И вообще, думаю, нора мне укладывать чемоданы. Это пытка, а не отдых!

Голос ее задрожал, глаза наполнились слезами. Она снова вернется в свой провинциальный театр, где возможности вступления в брак полностью исчерпаны. Там все настолько хорошо знают друг друга, что взаимный интерес сведен к нулю. От ее маленькой, обставленной с радостным воодушевлением квартирки веет безнадежностью. Все с ней милы, все внимательны, но равнодушны. Никогда ни в ком не возбуждала она острой заинтересованности. Мечтала стать актрисой, но стала суфлершей. Классический «маленький человек». Иногда, но очень редко, участвует в какой-нибудь массовке. Соседка, с которой они случайно, встречаются в магазине, спрашивает:

«Мне показалось, что я видела тебя на сцене. Это действительно была ты?»

Фифи краснеет от неловкости.

«Да, иногда я принимаю участие в массовых сценах. Когда есть настроение».

«Вы — счастливчики, — вздыхает соседка. — Я так хотела, чтобы моя дочь поступила в Театральный институт, но она увлеклась химией».

«И хорошо сделала», — думает Фифи, но вслух не говорит этого. В искусстве, если не играешь первую скрипку, дело твое пропащее!

После долгого молчания я предложил:

— Если хотите, вернемся обратно в дом отдыха.

— Ни в коем случае! — Она бросила сигарету и встала. — Ты, если хочешь, возвращайся, не мне сейчас не хочется бить там.

Мы уже перешли на «ты». Я понимал, почему ей не хочется возвращаться. Ей кажется, что всем известно об измене ее друга, хотя, вполне вероятно, измена эта — всего лишь плод ее воображения.

— Хорошо! — Я тоже встал. — Тогда пошли дальше! Мне приходилось собирать шампиньоны и осенью.

Шампиньонов мы не нашли, но, как мне показалось, прогулка положительно отразилась на настроении Фифи. Мы шли более полутора часов. Ровно в полдень пересекли пустынную площадь и центре села. Корчма была закрыта. Людей не было видно, все занимались своими делами. Похороны поварихи должны были состояться на следующий день. На воротах домов уже висели некрологи. Я остановился перед одним и прочел. Имя, фамилия, год рождения, год смерти. «Внезапно ушла от нас» — стандартная фраза. «Была трудолюбивой. Односельчане относились к ней с уважением. Память о ней сохранится в наших сердцах. Родные и близкие».

Кто ее близкие?

Дочь, ее бывший муж, зять и внуки, если таковые имеются. Но имен не было.

И все же — что это было: убийство или самоубийство? Андонов не захотел мне сказать. А может, милиции еще неизвестно. Пока я читал некролог, Фифи молча стояла рядом со мной. Когда мы двинулись дальше, ока спросила:

— Этого подлеца еще не поймали?

— Ты думаешь, что она убита?

— Все так думают.

— Однако нет доказательств.

— Доказательства найдутся, — произнесла жестко Фифи. — Было б кому их искать.

— Если они действительно существуют, Фифи. В таком случае рано или поздно правда восторжествует.

— Эти глупости мне известны, — с прежним ожесточением продолжала Фифи, — будто не остается нераскрытых преступлений. Факты опровергают это утверждение. Во-первых, многие преступления неизвестны, а многие из известных забываются. Во-вторых, нет ясной формулировки, что является преступлением, а что нет.

— Преступление — это нарушение, закона.

— А если это нарушение совершается во имя истины?

— Посягательство на чужую жизнь?!

— Является ли преступником исполнитель смертного приговора?

— Это другой вопрос, Фифи. Данный человек совершает акт справедливости, акт возмездия.

— Ты, Иван, юрист, так ведь?

— Готовлюсь к этой профессии.

— Я тебе не завидую. Это благородная, но грязная работа.

11

Потерпи, дружок! Еще денек и станет ясно, кто сват, а кто кум.

Мы с Андоновым сидели на скамейке в саду и курили. В столовой нам не удалось поговорить. Лели и Бармена не было, и я из деликатности сел за стол к Фифи, Пока мы ели, ока оживленно болтала и нарочито громко смеялась. Остальные молчали и смотрели на нас с укором. Когда мы покончили с обедом, я галантно поклонился:

— Благодарю за прекрасную утреннюю прогулку! Желаю приятного отдыха!

Я хотел от нее отделаться, чтобы поговорить с капитаном. Он, как всегда, ел медленно, рассеянно, с отсутствующим выражением на лице. Пообедав, любезно отклонил предложение доктора Эйве сыграть «одну-единственную партию в шахматы».

— Польщен вашим вниманием, Доктор, но у меня болит голова, и мне сейчас необходима прогулка на свежем воздухе. Давайте отложим шахматы на вечер!

Его глаза на какую-то долю секунды встретились с дойми, что означало: «Надо поговорить». Когда мы затем «случайно» встретились на аллее и сели на скамейку, моим первым вопросом было:

— Вам известно, что вчера вечером Леля была с ветеринаром? И что они допоздна пили?

— То есть они были в гостях у корчмаря.

— Тогда зачем вы ее ищете в комнате? Почему беспокоитесь, что ее пет в доме отдыха?

— Потому что в два часа она была у себя в комнате.

— Вы хотите сказать, что я не видел ее? Что спал, когда она вернулась?

— Нет, тогда ты не спал. Но спал позже — без четверти три.

— Но, капитан… Если Леля была в селе, как она вернулась, чтобы затем снова выйти? Не разыгрывайте меня!

Андонов улыбнулся и пояснил:

— Она вернулась через кухню. Думаешь, я что делал, пока ты стоял возле кипариса? Наблюдал за входом в кухню.

— Но он же всегда заперт!

— Заперт для тех, у кого нет ключа, ефрейтор! Ты разве не заметил, что здесь почти у каждого есть ключи? Но не это сейчас главное. Нужно распланировать сегодняшний вечер.

Тут я уже не выдержал и вскипел:

— Какое еще планирование и ночное бдение без толку? Мы тут подозреваем один другого, а преступник живет себе припеваючи. Если, конечно, он вообще существует. Извините, товарищ Марчев, но мне кажется, что мы играем в какие-то бессмысленные прятки. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что если имело место преступление, его совершил кто-то, не имеющий ничего общего ни с домом отдыха, ни с отдыхающими. Что из того, что Леля вернулась в два, а бег четверти три вышла? Если хотите знать, я даже не совсем убежден, что позапрошлой ночью кому-то понадобилось ее душить. Если надо что-то делать, то давайте делать, поставьте передо мной серьезную задачу вместо того, чтобы заставлять меня сторожить пустую комнату некоей особи, которая в это время пьет с неким типом!

Капитан строго взглянул на меня:

— Откуда тебе известны эти подробности? От Фифи?

— Кроме них, мне известно еще кое-что. Что Леля и Бармен сейчас где-то вместе.

Капитан усмехнулся.

— Тебе известно и это? Я кивнул.

— А ведь ты, Иван, ревнуешь!

— Ревную? Глупости! Зачем мне ревновать, когда между нами ничего не было и не будет? Если хотите знать, я даже сомневаюсь, можно ли до конца доверять Леле. Ее поведение заставляет меня подозревать, что тут дело не чисто.

— Вот как? — Капитан пристально посмотрел на меня. — Что ты имеешь в виду?

Я не мог ясно ответить на этот вопрос, настолько все было туманно, сложно, запутанно, а потому выпалил:

— Все! Все ее поведение. Он назидательно произнес:

— Если тебе не понятно чье-то поведение, это еще не значит, что его следует подозревать. Не мелочись и не суетись! Поспешность — самый опасный враг в нашем деле!

— Но до каких пор мы будем попусту терять время?. Мне уже невмоготу!

В ответ последовал совет за пастись терпением, что-де завтра станет ясно, кто сват, а кто кум, то есть кто есть кто.

— И вы узнаете, кто преступник? Еще завтра?

— Может быть, — неопределенно кивнул капитан. — Если все пойдет нормально и мои помощники, включительно и ты, ефрейтор, не будут поддаваться провокации ям и принимать поспешных решений.

— Значит, и Леля…

— Что Леля?

— Ну, ваш, то есть наш помощник…

— Я не знаю, помощник или нет, но она тоже участвует в игре, как и еще кое-кто из отдыхающих… вольно или невольно…

Тут я вспомнил, что завтра будут хоронить повариху, и спросил:

— Как вы думаете, прояснится завтра ситуация?

— Может, прояснится, а может и нет. Зависит от подготовки сценария.

