Маркиз де Сад

Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Но ведь она раскаялась?

— Да, истово и искренне, и мы уверены, что сейчас она пребывает в лоне Господа.

«Аделаида Брауншвейгская», гл. 5

ГЛАВА I

В середине XI столетия, когда, собственно, и произошла та история, которую мы намереваемся рассказать, Германия напоминала бурное море, чьи бушующие волны грозили захлестнуть все прочие земли Европы: трон Священной Римской империи шатался и, казалось, готов был рухнуть; соперники вели борьбу за престол святого Петра; указы, исходившие от одной власти, тотчас опровергались властью другой; народы становились игрушками в руках вечно ссорившихся баронов и, повинуясь чужому честолюбию, истребляли друг друга; знатные князья не гнушались грабить ни путешественников на больших дорогах, ни крестьян, что трудились на окрестных землях. Незаконные поборы, вооруженное насилие, лихоимство, беспричинное взимание податей, бесчинства и грабежи вкупе с неправедными законами препятствовали торговле, животворно влияющей на общество, а о безопасности, без коей человек нигде не сможет обрести ни покоя, ни счастья, и речи не было.

Император Генрих IV, уже в отрочестве проявивший себя и полководцем, и политиком, иначе говоря, обладателем способностей, необходимых для удержания трона, постоянно вынужден был подавлять своих противников, что наступали на него то с одной стороны, то с другой.

Необузданное и мужественное племя бруктеров, предков саксонцев, чьи владения простирались от берегов Везера до моравских истоков Эльбы и от полноводного Рейна до побережья Балтики, неукротимый и дерзкий народ, одержавший победу над варинами, под предводительством прославленного Витикинда долго и успешно сопротивлялся Карлу Великому, победившему только при помощи коварства и кровопролития. Исконные язычники, насильно приведенные в христианство, опустошители английских земель, коим захватчики с гордостью дали собственное имя, они, будучи не слишком просвещенными, вошли в союз племен, именуемых франками, и ко времени, когда настало правление принцессы, историю которой мы намереваемся рассказать, настолько почувствовали свою силу, что, высвободившись из-под власти Генриха, даже осмелились диктовать ему свою волю, призвав его изменить царящие при дворе порядки и покинуть их земли, кои, в отличие от иных провинций, в его заботах не нуждаются.

Пораженный столь неслыханной дерзостью, к тому же исходившей от женщины, Генрих воззвал к Папам. Однако подобное малодушие, из-за которого ему вскоре пришлось преклонить колени перед наследниками тех, кто правил в годы его юности, не принесло ему удачи ни сейчас, ни в дальнейшем.

Напрасно Папы Николай II и Александр II метали из Ватикана молнии против воинов, признававших лишь свои обычаи и презиравших — без сомнения, более мягкие — заповеди Евангелия: Генрих уговаривал, папы отлучали, а саксонцы вместо ответа бунтовали и сражались.

Подражая сему неукротимому народу, Папа Григорий VII, не удовлетворенный решениями своих предшественников, принялся ковать цепи, ограничивающие власть монархов, и еще до своего восхождения на престол святого Петра попытался убедить Александра II заставить Генриха явиться на суд к Папе. Но прежде чем императоры подчинятся Папам, мир еще переживет немало свар, ибо Всевышний, похоже, замыслил доказать, что, пребывая в постоянном борении, люди напрасно надеются найти спокойствие на земле, ибо каждому уготовано обрести его лишь на крохотном ее клочке, где в урочный час упокоятся его останки.

Постоянные волнения, очагом коих являлась Саксония, способствовали преумножению преступлений, пятнавших славу и государей, что правят народами, и подвластных сим государям народов.

Именно в это смутное время Германия стала свидетелем событий, о которых мы намерены рассказать.

Легкий свежий ветерок, примчавшийся до наступления розовоперстой зари, игриво прошелестел в ветвях густой дубравы, издавна высившейся в нескольких лье от Дрездена; под ее тенистым покровом стоял замок Фридрихсбург, загородная резиденция князей Саксонских, где проживал Фридрих, нынешний правитель сего благословенного края Германии. Журчание ручья, бегущего между деревьев, трели соловья и лепет листьев, начинавшийся при малейшем дуновении ветра, гармонично сливались в единую мелодию, предвещавшую восход небесного светила. Пленительные ароматы распустившихся к этому часу цветов добавляли очарования раннему утру, словно специально отведенному для того, чтобы подготовить душу к наслаждению самым прелестным зрелищем, созданным для нас Всевышним.

Едва караульные, выставленные на высоких башнях замка, провозгласили четыре, как лес огласился звуками рогов, и все увидели мчащихся гонцов, без сомнения оповещавших о приближении важной персоны.

Пробудившаяся стража опустила мосты, а пажи поспешили сообщить Фридриху о прибытии экипажа, доставившего дочь герцога Брауншвейгского Аделаиду и Людвига, маркиза Тюрингского; заключив брак по доверенности с означенной дочерью герцога, маркиз привез Аделаиду ее законному супругу — своему родственнику и повелителю.

Заторопившись, Фридрих сбежал вниз по парадной лестнице, дабы у подножия ее встретить супругу свою, слывшую самой красивой женщиной во всей Германии.

— Сударыня, — произнес Фридрих, обнимая красавицу, согласившуюся разделить с ним его судьбу, — слух о вашем очаровании разлетелся по всей Саксонии; однако теперь я вижу, насколько молва преуменьшила прелесть вашу. Вы так прекрасны, что, каким бы славным ни был мой трон, я жалею, что не сумел снискать еще большей славы, и могу сложить к ногам вашим лишь то малое, чем владею, в то время как вы поистине достойны стать царицей мира.

— Сударь, — ответила принцесса, — мой отец, герцог Брауншвейгский сказал, что подле вас я обрету счастье; такое же обещание читаю я и в очах ваших.

Поклонившись, Фридрих приветствовал дам из свиты и, обняв своего посланца, Людвига Тюрингского, отправился во дворец; все последовали за ним.

Пажи и слуги проводили людей из свиты принцессы в специально отведенные им комнаты; принцессу же в ее покои повел сам августейший супруг. Так как выехали принцесса и свита ее очень рано, всем им требовался отдых; и они все легли почивать и проспали до самой трапезы, приготовленной в роскошно убранных залах, куда блистательная супружеская чета спустилась в сопровождении Людвига Тюрингского и прочих удостоенных сей чести придворных.

Пока супруги направляются к столу, мы в ожидании прибытия того, чья роль в предстоящих событиях окажется едва ли ни главной, улучим минуту и набросаем в общих чертах портреты трех основных персонажей, что будут с нами на протяжении всего повествования.

Итак, подобно большинству немецких принцесс, Аделаида отличалась высоким ростом и прекрасным сложением, коим сопутствовали изящество манер и неизъяснимое благородство, острый ум и живой характер. Не только положение, но и природные ее качества внушали почтение, а посему она чаще побуждала уважение, нежели любовь; но, хотя исполненный достоинства облик ее смирял взоры влюбленных, каждая черточка его, исследуемая отдельно, напротив, источала неприкрытый соблазн. Безупречное поведение ее вкупе с грациозными движениями не могли оставить никого равнодушным, а нежная и романтическая натура, проглядывавшая сквозь горделивые черты лица ее, пробуждала восторг, близкий к религиозному; однако тот, кто поначалу воскурял ей фимиам как подлинному божеству, быстро начинал почитать ее наилучшим созданием Творца.

Когда Аделаиде исполнилось двадцать три года, она вступила в брак с правителем Саксонским и, покинув отчий дом, отправилась к супругу, не отличавшемуся ни молодостью, ибо он был старше ее на двенадцать лет, ни красотой, ни дальновидностью; вдобавок он был ревнив, и подле прекрасной супруги своей выглядел не лучшим образом. Впрочем, недостатки его принадлежали к порокам века, так что их вполне можно ему простить, хотя брак из-за них очевидно не мог стать счастливым, ибо женщины готовы прощать ревность только тем, кого они любят; в нашем же случае ревность Фридриха вызвала крайнее неудовольствие Аделаиды.

Родственнику вышеуказанного правителя, Людвигу Тюрингскому, тому, кто привез ему супругу, кою он сам с удовольствием бы назвал своей женой, сравнялось двадцать семь лет; приятное лицо, непринужденные манеры, благородная осанка, острый ум, кроткий нрав, пылкое сердце, чувствительная душа — все это обеспечивало ему благосклонность очаровательной Аделаиды, чьи восхищенные взоры подтверждали его привлекательность.

По завершении пиршества общество отправилось на прогулку в лес. Дамы разместились в колясках, мужчины гарцевали рядом. По возвращении и до самого ужина все провели время в больших, прекрасно проветриваемых залах, где наслаждались ароматами цветов, дарованных человеку природой в то волшебное время года, когда все вокруг дышит любовью.

На следующий день Фридрих спросил супругу, когда ей угодно отпраздновать их бракосочетание, и, услышав ответ, что августейший супруг волен сам выбрать день, коему предстоит стать самым прекрасным днем в ее жизни, решил устроить праздник не ранее чем соберет у себя всех приближенных ко двору, дабы завершить торжество рыцарским турниром. Состязания, исполненные воинского пыла и рыцарственного благородства, именовались джострой. Возникла джостра в стародавние времена: Теодорих Великий указом своим заменил бои гладиаторов рыцарскими ристалищами. Затем джостру стали проводить в Вероне и Венеции, откуда она проникла и к другим народам. В 870 году сыновья Людовика Благочестивого в честь своего примирения устроили рыцарские игрища. В 920 году Генрих Птицелов, желая отпраздновать получение королевского венца, провел конный турнир, после чего конные поединки утвердились по всей Европе; впоследствии известное всем несчастное событие заставило французов запретить рыцарские единоборства[1]. И вот принц Саксонский пожелал устроить для своей супруги это приятное, но весьма по тем временам редкое развлечение.

По призыву принца со всей Саксонии стали съезжаться рыцари; каждый хотел явиться на турнир во всем блеске, дозволенном состоянием и обстоятельствами; к сожалению, рыцари еще не могли похвастаться гербовыми щитами, что впоследствии станут лучшим украшением ристалища, ибо гербы появятся только с началом Крестовых походов. Пока же прибывшие участники поединков, спешившись, громко провозглашали имена прекрасных дам, занимавших их грезы. Дамы же, разместившись на скамьях, амфитеатром окруживших эспланаду перед замком, присутствием своим воодушевляли участников состязаний, готовых сражаться за взор их прекрасных глаз.

Сидя на балконе, расположенном в центре замка, откуда открывался широкий вид на ристалище, Аделаида видела, как супруг ее дважды одержал победу. Неожиданно неизвестный рыцарь приблизился к ограждению и попросил принца оказать ему честь сразиться с ним, дабы убедиться, что дама, ради которой только что бился Фридрих, действительно самая прекрасная. По его мнению, истинной красотой обладала никому не знакомая девица, сидевшая на скамье среди прочих дам; и незнакомец указал на свою красавицу. Как полагается, Фридрих ответил на брошенный ему вызов… Но, увы, в этот раз он был повержен. Людвиг Тюрингский тотчас бросился мстить за своего славного кузена, и вскоре выбитый из седла незнакомец признал себя побежденным; повинуясь приказу победителя, он искупил свою дерзость, преклонив колени у ног Аделаиды; та велела ему назвать себя и занять место подле нее.

— Сударыня, — молвил рыцарь, — я граф Мерсбург; владения мои граничат с владениями вашего августейшего супруга, и я являюсь его вассалом. Когда я получил приглашение от принца, две веские причины побудили меня принять его: я хотел отдать должное моему повелителю и, пользуясь случаем, лицезреть в лице вашего высочества самую прекрасную женщину, рожденную в Германии.

— Тогда скажите, граф, почему вы считаете, что другая превзошла меня красотой?

— Вам нет равных, сударыня, — ответил граф. — Взгляните: сейчас, когда эта дама откинула скрывавшую ее лицо вуаль, перед нами предстала юная очаровательная женщина, однако не обладающая ни одним из тех совершенств, коими щедро наградила вас природа. Как можно равнять ослепительную яркость солнца с бледным светом ночных звезд?

— Но тогда зачем было сражаться?

— Чтобы оказаться побежденным, сударыня, и заслужить честь припасть с мольбой к вашим стопам.

Тут к принцессе подошли Людвиг Тюрингский с Фридрихом, и беседа стала общей.

Когда поединки завершились, настала пора танцев и пиршеств; в течение двух недель, что продолжались свадебные торжества, граф Мерсбург по велению своего сюзерена принимал участие во всех развлечениях, устроенных по случаю бракосочетания.

Графу Мерсбургу, с коим наконец нам пора познакомиться, сравнялось тридцать лет; красивый и умный, он постоянно напускал на себя скорбный вид, убеждая всех, а особенно женщин, готовых, подобно ученым попугаям, повторять все, что слышат, в своей неизбывной печали. Когда же в его ипохондрию наконец поверили, граф под прикрытием созданного им образа принялся мастерски плести весьма опасные интриги, из которых наделенные необузданными страстями люди извлекают наибольшее удовлетворение.

Легко освоившись при дворе Фридриха, граф ловко сумел стать и фаворитом правителя, и другом графа Тюрингского, и доверенным лицом Аделаиды. Очень скоро он понял, что узы, соединявшие принцессу с супругом, сотканы политикой и выгодой, но никак не любовью; чувство же сие, с коим молодые особы обычно совладать не могут, принцесса питала, скорее, к Людвигу Тюрингскому, нежели к тому, кто законно на него претендовал. Убедившись в верности своих наблюдений и подкрепив их высказываниями самого маркиза, он живо измыслил план, как, оставаясь при дворе, с одной стороны, успокоить тревожные ростки ревности, проклюнувшиеся в сердце Фридриха, а с другой, зная о любви Аделаиды и маркиза Тюрингского, использовать это знание с выгодой для себя. Еще несколько планов, тайно лелеемых им в душе, также, по его мнению, вполне могли осуществиться; впрочем, граф извлекал удовольствие из самой интриги: вред, причиненный им исподтишка своим ближним, доставлял его извращенному уму особенное наслаждение.

Прожив нескольких месяцев в Фридрихсбурге, Мерсбург наконец решился поговорить с Людвигом:

— Дорогой маркиз, нет смысла скрывать от меня чувства, питаемые вами к Аделаиде. Хотя уста ваши молчат, взгляд выдает вашу тайну; а вам известно, что такой знаток человеческой натуры, как я, никогда не ошибается в своих выводах.

— Если предположить, что догадки ваши справедливы, — ответил маркиз, — то считаете ли вы меня преступником?

— Разумеется, нет, дорогой Людвиг, ибо самой веской причиной вашего заблуждения являются божественные прелести вашей очаровательной возлюбленной, а единственной преградой на пути вашего чувства мне видятся исключительно узы, что связывают ее с вашим родственником.

— И именно они приводят меня в отчаяние… Как преодолеть такое препятствие? Вы достаточно хорошо знаете меня, а потому можете быть уверены, что я никогда не соглашусь построить счастье свое на несчастье моего сеньора и повелителя. Облеченный его доверием и исполняя важные должности при его дворе, я предан ему до самой смерти, и за все то, что он для меня сделал, я никогда не позволю себе отплатить ему неблагодарностью… Ах, почему он, следуя обычаю, принятому у монархов, послал заключать брачный договор именно меня? Почему я не могу забыть тот краткий миг, когда я смотрел на нее как на жену свою, в то время как долг повелевал мне доставить ее истинному ее супругу? Неужели Фридрих считает меня бесчувственным и полагает, что я могу хладнокровно созерцать красоту ее?..

— Разумеется, — прервал граф Людвига, — ответственность за любое несчастье, происходящее по причине его неосмотрительности, ложится на него одного, а его необдуманное поведение извинит любой ваш поступок.

— Ах, какая разница, чья тут вина! Ничто не заставит меня преступить законы чести! Законы эти столь прочно укоренились в душе каждого истинного саксонца, что о нарушении их не может быть и речи! Император Карл хотел заставить наших предков поступиться честью, но мы, как вам известно, презрев соблазны, предпочли кинжал. Да и как могу я, любя Аделаиду, погубить ее, заставив совершить проступок, который супруг ее расценит не иначе как преступление? Ведь если, поддавшись на уговоры мои, она совершит сей неверный шаг, она падет не только в глазах Фридриха, но и утратит мое уважение. Вы же знаете, дорогой граф, уважение является первейшим условием любви; мы никогда не прощаем женщине ошибок, совершенных как из любви к нам, так и из желания нас оскорбить. Любовь, не подкрепленная почтением, подобна исступленному бреду, сбивающему нас с пути истинного, а в бреду нельзя обрести подлинного счастья.

— Вот чувства, воистину достойные благородного рыцаря, — произнес Мерсбург. — Однако сколь просто доказать их ошибочность! Если Аделаида любит вас, то разве не ясно, что, не отвечая на ее пламень, вы непременно сделаете ее несчастной? Но, говорите вы, уступив этому желанию, я сделаю несчастным ее мужа, не так ли? Тогда я спрошу вас, почему, поставленный перед необходимостью причинить боль либо одной, либо другому, почему, спрашиваю я вас, вы предпочитаете сделать несчастной супругу, а не супруга? Я знаю, супруг оказал вам немало услуг, но супруга — и я в этом уверен — втайне обожает вас. И вам ничего не остается, как убить либо пылкое чувство любви, либо рассудочное чувство признательности. Так неужели сердце ваше все еще сомневается, все еще не в состоянии сделать выбор?

— Выбор, друг мой, должна указать нам добродетель, о которой вы даже не упомянули. Ибо речь идет не о том, чтобы противопоставить одно чувство другому, а о том, чтобы им обоим противопоставить добродетель, чей приговор, без сомнения, будет отличен от того, который вы только что изрекли. Кстати, — продолжил маркиз, — обратившись ко мне с подобными речами, вы, похоже, намекаете, что принцесса открыла вам сокровенные тайны своего сердца. О, как бы мне хотелось услышать признание из уст ее — каким бы оно ни оказалось! В любом случае я нашел бы в себе силы наслаждаться единственно чувством своим, не компрометируя и не бросая тень на нежный предмет обожания своего.

— Пока я ничего не знаю, — ответил Мерсбург, — но если что-нибудь всплывет, рассчитывайте на мою дружбу и будьте уверены, что я всегда готов оказать вам содействие…

И они расстались друзьями.

Уже в первой дружеской беседе с маркизом Мерсбург понял, что для осуществления своих честолюбивых замыслов ему придется изрядно потрудиться, дабы завоевать доверие обоих влюбленных, один из которых оказался излишне добродетелен и сопротивлялся всему, что графу казалось совершенно необходимым для достижения успеха, а другая пока не удостоила его своим доверием. Однако он не унывал и во что бы то ни стало решил исполнить свой план, к каким бы преступным способам ему ни пришлось прибегнуть.

Торжества завершились, и замок опустел. Многочисленные гости более не занимали время принцессы Саксонской, и графу вскоре представилась возможность побеседовать с ней. Обязанный сопровождать ее на охоту, граф, как только они оказались вдвоем в карете, тотчас завел разговор о том, сколь счастлива принцесса в объятиях такого супруга, как принц Саксонский. Аделаида же, с симпатией относившаяся к графу с самого первого его появления при дворе и даже находившая в характере его черты, сходные с ее собственным характером, отнюдь не смутилась и поддержала разговор, полагая, что преданность сего сеньора вполне бескорыстна, а значит, ему можно доверять. Высокий графский титул позволял горделивой Аделаиде быть с Мерсбургом достаточно откровенной. Поэтому она дала понять графу, что счастье, кое, по его мнению, переполняет ее, отнюдь не столь безоблачно, как кажется.

— У Фридриха множество прекрасных качеств, — промолвила она, — однако среди них нет ни одного выдающегося, и я не вижу в нем ни благородной гордости, ни возвышенности характера, приставших истинному властителю. В каждом сословии свои достоинства: добродетели владыки на троне не равны добродетелям обитателя хижины, и для того, кто распоряжается людскими судьбами, добродетели простолюдина могут обернуться пороками. Там, где находит счастье подданный, государь вряд ли обретет славу. Умалчивая о совершенствах челядинцев, История на скрижалях своих запечатлевает для потомков добродетели, изумившие мир, хотя чаще всего именно эти добродетели несут ему оковы. Мне больше по нраву честолюбивый супруг, знаменитый воин, а не слабый принц, чьи благодеяния бледнеют на фоне преступлений героя. Помимо иных сомнительных качеств, Фридрих ревнив, как мужлан, и дерзает ревновать такую женщину, как я! Но пусть он знает, что, если бы я была способна на те проступки, коих он опасается, я бы гордилась своими пороками больше, чем он лелеет свои добродетели, и тогда, наверное, о преступной Аделаиде говорили бы с большим уважением, нежели о добродушном Фридрихе… Почему супруг мой не воспользуется бушующими вокруг нас смутами и не сбросит иго императора? Слабость Генриха IV, его нерешительность, его вечные колебания открывают безграничный простор для честолюбивых замыслов любого государя. Фридрих имеет право на трон Западной Римской империи, его права столь же священны, как и права Генриха: почему он не заявит о них? Почему не вооружит своих подданных? Почему не хочет заслужить лавры Витикинда? Герой этот заставил содрогнуться самого Карла Великого; так почему Фридрих не может напугать Генриха? Ах, граф, не убеждайте меня, что государь не обязан питать честолюбивых замыслов! Без сомнения, Фридрих способен сделать счастливой собственную семью, но он никогда не прославится на весь мир. Слабость букетом маков[2] смахнет его жалкое имя со страниц истории, а Хвала начертает на них имя героя, увенчавшего чело свое лавровым венком.

— Подобные мысли достойны вашей души, — произнес Мерсбург. — Если их услышат отпрыски, в чьих жилах кипит благородная кровь, и они преисполнятся теми же чувствами, что и вы, то Саксонии более нечего бояться угнетателей: доблестные саксонцы разобьют любые цепи и станут править миром.

— Но если они столь же вялы, как Фридрих, то вряд ли в их жилах может бежать пылкая кровь Аделаиды… Нет, Мерсбург, нет, не такой супруг нужен мне.

— Но быть может, сударыня, тот, кто нужен вам, уже занял место в вашем сердце?

— Мне не хотелось бы разглашать свои секреты.

— Я бы никогда не осмелился задать вам подобный вопрос, если бы вы первой не бросили мне ниточку. Принося искренние извинения вашему высочеству, я тем не менее осмелюсь вас заверить, что желание узнать августейший секрет обусловлено исключительно искренним стремлением доказать вам свое рвение и готовность пожертвовать всем, вплоть до самой жизни, лишь бы оказаться полезным вашим интересам. Несчастья правителей, сударыня, часто заключаются в том, что своим доверием они удостаивают людей недостойных: мое же происхождение и моя нерушимая привязанность к вашей особе не позволяют усомниться в моей порядочности, а потому позвольте мне принести вам клятву вечной верности.

— Я верю вам, Мерсбург, — отозвалась Аделаида. — Все, что мне сейчас известно о вас, не позволяет мне подозревать вас в неискренности; поэтому узнайте печали вашей государыни, но лишь затем, чтобы смягчить их и сохранить в тайне… Ваше предположение справедливо, дорогой граф: тот, кого я люблю, живет в этом замке, и я полагаю, что он ваш друг.

— Ах, как жаль, что я не могу почитать его как своего сюзерена!

— Да, это Людвиг Тюрингский, и я люблю его; он один рожден Небом, чтобы составить счастье всей моей жизни, однако Небо несправедливо, ибо оно предначертало ему иной путь. Едва маркиз Тюрингский появился при дворе моего отца, образ его тотчас и навсегда запечатлелся в моем сердце. Людвиг словно создан для меня: чело, отмеченное печатью благородства, возвышенная душа, гордость и преданность, неустрашимый характер. Чтобы понравиться той, кого он любит, он готов преодолеть тысячу препятствий, одно опасней другого; щедро наделенный воинскими талантами, он сумел проявить их во время недавних волнений; взор его свидетельствует о непомерном честолюбии; суровый воин, благодаря изысканности манер своих он одновременно являет собой образец придворного… Что еще могу я сказать о нем? Небесной красоты лицо, отмеченное величием Марса и любезностью Амура… Все восхищает меня в маркизе Тюрингском, он единственный царит в душе моей… единовластно царит в сердце, томящемся в оковах долга… Не знаете ли вы, дорогой граф, любит ли он меня?

— Смею заверить вас в этом, сударыня, хотя я и не имел чести слышать подтверждение тому из уст его. Однако каждый раз, когда взор его падает на вас, глаза его загораются пламенем столь живительным и нежным, что невозможно не признать в нем раба того же божества, которое захватило в плен и ваше сердце.

— О, я несчастная! — воскликнула принцесса. — Ведь, глядя, как пылает любовью его сердце, я ничем не могу ему помочь, ибо суровый долг не позволяет мне ни утешить его, ни разделить с ним его мучения, причиной коих является одно лишь мое присутствие.

— Так, значит, маркиз Тюрингский до сих пор не знает о том, что он имеет счастье понравиться вам?

— Я призналась в этом пока только самой себе; но, если он посмотрит мне в глаза, он увидит, какое чувство бушует в моей груди.

— Если госпожа позволит мне, я вселю успокоение в его истерзанную душу.

— Ах, Мерсбург, не делайте этого, вы лишь умножите его печали. Разве я могу утешить его? Разве вы не знаете, какие узы меня связывают?.. Напротив, попробуйте уничтожить эту любовь, сулящую ему одни лишь несчастья, а я попытаюсь побороть свою. Надобно терпеливо сносить напасти, если не хочешь изменять своему долгу; но никакой долг не возместит мне потерь моих, и остается лишь уповать, что, когда узнают, чем я пожертвовала ради обязанностей своих, быть может, кому-нибудь захочется оплакать мою судьбу.

Тут к месту охоты подъехали другие кареты, и собеседникам пришлось прерваться; тем не менее граф почувствовал, что впереди забрезжила заря удачи, ради которой он и плел свои интриги. Охота оказалась успешной: затравили оленя. Правители обязаны получать удовольствие от охоты, ибо она помогает им бороться с собственными слабостями. Когда двор вернулся в замок, у графа не оказалось возможности продолжить интересующий его разговор, и прошло немало дней, прежде чем он смог его возобновить.

ГЛАВА II

Как-то раз принц Саксонский призвал графа к себе в кабинет.

— Мерсбург, — начал он, — освободилось место первого камергера, и я решил предоставить его вам. Принцесса поддержала мое решение, равно как и маркиз Тюрингский, а так как оба советчика моих высказались в вашу пользу, я полагаю, что могу полностью доверять вам; должность, вам дарованная, подкрепляет искренность моих слов. Мне также хотелось бы женить вас, граф; я добился для вас руки дочери маркиза Рохлица; она молода, красива и богата, и полагаю, устроив ваш брак, я поспособствую счастью вашей жизни.

— Простите, ваша светлость, — ответил Мерсбург, — но мне кажется, ранний брак не сделает меня счастливым, как того желает ваше высочество. Я слишком молод для брачных уз и могу подождать, а потому умоляю ваше высочество отложить ваши старания на будущее. Приближенный к вашей особе, осыпанный благодеяниями, за кои я вам искренне благодарен, я прошу у вашего высочества дозволения высказать вам свою признательность за все то, что вы соблаговолили для меня сделать, и убедить вас в том, что вы один являетесь предметом забот моих, единственной моей привязанностью. Я не желаю, чтобы иные обязанности отвлекали вашего верного вассала от службы, а служить я хочу только вам.

— Одно другому не мешает, — отвечал Фридрих. — Признайтесь лучше, друг мой, что вы не уверены, что в браке вас ожидает счастье.

— Напротив, сударь, мне кажется, что узы брака, заключенные по обоюдному согласию, являются наиболее верным средством сделать человека счастливым; но если согласия нет, тогда, по мнению моему, они становятся истинным наказанием.

— Ах, дорогой граф, как вы правы! Действительно, когда в душу к тебе закрадывается ревность и ты начинаешь опасаться, что тебя любят далеко не так страстно, как любишь ты сам, жизнь твоя превращается в муку…

— Ваше высочество настолько далеки от подобного несчастья, что невозможно даже предположить, чтобы оно когда-нибудь коснулось вас.

— Вы правы, дорогой граф, я счастлив, по крайней мере, я так думаю. Но чем более безоблачным кажется наше счастье, тем больше мы боимся потерять его.

— В вас говорит ревность, хотя причин для нее у вас нет.

— А разве нужны причины, чтобы испытывать муки ревности? Чем прекраснее предмет вашего обожания, тем больше вас мучит ревность; порой мы даже желаем, чтобы любимая нами женщина обладала меньшей привлекательностью, дабы мы могли не опасаться соперников.

— Но разве есть хоть один, посмевший дерзостно оспаривать у вашего высочества его законную спутницу жизни? Нет, принц, вам не стоит бояться соперников. У вас столько достоинств, коими вы привязываете к себе свою августейшую супругу, делящую с вами трон, что ни один смертный не сможет заставить ее забыть о долге, ибо, находясь подле вас, исполнение сего долга она, без сомнения, почитает за удовольствие.

— Хотелось бы в это верить, Мерсбург; но, увы, от завладевшей мной болезни лекарства нет; ею не страдают только те, кто не знает, что значит любить. Можно сколько угодно твердить, что главное — это уважать возлюбленную свою. Согласен: когда мы ее уважаем, мы боимся ее потерять; но когда мы видим в ней средоточие всего, что воспламеняет наши чувства, то мы боимся, как бы кто-то не увидел в ней то же, что увидели мы. Если такой человек есть, наша ревность оправданна, а если чувства более не воспламеняются, то о любви уже речи не идет.

— Но разве ваше высочество разглядел в добродетельной супруге своей нечто такое, что оправдывало бы его подозрения?

— Нет, друг мой, — с нескрываемой тревогой ответил Фридрих, — но мне кажется, что любовь ее не столь сильна, как моя. Я чувствую, ею движет долг, обязанность; она даже не пытается убедить меня в своих нежных чувствах, что, согласитесь, не может не породить вполне обоснованных подозрений.

— Все еще впереди, ваша светлость. Принцесса молода и не привыкла подчиняться; однако со временем долг превратится в удовольствие; любовь, рожденная из привычки, кажется мне более прочной.

— Значит, счастье мое зависит исключительно от времени?.. Послушайте, граф, мне бы хотелось, чтобы вы завладели ее умом, проникли в сокровенные тайны ее души и выяснили, о чем она думает. Все, что вам удастся узнать, вы расскажете мне, дабы я сам мог судить о положении вещей.

— Принц, — воскликнул Мерсбург, — подумайте, какую роль вы мне отводите! Если Аделаида узнает об этом, она меня возненавидит! Ибо если она невиновна, то подозрения, свидетельством коих станут мои демарши, наверняка разгневают ее. А если она виновна, она тем более не простит мне, что я выдам вам ее тайну. Воспользовавшись вашей снисходительностью, она в конце концов образумится, а я, какими бы справедливыми ни были действия мои, за попытку уличить ее стану жертвой ее гнева.

— Неужели вы считаете, что я не смогу защитить вас от ее мести?

— Нет, ваша светлость; пылкая и порывистая, она разрушит бастион вашей защиты, и тогда ничто не спасет меня от ее негодования. Желая ускорить мое падение, она сумеет убедить вас отправить меня в изгнание, и на меня одновременно обрушится и ярость одного, и ненависть другой.

— Ах, дорогой граф, слова ваши не несут утешения; получается, если она невиновна, то своими подозрениями я вызову неудовольствие ее. Позвольте мне с вами не согласиться: если вы засвидетельствуете ее невиновность, в чем тут повод для гнева? Ведь вы всего лишь подтвердите, что она меня достойна. А если, как бы я того ни опасался, вы узнаете о ее виновности, открытие ваше докажет обоснованность опасений моих.