— Сценария? Я не понимаю, капитан.

— Терпение, Ваньо, терпение! Я тоже многого не понимаю. Если бы понимал, не обращался бы к тебе за помощью. Сейчас я хочу от тебя лишь одного: чтобы ты не отдыхал после обеда — и без того проспал до десяти утра, а прогулялся бы в буковый лес, где есть такой маленький памятник, точнее — каменный крест. Сделаешь это, хорошо?

— Прогуляться дотуда? Только и всего?

— Этого вполне достаточно.

— Вы меня устраняете, чтобы я не мешал? Как вчера?

— Ничего подобного! Меня интересует, там ли эта собака, а также не выберут ли этот маршрут для послеобеденной прогулки некоторые из наших друзей или врагов. Смотри и слушай! И пожалуйста, будь осторожен!

Я подумал, что он шутит, но нет — глаза его смотрели на меня абсолютно серьезно.

— И не проси у меня оружия! Оно тебе не полагается. В данном случае оно не поможет, а наоборот — навредит. Выполняй задание!

Встав со скамейки, он положил руки мне на плечи.

— А что потом? Какие задачи на вечер?

— Увидимся у камина. Я обещал твоему доктору Эйве сыграть с ним.

12

До леса я не дошел.

Дело в том, что я был заядлым грибником. Этой слабостью я обязан своей милой бабуле. Помнится, после каждого дождя она будила меня еще до восхода солнца коротким возгласом:

— Пора!

Я вскакивал с постели и быстро одевался под ее строгим и нетерпеливым взглядом. Она бывала уже готова к штурму: одетая в брезентовую куртку, оставшуюся от покойного деда, в галошах и толстых шерстяных чулках, с двумя корзинками в руке. В одной лежали хлеб, брынза и фляжка с водой, в другой два ножа: один большой и несколько тяжеловатый для работы, которая нам предстояла, другой — маленький, кухонный. Я наскоро умывался холодной водой и молча отправлялся вслед за бабулей. Мы выходили из села еще затемно. Бабуля шла быстро, опираясь на отполированную ладонями кизиловую палку, и все время подгоняла меня:

— Давай быстрей, а то хунвэйбины нас опередят!

«Хунвэйбинами» мы называли грибников из города. С того времени, как горожане стали массово обзаводиться автомашинами, конкуренция стала поистине жестокой. Горожане приезжали на заре и, оставив машины у реки, устремлялись в лес, как саранча. Если их не опередить, не найдешь ни боровика, ни моховика, ни рыжика. Когда, случалось, мы опаздывали, бабуля, глядя на срезанные ножки, ругалась, как грузчик:

— Работы, что ли, нет у этих нелюдей? В лес их понесло, а кто будет за них, мерзавцев, нормы выполнять?

Тому, кто не испытывает этой страсти, никогда не понять какое удовольствие найти молодой боровичок — пузатенький, с темно-коричневой шляпкой, храбрый и самоотверженный, готовый доставить радость тем, кто встает рано, тем, кто посвящен в великое таинство природы — рождение, тем, чье имя — грибники. А какое удовольствие найти шампиньон — снежную россыпь белых головок на зеленой поляне, мечтающих о прикосновении твоей руки!

Я шел по самому гребню, шагая легко и весело. Воздух был прохладным и чистым, горные вершины были освещены солнцем, в ущельях таилась тишина, а поляны еще зеленели, покрытые поздней травой. Первый шампиньон я заметил метрах в двадцати от тропинки. Я не устоял перед этим искушением, подошел и после некоторого колебания отломил его. Оглядевшись, я увидел второй шампиньон, потом третий и так далее. У меня был в кармане полиэтиленовый пакет, и я сказал себе: нечему бы не набрать грибов? Когда вся компания усядется возле камина, я преподнесу им сюрприз, а шампиньоны, запеченные на гаснущих углях, — нужно в каждую шляпку положить кусочек масла и посолить — чудесны на вкус! К тому же, если обмануть бдительность директора, можно принести и вина… Вот такие мысли вертелись у меня б голове. Когда собираешь грибы, думаешь о тысяче вещей, причем, всегда приятных: плохой человек обычно и плохой грибник, грибы прячутся от него. Наполняя пакет, я незаметно достиг нижнего края поляны, за которым начинался кустарник, рядом с ним журчал быстрый ручей, о котором я уже упоминал. Довольный, я присел на землю возле пожелтевшего папоротника, намереваясь выкурить сигарету, а затем уже отправляться на задание. Мне было так хорошо, что не хотелось вставать; я даже прилег на сухой папоротник, глубоко вдыхая воздух, напоенный знакомыми мне с детства чудесными ароматами.

И тогда я услышал радостный лай собаки, потом прогремел выстрел, раздался вой, и шагах в двадцати от меня из зарослей выскочил мой вчерашний знакомей Мечо. Прижав к голове уши и поджав хвост, он, скуля, мощными прыжками устремился вверх. Я хотел позвать пса, но был настолько ошарашен выстрелом, что так и остался сидеть с открытым ртом. В следующий миг я забыл о собаке, охваченный яростью, что есть человек, который хочет ее убить. Вскочив, я кинулся в кустарник. Он был густым, непроходимым, поэтому я крикнул:

— Зачем стреляешь, идиот?

Никто не ответил, но я ясно услышал шум шагов и шорох осыпающихся камешков. Я пробежал вдоль зарослей метров сто, пока не нашел тропинки, вероятно, вытоптанной дикими кабанами, спустился по ней к ручью и перепрыгнул на другую сторону. Склон здесь был голым, с осыпями, на которых тут и там росли низкие кусты.

— Эй! — крикнул я, но вокруг царило безмолвие. Я узнал заброшенную дорогу, ведущую вверх к туристскому приюту, куда мы с Лелей ходили на прошлой неделе. Надо было вернуться обратно — так поступил бы любой на моем месте, тем более, что я еще не выполнил данного мне задания, — но гнев мой был настолько силен, что я решил любой ценой найти подлеца, стрелявшего в собаку. Выстрел был из карабина, в этом не было никаких сомнений, я слышал и свист пули, рикошетом отлетевшей от камня, в который она попала. Кто может стрелять здесь из боевого оружия? Я пристально вгляделся в дорогу и, несмотря на то, что она была твердой и каменистой, вскоре обнаружил след ноги. На горсти песка, влажного от вчерашнего снега, совсем ясно виднелся отпечаток галоши. Я двинулся вперед по дороге против течения ручья, выискивая следы, словно индеец из романа Майн-Рида, вспоминая и совет Андонова, что если хочешь быть хорошим разведчиком, надо действовать в соответствии с обстановкой. Он интересовался собакой. Почему? Это мне пока не известно, но раз собака здесь, а не в буковом лесу, я должен выяснить, кто в нее стрелял и почему.

В нескольких местах я нашел подтверждение тому, что по заброшенной дороге прошел человек. Несмотря на то, что он ступал легко, я обнаружил перевернутый камешек, а потом — окурок, кружившийся в водовороте ручейка, впадавшего в большой ручей. Нагнувшись, я выудил окурок из воды. Он разбух, но все же можно было установить, что он от сигареты с фильтром «Арда». Из наших отдыхающих никто «Арду» не курил. Ветеринар курил, как и я, сигареты «БТ», корчмарь и директор дома отдыха вообще не курили. Вчера вечером в собаку тоже стреляли, но я готов поклясться, что выстрел был из пистолета, а не из карабина.

Я присел у ручейка, где нашел окурок, думая о фигурах, которые я непрестанно перемещал в ограниченном окружностью пространстве. Кто испытывает такой страх перед собакой, что хочет любой ценой ее ликвидировать? Предположение Лели, что собака знает убийцу Царского, выглядит логично. Значит, рассуждал я, убийца где-то здесь, неподалеку, наверное, среди кустарников, и, если я проявлю сообразительность, то смогу его поймать. Но как? Голыми руками? Ведь он вооружен, а у меня нет даже перочинного ножа!