— Видите, принц, сколь ничтожна искра, способная разжечь пожар ревности! Не ищите изъяна в супруге своей, лучше попытайтесь найти средство успокоить собственное сердце; а от спокойствия до счастья рукой подать.

— Не буду спорить, — ответил Фридрих. — Но, исполнив мой приказ, вы наилучшим образом поможет мне обрести желанное спокойствие, а потому идите и делайте, что велено.

— Подчиняюсь, повелитель, — почтительно кланяясь, ответил Мерсбург. — Но если истина опечалит вас, заклинаю, соблаговолите вспомнить, что вы сами захотели ее узнать.

Честный человек не исполнил бы приказ, полученный Мерсбургом, однако сей последний, чей характер постепенно начинает раскрываться нам во всей своей низости, с удовольствием приступил к его выполнению. Распоряжение принца делало его своего рода посредником между всеми участниками задуманной им интриги, и ему оставалось только заставить их действовать к вящей его выгоде… Однако каковы же намерения его?.. Постичь замыслы графа настолько сложно, что пока мы сделать этого не можем; возможно, нам это удастся в дальнейшем.

Итак, исполняя предписание своего сюзерена, равно как и действуя в собственных интересах, Мерсбург немедленно отыскал маркиза и рассказал ему о своей беседе с принцем.

— Я давно заметил ревность Фридриха, — промолвил в ответ маркиз Тюрингский, — но не знаю, на кого она направлена. Жаль, что он не назвал вам имя того, кого он подозревает.

— Кто, кроме вас, может вызывать у него опасения? Разве при дворе есть еще кто-нибудь, кто мог бы понравиться той, кого вы любите?

— Но если его подозрения падут на меня, что мне делать?

— На вашем месте, — произнес Мерсбург, — я бы постарался все выяснить; а выяснить возможно, только если предпринять решительные шаги. Уверен, принцесса любит вас; дерзайте, добудьте ее признание, и тогда мы сможем выработать нужную линию поведения.

— А вы считаете, что дерзость понравится принцессе?

— Не сомневайтесь; я глубоко постиг ее характер, а потому с уверенностью могу сказать: она искренне к вам расположена.

— Она сама вам об этом сказала?

— Она сказала, что вы являетесь предметом ее самых нежных чувств, однако она не смеет нарушить свой долг.

— Ах! Ее долг — любить меня, — мечтательно произнес маркиз. — О каком долге может идти речь, если душа моя нашла отклик в ее душе? При чем здесь долг, когда любовь отметила нас печатью своей? Я боготворю Аделаиду и буду боготворить всю жизнь; если она пожелает, я отдам за нее всю кровь, до последней капли, ибо я живу ради нее, и моя жизнь принадлежит ей. А если страсть моя найдет отклик в ее душе, сознание этого станет мне наградой, ибо тогда я буду питать надежду на смягчение мук моих.

— Мне кажется, вам следует назначить ей свидание.

— Однако столь рискованный поступок сулит ей опасность!

— Чем больше опасностей, тем крепче любовь; опыт подсказывает, что преодоление трудностей всегда сопутствует любви. Скажите, вы готовы поручить мне устроить ваше свидание?

— Ах, друг мой, я обязан вам жизнью!..

Граф немедленно отправился к Аделаиде, но узнал по дороге, что Фридрих, получив дерзкое письмо от императора, уединился с супругой у себя в кабинете. Полностью доверяя Аделаиде, принц ознакомил ее с посланием, и та продиктовала достойный ответ, где, упрекнув императора за безнравственность и поведение, отнюдь не приставшее его возрасту, она решительно лишала его права предъявлять какие-либо требования победоносному правителю Саксонии. Прежде чем указывать тем, кому нет нужды наводить у себя порядок, Генриху следует изменить собственный нрав, изгнать всех своих любовниц, а затем отправиться в те провинции, где, в отличие от Саксонии, требуются советы его и помощь.

Энергичный отпор, высказанный в письме, так поразил императора, что он немедленно отказался от всех своих претензий, понимая, что рано или поздно они непременно потерпят крах.

Успех молодой женщины на государственном поприще пришелся по душе принцу Саксонскому; он радостно сообщил о нем всему двору, и каждый счел своим долгом поздравить принцессу. И в эту минуту славы Мерсбург поведал Аделаиде, в каком восторге от ее талантов пребывает маркиз Тюрингский.

— Ваш любезный родственник, сударыня, — обратился он к Аделаиде, — сгорает от желании выразить вам свое восхищение услугой, оказанной вами родине. Узнав об ответе вашем, он воскликнул: «Ах, если она столь щедро наделена талантом повелевать, почему ей не дана способность любить? Разве стоит воспламенить все сердца разом, если знаешь, что ни одна искра не найдет ответа в собственном сердце?»

— Пусть он придет, — ответила Аделаида, — тогда я, быть может, сумею убедить его, что, хотя поступок мой и заслужил всеобщее одобрение, услышать похвалы я хотела бы именно от него. Я знала, что ответ мой придется ему по душе: благодаря гордости своей я заслужила право встать рядом с ним… Иди, Мерсбург, и скажи маркизу, что принцесса охотно встретится с ним возле вольера в глубине сада.

В окружении кедров, там, где раньше был друидский храм, теперь высился храм для птиц — огромный вольер из позолоченной проволоки, окруженный пышными кустами сирени и роз. Не менее сотни пар самых редких пернатых нежно и сладостно воспевали в нем любовь, напоминая, что чувство сие делает отрадной жизнь и вдохновляет сердца.

— Сударыня, — воскликнул маркиз, увидев возлюбленную свою в столь пленительном уголке, — согласившись принять почести, кои вся Саксония сейчас воздает вам в моем лице, вы дали мне доказательство неизбывной доброты своей, и теперь я навеки ваш должник.

— Маркиз, — ответила Аделаида, — величие и силу, кои мне удалось поставить на службу Саксонии, я черпала в вашей душе. Я ответила так, как наверняка ответили бы вы сами, и эта уверенность помогла мне составить искомое письмо. Я горжусь тем, что сумела взять с вас пример.

— Я безмерно рад, сударыня, что пробудил в вас подобные чувства!

— Дорогой маркиз, мне не пристало выслушивать от вас такие слова. Вспомните о положении моем, и вы сами это поймете.

— О, как это прискорбно! Почему именно меня выбрал Фридрих привезти ему супругу, достойную составить мое счастье?

— Не говорите мне о ваших сожалениях, они бередят мне душу.

— Боже! Что я слышу! Если вы разделяете страдания мои, я готов забыть о них… Однако отныне мы вынуждены всегда жить вдалеке друг от друга! И ничто не сможет нас утешить, не сможет исправить зло, причиненное друг другу… мы молоды, а значит, нам суждено всю жизнь, до самой смерти оплакивать ту роковую минуту, когда мы узнали друг друга!.. Неужели, сударыня, и вы не знаете, каким образом могли бы мы облегчить свою участь?

— Увы, нет! Мне ничего не приходит в голову.

— Почему бы не избавиться от тяжкого бремени ненавистных уз?

— А вы знаете способ, приставший людям нашего положения? Разве могу я обесчестить трон, или рождение свое, или титул?

— Ах, почему вы делите трон не со мной!

— Почему вы явились ко мне, чтобы посадить меня на него?

— О, как горько об этом вспоминать! Молчите или воспоминания эти разорвут мне сердце!

— Ох, друг мой, станьте для меня примером мужества! Разве я не более несчастна, чем вы? Ничто не мешает вам постоянно пребывать у меня на виду; вы всегда можете быть подле меня… но вы понимаете, что более я ничего не могу вам предложить. Образ ваш следует за мной даже тогда, когда я обязана забыть его, ибо, заключая в объятия вашего соперника, мысленно я заключаю в свои объятия вас.

— Моего соперника!

— Нет, нет, я неправильно выразилась: у вас нет соперников. Как могу я разделить свое сердце, если оно принадлежит вам целиком? Я знаю, что не вправе говорить такие слова, но, если они успокоят вас, я не стану жалеть, что их произнесла.

— Они еще сильнее раздувают пламя моей страсти: неужели вы считаете, что, удостоив меня признанием, вы сможете заставить меня забыть мою любовь? Вот если бы случай…

— Как смеете вы так говорить, маркиз! И как могли вы подумать, что надежды на счастье я связываю с избавлением от уз своих?.. Нет, я далека от таких мыслей; сердце, где вы зажгли пожар, должно быть таким же чистым, как ваше. Позволив зародиться в головах наших хотя бы одной преступной мысли, мы оба запятнаем нашу честь. Без сомнения, страдания наши жестоки, однако преступления, порожденные насильственным расторжением уз, заставят нас страдать еще больше.

— Что ж, — воскликнул маркиз, — придется мне вас покинуть. Войны, во множестве ведущиеся в наших краях, позволят мне снискать славу, дабы она смягчила боль, что причиняет мне неугасимое чувство мое.

— Я запрещаю вам уезжать, — произнесла Аделаида.

— Хотите, чтобы я страдал у вас на глазах?

— Кто, кроме меня, сможет смягчить ваши страдания?

— Дозвольте мне хотя бы иногда встречаться с вами в этом месте!

— Будьте уверены, я не меньше вас жажду этих встреч, и сделаю все, дабы, улучив минуту, дать вам возможность излить свое горе, а потом усмирить его.

В эту минуту Аделаиде показалось, что среди деревьев, окружавших вольер, мелькнула какая-то тень.

— Нас предали! — в ужасе прошептала она, торопливо сжимая руку маркиза.

Посмотрев в указанную сторону, маркиз ничего не заметил.

— Уверена, он спрятался среди деревьев возле вольера, — произнесла Аделаида.

Однако когда маркиз сделал попытку пойти поискать соглядатая, она удержала его:

— Нет, нет, так мы признаем свою вину: решат, что мы боимся, в то время как мы не сказали ни единого слова, коего могли бы устыдиться. Лучше разойдемся в разные стороны; и помните, я запрещаю вам вести какие-либо поиски.

После свидания Людвиг отправился рассказать обо всем Мерсбургу. Он не скрывал, что суровость принцессы, постоянно ссылавшейся на свое положение, и обстоятельства отнимают у него всяческую надежду.

— Не могу с вами согласиться, — ответил граф. — Те же обстоятельства, что сегодня видятся вам препятствием, могут обернуться в вашу пользу: не секрет, заря счастья нередко всходит тогда, когда нам кажется, что фортуна окончательно покинула нас!

Людвиг рассказал, как встревожилась Аделаида, заметив таинственную тень, но граф успокоил друга, заверив его, что принц ни разу не покидал своих апартаментов.

— Однако тот, кто видел нас, может рассказать Фридриху о том, что он услышал!

— Если все обстояло так, как вы мне рассказали, то даже если вас кто-нибудь подслушивал, никакой опасности для вас нет.

— Ах, друг мой, неужели вы считаете, что те, кто служат принцам, всегда говорят им правду?

На протяжении долгих месяцев маркиз ни разу не имел возможности поговорить с возлюбленной своей, а значит, услышать от Аделаиды слова утешения. При дворе заметили, что с некоторых пор чело суверена омрачалось все чаще, и каждый поспешил сделать из этого собственные выводы. Таковы нравы любого двора: лицо монарха всегда является для придворных лицом фортуны. Частые беседы графа с принцем также не ускользнули от обитателей Фридрихсбурга, но так как содержание этих бесед осталось неизвестным, предположения строить было не на чем.

Возможность второго свидания казалась все более призрачной, но Мерсбургу удалось успокоить встревоженного Людвига.

— Завтра на закате, — сказал он ему, — принцесса будет ждать вас на том же месте, где вы встречались в прошлый раз; не опаздывайте и ничего не бойтесь. После нашего последнего разговора я не раз виделся с принцем, и мне кажется, что подозрения его усилились. Не знаю, возможно, тень, промелькнувшая за деревьями, принадлежала тому, кто намеревался устроить засаду и выследить вас. Впрочем, тогда мне удалось устранить опасения принца, но, сейчас, похоже, они вновь к нему вернулись.

— Неужели он подозревает меня? — взволнованно воскликнул маркиз.

— Нет, его подозрения весьма расплывчаты, никого определенного он не называет.

— Полагаю, вы снова успокоили его?

— Без сомнения. Будьте уверены, сейчас он никого не подозревает. Но предупреждаю: хотя вам и нельзя опаздывать, Аделаида намерена прийти раньше вас. Когда караульные известят, что настало шесть часов, она явится в рощу — ровно в шесть; вам же следует появиться на четверть часа позже; причину этого она объяснит вам сама, я всего лишь передаю настоятельную просьбу ее.

Людвиг обещал сделать так, как его просили, однако неожиданное событие нарушило не только его планы, но и безмятежную жизнь замка: когда он намеревался отправиться на свидание, стало известно, что принцесса схвачена и препровождена в крепостной замок Торгау, расположенный на берегу Эльбы, в десяти лье от Лейпцига. Причина столь жестокого поступка никак не объяснялась; Фридрих лишь сообщил придворным, что, несмотря на его искреннюю привязанность к супруге, целый ряд политических причин побудили его заточить ее в темницу, и как бы горько ему ни было, к подобной мере он прибег во благо Саксонии.

Не трудно представить себе состояние маркиза, когда он узнал ужасную новость.

— Вы один виноваты в этом несчастье, — заявил он Мерсбургу. — Вы либо позволили обмануть себя, либо сами обманули меня и вовлекли в ваш жестокий замысел. Кто докажет, что вы мне не лгали? Из-за вашей преступной небрежности принцесса попалась в ловушку, и у меня есть основания предполагать, что таково и было ваше намерение.

— Маркиз, — отвечал Мерсбург, — я знаю, что несчастье порой делает людей несправедливыми; но не будьте столь пристрастны ко мне! Я в курсе всех секретов принца — он ревнует не к вам; другой обманул наше доверие, другой пришел на свидание, назначенное вам принцессой, и этот другой — тот, чью тень вы заметили во время вашей последней встречи. Виновником печального происшествия является Кауниц, чье внезапное исчезновение позволяет предположить, что принц уже осуществил свою месть. Что ж, если он приказал убить его, нам это на руку.

— Но разве Аделаида его любила? — воскликнул маркиз в страшном волнении.

— Ах, как скора на подозрения ревность!.. Кауниц узнал время обещанного вам свидания и, без сомнения, застал принцессу врасплох, так что гроза, разразившаяся над возлюбленной вашей, ударила в того, кому Аделаида не намеревалась отвечать взаимностью.

— Так она по-прежнему любит меня?

— Неблагодарный! Как вы могли в этом усомниться?

— Тогда давайте скорей обсудим, как нам освободить ее: ведь если решат, что подозрения, павшие на нее, оправданны, кинжал, поразивший Кауница, может умертвить и ее!.. Ах, дорогой граф, нельзя терять ни минуты!

— Поспешность все испортит, ибо таким образом вы невольно навлечете на себя подозрения, а вам это ни к чему: вас же никто ни в чем не подозревает. Также вам должно стараться, чтобы подозрения не пали и на меня, ведь никто, кроме меня, не сможет оказать вам те тайные услуги, в коих вы столь нуждаетесь; поэтому поберегите друга, которого вы уже ненароком оскорбили, но который слишком к вам привязан и даже в мыслях неспособен ни обидеться на вас, ни — тем более — вас предать.

— Ах, милый граф, я ни в чем вас не обвиняю, но вы сами видите, куда может завести человека несчастье. А кто сейчас может быть несчастнее меня? Что делать, чтобы разбить цепи Аделаиды?.. С кем она теперь?.. Кто властвует над ее судьбой? Как Фридрих посмел поверить, что Аделаида, только что оказавшая неоценимые услуги государству, способна на предательство? А если кто-то дерзнул запятнать честь самой благородной из женщин, сколь горько будет мне сознавать, что я не вправе защитить ее доброе имя и пресечь бессовестные попытки очернить его.

— Давайте освободим ее, друг мой, и тогда тревожащие вас соображения исчезнут вместе с ее цепями.

— Но куда везти ее потом? Осмелится ли она вновь занять место, куда вознесла ее судьба? Сможет ли она сесть на трон, который, как станут судачить в свете, мы запятнаем?..

— Фридрих может оправдать ее.

— Оправдывают виновных, она же ни в чем не виновата… Кто сейчас служит комендантом в Торгау?

— Почтенный офицер, сражавшийся во многих битвах империи; его дочери, юной и сообразительной особе, доверили составить компанию Аделаиде.

— Так как же вызволить ее оттуда?

— Гораздо проще, чем вы думаете.

— Тогда действуем. Только напоминаю, сам я не могу даже сделать вид, что подготавливаю или покрываю ее побег; меня считают непричастным к этой истории, и я не должен добровольно брать на себя роль ответчика.

— Давайте разойдемся, — сказал граф, — ибо вижу я, как за нами наблюдают; отложим на время наш разговор.

Людвиг отправился лелеять свое горе, а Мерсбург пошел к принцу.

— Ну что, граф, — встретил его Фридрих, — неужели, мучимый ревностью, я совершил ошибку?

— Признаюсь, ваша светлость, я никогда не подозревал ту, кого вы почтили своей любовью.

— О друг мой, сердце женщины нелегко понять, это настоящий лабиринт; стоит только возомнить, что ты наконец нашел выход, как тотчас запутываешься еще больше. Я обожал эту женщину, а она меня предала; я думал, она со мной откровенна, а она оказалась лживой и коварной. Положившись на слух о ее добродетели, я приблизил ее к трону: и вот какова моя награда! Кауниц… кто бы мог подумать? Молодой человек, которого я осыпал благодеяниями! Кому же тогда могут доверять принцы?.. Не знаешь ли ты, друг мой, как долго продолжался их роман? Неужели они любили друг друга?.. Ты в это веришь?..

— Ваше высочество, если бы мне было что-нибудь известно, неужели я бы стал таиться от вас? По-моему, вся вина ложится на Кауница: он мог любить вашу супругу, даже если она не отвечала ему взаимностью.

— Но это свидание?

— У нас нет доказательств, что это было именно свидание. Принцесса имеет обыкновение прогуливаться возле вольера с птицами, Кауниц мог последовать за ней, а она об этом даже не подозревала.

— Но они разговаривали друг с другом!

— Совсем недолго; ибо как только его заметили возле вольера, вы тотчас отдали приказ арестовать вашу супругу.

— Я ударил его кинжалом; говорят, когда он умирал, он даже не пытался отречься от своей любви.

— В таком случае ваше высочество поступили весьма предусмотрительно, подвергнув его столь суровому наказанию.

— Я с трудом удержался, чтобы не подвергнуть тому же наказанию и Аделаиду.

— А потом стали бы раскаиваться! Вы любите принцессу, а потому не всегда можете сдержать пылкость своих чувств, коих, осмелюсь сказать, она по-прежнему достойна.

— И именно эти чувства терзают меня и приводят в отчаяние, заставляя подозревать обожаемую мной супругу! О, где мне искать успокоения и утешения?

— Разберитесь в этой истории, монсеньор, и если ваша супруга сумеет оправдаться, почему бы вам вновь не приблизить ее к себе?

— Простит ли она мое заблуждение? Боюсь, дорогой граф, она возненавидит меня, и в ее глазах я навеки останусь тираном, вызывающим ужас… как можно простить несправедливые оскорбления, пятнающие твою честь? Хаос царит в мыслях моих, я хочу в нем разобраться и в то же время боюсь это сделать. О, сколь непомерна вина моя, если она невиновна! О, сколь велико отчаяние, если она виновна! Мерсбург, поезжай в Торгау и во всем разберись. Если она по-прежнему достойна меня, привези ее обратно, а если она хотя бы на миг дерзнула оскорбить меня, пусть следует в гроб за своим коварным любовником.

— Ваша светлость, — попросил граф, — дозвольте мне взять с собой помощника.

— Кого мне отпустить с тобой?

— Маркиза Тюрингского, ваша светлость. Исполняя вашу волю, он привез вам супругу из Брауншвейга; теперь он привезет ее из Торгау: удача, увенчавшая его первую миссию, станет порукой удачи и второй; более достойного помощника, чем маркиз Тюрингский, мне не найти.

— Не возражаю, — ответил Фридрих. — Идите и все ему расскажите. Он добродетелен сверх меры, а так как он верный друг принцессы, рассказ ваш его наверняка опечалит. Я не хочу бередить свою рану, поэтому вы сами все ему объясните. Поступайте так, как сочтете необходимым, я заранее одобряю все, что сделаете вы с маркизом.

Граф поспешил донести до Людвига распоряжения принца.

— Полагаю, вы больше не сомневаетесь в моих дружеских чувствах к вам: вы вновь увидите возлюбленную вашу и сами доставите ее супругу. Более счастливого стечения обстоятельств придумать просто невозможно.

— Граф, — ответил маркиз Тюрингский, — слова ваши выдают, скорее, желание услужить другу, нежели свидетельствуют об осмотрительности. Эта поездка, без сомнения, скомпрометирует Аделаиду; а если ненароком секрет наш выйдет наружу, меня непременно обвинят в лицемерии! По-моему, мы говорили о том, чтобы устроить принцессе побег, а не возвращать ее назад супругу. Если Аделаида покинет Саксонию, у меня останется надежда, но как только она вернется к Фридриху, всем моим надеждам конец. Разумеется, я виноват, раз дерзаю высказывать подобные соображения; но не буду ли я виновен вдвойне, вернув возлюбленную в объятия ревнивца, который, быть может, завтра обойдется с ней так же, как обошелся с тем, кого посчитал ее любовником? Если я всего лишь сменю один нависший над ее головой меч на другой, я нарушу не только священные для меня законы любви, но и законы приличий. Поэтому поезжайте один, дорогой Мерсбург, и передайте той, кто украшает дни мои и превращает жизнь в муку, мои пожелания и изъявления моей любви. Объясните ей, почему я вынужден был отказаться поехать с вами, и если вы действительно хотите услужить мне, не привозите ее сюда. Пусть она укроется в Брауншвейге, у своего отца, а об остальном я позабочусь: как только она прибудет в родные края, я буду знать, что делать.

— Вы меня удивляете, — произнес граф. — Не ожидал, что вы отвергнете предприятие, затеянное мною исключительно ради вас. Тем не менее, поразмышляв о причинах, породивших ваш отказ, я нахожу их вполне разумными и не могу понять только одного, а именно ваше нежелание вновь видеть здесь принцессу. Если я буду уговаривать Аделаиду вернуться к отцу, я не выполню волю Фридриха, да к тому же предложу Аделаиде совершить поступок, нисколько ее не оправдывающий, так что вряд ли подобное предприятие мне по силам: ее честь не позволит ей поддаться на мои уговоры, а моя честность — уговаривать ее.

— Снисходительность ее мужа вполне может оказаться видимостью, поэтому лучше умолчать о ней. Вспомните, что от решения ее, возможно, будет зависеть ее жизнь, и тогда все колебания по поводу того, стоит ли скрывать от нее полученный вами приказ, сразу отпадут.

— По-вашему получается, она сама должна выбрать себе убежище, и сама назвать мне его. Что ж, я попытаюсь угодить всем, — продолжил Мерсбург, — но каковы бы ни были результаты наших действий, никогда не обвиняйте меня в пренебрежении вашими интересами.

— Ах, — воскликнул маркиз Тюрингский, — у меня и в мыслях такого не было, ибо я крепко рассчитываю на вашу дружбу.

Так как Фридрих торопил Мерсбурга с отъездом, друзья расстались и более к этому разговору не возвращались. Отказ Людвига от поездки нисколько не рассердил принца.

— Маркиз, — обратился он к нему, — мне понятны причины вашего отказа, изложенные вами графу Мерсбургу. Разумеется, никто не питает относительно вас никаких подозрений; злые языки найдутся всегда, но ваше благоразумие лишает их пищи для сплетен.

— Я принял решение, руководствуясь осмотрительностью, — ответил кузен Фридриха. — И все же, принц, позвольте вам заметить, что, не разобравшись, вы поспешили заточить супругу вашу в крепость и тем самым нанесли оскорбление ее добродетели, а подобные оскорбления очень трудно забываются… несчастный же Кауниц, коего дни вы пресекли…

— Друг мой, — воскликнул принц, — во всех этих событиях ощущается некая загадочность, неподвластная моему пониманию. Сначала все говорили, что, умирая, Кауниц признался в любви к Аделаиде. Но оказалось, что никакого любовного признания несчастный не делал, а, напротив, произнес перед смертью следующее: «Смертельный враг преследует меня, я пал его жертвой, как когда-то пала моя мать…» Вот и все, что он сказал, отходя в мир иной. Не знаете ли вы, маркиз, кто был его врагом?

— Не знаю, ваша светлость. Но мне кажется, это признание оправдывает вашу супругу.

— Полностью с вами согласен.

— О, сколь мучительно, должно быть, гложет теперь вас совесть!

— Да, друг мой, — упав в кресло, ответил Фридрих, — терзания мои поистине ужасны… Чего бы я ни отдал, лишь бы вернуть к жизни этого несчастного!

— Не будем сокрушаться понапрасну, — промолвил Людвиг, — а лучше подумаем о том, как исправить ваш проступок, оскорбивший самую прекрасную и невинную женщину.

— Я поручил это Мерсбургу.

— Он готов исполнить ваше поручение; но понравится ли это женщине, без сомнения, крайне на вас обиженной? Ах, дорогой принц, если бы люди сначала думали о том, как тяжко искупать преступление, разве они стали бы его совершать!

— О Людвиг, не рвите мне душу! Самый несчастный из людей, я вдобавок сделал самой несчастной мою добродетельную супругу.

Неужели вы полагаете, что сможете кого-нибудь убедить в необходимости заточения вашей супруги? Только что на глазах у всех саксонцев она продиктовала достойный ответ на оскорбительное письмо императора, а вы пытаетесь обвинить ее в государственной измене! Страсти ослепляют нас, Фридрих, отыскивают для себя любую зацепку! Простите, ваша светлость, простите, если, забыв о возрасте своем и вашем титуле, я говорю с вами в неподобающем тоне: так трудно сдерживать слова, идущие от сердца! А сейчас я обращаюсь к вам от чистого сердца и надеюсь, что вы простите мне мою искренность.

— Я прощаю тебя, друг мой, — ответил Фридрих, обнимая маркиза. — Пусть благие намерения и дальше ведут тебя по жизни, и, быть может, ты преуспеешь больше, чем я!

Тем временем Аделаида, чья душа то погружалась в пучину отчаяния, то пылала праведным гневом, под охраной почтительных стражников прибыла в Торгау. Майор Крейцер, комендант крепости, встретил ее со всем возможным радушием и с помощью дочери своей, юной Батильды, обустроил принцессу в наилучших апартаментах, а затем полностью поручил ее заботам прелестной Батильды. Девушка неустанно утешала Аделаиду.

— Ах, Батильда, не пытайтесь меня утешить: любые беды проходят, но оскорбления, запятнавшие репутацию, не забываются никогда; обидам, омрачившим славу и уязвившим самолюбие, забвения нет. Я не жалею о троне, который мой самый несправедливый в мире супруг счел меня недостойной делить с ним. Но запятнать мою честь, оскорбить меня, заподозрив в интриге с человеком, с коим я даже не была знакома, с тем, кто по рождению своему не мог даже мечтать приблизиться ко мне! Плохо же супруг мой знал меня, если смог заподозрить в подобной слабости! Если бы такая гордая женщина, как я, позабыв о царственном венце, нарушила бы свой долг, то неужели она завела бы интрижку с тем, кто ниже ее по положению? Пусть знает гневливый мой супруг: любовь никогда не заставит меня забыть о долге. Я не прошу его о снисхождении, ибо блюду свою честь не ради него, а ради себя самой: гордость не позволяет мне поступиться долгом, и я не собираюсь сносить пустые оскорбления. Впрочем, какая разница, почему женщина намерена хранить добродетель?

Напрасно бедная Батильда пыталась успокоить госпожу. Но неожиданно вмешался случай, и принцесса, сбросив оковы, бежала из места своего заточения.

Принцесса Саксонская и Батильда пребывали в апартаментах принцессы, как вдруг раздался страшный шум, крики, грохот… Побуждаемые любопытством, женщины, превозмогая страх, приоткрыли дверь… Боже! Какой ужас! Крепость объята огнем; языки пламени уже окутали башни, а перепуганные люди возносят громкие мольбы о помощи к Всесильному. Принцесса, собиравшаяся отойти ко сну, как была, полуодетая и с распущенными волосами, обхватила за плечи Батильду и повлекла ее подальше от бушующего огня. В те тревожные минуты никто даже не помыслил воспрепятствовать их бегству, и они без приключений добрались до ворот крепости, никем не охраняемых, ибо стража бросилась тушить пожар.

— Скорей, скорей, — торопила Аделаида, — воспользуемся несчастьем и бежим отсюда!

— О сударыня, — воскликнула Батильда, — мой отец… разве я могу бросить его, не попрощавшись? Позвольте мне хотя бы обнять его и получить его благословение.

Не дожидаясь ответа, Батильда бросилась сквозь огненную завесу искать отца; вскоре она увидела его.

— Отец, — воскликнула она, падая к нему в объятия, — скажите, какой долг мне следует исполнять: тот, о котором напоминает мне природа, или же тот, который возложили на меня люди? Как мне поступить?

— Беги, дочь моя, — ответил майор, — беги скорее, спасай принцессу, ибо бесчисленные опасности грозят ей, а потом, если можешь, приведи ее обратно. Вот все, что я могу тебе сказать; а теперь давай попрощаемся, ибо, возможно, мы больше не увидимся… Я не могу дать тебе для охраны солдат: они все заняты… Ах, этот злосчастный пожар погубил нас!

Вся в слезах, Батильда вернулась к принцессе, и они побежали дальше. Едва лишь покинули они крепость, как их настиг какой-то человек и предложил увезти их подальше от бушующего огня.

— У меня под рукой карета, — произнес он, — только что доставившая в Торгау графа Мерсбурга; если вы изволите в нее сесть, я с удовольствием отвезу вас в замок графа, где вы будете в безопасности. Задержавшись у одного из своих друзей, граф приказал мне ждать его здесь; но в этом случае, я полагаю, он вознаградит меня за неповиновение.

— Ах, друг мой, — обрадовалась принцесса Саксонская, — как нам повезло, что вы нас заметили!

— Сударыня, — произнесла Батильда, — если последую за вами, я погибла.

— Милое дитя, неужели ты хочешь покинуть меня среди превратностей судьбы?

— Нет, сударыня, не бойтесь: я столь привязалась к вам, что ради вас готова пожертвовать всем.

Женщины сели в указанную им карету, и через несколько часов прибыли в замок графа Мерсбурга, расположенный на границе его владений.

Получив солидное вознаграждение от привратника, возница спешно вернулся к своему хозяину, а привратник принял дам со всеми подобающими почестями.

Когда пожар стих, несчастный Крейцер воскликнул:

— Я пропал, погиб! Сомнений нет; мне не простят такого небрежения, решат, что я сам устроил пожар, чтобы помочь принцессе бежать.

Когда прибыл Мерсбург, безутешный майор рвал на себе волосы. Нетрудно догадаться, каково было удивление графа и сколь сурово он упрекал коменданта.

В конце концов Крейцер сумел заверить Мерсбурга, что он сам отправится к принцу доказывать свою невиновность, и добавил, что дочь его решила разделить участь беглянки, но это простительное заблуждение, ибо в столь ужасных обстоятельствах принцессе не составило труда увлечь за собой юную особу.

Отобедав у майора и оценив нанесенный пожаром ущерб, граф немедленно отправился назад, в Фридрихсбург.

Нетрудно представить себе, как опечалился принц, выслушав сообщение Мерсбурга.

— Я больше не увижу ее! — воскликнул он. — Она сбежала от меня! И больше не вернется, ибо у нее есть все основания жаловаться на меня! В ее глазах я выгляжу настоящим чудовищем, и у меня нет надежды вновь ее увидеть. Да и я вряд ли смогу снести ее справедливые упреки… О, я и только я виновен в этой страшной истории!..