Я встал и направился к туристскому приюту, исполненный решимости выяснить, откуда пришел убийца или же куда он пойдет, если сейчас он движется впереди меня. Я ускорил шаг, даже перешел на бег трусцой, что не составляло для меня труда: я был молод, с хорошей физической подготовкой, при этом горел решимостью довести дело до победного конца. Спустя примерно час я уже значительно углубился в горы, овраг, по которому протекал ручей, сузился, мелколесье сменилось густым сосновым лесом, посаженным, вероятно, лет двадцать-тридцать назад; солнце скрылось за вершинами, вокруг стали мрачно и сыро. Голос разума советовал мне повернуть назад, я уже почти был уверен, что впереди никого нет, этот тип наверняка остался сзади, спрягался среди осыпей, но так или иначе я уже приближался к полянке, где у подножия крутых серых скал стоял полуразрушенный туристский приют. Я хорошо ориентировался, так как прошел по этой дороге дважды — туда и обратно, и уже считал повороты — один, второй; затем надо будет перейти на другую сторону ручья. В полдень солнце освещало приют, возле которого мы с Лелей провели несколько приятных часов. Но я ошибся: дорога вывела меня к ручью, прозрачная вода которого весело бурлила в узком русле, и там, у брода, я увидел на песке следы, которые совсем сбили меня с толку. Очевидно, совсем недавно — вчера или сегодня, после того, как растаял снег, — здесь прошли трое. Один проследовал в направлении, откуда шел я; след от мужской галоши, который я уже видел после выстрела, на этот раз был четким; двое других направлялись в сторону туристского приюта, глубокий след от мужского туристического ботинка свидетельствовал о том, что мужчина здесь подпрыгнул, чтобы ступить на камень посреди потока, другой же след — от правой кроссовки французской фирмы «Спортинг» — был мне очень хорошо знаком. До сих пор такие кроссовки я видел на ногах только одного человека, и сознание этого ввергло меня, как говорится, в столбняк. Когда, почему и как оказалась здесь Леля? Вчера или сегодня? И с кем? Ступив на камень, мужчина подал ей руку, чтобы помочь перейти на другую сторону потока.

Я был так ошеломлен, что присел возле воды, чтобы решить, как мне поступить. Леля и НЕКТО прошли здесь, но обратно не возвращались, а если вернулись, то другой дорогой. Когда? Вчера или сегодня?

Я чувствовал себя так, словно надо мной жестоко надсмеялись. Душу переполняла обида. Ей было известно обо мне все — каждый мой шаг, каждая мысль, почему же на доверие она не отвечает доверием? Она уехала с Барменом неизвестно куда… И что тут интересного в этом приюте, зачем им понадобилось переть сюда, в это глухое место?

Встав, я приготовился сделать то же, что и ее кавалер, — ступив на камень, перепрыгнуть на другой берег. И тут одновременно со звуком выстрела я услышал свист пули, срезавшей сосновую ветку на другой стороне потока. Я невольно воскликнул: «Эй!» и упал в холодную воду, обхватив руками большой круглый камень. Я лежал так несколько секунд, оцепенев от страха, ожидая второго выстрела, который — я был в этом уверен — будет метким. Наверное, этот тип находился совсем близко и целился в меня, как в мишень на стрельбище. Но выстрела не последовало. Я медленно поднялся и обреченно повернулся в ту сторону, откуда прилетела нуля.

Метрах в десяти от ручья поднималась стена соснового леса — глухая и неподвижная. Если он хочет меня убить, думал я, то сделает это сейчас. Даже самый неопытный стрелок не может промазать с такого расстояния. Вода стекала с меня, я пробормотал: «Ну, давай же!» и, странное дело, страх мой вдруг прошел, меня охватило полнейшее равнодушие, я не думал в этот момент ни о чем, лишь с сожалением смотрел, как быстрое течение уносит полиэтиленовый пакет с. шампиньонами.

— Стреляй, гад! — уже в полный голос крикнул я, глядя на вершины сосен, раскачиваемые невидимым ветром. Потом., после долгой томительной паузы, я шагнул вперед. И тогда тот скова выстрелил. На этот раз пуля вонзилась в землю метрах в двух передо мной, как раз там, где я должен был выйти из воды на берег. Я вновь остановился. Вода плескалась о мои колени, но я ничего не ощущал, в ушах моих гремел выстрел, а в мозгу мелькнула догадка, что он не хочет, чтобы я шел дальше, что ОН пи за что не пустит меня туда. Он командовал положением, находясь, вероятно, метрах в двадцати в лесу и держа меня на мушке. Два выстрела были предупредительными, подумал я, третий раз ОН выстрелит в цель. Я повернулся и медленно побрел назад. Возвратился на старый берег, потом двинулся обратно по дороге, испытывая единственное желание показать, что я не трус, идя медленно, не торопясь, — пусть ОН поступит, как сочтет нужным, я у него в руках. Метров сто я прошел, ощущая у себя на спине черный кружок — центр мишени, в который уставилось дуло карабина «Мэнлихер» — старой, но испытанной модели образца первой мировой войны.

Когда я поднялся на знакомый гребень, уже смеркалось. Внизу виднелся дом отдыха, под ним — городок с железнодорожным вокзалом, а на западе — вековой буковый лес, куда послал меня Андонов. Лес чернел зловещим пятном, а небо за ним пылало кроваво-красным закатом. В голове было пусто, я уже ничего не понимал из того, что происходило вокруг меня. Я испытывал ужасный голод и желание сесть у камина и согреть свое бедное тело; насквозь промерзшее в мокрой одежде. Спускаясь по знакомой тропинке, вспомнил старую поговорку, которую любила повторять моя милая мудрая бабуля:

«Не дразни собак, и лаять не станут».

13

— Так, так… Ход конем… Кажется, была пьеса под таким названием, а, Профессор?

— Не знаю, — ответил я, но Фифи, склонившаяся за соседним столом над доской для игры в нарды, отозвалась:

— Да, была. Комедия. Ее играли лет двадцать назад. Я уже не помню, кто автор.

Партнером Фифи, как всегда, был Бармен, спокойно передвигавший фишки и глядевший на нее влюбленными глазами. Я сменил мокрую одежду, поел и согрелся, но настроение мое оставляло желать лучшего. Леля сидела в двух метрах от меня, в кресле возле Маринковой, и вязала рукав моего будущего свитера. Я старался не смотреть на нее, не заговаривал с ней. Мы с доктором Эйве играли длинную трудную партию в шахматы, которой не было видно конца, Я хотел во что бы то ни стало поговорить с Андоновым, но его все не было. Ужинать он тоже не пришел. На условленный сигнал не отозвался, а ведь сказал, что встретимся вечером у камина. Доктору Эйве он тоже пообещал партию в шахматы. Приглашение Выргова пойти к Любе я отклонил: мол, сейчас у меня матч-реванш. Я как-то ко всему вдруг утратил интерес, единственное, чего мне хотелось. — сообщить Андонову, что возле заброшенного туристского приюта в меня стреляли, и, если это чьи-то шуточки, они ему дорого обойдутся! Пусть узнает также, что наша барышня устраивает себе тайные прогулки с неизвестными личностями; кроме того, если ему нужна отправная точка для расследования, то это должна быть собака: несчастный пес не сегодня-завтра погибнет от нули того, кто, но всей вероятности, убил Царского и сейчас боится, что животное его выдает. И еще я хотел поделиться с ним рядом соображений, вертевшихся у меля в голове, а также выразить сомнение в том, что ему еще потребуется моя помощь, к тому же врем? идет, а моя дипломная работа не продвигается.

В половине девятого мы, наконец, закончили партию. Доктор Эйве объявил мне шах, и я сдался, Леля тут же подняла голову от вязанья:

Как насчет небольшой прогулки, Профессор?

Я хотел отказаться, но ее изумрудные глаза смотрели на меня так нежно, преданно и обещающе, что я покорился. Компания притворилась, что ничего не замечает: приближался конец смены, и все тайное стало явным. Если имелись подозрения, они уже подтвердились. Сплетни стали беспредметными, так как не было интриги. В конце каждой смены бывает несколько таких грустных дней. Умирают иллюзии, рассыпаются в прах мечты. Всех ожидает знакомое продолжение прошлого.

Мы вышли и двинулись по аллее. Леля знакомым мне жестом взяла меня под руку. Я не реагировал, не говоря ни «да», ни «нет». Когда мы удалились от дома отдыха на порядочное расстояние, она приказала:

— Молчи!

Я и без того молчал и решил молчать до тех пор, пока она сама не заговорит и не извинится за свое поведение.

Нежным голосом, намного нежнее того, каким разговаривала со мной, она позвала:

— Мечик! Иди сюда, Мечик!

Из кустов тотчас вынырнула темная тень, приблизилась к нам и остановилась.

— Не бойся, Мечик, это я.

Я уже понял, кто это Мечик. Это был тот несчастный пес, в которого непрестанно стреляли. Я тоже позвал:

— Иди сюда, Мечо!

Пес сделал еще несколько шагов и сел у лелиных ног. Погладив его по голове, Леля вытащила из кармана куртки большой кусок колбасы и дала ему. Пес принялся за еду, а Леля предложила:

— Давай выкурим по сигаретке! Я протянул ей пачку.

— Жду от тебя объяснений.

— Знаю, Ваньо, но не торопись…

— Сегодня меня чуть не убили.

— Это я тоже знаю.

Мне казалось, что во всей этой истории у меня какая-то странная роль. Уж не напоминаю ли я чем-то Иванушку-дурачка?

— Да, — сказал я. — Ты знаешь. Ты все знаешь. Но и я кое-что знаю. Что сегодня утром ты ездила неизвестно куда с этим типом, Барменом. А вчера вечером была с ветеринаром. А вчера или сегодня ходила с кем-то к туристскому приюту… Не знаю только, с кем ты будешь этой ночью…

Она тихо засмеялась и, наклонившись, куснула меня за ухо. Потом сказала:

— Этой ночью я буду с тобой, дурачок! И вот с этим приятелем.

Пес ткнулся мордой ей в лицо.

— В него сегодня тоже стреляли, — сообщил я, разнеженный и готовый к всепрощению.

— Серьезно?

Наконец-то и я могу сообщить что-то, чего она не знает! И, довольный и гордый, я рассказал ей со всеми подробностями о том, что произошло со мной, начиная со вчерашнего вечера, и кончая сегодняшним ужином, когда я увидел ее в столовой. Под конец я наивно спросил:

— А откуда ты знаешь, что в меня стреляли?

— Птичка шепнула мне на ухо.

— Прошу тебя, Леля, хватит играть в прятки! Я с тобой до конца откровенен, а ты от меня все утаиваешь. Ведь мы вместе, пустились в эту историю, почему ты мне не доверяешь?

Не ответив, она взглянула на часы и потрепала пса по шее:

— Давай, Мечик, уходи! Уходи и береги себя, завтра снова увидимся!

Пес радостно взвизгнул, лизнул ей щеку и послушно исчез в кустах.

— Так, — довольно произнесла Леля. — А теперь приступим к выполнению главной задачи. Пойдем в корчму, поедим, ты взбеленишься от ревности, потому что с нами за столом будет и ветеринар; как и прошлым вечером не выдержишь, оставишь меня и уйдешь один. В половике двенадцатого будешь ждать меня на тропинке над домом отдыха. Оденься потеплее и возьми с собой электрический фонарик. Выйдешь через дверь кухни. Вот тебе ключ. Постарайся хорошо сыграть свою роль, как настоящий актер, иначе все провалишь!

Она говорила шепотом, но тон ее был настолько безапелляционным, что я растерялся:

— Что провалю, Леля?

— Все! — взволнованно и загадочно ответила она. Ее внутреннее напряжение передалось мне.

— Хорошо, — согласился я, спрашивая себя в душе, что сказал бы в данной ситуации капитан Андонов, но он в этот вечер как сквозь землю провалился.

— Раз уж мы впутались в эту историю, надо идти до конца! Ты же сам это говорил, Ваньо!

— Верно.

— Ну так давай действовать! Через десять минут у меня встреча с ветеринаром. Поспешим, а то котлеты остынут.

В корчме все развивалось по лелиному сценарию. За столиком в углу нас ждал ветеринар. Его тесть тут же принес нам шипящие ароматные, котлеты и кувшин домашнего вина, рассыпая любезности и отпуская комплименты Леле.

— Заходите к нам, заходите… — говорил он, лукаво мне подмигивая. — Для настоящих друзей ничего не жаль!..

Ветеринар прямо сиял. Леля глядела на него чарующим взглядом, я нервно барабанил пальцами по столу. Спустя час эта барабанная дробь усилилась, Леля одобрительно на меня посматривала, не зная, что мне было совсем не трудно играть свою роль, так как я и в самом деле ревновал. Соперник превосходил меня по всем показателям. Он был выше ростом, широкоплеч, его загорелое лицо с темными глазами напоминало мне лицо какого-то французского киноактера, он обладал приятным, как говорят, бархатным баритоном, которым рассказывал остроумные анекдоты. Около десяти я поднялся.

— Леля, — сказал я, — скоро в доме отдыха запрут двери.

— Это меня не интересует, — заявила она. — Ты, если хочешь, иди. У меня есть провожатый.

— Но как ты вернешься?

— Директор — мой приятель, не беспокойся! — небрежно произнес ветеринар, снисходительно глядя на меня.

— Ну, как хотите!

Я вышел из корчмы и вернулся в дом отдыха. До одиннадцати читал, потом оделся, взял фонарик и направился к двери. Из соседней комнаты доносился богатырский храп доктора Эйве — единственный звук, нарушавший глубокую ночную тишину. Погасив свет, я выждал еще минут десять. Потом бесшумно, как профессиональный вор, прошмыгнул в открытую дверь и закрыл ее за собой. В коридоре светила тусклая лампочка. Мне нужно было миновать коридор, вестибюль и столовую, чтобы попасть в кухню, а затем выйти через кухонную дверь наружу и ждать Лелю в условленном месте. Я был в кедах и двигался чрезвычайно осторожно, но все равно существовала опасность, что откроется какая-то дверь, и мне зададут вопрос: «Ты куда?»

Возле комнаты Вэ Петровой я остановился. Мне было любопытно — легла ли она спать или, как прошлой ночью, вышивает ночную рубашку, а может, строчит послание мужу. Наклонившись, я заглянул в замочную скважину. В комнате было темно, но я услышал тихий мужской голос:

— Еще рано, Виолетта, он еще не заснул.

Голос был настолько знаком, что меня поразило именно это, а не то, что в комнате женщины в такой поздний час находился мужчина.

— Скоро полдвенадцатого, дорогой, пора! К, тому же светит луна.

Я испугался, что сейчас дверь комнаты откроется и Вэ Петрова с ее кавалером поймают меня на месте преступления. Молниеносно отскочив от двери, я бесшумно промчался, по коридору и спрятался за одной из колонн вестибюля. Я никак не мог взять в толк одну вещь. Ведь только что я совсем ясно слышал храп доктора Эйве — слышал его и из коридора, могу поклясться в этом чем угодно, но в то же время готов поклясться, что фраза «Еще рано, Виолетта, он еще не заснул» сказана тоже доктором Эйве! Не мог же он находиться одновременно и у себя в постели, и в комнате Вэ Петровой! Или же телепортироваться из своей комнаты в ту секунду, когда я нагнулся к замочной скважине.

Послышался тихий стук, осторожные шаги, и доктор Эйве и Вэ Петрова появились в вестибюле, открыли входную дверь и вышли. Все это было настолько интригующе, что я сделал то, что сделал бы любой на моем месте. Я вернулся обратно и приложил ухо к двери доктора Эйве. Из комнаты продолжал доноситься храп, — как и прежде, громкий и ритмичный. Легонько постучав в дверь и не получив никакого ответа, я нажал на ручку. Она поддалась, и я вошел внутрь. Кровать была пуста, а на тумбочке светился зеленый глазок магнитофона, и разносился храп доктора Эйве. Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться во все горло. Ай да старый бабник — значит, каждый вечер он включал магнитофон, обеспечивал себе алиби, а сам шел к Вэ Петровой! Она пишет мужу письма, доктор Эйве обращается к ней на «вы» на людях, а ночи они проводят вместе! Вот для чего может служить современная техника изобретательному ухажеру! Уверен, что юнцу такое и в голову бы не пришло. Впрочем, зачем ему это? Старые кавалеры берегут репутацию женщины, молодых же это мало волнует.

Спустя минуту раздался щелчок, глазок погас и… храп прекратился. Сколько крутится бобина? Полчаса. Вот почему доктор Эйве уверял меня, что храпит только вначале, а потом спит спокойно, как ягненок!

Ничего, может, в конце смены я скажу ему, что разгадал его хитрость, и тогда мы вместе посмеемся. Я вышел из комнаты и благополучно добрался до кухни. Отпер наружную дверь и шагнул в темноту. Направляясь по тропинке к условленному месту, я продолжал думать о фокусах доктора Эйве и вдруг задал себе вопрос: А куда они пошли? И почему интересовались, заснул я или нет? Что, собственно, им понадобилось в полночь за пределами дома отдыха? Не будет ли наивным полагать, что магнитофон им нужен лишь для сохранения тайны любовной связи? Да и кто может поручиться, что между ними существует именно такая связь?