Как ни утешал граф своего повелителя, усилия его оказались напрасны: принц приказал ему уйти, предпочитая остаться наедине со своим горем. Людвиг Тюрингский воспринял случившееся значительно спокойнее. Узнав, что Аделаида не собирается возвращаться, он утешился тем, что его возлюбленной гарантирована хотя бы жизнь. Разумеется, он полагал, что, если бы побег ее оказался делом рук Мерсбурга, граф непременно сообщил бы ему, где он нашел ей пристанище. Затем он решил, что если принцесса сама нашла себе убежище, то наверняка она найдет и способ сообщить ему место своего пребывания. Вот пример того, как любовь находит причину для утешения там, где иные чувства давно бы забили тревогу.

Через некоторое время Фридрих послал за Мерсбургом.

— Друг мой, — обратился он к нему, — я больше не могу жить вдали от жены. Я хочу найти ее — любой ценой, во что бы то ни стало. И как бы ни удивило тебя, милый граф, решение мое, приготовься последовать за мной, ибо я намерен пройти все свои земли, всю Германию, а если понадобится, то и всю Европу, чтобы найти драгоценный дар, несправедливо мною отвергнутый, и вернуть его домой. Я возвращусь только в том случае, если сумею уговорить ее последовать за мной. Надеюсь, мы найдем ее: когда чего-то страстно жаждешь, непременно получишь. Все атрибуты моей власти я оставлю здесь: мы станем странствовать как простые рыцари. Наместником же на своих землях я оставлю Людвига Тюрингского: небо даровало ему все необходимые для правителя качества. Не посвящая его в наши замыслы, мы постараемся принять все необходимые меры, чтобы в наше отсутствие никто ни в чем не нуждался. А сами, спокойные и не обремененные лишними тревогами, беспрепятственно отправимся на поиски.

Имея все основания одобрить сей план, Мерсбург не обнаружил ни единого препятствия для его выполнения. Призвав маркиза Тюрингского, Фридрих рассказал ему о предстоящем отъезде и убедил, что в свое отсутствие он только ему может доверить управление принадлежащими ему землями. Из скромности, а возможно, и из личного интереса, маркиз решил отказаться от такой чести. Сколько времени продлиться отсутствие Фридриха? Не окажется ли разлука его с принцессой бесконечной? Что станется, если Фридрих найдет ее? Что возьмет верх в душе раздраженного супруга: месть или любовь? И не случится ли, что, какую бы сторону ни принял принц, он, Людвиг, больше никогда не увидит возлюбленную свою? Не находя ответы на свои вопросы, он упорно отвергал предложенную ему кузеном великую честь. И только опасения, что отказ его может пробудить подозрения Фридриха, заставили его наконец принять звание наместника. И на следующий день все направились в Дрезден, столицу Саксонии.

Там Фридрих, собрав представителей всех земель своих, заявил, что здоровье не позволяет ему заниматься государственными делами, а потому он временно возлагает заботы по управлению Саксонией на родича своего, маркиза Тюрингского, правителя земли Тюрингии. Не сомневаясь в выборе наместника, он полагает, что, если император Генрих, ведущий сейчас войны в иных краях, дерзнет посягнуть на его собственность, маркиз Тюрингский сумеет ее сберечь.

Сожалея об отъезде принца и страшась долгого его отсутствия, подданные тем не менее выразили удовлетворение удачным выбором наместника, и Фридрих вернулся к себе в замок, где вместе с Мерсбургом принялся собираться в дальнюю дорогу.

Прежде всего Фридрих пожелал узнать, не укрылась ли супруга его во владениях своего отца. Он опасался действовать открыто, ибо не хотел, чтобы все узнали, как сурово он поступил с женой, и окольными путями проведал, что принцесса не появлялась в Брауншвейге. Убедившись в этом, принц стал готовиться к отъезду; из слуг он взял с собой только оруженосца.

Прежде всего рыцари наши отправились в Торгау. Увидев повелителя, майор затрепетал.

— Несчастье, случившееся в вашем городе, крайне огорчило меня, — сказал Фридрих старому майору. Вы же совершили две непростительные оплошности: во-первых, допустили пожар во вверенной вам крепости, а во-вторых — что еще более прискорбно, — позволили бежать важной для меня узнице, помещенной к вам в крепость под вашу ответственность. Полагаю, ваша дочь содействовала ее побегу, однако проступок сей я приписываю исключительно преданности ее моей жене. Как бы там ни было, скажите, не вступала ли супруга моя в отношения с кем-нибудь за пределами крепости?

— Ни с кем, мой повелитель; принцесса бежала, воспользовавшись суматохой, возникшей во время пожара.

— Сударь, — сказал Фридрих, — я не вправе оставить упущения ваши безнаказанными, а потому лишаю вас должности коменданта крепости. Возвращайтесь в полк, к которому вы приписаны, я же отправлю туда приказ лишить вас звания; однако причины, побудившие меня наказать вас, я сообщать не стану.

Бросившись к ногам принца, майор умолял простить его, но безрезультатно: побег принцессы повлек за собой слишком много несчастий, чтобы принц мог простить его предполагаемого виновника. Сместив Крейцера, Фридрих поехал в Лейпциг, город, пребывавший под покровительством Саксонии, однако управлявшийся собственными законами. Там Фридрих, затерявшись среди простых горожан, занялся поисками супруги, но, не найдя даже следов ее, направился в Гамбург.

Однажды, подъезжая к развилке, он увидел, что одна из дорог ведет в замок сопровождавшего его графа Мерсбурга, и предложил оному графу свернуть в сторону, дабы посетить его владения. Однако граф решительно отклонил предложение Фридриха, убедив его, что из-за постоянного отсутствия хозяина замок пребывает в запустении, неподобающем для приема столь высокого гостя.

— Что ж, — не стал настаивать Фридрих, — тогда отправимся взглянуть на поле, где почти век назад Генрих I разбил армию короля Венгрии.

Не осмелившись вновь выказать неподчинение, граф согласился, и путники, следуя за проводниками, взятыми из местных крестьян, поехали по берегу Зале к месту славной битвы. Окидывая взором противоположный берег, принц неожиданно увидел двух женщин, совершавших прогулку возле реки.

— Друг мой, — обратился Фридрих к графу. — Видите вон ту женщину? Ростом она вылитая Аделаида… Интересно, а кто та юная дева, что ее сопровождает?

— Сударь, — поспешно ответил Мерсбург, — думаю, ваше высочество ошибается: женщина, привлекшая ваше внимание, ростом гораздо ниже принцессы, и сопровождает ее особа довольно преклонного возраста.

— Ты в этом уверен, друг мой? Ах, верно говорят: когда мы любим, мы в каждом лице готовы узреть милые черты! Боюсь, еще не раз настигнет меня в пути эта ошибка… Вернись, Аделаида, сними тяжесть с души моей! Вернись и прости своего августейшего супруга! Утоли неизбывную его печаль! Сжалься над несчастнейшим из людей, изгони ненависть из своего сердца!

Тем временем женщины удалились, а наши рыцари молча проследовали своей дорогой и ехали до тех пор, пока не решили остановиться на ночлег. Несколько дней они провели в Гамбурге, где мы их и оставим, дабы вернуться к двум покинутым нами женщинам и успокоить встревоженного их судьбой читателя.

ГЛАВА III

Едва правительница Саксонии обустроилась в замке Мерсбург, как ей доставили письмо следующего содержания:

«Мой паж рассказал мне обо всем, что с вами случилось, и я похвалил его за оказанную вам помощь и за выбранное им для вас убежище.

Поверьте, вам совершенно необходимо провести в замке несколько дней, так как опасность подстерегает вас повсюду. Принц в отчаянии, он во что бы то ни стало хочет отыскать вас. Но кто может поручиться, что намерения у него добрые?.. Поэтому располагайтесь у меня, как дома; слуги будут оказывать вам почтение, подобающее вашему званию. Ни в чем не нуждаясь, вы будете жить у меня, и я постараюсь как можно чаще сообщать вам новости о маркизе Тюрингском. Возможно, мы даже посетим вас… Как только волнения утихнут, я немедленно извещу вас. Я бы охотно отвез вас в Брауншвейг, но гнев и ревность вашего супруга найдут вас и там. Мои же владения являются для вас наиболее безопасным убежищем. Не благодарите меня за услугу, ибо это я должен благодарить вас за оказанную мне честь.

Доставивший вас ко мне слуга, за рвение и сообразительность коего я ручаюсь, останется с вами, готовый в любое время исполнить любые ваши приказания; если потребуется, он передаст ваши распоряжения мне».

Такой план пришелся Аделаиде по душе, и она на время успокоилась.

Мерсбургу повезло, что Фридрих оказался не слишком любопытным и не стал допытываться, что за секреты скрывает его друг у себя замке. Скольких мук, терзаний и тревог сумел бы избежать правитель Саксонский, если бы в порыве искренности Мерсбург отказался бы от своих замыслов и соединил его с супругой, отыскать которую правитель столь отчаянно стремился!

Вернувшись в замок, принцесса спросила Батильду, не обратила ли та, случаем, внимания на двух рыцарей, ехавших по противоположному берегу реки.

— Обратила, сударыня.

— Так вот, один из них принц Саксонский, а другой граф Мерсбург.

— Я не имею чести знать вашего прославленного супруга, сударыня, — ответила Батильда, — но мне также показалось, что один из них действительно чрезвычайно похож на графа Мерсбурга; хотя я видела этого господина всего один раз, когда, исполняя поручение отца, мне довелось побывать при дворе, осмелюсь утверждать, что вы не ошиблись.

— Интересно, что привело его в эти края? Только что Мерсбург помог мне избежать мстительности принца; неужели он передумал и решил сделать меня жертвой его мести?

— Не думаю, сударыня, — отозвалась Батильда, — иначе оба были бы уже здесь.

— Куда же тогда они ехали в простых одеждах? Сдается мне, Батильда, что они отправились на поиски…

— …в коих не преуспеют, сударыня. Если, зная тайну убежища вашего, Мерсбург сопровождает принца, следовательно, он не намерен выдавать вас.

— Возможно, ты права; однако в моем положении не знаешь, чего бояться больше. Любая случайность может навеки разлучить меня с единственным возлюбленным моим. Ты хорошая девушка, Батильда, и, полагаю, я могу рассчитывать на твое молчание. Так вот, знай, я люблю маркиза Тюрингского, но, сама видишь, вряд ли могу надеяться в скором времени увидеть его…

— Но, сударыня, если бы мы могли сообщить ему, где мы находимся, он бы, без сомнения, приехал.

— Я очень боюсь огласки, а гордый характер мой не позволяет мне известить его. Ведь если заблуждения мои станут известны, я этого не переживу.

— Ах, сударыня, брак, заключенный по политическим мотивам, не может соединить сердца так, как соединяет их амур.

— Ты права. Батильда, я не должна стесняться своих чувств; они столь же чисты, как и тот, кто породил их. Я давно знала маркиза Тюрингского и полюбила его раньше, чем стала женой Фридриха. Мужчины не понимают, сколь велика над нами власть страстей, и несправедливо являют нам свое презрение, в то время как мы заслуживаем лишь снисхождения.

Тут беседа прервалась, ибо во двор въехал всадник и потребовал немедленно провести его к принцессе.

Войдя в комнату Аделаиды, он с порога заявил, что прибыл из соседней деревни, где ему велели спешно ехать в замок и заверить принцессу, что ей не о чем волноваться, ибо люди, которых она накануне видела на том берегу, направились в Гамбург, и в замок заезжать не намерены.

— Но кто эти люди?

— Не знаю, сударыня, — ответил посланец, — мне не велено возвращаться к ним. Так что больше не могу ничего вам сказать.

— Сударыня, — сказала Батильда, когда гонец уехал, — надеюсь, теперь вы убедились, что я была права, когда успокаивала вас и говорила, что граф Мерсбург, многим вам обязанный, сделает все, чтобы оградить вас от любых треволнений и забот.

— Ты права, — согласилась принцесса. — И все же мне тревожно. Совершенно очевидно, что один из двоих был принц, а второй — граф Мерсбург… Почему супруг мой покинул двор? Что заставило его пуститься в путь в обличье простого рыцаря? Куда он направляется? Почему путь свой держит в тайне? Неужели, узнав, что подозрения, павшие на Кауница, оказались беспочвенными, принц заподозрил маркиза Тюрингского и сгубил его своей ревностью? А может, Мерсбург, коему маркиз полностью доверял, помог Фридриху совершить это страшное преступление? Ах, причины, побудившие супруга моего пуститься в дорогу, наверняка ужасны! Ведь Мерсбург не должен был уезжать, не получив моего ответа!

— А каким образом мог он его получить? — возразила Батильда. — Ведь он должен постоянно следовать за супругом вашим!

— Ах, дорогая Батильда, как все это подозрительно! Когда же сомнения мои наконец рассеются?!

Одни тревожные мысли сменились другими, и на следующий день принцесса поделилась ими с Батильдой: только с ней она могла говорить о том, что занимало ее более всего.

— Дитя мое, — начала Аделаида, — послание графа не только не успокоило меня, а, напротив, удвоило мои страхи. Кто поручится, что принц сегодня или завтра не появится в этом замке? Если у него возникнет такое желание, разве сможет Мерсбург ему отказать? Ты не представляешь, насколько велика власть Фридриха; его воля — закон. Мне страшно, Батильда, в замке Мерсбурга, ибо у меня есть основания сомневаться в искренности его хозяина. Поэтому я решила покинуть сей дом и поискать более безопасного пристанища; если ты согласна со мной, мы уйдем отсюда, как только соберем самое необходимое.

Полностью положившись на принцессу, дочь майора Крейцера возражать не стала, и уже на следующий день обе женщины отправились в Эрфурт, столицу Тюрингии, расположенную в нескольких милях от замка Мерсбурга.

Остановившись в дрянном трактире, единственном убежище, кое тогдашние города предлагали странникам, Аделаида прежде всего стала разузнавать новости о маркизе Тюрингском.

— Наш сеньор, — ответил ей трактирщик, — сейчас наместник всей Саксонии; недуги заставили государя Фридриха временно отойти от дел, и он призвал на помощь нашего сеньора, назначив его своим наместником до тех пор, пока сам он не вернется из паломничества, куда он отправился для поправления здоровья.

— А отчего занедужил ваш повелитель? — спросила Аделаида.

— От горя; говорят, у него с женой начались нелады, — ответил трактирщик.

— А в чем ее обвиняют?

— В том, что она посмела связаться с юным Кауницем, офицером на службе повелителя. Ее непотребное поведение наделало много шума при дворе, и Фридриху пришлось заточить ее в крепость Торгау, где, как полагают, она проведет остаток дней своих. Надеюсь, она не станет пытаться бежать оттуда, потому что, ежели она сбежит, за жизнь ее никто не даст и медного гроша.

Трактирщик умолк и более уже рта не раскрывал: то ли рассказать было нечего, то ли опасался сказать лишнего. Опечалившись, Батильда сникла, но Аделаида, как и положено венценосным особам, умела скрывать истинные свои чувства и смогла обернуть печаль девушки в пользу беглянок, так что никто ничего не заподозрил.

— Наконец я узнала то, о чем давно хотела узнать, — заявила принцесса Батильде, как только они остались одни. — Теперь ясно, что нам нельзя долее оставаться в Саксонии… Ах, Фридрих, Фридрих, я не боюсь твоей несправедливой мести, и знай, теперь у меня есть причина требовать расторжения уз наших!

— Сударыня, — воскликнула Батильда, — вы опасаетесь гнева супруга, но ведь он ищет вас; разве стал бы он вас искать, если бы хотел погубить? Ведь когда вы были в Торгау, он мог поступить с вами, как ему заблагорассудится.

— Мой побег наверняка входит в его планы, — ответила принцесса. — Он хочет убить меня, но не намерен пятнать моей кровью свой трон, а потому решил выманить меня из своих владений, чтобы удобнее было расправиться со мной. Оставляя же наместником возлюбленного моего, он разлучил нас навсегда.