Черт возьми, вот тебе еще одна закавыка! В этом доме отдыха, кажется, никто не спит, и я не удивлюсь, если сейчас добрая половина комнат пустует!

Леля уже меня ждала и даже сделала мне замечание:

— Ты опоздал на пять минут.

Я рассказал ей о магнитофоне доктора Эйве, она изумилась:

— Ну и ну! Час от часу не легче! И куда же направились голубчики? Почему ты за ними не проследил? Что им надо в такую пору?

— К сожалению, я не могу разорваться на части! К тому же перед атакой командир должен объяснить солдату, с кем и за что он будет сражаться. Куда мы сейчас идем, могу я узнать?

— Если тебе это в тягость, возвращайся! — последовал резкий ответ.

— И все же я должен знать, что мне нужно будет делать!

— Да ничего особенного. Сейчас мы идем, а когда поднимемся наверх, может, придется и пробежаться, чтобы прибыть вовремя на место выполнения задачи.

— Ты так выражаешься, — осмелился заметить я, — будто служила или служишь в армии. Или в милиции.

— А ты уверен, дорогой, что это не так?

Я не видел выражения ее лица; если бы мы вели этот разговор днем, то, вероятно, мог бы о чем-нибудь догадаться… Пока же я был уверен в одном — что она не из Бургаса и что не имеет никакого отношения к промышленному разведению мидий.

— Так ты что, работаешь в милиции?

— А почему бы и нет?

— Вот и я думаю, почему бы и нет! И мысленно продолжил:

«А почему не предположить, дорогая, что ты нарочно пускаешь мне пыль в глаза, что твой интерес к случаю с Царским и поварихой продиктован совсем иными соображениями? Обычно в самых запутанных, сложных для расследования преступлениях замешаны вот такие красавицы, чьи пленительные улыбки заставляют инспекторов уголовного розыска идти по ложному следу. Их водят за нос, как последних дураков, потому-то они и становятся всеобщим посмешищем».

Мы уже добрались до опротивевшего мне плато. Луна сияла на небе, как серебряное блюдечко. Леля коротко распорядилась:

— Пробежимся, дорогой мой Холмс!

Хорошо, пробежимся. Иванушка-дурачок выполняет все, что ему прикажут. Раз-два, раз-два… Мы бежали в направлении проклятого букового леса, до которого я днем так и не успел добраться. Не просвистит ли и ночью пуля мимо моей головы? Я представил себе, какие мы прекрасные мишени для опытного стрелка, присевшего за кустом с заряженным карабином, ствол которого поблескивает в лунном свете — таком поэтичном и таком коварном.

Спустя полчаса мы уже были в лесу, под кронами высоких деревьев. Оба тяжело дышали. Леля опустилась на ковер из опавшей листвы. Сверху, сквозь сплетения голых ветвей, цедился лунный свет, и лес казался призрачно-нереальным. Я решил молчать и ни о чем не спрашивать, но быть ко всему готовым. Когда мы отдышались, Леля повела меня на поляну, где находилась могила павшего от руки злодея торговца Сиркова, на которой стоял каменный крест.

— Здесь, — сказала она, — будет наш секретный пост. Метрах в десяти от креста, возле деревьев, темнели заросли уже засохшего папоротника.

В одном месте было вытоптано углубление наподобие волчьего логова. Явно, что здесь лежали и до нас.

— Отсюда видна вся поляна, а нас можно обнаружить только если наступишь. Тебе нравится?

— Это с какой стороны взглянуть.

— Что ты имеешь в виду?

Я притянул ее к себе и хотел поцеловать, но наткнулся на твердый локоть:

— На посту запрещено.

— Хорошо, — не выдержал я. — Для чего мы здесь? Что сторожим? Надгробный памятник?

— Увидишь.

— Я должен знать, Леля! Это нечестно!

— Тише! — одернула она меня. — Надеюсь, что этой ночью или самое позднее завтра тебе все станет ясно. Точнее — всем нам. Во всех деталях. Пока я знаю только одно. Этой ночью сюда придут и захотят раскопать могилу убитого. От нас требуется только одно: смотреть и слушать.

— Зачем будут раскапывать могилу?

— Искать сокровище Царского.

— Сокровище?!

Я был ошеломлен. Теперь еще и сокровище! Эта девушка явно не в своем уме. Она зашептала мне на ухо:

— Ты не задавал себе вопроса, кому нужна смерть Царского? Точнее — почему? Ответ настолько прост, что и ребенок может сообразить. У Царского были деньги, вернее — золото, награбленное на протяжении многих лет. А где золото, там и преступление.

— Все это глупости, Леля. Кто в наше время обладает сокровищами? Где ты наслушалась этих небылиц?

— Все село об этом говорит.

— И мы потому здесь, что поверили слухам? Господи…

— Царский был известным разбойником. Убивал, грабил, копил богатство. Сельчане спрашивают себя: где все это? Дом, в котором он жил, достался ему в наследство от отца. Дачи, машины, вкладов в сберкассу у него не было.

— Если он был разбойником, почему не попал в тюрьму?

— Он был неуловимым, Ваньо. Очень хитрым, никогда не оставлял никаких следов. Чтобы кого-то судить, нужны доказательства.

— Значит, — засмеялся я, — все утверждают, что он был разбойником, но никто ничего не видел, только слышали, так?

— Нет дыма без огня, — сухо произнесла Леля и добавила: — Мы должны молчать. Если хочешь, можешь поспать. Через полчаса я тебя разбужу.

— Хорошо, — я лег на душистый папоротник и закрыл глаза. Спать мне не хотелось, а если бы даже и хотелось, я все равно не смог бы заснуть, но мне нужно было навести порядок в собственных мыслях. Значит, мы дежурили у «сейфа» Царского. А почему он спрятал сокровище именно здесь? Каждый, кто трясется над своим золотом, стремится хранить его где-то поблизости, чтобы удобно было стеречь. Если Царский был действительно таким, как рассказывает Леля, и имел много денег, он должен был хранить их в доме. Или зарыть во дворе, в саду, в сарае. Или же где-то в лесу — ведь он был тесняком и знал каждое дерево, камень, овраг. Я слышал множество всяких историй о кладах. Искатели кладов раскапывают старые могилы, выворачивают камин у родников, выкорчевывают одинокие деревья. Но почти все, что зарыто в земле, обычно обнаруживается совершенно случайно, причем в таких местах, где никто и не предполагал его найти… Может, все это какая-то уловка? Утром Фифи повела меня на бесцельную прогулку, после обеда Андонов послал в качестве статиста участвовать в спектакле абсурда со стрельбой возле туристского приюта, сейчас Леля притащила меня к черту на кулички слушать ее глупости и любоваться полнолунием. Какое сегодня число? Четырнадцатое или пятнадцатое? А какой день? Сколько уже ночей я не спал по-человечески в своей кровати? А куда, черт побери, отправились доктор Эйве и Вэ Петрова? Где Леля пропадала все утро и почему именно с Барменом?

Когда не можешь решить кроссворд, лучше всего вообще его забросить и постараться о нем забыть, как ни неприятно чувствовать себя побежденным. Впоследствии понимаешь, что поступил правильно — что из того, что ты не знаешь какую-то там реку Замбези. Если б ты ее и знал, не стал бы от этого умнее…

Иногда мы с бабулей ездили в лес за папоротником на тележке, в которую был впряжен ослик. Папоротник срезали серпами, наполняли листьями тележку, я садился сверху, а бабуля вела ослика. Папоротник источал сильный и приятный запах. В саду мы приготавливали специальное хранилище для яблок и покрывали его листьями. Зимой я проделывал дыру в толстом слое папоротника и, засунув, внутрь руку, вытаскивал свежие сочные яблоки. Они были превосходны на вкус и разительно отличались от вялых анемичных яблок, которые продают зимой в магазинах. Кто помогает сейчас бабуле ездить за папоротником? Да и вообще — ездит ли она за ним? Усталость после целого дня беготни и тепло уютного гнездышка, в котором я лежал, ощущая близость Лели, вскоре дали о себе знать: я заснул. Проснулся я от взволнованного шепота:

— Проснись! Идут!

Я хотел было поднять голову, но Леля прижала ее и земле:

— Погоди! Их еще не видно.

Но шаги были слышны. Они приближались. Потом затихли. Я услышал звяканье какого-то металлического предмета, который положили на землю, затем мужской голос сказал:

— Давай сперва отдохнем!