— Если бы он подозревал маркиза Тюрингского, разве стал бы он убивать Кауница?

— Когда речь заходит о мести, ничто не может его остановить. Но по крайней мере, до тех пор, пока возлюбленной мой находится у кормила власти, он в безопасности.

— Что ж, сударыня, — промолвила Батильда, — тогда не отправиться ли нам в Дрезден?

— Избрав пристанищем столицу Саксонии, мы можем нанести вред маркизу Тюрингскому, а мне ошибка эта может стоить жизни. Небо свидетель, я не слишком держусь за жизнь, она дорога мне лишь потому, что я лелею надежду когда-нибудь соединиться с возлюбленным своим. Поэтому поверь мне, Батильда, сейчас нам лучше покинуть Саксонию; когда гроза стихнет, мы сюда вернемся.

Взяв прежний экипаж, они решили отправиться во Франкфурт, а оттуда в ту страну, где пребывание казалось им наиболее безопасным.

Проехав целый день, они остановились на ночлег в убогой гостинице в Марбурге, у подножия гор, отделяющих Гессен от Франконии. Утром им предстоял переезд через горы, где дорог не было вовсе.

Когда они сидели за столом, к ним подсел приятного вида мужчина.

— Сударыни, — обратился он к ним, — полагаю, завтра вы намерены отправиться во Франкфурт? Я еду туда же; дорога очень трудная, а вы, я вижу, одни, поэтому я прошу дозволения сопровождать вас, дабы в случае необходимости оказать вам посильную помощь.

По доброте душевной Батильда, никогда ни о ком не судившая дурно, а о бесчестных людях знавшая только понаслышке, от имени хозяйки с радостью согласилась на предложение незнакомца.

Однако Аделаида остудила пыл девушки.

— Дитя мое, — сказала она ей, — боюсь, вы поступили легкомысленно, приняв предложение незнакомца. Если мне не изменяет память, я видела его в крепости Торгау, и там он носил солдатскую одежду.

— Я тоже видела его там, сударыня.

— Тогда почему ты приняла его предложение?

— Я согласилась, не подумав; теперь, после должных размышлений, я понимаю, что была не права.

— И как нам от него отделаться?

— Не знаю; если он действительно опасен, наш отказ только разозлит его. Хотя, — добавила Батильда, — я не помню, чтобы за ним числились дурные поступки; быть может, он действительно предложил свои услуги от чистого сердца, а так как он, очевидно, рассчитывает на вознаграждение, мы можем попытать счастья. Через перевал ходят разные люди, а наш новый спутник кажется мне храбрым малым.

Однако когда настал час отъезда, уверенность в правильности принятого решения мгновенно испарилась, и, когда явился новоявленный провожатый, обе женщины затрепетали от страха. Совладав с дрожью, Аделаида заявила, что они изменили свое решение и предпочитают не затруднять незнакомого человека и ехать самостоятельно.

— Сударыня, — ответил незнакомец, — как вам угодно. Я не намерен уговаривать вас принять помощь мою, и надеюсь, вам не придется в этом раскаяться.

С этими словами незнакомец исчез, а наши дамы сели в экипаж.

Подъехав к подножию гор, возница сказал, что лошадям тяжело перебираться через крутой перевал, поэтому он просит дам выйти из кареты и немного пройтись пешком. Наши героини согласились и, взяв с собой драгоценности и деньги, пошли по тропинке. Они шли так быстро, что вскоре опередили экипаж; не прошло и четверти часа, как они окончательно потеряли его из виду.

Оставшись одни, они в испуге остановились у корней раскидистого дуба и в ожидании повозки решили отдохнуть в его густой тени. Едва они устроились под деревом, как на лесной тропинке в сопровождении двух всадников появился незнакомец из трактира.

— Вот они, — произнес он, обращаясь к всадникам. — Я был уверен, что они от меня не скроются. Ну что, сударыни, вы по-прежнему не жалеете, что отказались от моих услуг?

— О, — воскликнула Аделаида, заламывая руки, — мы погибли!

— Пожалуй, вы правы, так оно и будет. Кстати, если вы думаете, что мы вас не знаем, вы ошибаетесь. Вы — принцесса Саксонская, и из-за вас ваш необузданный супруг убил вашего любовника. А вас, Батильда, дочь майора из Торгау, ожидает награда за заботы, коими вы окружили свою госпожу, хотя та и не считает нужным выразить вам свою признательность.

Сударыня, — продолжал Шиндерс (так звали главаря разбойников), — мы друзья и родственники погибшего по вашей вине Кауница: я его брат, а эти два господина — его кузены. Ваша кровь смоет пятно, оставленное кровью Кауница на репутации его убийцы; только такая цена нас устраивает.

— Что ж, — содрогнувшись при виде обнаженных кинжалов, ответила принцесса, — тогда пролейте эту кровь здесь. Зачем идти дальше?

— Нет, нет, — возразил Шиндерс, — такая смерть была бы слишком легкой. Мы хотим отомстить, поэтому искупление должно соответствовать совершенному преступлению, за которое мы мстим… Идемте.

Всадники посадили дам на крупы своих коней, и по той же тропе, по которой и приехали, направились в лес. Чем дальше они продвигались по узкой тропинке, тем извилистей и непроходимей она становилась; старые деревья, обрамлявшие ее с обеих сторон, давали такую густую тень, что среди бела дня всадники едва могли различить друг друга. Наконец они выехали на поляну, где посредине был вырыт пруд, а в центре его, на окруженном со всех сторон водой островке, высилась старинная башня. В лодке разбойники переправились на остров и вошли в башню, с шумом захлопнув за собой железную дверь. Невзирая на темноту, они уверенным шагом прошествовали в мрачное просторное помещение, более напоминавшее темницу, нежели жилую комнату.

— Вот здесь вы будете жить, сударыни, — сказал Шиндерс. — Конечно, для принцессы, привыкшей к придворной роскоши, жилье это неказисто, но оно вполне соответствует вашим проступкам. Когда из-за вас перестанут убивать, тогда, быть может, вы удостоитесь менее мрачного помещения. Пока же вас ожидает заслуженное наказание. Видите пеньку и инструменты, что лежат на столе? В наказание вы сплетете пеньковую веревку длиной в сорок футов. Как только управитесь, я разделю эту веревку на две части и повешу на ней вас обеих, одну и другую, — вон на той балке. Так что считайте, дни ваши сочтены. Будете вы работать быстро или же медленно, нас не интересует, ибо, смирив жажду мести, мы будем знать, что каждый миг вашей жизни неумолимо ведет вас к гибели. Конец ваших бед будет зависеть только от вашей работы. Но, понимая, что столь невеселое занятие нагоняет скуку, мы решил предоставить вам кое-какие развлечения: идемте, посмотрите, как вам предстоит развлекаться…

С этими словами Шиндерс провел узниц в сад и там, вручив каждой по заступу и указав на большой кипарис, сказал:

— Здесь вам предстоит вырыть себе могилу; если вам угодно вместе уйти из жизни, можете завершить свой труд единовременно. Итак, работайте, сударыни; каждый месяц я буду навещать вас, а когда настанет срок, я избавлю вас от жизни, которая к тому времени станет для вас столь ужасна, что вы сами пожелаете сократить дни ее.

С этими словами Шиндерс вышел, столь громко хлопнув дверью, что башня содрогнулась.

— Ах, милая Батильда, — воскликнула Аделаида, обращаясь к своей верной спутнице, — почему мы такие несчастные!

— Не падайте духом, сударыня, — ответила девушка. — Если нам удалось улизнуть из Торгау, мы постараемся сбежать и отсюда.

— Дорогая, это невозможно!

— Не стоит отчаиваться, сударыня, лучше давайте плести веревку; как знать, вместо того, чтобы прервать дни наши, она, быть может, продлит их…

И вот, содрогаясь, принцесса Саксонская нежными ручками своими принялась плести орудие собственной казни; медлительность удваивала ее мучения, быстрота же приближала ее конец.

— Ах, — вздыхала принцесса, — почему людям уготованы такие муки? Ведь и труды, и удовольствия, в коих проводят они дни свои, равным образом приближают их к смерти.

В семь часов вечера несчастным для восстановления сил принесли черствый хлеб и дурно приготовленные овощи; после жалкой трапезы обе устроились на жестком ложе, расположенном в сыром углу мрачной темницы, и забылись спасительным сном. Тяжкий, изматывающий душу труд не позволил им предаваться бередящим душу размышлениям, а потому ночь принесла им отдохновение.

Утром Батильда окружила Аделаиду заботами, оказывая все те услуги, кои оказывала прежде, когда ее приставили прислуживать принцессе… Во времена несчастий подобные знаки внимания поистине бесценны, ибо на них неспособны грязные души, готовые ласкать только тех, кого возносит фортуна.

С помощью Батильды Аделаида привела себя в порядок, и они отправились в сад, оказавшийся размером немногим больше той комнаты, что служила им темницей; высокие стены, окружавшие сад, убивали всякую надежду перебраться через них.

— Ах, сударыня, — воскликнула Батильда, глядя на заступы, — если вы не возражаете, мы к ним даже не притронемся: мне не хочется ни умирать, ни ложиться в собственноручно выкопанную могилу. Идемте, сударыня, не будем печалиться и позавтракаем под кипарисом, которому предстоит окутать тенью наше последнее пристанище; давайте лучше есть вареную морковь, составляющую весь наш завтрак. Вода здесь, как видите, вполне чистая, что, принимая во внимание, из какого грязного пруда она берется, весьма удивительно: поверхность пруда плотно заросла ряской.

Ободренная поистине философским оптимизмом своей спутницы, принцесса последовала ее примеру и съела свою половину скудного завтрака.

— К счастью, — проговорила она, — наши драгоценности и деньги остались при нас.

— О сударыня, эти люди не воры, они действительно мстители.

— Но почему месть их направлена на меня? Разве я виновна в смерти Кауница? Разве он был моим возлюбленным?.. Неужели никто не усмотрел в этой истории никаких противоречий?

— Кауниц, — ответила Батильда, — мог наделать глупостей, а глупости могли ввести в заблуждение принца. Люди же, похитившие нас, мстят за брата, а так как знают они об этой печальной истории только по слухам, они уверены, что именно вы повинны в его смерти.

— Получается, нам придется умереть, так и не узнав истинной причины несчастий наших!

— Нет, сударыня, мы непременно все узнаем… прежде, чем похитители наши покусятся на нашу жизнь, мы сбежим отсюда.

После завтрака несчастные узницы принялись за работу.

Так как внимание читателя принадлежит сразу нескольким персонажам, мы просим у него дозволения рассказывать то об одних, то о других, до тех пор, пока все они наконец не соединятся.

В Дрездене все шло как нельзя лучше; маркиз Тюрингский мудро и великодушно правил доверенными ему землями, в них воцарилось изобилие, войны на границах прекратились, и все в Германии стали говорить, что, попав в руки правителя столь рассудительного, Саксония отныне обретет счастье. Но хотя маркизу удавалось сохранять спокойствие и благоразумие, он отнюдь не был счастлив. Зная о побеге возлюбленной своей из Торгау и опасаясь, как бы Фридрих, отправившийся странствовать с единственной целью отыскать супругу свою, уже не нашел ее и она не стала жертвой его мести, он терялся в догадках, где сейчас обретается предмет его страсти нежной… подобные мысли терзали его денно и нощно, и надобно было обладать счастливым характером, чтобы, будучи несчастным, усердно радеть о счастье других.

Фридрих же, по-прежнему в сопровождении графа, пробыв некоторое время в Гамбурге, решил отправиться в Голландию. Там, в окружении людей различных званий, он научился распознавать характеры и ценить доброе отношение, чему вряд ли обучишься на троне, ибо окружающие тебя придворные обычно являются либо низкими льстецами, либо надменными завистниками.

Однажды в Амстердаме ему довелось обедать за одним столом с известнейшим в Европе купцом; не зная, кто сидит напротив него, негоциант завязал с Фридрихом разговор.

— Сударь, — начал он, — поверьте, мои занятия и мои связи гораздо более важны и обширны, нежели труды и союзы монархов; а так как это утверждение пока никто не оспорил, следовательно, я могу утверждать, что моя персона полезнее короля.

— Сударь, — ответил Фридрих, — я с вами не согласен. Вы работаете только для себя, заботитесь только о своем благе. Монарх же заботится о благосостоянии всех своих подданных, ему чужд эгоизм, в то время как у вас он является единственной побудительной причиной всех ваших поступков. Достойный государь олицетворяет собой Бога на земле, вы же являетесь олицетворением гнусной алчности.

— Однако среди негодяев кого только не встретишь! Но мы сейчас выносим суждения наши относительно сословий, а не отдельных личностей. Так что, сударь, я продолжаю утверждать, что весы стоят больше скипетра, а ремесло, позволяющее людям зарабатывать на пропитание, является самым почтенным.

— Но вы забыли о правах, дарованных нам рождением!

— Это не права, а всего лишь случай! Предположим, вы дворянин. Но что вы сделали для того, чтобы родиться дворянином? Ваши добродетели, сударь, могут придать вам благородства, но ваши предки не сделают этого никогда.

— Так, значит, вы полагаете, что наши добродетели полностью зависят от нас самих?

— Нисколько, равно как и рождение наше. Склонности даруются нам природой, а мы властны придать им то или иное направление. Благодаря своим привычкам человек становится тем, кем он хочет стать. Если с самого детства он воспитывается в добронравии и соблюдает достойные обычаи, то дорога сия непременно приведет его к добродетели. Если бы все знали, насколько важны примеры, увиденные нами в юности, и какое большое влияние оказывают они на нашу последующую жизнь! Но позаботиться о себе ребенок сам не в состоянии, и, если наставник не поможет ему выбрать правильные примеры для подражания и выработать достойные привычки, вряд ли он преуспеет на пути добродетели. О, с каким тщанием следует родителям выбирать чаду своему наставника!

— Не вижу в этом никакой необходимости, — вступил в разговор незаметно подошедший к столу незнакомец. — Считаю, что лучше предоставить природе полную свободу действий, нежели отягощать ее советами, которые все равно забудутся, как только пробудятся страсти. Бунт против преград, коими пытаются окружить человека, заложен в природе самого человека, поэтому все усилия ваши напрасны. Пусть опыт заставит его поступать так, как вы хотите внушить ему своими наставлениями.

— Но если проступок уже совершен, не значит ли это, что время упущено? — спросил Фридрих.

— А разве не нужно иногда совершать ошибки? — спросил новый собеседник. — Ведь это средство предотвратить другие ошибки; поэтому более всего на свете я боюсь общества людей неискушенных и никогда не поступавших опрометчиво. Уверенность, что все мы когда-нибудь непременно преступим черту, побуждает меня опасаться, что именно я стану объектом их первого преступления… Впрочем, это умозаключение не всегда оправданно, — продолжал новый знакомец. — Если бы принц Саксонский не был столь снисходителен к ошибкам супруги своей, ему не пришлось бы убивать ее любовника, коего она предпочла супругу.

— Сударь, — вступил в разговор Мерсбург, — похоже, вы хотите оскорбить саксонского государя.

— Как я могу это сделать, если я его не знаю? Нет, сударь, я никогда никого не оскорбляю, а всего лишь поучаю людей, когда они того хотят. А потому, господа, — продолжил он, обращаясь к Фридриху и Мерсбургу, — приглашаю вас обоих к себе на чашку кофе. Я расскажу вам о том, что, без сомнения, не только заинтересует вас, но и удивит.

Фридрих и Мерсбург последовали за этим странным человеком; он привел их в узкую темную улочку, подвел к весьма жалкому с виду дому и повел на самый верхний этаж.

Там он впустил их в кабинет, посреди которого стояло наклонное зеркало, а рядом с ним столик, где лежало несколько старинных фолиантов.

— Господа, — произнес хозяин жилища, повернувшись к своим гостям, — вы пришли в дом к самому знаменитому некроманту Европы, и если сей чужестранец, — и он указал пальцем на Фридриха, — желает узнать свое будущее, то в этом зеркале я покажу ему события, кои случатся с ним на протяжении оставшейся ему жизни.