Леля сжала мне локоть. Сквозь просвет мы видели надгробный памятник, но пока возле него никого не было. Явно, пришедшие сидели в стороне, вне нашего по-ля зрения. Спустя несколько минут тот же голос спросил:

— Который час?

— Полвторого, — ответил другой голос, и я вздрогнул: это был бархатный баритон ветеринара.

— Ну, давай начнем, а там видно будет!

Я уже был уверен, что с ветеринаром не кто мной, как его тесть, мой добрый знакомый, непревзойденный мастер по изготовлению домашних колбасок и красного вина.

— Прости, Господи, нас грешных, — добавил он, и тут я увидел, как он прошел перед памятником и как будто перекрестился. — Но самое большое зло сделал этому человеку другой. Обещаю поставить ему свечку в монастырской церкви, если мы найдем то, что ищем!

— Конечно, найдем! — самоуверенно произнес ветеринар, которого я пока не видел. — Месяц назад он все здесь крутился. С киркой. Зачем ему была нужна кирка? Чтобы копать.

— Один копает, чтобы закопать, другой — чтобы откопать, — философски заметил корчмарь. — Так что пока глаза не увидят, не верь! Но взялся за гуж, не говори, что не дюж, а там что Бог даст. Ты уверен, что нас никто не выследил?

— Конечно! Кто потащится в горы ночью?

— Не знаю, но эти отдыхающие все шляются туда-сюда. Очень любят прогулки при луне.

— Все спят, как убитые! — сказал ветеринар, и по другую сторону креста возникла его фигура. — Я буду копать, а ты выкидывай землю. Думаю, копать надо возле самого памятника.

— По ходу дела будет видно, — мудро заметил корчмарь. — Ежели он, да будет земля ему пухом, спрятал свое добро здесь, земля будет мягкой.

Ветеринар взмахнул киркой, ударил. Затем еще и еще раз. Выпрямившись на секунду, сказал:

— Кажется, земля мягкая. Здесь копали.

— Тогда давай дальше! — хриплым голосом распорядился корчмарь.

Сжав Леле руку, я прошептал ей в ухо:

— Браво!

В ответ она приложила палец к моим губам. Мы находились настолько близко к искателям клада, что любое неосторожное движение могло нас выдать. Минут через десять непрерывной работы ветеринар выпрямился, отошел в сторону.

— Выкидывай землю!

Корчмарь стал внимательно выгребать землю. Спустя некоторое время ветеринар произнес:

— Лишь бы нас никто не опередил!

— Но ты ведь проверял, копали тут или нет.

— Проверял.

— И что?

— Пласты дерна были на месте. Замаскированные так, что ничего не было заметно.

— Хитер был Царский, ничего не скажешь! Возьми теперь лопату и осторожно!

Корчмарь уступил место ветеринару. Тот начал копать лопатой. Немного погодя послышался его голос:

— Не могу понять, почему нет костей.

— Потому что костей здесь нет, — объяснил корчмарь. — Кости перенесли лет пятнадцать назад, когда установили, чья это могила. До того времени было неизвестно.

— Вот как?

— Да, так, — немного нервно отозвался корчмарь. — Давай скорей, а то провозимся до рассвета!

Спустя час куча выкопанной земли выросла до внушительных размеров, а из ямы виднелись лишь плечи и голова ветеринара. Они уже не разговаривали, а работали все быстрее и ожесточеннее. Я еле выдерживал паше вынужденное бездействие, мне казалось, что по рукам ползают муравьи. Как выдерживала Леля, не знаю. Она застыла, как камень, и ни разу не пошевельнулась.

Не ощущай я на своем лице ее дыхания, я бы решил, что она мертва. Наконец нашему истязанию наступил конец.

Корчмарь громко и цветисто выругался, потом засмеялся:

— Браво, Ицо! Я не знал, что ты такой хороший работник! За час два кубометра земли! Стань ты землекопом, большие деньги бы зарабатывал!

Ицо, то есть его зять, чье имя я только сейчас узнал, сел на поваленный крест и произнес: — Надо было прийти неделю назад.

— Да? Чтобы нас замела милиция. Вставай, пошли!

— А яму не будем закапывать?

— Закапывай не закапывай — все равно каждый пойдет, что тут рыли. Давай смываться, пока не поздно!

Взяв кирку и лопату, они быстро двинулись по дороге в лес. Я облегченно вздохнул, вылез из папоротника и отошел в сторонку. Когда вернулся, Леля уже была на поляне и вовсю делала гимнастические упражнения. Закурив, я авторитетно заявил:

— Теперь мы уже можем сообщить в милицию, кто убийца.

Леля как раз прыгала на одной ноге. Услышав мои слова, она встала, как вкопанная.

— Что сообщить?

— Что они убили Царского. Чтобы присвоить его золото.

— Ты думаешь, что говоришь, Иван? — засмеялась она. В ее смехе сквозили насмешливые нотки, отчего он напоминал смех корчмаря. — Ты что, не понимаешь, что это просто искатели клада и ничего больше? Если у тебя есть терпение и, конечно, желание, давай полежим еще пару часов в нашем гнездышке, и, я уверена, мы увидим еще парочку золотоискателей. Но мне кажется, нет смысла.

— Вот ка-ак? — я нарочно растянул «а», как делала когда-то она. — А какой же был смысл до сих пор? Любоваться физическими возможностями твоего ухажера?

— Нет, дурачок, — уже нежнее произнесла Леля, — убедиться в том, что сокровище Царского зарыто не возле надгробного памятника, а совсем в другом месте. И, самое важное, — мотивы для убийства, как видишь, имелись.

— Молодец, Леля! — воскликнул я, восхищенный ее острым умом и сильной интуицией. — Из тебя может получиться талантливый инспектор уголовного розыска.

Честно говоря, я почти был уверен в том, что таковым она и является. Мы, не торопясь, двинулись обратно, и Леля, кажется, совершенно искренне любовалась луной, потому что, позабыв о недавнем приключении, несколько раз в восторге воскликнула:

— Изумительно! Такая красота!

Я молчал, горя нетерпением побыстрее вернуться в дом отдыха, встретиться, наконец, с Андоновым и задать ему два-три вопроса, на которые он должен мне ответить, если ценит нашу дружбу и наше дальнейшее сотрудничество.

14

Но встретиться с Андоновым мне не удалось. Он как сквозь землю провалился. Я стучал по трубе парового отопления и ночью, и утром, но ответа не было. Напрасно бродил я по саду в надежде, что он появится и сядет на скамейку, на которой мы обычно беседовали. Леля заметила мое напряжение и с подозрением спросила:

— Что с тобой, Ваньо? Могу ли я тебе помочь?

— Ничего, Леля. Это от недосыпания. Ты пойдешь на похороны?

— Нет, дорогой, ни в коем случае! Я не люблю таких зрелищ. Но ты иди.

— А ты что будешь делать? — спросил я ревниво. — Спать. Буду спать весь день, потому что вечером и у тебя, и у меня будет много дел.

— У тебя — да, но у меня, дорогая, вряд ли. Я думаю, что мне уже пора приостановить свою любительскую сыскную деятельность. Для этого есть люди, которым платят.

Она удивленно взглянула на меня:

— И ты думаешь, что я отношусь к их числу?

— Нет, не думаю.

— Честное пионерское?

— Откровенность за откровенность, Леля. Разве я знаю, что ты думаешь и чего не думаешь? Разве знаю, куда ходишь, что делаешь и почему? Если хочешь, чтобы мы остались друзьями, давай переменим тему!

— Ну ладно, Ваньо, — рассердилась она и повернулась, чтоб уйти. — Желаю приятно провести день!

Разговор этот произошел в восемь утра. Похороны были назначены на десять, и я не знал, как мне убить эти два часа. Все же, рассуждал я, Андонов должен был со мной поговорить. Он обещал, что сегодня я все пойму. Где же это произойдет? На похоронах? Хорошо, посмотрим.

Я курил уже третью сигарету, сидя на скамейке рядом с кипарисом, когда услышал, что кто-то меня зовет:

— Ваньо! Эй, Ваньо!

Одно из окон флигеля было открыто, голос шел оттуда.

— Иди сюда, Ваньо!

Было ясно, что меня зовет жена директора, но как она могла узнать, что я сижу на скамейке, если угол между скамейкой и окном был не больше тридцати градусов?! Я подчинился, поднялся по ступеням, пошел в знакомую прихожую и постучал в дверь.

— Входи же! — нетерпеливо отозвалась она.

Ее коляска стояла у окна, но была уже обернута ко мне. Я подошел к Любе, наклонился и поцеловал протянутую мне руку. Люба ласково шлепнула меня по щеке:

— Как тебе не стыдно забывать старых друзей! Я невпопад отозвался:

— У меня совсем не было свободного времени.

— Было только на то, чтобы бегать по горам с разными фифами!

Значит, она видела меня с Фифи. Интересно, как она узнала, что я сижу на скамейке.

Она, как всегда, прочла мои мысли — как ясновидица из Петрича, ей-богу:

— Я все отсюда вижу, дружок. Посмотри!

Резким движением она повернула коляску, к окну.

— Смотри!

Створки окна были распахнуты наружу, и в них отражались обе половины сада перед зданием.

— Вы все у меня на мушке, — звонко рассмеялась она. — Поэтому не увиливай, а рассказывай все как есть!

— Что рассказывать?

— Как ты провел вчерашний день. Это правда, что в тебя стреляли, как в зайца?

Этого я не ожидал и не мог соврать.

— Откуда ты знаешь, Люба? Кто тебе сказал?

— Одна птичка, Ваньо. Она все мне рассказывает в отличие от тебя. А твой друг не пришел сегодня утром, а?

И о моих встречах с Андоновым ей известно! Меня аж пот прошиб от удивления. Она снова засмеялась, но на этот раз коротко и нервно:

— Открой-ка розовую коробку, дорогой! Открой, открой, фельдфебеля нету!

— Так рано?

— Для меня все едино — рано или поздно… Для инвалида нет разницы — день или ночь. И лед, пожалуйста, принеси.

Я выполнил ее просьбу. В коробке лежала непочатая бутылка виски известной марки. Пока я отвинчивал колпачок, Люба заметила:

— Как видишь, у меня есть более верные друзья, чем ты! А ты не выпьешь? Не бойся, немножко виски тебе не повредит, наоборот — расслабишься. А это тебе нужно — ведь вы же собираетесь именно сегодня поймать преступника.

Черт возьми, эта женщина и впрямь ясновидица!

— Сегодня?!

— Не притворяйся дурачком, дорогой, я же знаю, что в десять ты пойдешь на похороны и ждешь, что там случится бог знает что. Но, уверяю тебя, ничего там не случится. Райна — да будет земля ей пухом! — ушла от пас слишком рано, а вы ломаете себе голову над тем, что всем ясно. Тот, кто задушил Царского, задушил и ее.

— А ты знаешь, кто это сделал?

— Конечно, знаю! Ее муж, кто ж еще. У Царского было много денег, золота, оно не может остаться в земле. Он приедет на похороны?

— Откуда я знаю!

— А твой друг не знает? Не смотри на меня так, ну этот твой Марчев?

— Я не видел его уже два дня.

— Я тоже, — произнесла она и подряда стакан. — За ваш успех, в котором я сильно сомневаюсь. Муж Райны наверняка уже сбежал за границу, С мешком золотых наполеондоров.

Я выпил граммов пятьдесят янтарной жидкости и явно почувствовал себя лучше.

— По второму? — вопросительно посмотрела на меня Люба.

Я решительно отказался, но она выпила еще. Затем произнесла с неожиданной нежностью:

— Спасибо тебе, дружок! Желаю тебе всего хорошего, удачного тебе дня!

А когда я уже повернулся, чтоб уйти, она спросила:

— Тебе нравится эта девушка, Ваньо?

Она смотрела на меня как-то по-особому, очень искренне, и я не осмелился соврать.

— Очень!

— Думаю, что она этого заслуживает, — вздохнула Люба и тут же, переменив тон, распорядилась: — Ступай, а вечером придешь сюда и все мне расскажешь!

15

Я шел на сельское кладбище без особого желания — просто потому, что мне печено было делать. Если Леля сейчас спит, то она поступила вполне правильно. Доводи Любы были настолько убедительны, что сейчас все стало казаться мне совсем элементарным. Ясно, кто и почему ликвидировал Царского, почему покусился на жизнь Раины, для чего нужны были эти фокусы с нападением на Лелю и так далее. По-моему, Люба ошибалась лишь в одном — что убийца далеко отсюда и что золото у него в руках. До вчерашнего дня, когда стреляли в меня и в собаку, ясно, что он еще не завладел сокровищем Царского. Я уже представлял себе во всех подробностях, что произошло двадцать дней назад. Убийца проник ночью в дом своего бывшего соседа и потребовал у него денег. Тот ответил отказом, за что и был убит. Если бы он сказал, где спрятаны деньги, наверное, остался бы жив. Кто был на похоронах Царского? Двое-трое человек. Прежде всего, Райна, обряжавшая покойника и понявшая, что умер он не своей смертью. Ей, конечно, было известно о появлении бывшего мужа. Может, он даже ночевал у нее, может, был у них разговор, а может, она видела, как он пробрался в чужой дом. Все могло быть. Но через неделю совесть у нее заговорила, и она пишет анонимное письмо в милицию. Производят эксгумацию. Убийца все еще здесь, он скрывается или в лесу, или у друзей и лихорадочно ищет спрятанное золото. Но когда откапывают труп, он понимает, что жена его предала и расправляется с ней. Действительно, все очень элементарно. А нападение на Лелю было совершено для того, чтобы навести следствие на ложный след.

Все это надо сказать Андонову. Надо сказать ему и те, что убийца скрывается где-то возле заброшенного, туристского приюта, может, там спрятано и золото, которое он ищет. Собака, которая хочет отомстить за своего хозяина, не напрасно бродит по плато и темным оврагам!

Погода в этот день резко переменилась. Густые облака низко нависли над землей, предвещая снегопад, сильно похолодало. Возле могил сновали женщины в черном. Был здесь и священник. Я удивился, что на кладбище столько пароду. По вечерам в корчме собиралось человек двадцать-тридцать, а сейчас здесь была добрая сотня, половина — женщины. Они деловито хлопотали возле могил своих близких, и вскоре повсюду зажелтели крокусы, затрепетали огоньки горящих свечек. В углу виднелась ровная трапеция свежей могилы Царского. Его тело было скова предано земле, холмик тщательно оформлен: явно, здесь потрудились должностные лица. Рядом была вырыта могила, предназначенная поварихе. Гроб стоял рядом. Священник надел епитрахиль, взял в руку кадило и речитативом принялся читать молитву. Я внимательно оглядел присутствующих. Знакомые и незнакомые лица — корчмарь, его зять, начальник почты, весь персонал дома отдыха, директор, Фифи, Бармен, Выргов. Напрасно я искал взглядом Андонова. Возможно, здесь были его коллеги — они мне незнакомы, но его самого не было. Печальная церемония продолжалась около часа. Прочувственную речь произнес директор дома отдыха, сестра Райны горько рыдала, рядом стоял, вытянувшись по-солдатски в струнку, ее муж. Наконец гроб опустили в могилу. Комья земли застучали о крышку. Женщины заплакали. Постояв, толпа начала расходиться, и тогда я увидел Андонова. Он шел к могиле в сопровождении молодого мужчины, несшего деревянный крест. Они бросили по горстке земли на могилу Раины, потом мужчина шагнул к соседней могиле, выдернул из земли крест, на котором было написано:

ВАСИЛ ИВАНОВ ВАСИЛЕВ-ЦАРСКИЙ

род. 11. X. 1911 г., умер 28. X. 1986 г.

Мир его праху

и установил на том же месте новый крест, на котором значилось:

Здесь покоится

ТРАЙКО КУНЧЕВ ГАНЕВ

род. 4. VII. 1922 г., убит 28. X. 1986 г.

Это было настолько неожиданно, что люди буквально оцепенели. Молчание длилось больше минуты. Потом Андонов обратился к священнику:

— Если желаете, можете помолиться и за этого несчастного. В конце концов и он был человек.

Кто-то спросил:

— А Царский жив?

Андонов не ответил. Священник снова надел епитрахиль, раздул в кадиле погасшие угольки. Андонов повернулся и пошел к выходу, я двинулся за ним. Половина присутствующих уходила, половина оставалась возле двух могил, откуда снова послышался напевный, чуть гнусавый голос старого священника, читающего заупокойную молитву.

У входа ждала машина, капитан направился к ней. Подойдя, обернулся, встретил мой взгляд. Приблизился ко мне, глядя на меня с ласковой улыбкой. Эта улыбка была мне знакома: так улыбается человек после тяжелой, но отлично выполненной работы. Не было нужды говорить ему, что меня интересует, — он это знал.

— Вечером я приду в дом отдыха и все вам объясню.