— Мы попали в дом к сумасшедшему, — шепнул Мерсбург на ухо принцу.

— Нет, — ответил Фридрих, — я верю в тайные науки и хочу узнать, что ждет меня впереди.

— Если вы согласны, — начал некромант, услышав последние слова гостя, — тогда внимательно смотрите на картины, что будут возникать перед вами в зеркале. Смотрите, думайте, размышляйте, но ни о чем не спрашивайте: пока вы смотрите в зеркало, я стану читать книги и не смогу ответить на ваши вопросы.

Фридрих и Мерсбург устремили взоры на зеркало, и вот что они увидели.

Сначала перед ними предстала башня, на вершине которой было написано: ОНА ЗДЕСЬ.

— Кто она? — взволнованно спросил принц.

Ответа не последовало.

Из башни вышли две фигуры и тотчас исчезли вместе с самой башней. Затем в зеркале отразился лес и двое мчащихся по тропам вооруженных рыцарей; похоже, рыцари разыскивали беглецов из башни. Но тут облака заслонили изображение, а когда они рассеялись, в зеркале отразился замок, окруженный лесом; на поляну перед замком выехали два всадника, бросились друг на друга и один убил другого. Спешившись, победитель подал руку высокой красивой женщине. Тут картина исчезла, а некромант, захлопнув книгу, обратился к Фридриху:

— Вы только что видели, сударь, некоторые события, что ожидают вас в будущем. Я приподнял завесу над причинами их, но последствия ни предвидеть, ни показать я не могу, поэтому прошу вас не забывать об этом и стараться избегать того, что могло бы повредить вам. Сеансы ясновидения отбирают у меня много сил, поэтому сейчас мне надобно лечь в постель, а вам покинуть мой дом.

В самом деле, с несчастного градом лил пот. Чрезвычайно взволнованный, Фридрих предложил колдуну золота, но тот отказался.

— Есть тайны, которые дороже золота, — сказал он Фридриху. — Воспользуйтесь знанием того, что довелось вам сейчас увидеть. Насколько счастливее были бы люди, если бы могли провидеть во мраке времени, как сейчас удалось провидеть вам!

— Однако я ничего не понял из увиденного, — отвечал Фридрих.

— Я это знаю, сударь; но настанет день, когда пелена неведения спадет; однако я не властен над судьбой, а потому не могу сказать вам большего.

Вернувшись к себе, Фридрих не смог скрыть от друга свою озабоченность.

— Все, что мы сейчас увидели, весьма и весьма необычно! — задумчиво произнес он.

— О ваша светлость, — воскликнул Мерсбург, — неужели вы верите этим шарлатанам, что кочуют по Голландии, Швейцарии и Германии, дабы сдирать деньги с тех, кто имеет слабость им поверить?

— Но этот человек денег не взял. И почему вы полагаете, что мне не стоит верить образованным людям, обладающим способностью провидеть будущее? И хотя любые предсказания являются лишь предположениями, определенные основания у них есть. Все грядущие события теснейшим образом связаны с событиями прошлого; изучите подробно прошлое человека, и вы сможете понять, что ждет его в будущем. Ибо на свете нет ничего случайного, все имеет свои причины, и если известны одни причины и их следствия, то с уверенностью можно сказать, что похожие причины породят сходные следствия. Например, если путник следует дорогой А, он непременно столкнется со всеми, кто следует ему навстречу по этой дороге, а путник, избравший дорогу Б, столкнется с теми, кто движется ему навстречу по дороге Б, и так далее и тому подобное.

— И отсюда следует, что мы можем повлиять на любые события? — недоверчиво спросил Мерсбург.

— Разумеется, — ответил принц, — ибо мы можем предвидеть, а значит, и повлиять на ход событий. Можно сколько угодно строить предположения, но это будет не более чем гадание, — продолжал Фридрих, — если же вы исследуете прошлое, вам сразу откроется будущее. На каждой странице истории, будь то история священная или гражданская, вы найдете тому примеры: разве предсказания, сделанные тенью Самуила или Кумской Сивиллой, не вызывали доверия? Так почему же вы не хотите доверять этому человеку?

— Но во что вы хотите поверить, — прервал его граф, — если ни вы, ни я ничего не поняли?

— А вот в этом нам и предстоит разобраться. Более всего, друг мой, меня поразила башня с надписью: «Она здесь». Ах, дорогой граф, это сказано об Аделаиде; прорицатель наверняка хотел сказать, что, сбежав из одной тюрьмы, она немедленно угодила в другую. Так поспешим же на поиски, ибо я намерен вернуться в Саксонию только вместе с ней.

— Но куда нам идти? — произнес Мерсбург. — Как узнать, какой дорогой она шла? Впрочем, в башне, столь вас напугавшей, ее больше нет: вы сами видели, как оттуда вышли двое, и полагаю, что она — одна из этих двоих. Так что теперь она на свободе!

— Не важно, мы все равно продолжим ее искать: обыщем все башни, что встретятся у нас на пути, пройдем все лесные тропы, и ничто нас не остановит.

Картины, увиденные принцем у предсказателя, побудили его повернуть в сторону Германии, где, в отличие от Голландии, было множество лесов и лесных замков.

Итак, наши рыцари вернулись в Гамбург, где оставили свое оружие, коней и оруженосца, и на следующий день отправились в Мюнстер.

Тем временем Аделаида и ее товарка, запертые в ужасной башне, влачили дни свои в унынии и тоске. Чем дальше продвигалась их работа, тем чаще страх охватывал их души. Старый слепец, что приносил им еду, односложно отвечал на вопросы, и ни намеком не обмолвился об их дальнейшей судьбе. В конце месяца прибыл, как и обещал, Шиндерс; осмотрев работу пленниц, он нашел, что продвигается она крайне медленно.

— Оказывается, вы очень любите жизнь, — сказал он узницам. — А мне казалось, что в тех ужасных условиях, которые мы для вас создали, она покажется вам отвратительной. Впрочем, как я вам уже говорил, вы вольны поступать, как сочтете нужным: несколькими месяцами раньше или позже — для нас это не имеет значения. Раз вы так любите жизнь, продолжайте дышать ее ядами.

И он повел их в сад.

— О, — гневно воскликнул он, — заступы даже не тронуты! Если вы не торопитесь приготовить прибежище для своих бренных останков, что ж, я отдам их на растерзание воронам или скормлю рыбам, обитающим в пруду.

— Для нас это уже не будет иметь значения, — ответила Аделаида. — Если нас не будет в живых, не все ли равно, что станет с нашими телами? Но пока мы живы, мы будем питать ненависть к мучителям нашим.

— Не пристало супруге Фридриха упрекать в тирании тех, кто всего лишь мстит за тиранию ее супруга.

— Фридрих никогда не был тираном. Доверчивый и слабый, он легко поддавался на обман, но тираном никогда не был. Успокойтесь: когда придет пора покинуть этот мир, могила, что упокоит нас, будет готова, ибо мужество наше столь же велико, как ваше варварство.

— Сударыня, — грубо оборвал ее Шиндерс, — вы говорите так, словно все еще сидите на троне Саксонии.

— Я по-прежнему уверена, что достойна занимать его.

— Самоуверенность порой свидетельствует о слабости.

— О слабости она свидетельствует только у негодяев вроде вас.

— Ах, сударыня, — вмешалась Батильда, — не злите наших палачей.

— Какая разница, — ответила Аделаида, — какая разница, проживем мы часом больше или меньше: чем скорее мы расстанемся с этим чудовищем, тем лучше.

— Сударь, — примиряющим тоном промолвила Батильда, — не стоит давать волю гневу: обрекая нас на скорую кончину, вы дали нам право говорить все, что угодно.

— Дерзость ваша превосходит все мыслимые пределы, — произнес Шиндерс, — и не останется безнаказанной. Вы сами навлекли на себя новые неприятности.

И он подозвал одного из своих клевретов, которого узницы видели впервые.

— Штольбах, — обратился к нему Шиндерс, — я назначаю вас на место слепого старика; вы сумеете лучше соблюсти этих дам. Помните, вы отвечаете за них головой.

Новый страж был настолько уродлив, что мы затрудняемся толком описать его. Короткие кривые ноги и безмерно длинные руки. Огромный горб на спине и похожий на горб вырост на груди. Голос звучал подобно крику павлина; уши походили на обезьяньи, лицо имело сходство с мордой бульдога; рот напоминал жерло печи, а по краям его одиноко торчало несколько зубов, цветом и размером напоминавших лошадиные. Рыжие спутанные волосы имели сходство с лисьей шерстью; из-за злого нрава его нередко сравнивали с волком, а из-за кровожадности — с тигром. Одним словом, глядя на него, трудно было догадаться, к какому роду — человеческому или же звериному — принадлежал сей субъект. Увидев столь ужасное создание, обе дамы в страхе отшатнулись, но изменить ничего не могли: кошмарное существо назначили их сторожем.

— Штольбах, — говорил тем временем Шиндерс, — вам поручено не только надзирать за этими женщинами, но и следить, чтобы они исправно выполняли свою работу: мне не терпится вернуть их капризнице-природе, по ошибке исторгнувшей их из лона своего на землю…

Заперев дверь темницы, оба достойных разбойника удалились.

— Полагаю, дорогая Батильда, — проговорила Аделаида, — теперь даже твои надежды рухнули.

— Нет, сударыня. Обстоятельства наши не изменились, но почему надобно терять надежду?

— А тебе не кажется, что сей ужасный страж сделает нашу жизнь совершенно невыносимой?

— Нет, не кажется; напротив, он — в отличие от предыдущего — может оказаться нам полезным. А нам, сударыня, очень нужна помощь, ибо без помощи нам отсюда не выбраться.

— Ты права, но вряд Штольбах согласится нам помочь. Лицо человека — это отражение его души; а на что можно надеяться, имея дело с таким монстром?

Две недели прошли в тревоге и слезах; и вот как-то раз Аделаида, кою печаль полностью лишила сил, утром не встала с постели и сказала Батильде, чтобы та работала одна, а она более не в состоянии ничего делать. В час приема пищи Штольбах под каким-то пустяковым предлогом вызвал Батильду в сад.

— Возвращайся скорее, — напутствовала ее Аделаида, — я очень плохо себя чувствую.

Пообещав вернуться, как только узнает, что хочет от них стражник, Батильда побежала в сад. Прошел час, а она все не появлялась; тогда Аделаида встала и пошла за ней; она нашла Батильду в слезах.

— О дорогая госпожа моя, — протягивая к Аделаиде руки, рыдала Батильда, — если бы вы только знали, какую цену потребовал негодяй за нашу свободу!

— Не представляю… что он тебе сказал?

— Что без помощи нам бежать не удастся, и он готов нам помочь… но, ах, дорогая госпожа моя, он потребовал, чтобы за помощь его я заплатила своей честью!

— Останемся, останемся здесь, Батильда. Лучше смерть, чем бесчестье.

И принцесса повела Батильду в башню. Едва успели они войти, как появился Штольбах с двумя мужскими костюмами в руках.

Повесив костюмы на стул, стражник обратился к Батильде:

— Девица, вижу, лицо мое внушает вам неизбывное отвращение: окажись Небо ко мне более благосклонно, быть может, вы бы не отказали мне. Так как исправить содеянное Небом я не в силах, я не стану требовать от вас невозможного. Я готов помочь вам бежать и даже принес вам одежду, чтобы вы могли изменить свой облик. За это я потребую награду, в которой, полагаю, вы мне не откажете. Я знаю, у вас есть деньги, поэтому вам придется заплатить мне за услуги. Каждая даст мне по двести флоринов, и я готов сопровождать вас до тех пор, пока вы не окажетесь в безопасности.

— О Штольбах, как вы благородны! — воскликнула Аделаида. — Вы сняли с души моей огромное бремя! Сумма, кою вы требуете, сейчас обременительна для наших кошельков, но так или иначе, мы отдадим ее вам полностью.

В страхе и недоумении взирала Батильда на свою госпожу.

— Молчи, так надо, — быстро шепнула Аделаида, повернувшись к Батильде, — да, дитя мое, так надо! У нас нет других возможностей…

И Штольбах немедленно получил запрашиваемую сумму в золоте и бриллиантах.

— Теперь живо одеваться, — произнес стражник, — время дорого. Мне еще надобно позаботиться о собственной безопасности. Что, если внезапно явится Шиндерс и застанет нас вместе?

Переодевание не заняло много времени. Штольбах открыл ворота, обе женщины сели в лодку, и стражник повез их через пруд к берегу, где начиналась тропа, ведущая в лес. Прежде они ехали по ней на лошадях, но сейчас, когда им пришлось идти пешком, они быстро выбились из сил. Прощаясь с ними, Штольбах посоветовал им идти в мужском платье до самого Франкфурта, дабы их никто не узнал; дав сие наставление, он повернул назад.

Поднявшись на вершину горы, беглянки увидели притулившийся там крошечный трактир. Усталые и голодные, они зашли поесть и отдохнуть, а затем принялись разглядывать друг друга.

— Ах, дорогая подруга, — вздохнула принцесса, — как нам вести себя в мужском обличье? Сейчас нам грозит еще большая опасность, чем прежде. Если наш маскарад обнаружат, нас примут за бродяжек, а так как нам надо хранить тайну, то жаловаться будет некому. Вещи наши пропали; к счастью, у нас остались еще кое-какие средства, помимо тех, что мы отдали нашему освободителю. Идем, положимся на Провидение; до сих пор оно нас не покидало, так будем же надеяться, что не покинет и впредь.

Выйдя из трактира, они в замешательстве остановились, не зная, в какую сторону повернуть.

— Дети мои, — обратился к ним проходивший мимо старец, — вижу, вы никак не можете решить, какой дорогой вам идти. Идемте со мной, у меня в доме вы найдете покой и отдых, а на досуге сможете подумать, какой путь вам выбрать.

Похоже, старец принял их за искателей приключений.

— Нам не требуется ни помощи, ни пристанища, — ответила принцесса. — Сами мы родом из Франкфурта; бандиты напали на нас, ограбили и забрали наших лошадей, и мы вынуждены пешком возвращаться домой.

— В таком случае, — произнес отшельник, — вам у меня будет очень хорошо; домик мой стоит возле самой дороги, что ведет во Франкфурт, и вы, без сомнения, быстро найдете себе достойных попутчиков.

— Послушай, — шепнула Аделаида своей спутнице, — почему бы нам действительно не последовать за этим старцем? Если он окажется порядочным, мы доверимся ему, и он, быть может, даст нам совет или даже поможет выпутаться из положения, в котором мы очутились.

И, приняв предложения старика, они пошли следом за ним. Через пару часов они пришли к аккуратному домику с соломенной крышей; неподалеку журчал прозрачный ручей, а в четырех сотнях шагов, за густой липовой рощей, пролегал широкий тракт.

Когда путники вошли в дом, отшельник предложил им молока и фруктов.

— Хлеба у меня нет, — произнес он, — но надеюсь, что благодаря щедрости путников он у меня будет. Пока же прошу вас подкрепиться тем, что есть, а я постараюсь, чтобы завтрашняя трапеза оказалась менее скудной.

Гости переночевали на ложе из соломы, а ранним утром хозяин дома, собравшись уходить, посоветовал им набраться терпения и дождаться его возвращения.

— Вот, — сказал он, — кувшин с молоком и корзина с фруктами. Ешьте, друзья мои, к вечеру я принесу свежей еды, дабы в моем доме вы ни в чем не нуждались. Однако покидать его я вам не советую: на дорогах кишат разбойники. Дождитесь меня: когда я вернусь, я помогу вам добраться до Франкфурта.

ГЛАВА IV

— Не думаю, сударыня, — с сомнением молвила Батильда, — что здесь мы можем чувствовать себя в безопасности. Несчастья приучили меня не доверять людям, а потому скажу вам, что хозяин наш кажется мне очень подозрительным. Давайте воспользуемся отсутствием его и осмотрим дом.