16

Не буду рассказывать, как прошла вторая половина дня. Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы, все говорили только о ней: в могиле Царского похоронен другой человек, бывший муж поварихи, а Царский бесследно исчез. Мои версии с треском провалились, мне не хотелось никого видеть, и я думаю, что поступил разумно, закрывшись у себя в комнате и завалившись спать до вечера.

Около девяти вечера в гостиную профсоюзного дома отдыха «Сирень» вошел капитан Андонов. По телевидению передавали очередной эпизод чехословацкого многосерийного телефильма, и мы делали вид, что следим с увлечением за развитием банальной истории. В камине, как всегда, пылал огонь, вся компания была в полном составе, присутствовала даже жена директора, которую сюда принесли вместе с коляской. При появлении капитана Вэ Петрова выключила телевизор. Уже было известно, кем в сущности является «товарищ Марчев», а я всем сообщил, что он придет, чтобы все нам объяснить.

— Я знаю, — начал он, сев в предложенное ему кресло, — что этот случай занимает всех, в том числе и вас. Постараюсь удовлетворить ваше любопытство, насколько это, разумеется, в моих силах, так как некоторые подробности известны мне не столь хорошо, как кое-кому из присутствующих…

После этих слов он сделал паузу, а мы невольно оглядели друг друга, словно ожидали, что на лбу у каждого выступит надпись «посвященный» или «непосвященный».

— Начнем с начала, — продолжил капитан, разминая сигарету «Солнце», но не закуривая. — Главный герой. Васил Иванов Василев, по прозвищу Царский, заболел. За ним ухаживает его соседка Райна, жена его сводного брата. Грипп у Царского оказался тяжелым и продолжительным, однако Райна, движимая наилучшими чувствами, обеспечивает больному надлежащий уход, как на ее месте поступил бы любой хороший сосед и родственник. Но тут, — капитан сделал эффектную паузу и оглядел пас с иронической улыбкой — в село приезжает бывший муж Райны. Это произошло в конце октября. Трайко Ганев прибыл вечерним поездом и, не заходя ни в ресторан, ни в корчму, направляется к своей бывшей жене. Повод этого визита к женщине, которую он бросил много лет назад ради другой в Варне, весьма прозаичен: ему нужны деньги. При разводе он не претендовал ни на половину дома и огорода, ни на половину другого имущества. Но сейчас сын его новой жены собирается купить квартиру, и Трайко Ганеву нужны деньги, причем сразу же. А у Райны, как у каждой трудолюбивой женщины, имеются на сберкнижке известные сбережения. Вернее, имелись, потому что всего месяц назад она сняла с книжки почти всю сумму — восемь тысяч левов — и послала ее дочери в Видан. Я не стану останавливаться здесь на содержании их разговоров о деньгах, тем более, что подробности никому не известны. Ганев живет у Райны три дня, не выходя из дому, не встречаясь ни с кем в селе, а в это время Раина продолжает ходить на работу и заботиться о его больном сводном брате. Теперь вы понимаете, что подтолкнуло Ганева пойти к Царскому с просьбой о деньгах. Тот ему отказал: Царский — известный скупердяй, хотя людская молва приписывает ему большое богатство, к тому же человек мрачный и нелюдимый. Ганев, будучи человеком слабохарактерным и неуравновешенным, решает прибегнуть к шантажу. Возникает драка. Царский, несмотря на преклонный возраст, жилист и крепок, как всякий горец, к тому же он уже почти оправился от гриппа, и схватка заканчивается трагично для вымогателя. Невольным свидетелем всего этого становится Райна, но ее уже нет в живых, поэтому никто не знает подробностей, да в не в них суть… Важно другое… В течение уже многих лет Царский получал анонимные письма, в которых ему угрожали, что если он не положит энную сумму в определенное место, его выдадут милиции за преступления, известные отправителю письма. Но не только это. Многие люди интересовались его особой, его прошлым… Некоторые из них сейчас здесь…

Капитан продолжал разминать сигарету, потом дружески улыбнулся Любе:

— Верно я говорю?

Люба ответила на улыбку, потом опустила глаза. Капитан продолжал, будто ничего не произошло:

— К несчастью Царского, имеется свидетель его преступления — Райна… К тому же сам он уже не так молод, здоров и самоуверен. Однако дьявольски хитер. Он делает неожиданный и эффектный ход, идет ва-банк. Обещает Райне за молчание все, что угодно, — а у него есть что пообещать. Затем устраивает ловкую инсценировку. Для него это ие представляет трудности. Товарищ Сиркова, — и Андонов снова смотрит на Любу, — это девичья фамилия товарища Петровой — знает, что он в молодости перепробовал все профессии, был и гримером, и парикмахером и даже слугой в доме табачного торговца Сиркова в Пловдиве. Врач, констатировавший смерть, никогда прежде не видел Царского. На похоронах присутствовало всего два-три человека, все хлопоты взяла на себя Райна, вынужденная стать соучастницей преступления. Но спустя некоторое время она, испытывая угрызения совести, пишет письмо в органы милиции, в результате чего производится эксгумация. Ну, и за этим последовало все остальное, включительно и ее смерть. Вот примерно и все, друзья мои.

И Андонов, наконец, закурил сигарету.

Его примеру последовало несколько человек. Фифи воскликнула:

— Господи!.. А что же Царский? Что произошло с этим разбойником? А кто напал на Лелю? И почему?

Леля сидела рядом с инвалидной коляской. Все обернулись к ней, а Люба положила ей руку на плечо. Капитан сказал:

— От имени наших органов хочу выразить благодарность Леле, Любе и Ивану, без помощи которых мы вряд ли справились бы так легко с преступником! Товарищ Сиркова, по мужу Петрова, Леля и Иван сделали очень много для того, чтобы положить конец преступной деятельности одного из крупных рецидивистов, прозванного нами Неуловимым. На совести у него несколько убийств, а также и другие тяжкие преступления.

— Вы его поймали? — спросила Фифи, Глаза ее лихорадочно блестели.

— Сегодня утром он был убит в перестрелке возле заброшенного туристского приюта, — сообщил Андонов.

— Какая история! — воскликнула Фифи. — Прямо дли театра…

Андонов устало поднялся:

— Прошу меня извинить, но сейчас я уезжаю. Надо собрать вещи, машина уже ждет. Спокойной ночи!

17

Знаю, дорогие читатели, что у вас ко мне еще много вопросов. Не буду вам объяснять, что Люба оказалась в этом доме отдыха не случайно и что поимка убийцы была для нее не вопросом личной мести, а актом справедливости; что Леля очень ловко вывела Царского из равновесия и довела его до столь панического состояния, что он выдал место, где скрывался, что ей помогла собака, не понимавшая, почему хозяин оставил дом и непрестанно ее прогоняет, даже хочет убить; что я напрасно подозревал некоторых из отдыхающих в доме отдыха «Сирень», что анонимные письма Царскому писал корчмарь; что Бармен в самом деле был фармацевтом и на Новый год они с Фифи поженились; что я не сказал доктору Эйве, что в курсе его выдумки с магнитофоном, — я уже знал, что Вэ Петрова не замужем, а доктор Эйве вдовец, но они не могут пожениться из-за детей, эгоистично рассчитывающих на наследство; что Леля в самом деле занимается промышленным разведением мидий, но кроме того, пробует писать детективные романы; что лично мой вклад в расследование преступления был ранен пулю и Андонов хвалил меня из сочувствия и боязни подорвать мой авторитет в глазах Лели и так далее и тому подобное.

Как видите, вопросов уйма, но детективный роман — это своего рода кроссворд, и решать его приходится самостоятельно.

Что касается меня, то через неделю у меня защита диплома, после чего я полечу в Бургас. Оттуда я надеюсь послать, наконец, своей милой бабуле телеграмму, о которой она мечтает день и ночь:

«В воскресенье женюсь, приезжай!»

Димитр Начев. Неуловимый.

Владимир Зарев. Гончая. Гончая против гончей.

Первое издание

Редактор Вержиния Райкова

Редактор русского перевода Нелли Василева

Художник Богдан Мавродиев

Художественный редактор Текла Алексиева

Технический редактор Ари Калычев

Корректор Ирэна Димова

Код 13/95362—140/5605 — 90

Формат 84/108/32. Печ. л. 31. Усл. — изд. л. 26,04. Цена 6 р. 75 к.

Издательство «Свят», София

Государственная типография им. Димитра Благоева, София

Издано в Болгарии

Content

Димитр Начев
Неуловимый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17