— Не лучше ли просто бежать отсюда? — спросила Аделаида. — Вон дорога, у нас есть деньги; доберемся до Франкфурта, купим там одежду, подобающую нашему полу, а затем отправимся дальше.

Слушая госпожу, Батильда полезла в карман за кошельком, но не обнаружила его.

— Вы говорите, у нас есть деньги? — горестно воскликнула она. — Увы! У нас их больше нет!

— Праведное Небо! — ахнула принцесса, также шаря рукой в кармане. — У нас ничего не осталось! Все украли, и теперь нас ждут нищета и смерть. Старец оказался негодяем, он обокрал нас, пока мы спали… Что же нам делать?

В отчаянии несчастные упали на ложе, где провели ночь, и залились слезами.

Первой пришла в себя Батильда.

— Давайте, — предложила она, — как мы и хотели, обыщем хижину; возможно, мы сумеем найти украденное.

В спальне хозяина дома они обнаружили низенькую узкую дверцу: кровать почти полностью скрывала ее. Надеясь отыскать тайник, куда старец мог спрятать похищенные у них деньги, они открыли дверцу, и, спустившись по небольшой лестнице, очутились в длинной подземной галерее. Пройдя несколько шагов, они решили вернуться… но увы! Дверь захлопнулась, и они остались в узком коридоре, куда завело их собственное любопытство. Очутившись в кромешной тьме, они двинулись вперед; впрочем, путь сей был единственно возможным.

Не пройдя и пары сотен шагов, они услышали стоны; исследовав углубления в толще стен и ничего там не обнаружив, они двинулись дальше, но чем дальше они шли, тем отчетливее становились стоны.

— О Небо! Где мы? — вопрошали они друг друга. — Неужели мы попали в святилище смерти, и жертвы, принесенные ей, вопиют на алтарях… Неужели пришла пора проститься с надеждой сохранить жизни наши?

Остановившись у стены, откуда, казалось, исходили жалобные стоны. Аделаида стала спрашивать невидимых страдальцев, как они здесь оказались, но ответа не последовало, и они пошли дальше. Примерно через четверть часа вдалеке забрезжил слабый огонек; тотчас в душе у них затеплилась надежда, превозмогая страх, они ускорили шаг и в конце коридора увидели стальную решетку. Подбежав к решетке, они принялись трясти ее; на шум прибежал сторож, отпер замок и, пропустив их, тотчас запер за ними решетчатую дверь. Но кто выпустил несчастных из подвала? Приглядевшись, беглянки с ужасом узнали в своем спасителе Штольбаха… чудовище, позволившее им бежать от Шиндерса только для того, чтобы завлечь их в новую ловушку.

— Заприте их в темнице, — велел Штольбах мрачному субъекту, — их будут судить тайным судом.

Субъект, оказавшийся при ближайшем рассмотрении тем самым старцем, в доме которого был прорыт подземный ход, отвел несчастных в камеру.

В темнице, где очутились наши героини, содержали узников, которым уготовано было предстать перед тайным трибуналом, судом, каковых в то время в Германии появилось, словно грибов после дождя. Созданные тиранией мелких суверенов, легко находивших судей, готовых удовлетворить амбиции своих сеньоров, они выносили приговоры всем, кому им было велено.

Не успели женщины осмотреть свою обитель, как явился вновь ставший их тюремщиком Штольбах и приказал им приготовиться предстать перед судом.

— Вы гнусно обманули нас, — бросила ему Аделаида, — сделали вид, что спасаете, а на самом деле завлекли в еще более страшную ловушку.

— Разумеется, — ответил негодяй, — ведь в башне вы находились в предварительном заключении; чтобы приговорить вас к смерти, надобно соблюсти надлежащие формальности, а это возможно только в суде…

— Но почему вы заставили нас так дорого заплатить за нашу свободу, когда на самом деле вы нам ее не вернули? — проговорила Батильда.

— О! Злоупотребление властью является истинной изюминкой нашей должности! Как вы думаете, неужели мы стали бы заниматься столь низким ремеслом, ежели бы, помимо исполнения приказов, не имели возможности творить зло по собственному усмотрению? Впрочем, хватит болтать, пора собираться: сейчас вы предстанете перед судом.

— Но что мы такого сделали, за что нас хотят судить? — спросила Батильда. — В чем наше преступление? Нам хотелось бы знать, иначе как мы сможем отвечать на вопросы?

— Вам все сказали, когда везли к Шиндерсу… Прощайте, прощайте, — заторопился жестокий тюремщик, — явитесь в суд — сами все увидите. Я свое дело сделал, и мне больше не о чем с вами разговаривать…

И он вышел, а узницы погрузились в горестные размышления.

О, что может быть несправедливее, чем безосновательное обвинение беззащитной невинности? Стремление к правому суду заложено в человеческой натуре, любая попытка подменить правосудие тиранией приводит нас в отчаяние. Уверенные, что справедливость является неотъемлемым свойством человека, мы горько сожалеем, когда неправедные судьи, лишенные чувства чести, продолжают именоваться людьми. Любовь к справедливости присуща любому человеку, а когда справедливость нарушена и человек из-за этого испытывает угнетение, он сам тотчас начинает нарушать порядок и, позабыв об обязанностях своих, отдает предпочтение злу, ибо видит, как зло вознаграждают, а добро карают. Так знайте же, судьи невежественные и недалекие, жуликоватые и глупые, приговоры, что выносите вы, вместо того чтобы воздавать почести добродетели, бессовестным образом прославляют преступления!

Однако, несмотря на ужасное положение принцессы Саксонской, мы на время покинем ее и вернемся в Гамбург, где Фридрих вместе с графом готовится к дальнему пути, дабы соединиться со своей супругой, кою столько людей желает с ним разлучить.

Завершив приготовления и взяв с собой оружие, правитель Саксонии вместе с графом Мерсбургом и оруженосцем Питреманом отправился в путь.

— Друг мой, — обратился он по дороге к графу, — признаюсь тебе, что картины, виденные нами в доме некроманта, крайне меня беспокоят. «Она там» — гласила надпись на башне… Кто посмел присвоить себе право запирать в темницу мою жену? Что она могла сделать, чтобы с ней так жестоко поступили?

— Однако колдун, которому вы столь доверяете, показал вам принцессу и за пределами башни!

— Увы, вы правы, а следовательно, мы по-прежнему не знаем, где ее искать, и нам остается лишь бродить по свету, призывая Аделаиду.

— Государь, — произнес граф, — быть может, вам лучше вернуться в свои владения? Там вы во всеуслышание объявите о ее невиновности и велите всем, кто что-либо о ней узнает, немедленно сообщать вам.

— Такое объявление может навредить ее репутации, ибо тогда все узнают о ее проступке. Не стоит напрасно возбуждать людей: тайные поиски наделают меньше шума.

— Что ж, тогда продолжим их, — вздохнул Мерсбург.

И оба достойных рыцаря решили продолжить поиски на землях Швабии и Франконии.

Приблизившись к Франкфурту-на-Майне, они увидели крепость, принадлежавшую императору. Фридрих пребывал в ссоре с этим государем, однако решил, что раз он переодет простым рыцарем, значит, он может проникнуть в крепость, и там его никто не узнает. Ведь если верить некроманту, ему следует искать жену в крепостях и замках. Поэтому, подойдя к стражникам и назвавшись Рыцарем — Защитником Порядка и Прекрасных Дам, он попросил пристанища. Солдаты доложили коменданту, и тот, поспешив к ним навстречу, проводил их в большой зал. Вскоре, следуя обычаю, пришли оруженосцы и помогли прибывшим рыцарям снять доспехи. Близился час трапезы, и комендант пригласил гостей откушать. Во время обеда беседа зашла о трудах и тяготах благородного ремесла двух отважных рыцарей, почтивших своим посещением замок. Вечером оруженосцы проводили гостей в отведенные им комнаты.

— Мне кажется, — сказал Мерсбург принцу, — здесь мы вряд ли что-нибудь узнаем об Аделаиде.

— Боюсь, ты прав, — ответил Фридрих. — Тем не менее предлагаю несколько дней попользоваться гостеприимством достойного коменданта: быть может, мы сумеем направить беседу в нужное русло и узнаем то, что нас интересует.

На следующий день, как и накануне, рыцарей окружили заботами и вниманием; после обеда же беседа плавно перешла на вопросы политики, кои и принц, и Мерсбург, и комендант обсуждали особенно живо.

— Слабость Генриха может стать роковой для германских правителей, — изрек Фридрих. — Принимая императорскую корону, он не имел ничего, что помогло бы ему удержать ее; похоже, он согласился на нее лишь затем, чтобы объединить против себя всех князей империи.

— Возможно, — не стал возражать комендант. — Впрочем, храбрость его всегда превосходила его состояние.

— Ему следовало бы улучшить нравы свои, — произнес Мерсбург, — и не окружать себя хороводом любовниц, кои лишь ослабляют его тело и дух.

— Разумеется, — начал комендант, — монарх обязан подавать пример своим подданным, однако вряд ли найдется властитель, который бы не исповедовал мораль своего времени; а вам нынешние нравы, полагаю, прекрасно известны… Содействуя возвышению епископа Пармского, император разжег ревность Папы Александра II, который в конце концов изгнал своего конкурента. Полагаю, вы согласитесь, что твердое соблюдение нравственных принципов не совсем согласуется с подобного рода действиями.

— Государю следует вмешиваться в дела церкви только в том случае, если глава церкви посягает на авторитет этого государя, — ответил Фридрих. — Генрих покусился на авторитет церкви и тем самым разжег войну почти во всех землях Германии. Саксония, например, только что расставшаяся с язычеством и принявшая учение святых отцов, на подрыв авторитета церкви могла ответить только смутой.

— Краеугольным камнем любого способа правления должны являться принципы религии и морали, — промолвил офицер, — хотя это весьма некстати, ибо политика крайне редко пребывает в согласии и с первой, и со второй.

— А вы знаете, отчего так происходит? — спросил Фридрих.

— Я пытаюсь это понять.

— Дело в том, — начал принц, — что политические принципы всегда противоречат морали и религии. К несчастью, отсюда следует, что правитель, обязанный проводить политику во благо своих подданных, бывает вынужден нарушать законы чести, соблюдение коих также, бесспорно, способствует счастью народов. Правление Генриха дает яркий пример сего противоречия. Расставшись с женой, дочерью маркиза Феррарского, не сумевшей родить ему ребенка, он возит с собой любовниц, нанося, таким образом, вопиющее оскорбление нравственности. Однако одна из любовниц наверняка подарит ему наследника, дабы тот обеспечил его дому власть в империи и, как следствие, счастье подвластных ему народов. Итак, с одной стороны, вы видите, что мораль, без сомнения, противоречит политике. С другой стороны, посадив на святой престол собственного Папу взамен избранного церковью, он выступил против церковных законов, чтобы, следуя законам политики, посредством подвластного ему понтифика обеспечить мир у себя в землях. И мы видим, как религия вступает в противоречие с политикой. Поэтому следует признать, что политика не согласуется ни с религией, ни с нравственностью; если же мы станем искать еще примеры, то найдем их множество, и в разных веках! Но, несмотря на извечное противостояние между политикой, моралью и религией, побуждающее государей совершать преступления во имя спокойствия своих народов, долг каждого правителя не забывать про заслоны, что следует ставить на пути сего противостояния.

— А знаете ли вы, какой государь надобен Германии? — задумчиво произнес комендант. — Государь отважный и мудрый, наделенный гением доблести и обладающий богатством, достаточным для поддержания своего положения. Став повелителем разрозненных земель, он ради процветания всего края уничтожит власть мелких князей, постоянные разногласия которых омрачают и раздирают наш край. Оправившись от поражения, князья эти — уже под его эгидой — станут одновременно и грозой, и надеждой своих народов. О государь желанный и могучий, увенчав себя славой, скорее верни в лоно Истории народы, разлагающиеся от анархии! Лишь твоей помощи не хватает им, чтобы одержать победу! Так поспеши же на сияющем челе своем явить знаки властелина мира, дабы овеянное славой воина и политика имя твое, запечатленное в сердцах малых и больших народов, начертали золотыми буквами в храме бессмертия, воздвигнутого на веки веков! Когда же на разрушенные троны воссядут те, кто, проявив мудрость, заключат с тобой союз на благо всего мира, бледная звезда, озаряющая Германию, засияет ослепительным блеском для тех, кто пребудет под властью тройной короны героя, коего святой из святых пошлет, быть может, с берегов Иордана, как сына своего, дабы возродить мир!

— Вы правы, — промолвил Фридрих. — Хотя мне не следует соглашаться с вами, но слова ваши мудры, и я не стану им противоречить.

— Счастье, о котором я мечтаю, возможно, когда-нибудь и придет в Германию, — произнес комендант, — однако пока я нахожу, что Генрих выказал слишком много слабости в отношениях с Саксонией.

— Вы так полагаете? — изумился Фридрих.

— Еще бы! — воскликнул комендант. — Разве его отступление от саксонских границ единственно на основании письма, направленного ему Фридрихом, не является признаком слабости? Согласен, для самого Фридриха письмо сие возымело досадные последствия, тем не менее Генриху следовало бы вторгнуться во владения его, а не отступать единственно под воздействием письма. Впрочем, желая отомстить, император издал указ, однако он, скорее всего, никогда не будут исполнен.

— И что это за указ? — спросил Мерсбург.

— Все коменданты пограничных замков обязаны арестовать Фридриха, как только он у них появится. Я, как и сотоварищи мои, получил такой приказ.

— Сударь, — гордо произнес Фридрих, — не компрометируйте себя невыполнением приказа. Я принц Фридрих Саксонский, и я ваш пленник.

— Сударь, — ответил комендант, — неужели вы считаете, что я могу нарушить законы гостеприимства? Когда вы попросили у меня пристанища, я пообещал его вам, и вы можете спокойно пребывать под моим кровом. Первейшей добродетелью любого воина являются честность и порядочность. Даже император будет недоволен, если я позволю себе презреть эти добродетели. Однако поступок мой является выбором не моего повелителя, а моего сердца: если я исполню приказ, я совершу предательство, за которое мне всю жизнь придется краснеть. Вот вам пример, принц, того, о чем мы с вами только что говорили: политика снова вступила в противоречие с законами нравственности. Я не собираюсь отбрасывать эти благие законы, так что вы свободны, но, хотите вы того или нет, я сообщу о вашем визите императору. Он слишком справедлив, чтобы не одобрить мое поведение: в противном случае я добровольно уйду в отставку.

— Сударь, — молвил Фридрих, — если бы меня не ждали в моих владениях, где мне предстоит вновь взять бразды правления в свои руки, я бы ни за что не принял вашу благородную жертву. Но знайте, я всегда буду считать себя вашим пленником, и, если император станет упрекать вас, я вернусь и добровольно надену на себя оковы.

Фридрих пожелал немедленно покинуть замок, но комендант удержал его.

— Умоляю вас, принц, окажите мне честь и останьтесь под моим кровом, дабы я хотя бы отчасти исполнил долг гостеприимства; окажите мне эту милость, если не хотите убедить меня, что вы не поверили в искренность моих чувств.

— Достойный воин, — ответил Фридрих, обнимая великодушного коменданта, — я счел бы себя неискренним, если бы не поверил словам вашим. Надеюсь, я навсегда останусь вашим другом, а вы навеки останетесь моим.

Согласившись провести несколько дней в замке достойного воина, правитель Саксонии рассказал ему о своих тревогах и спросил, куда, по его мнению, ему следует держать путь, чтобы отыскать супругу, оскорбленную его несправедливым отношением к ней. Ибо чем дольше тянется их разлука, тем острее ощущает он свою потерю.

— Принц, — начал комендант, — позвольте мне высказать свое мнение. Жестокое обращение с полом нежным и чувствительным никогда не свидетельствует о мудрости: женщины хотят, чтобы цепи их сплетали из цветов, и они этого заслуживает. Власть их над нами зиждется на очаровании и нежности: так разве справедливо заключать в оковы тех, кто подавляет нас исключительно своими милостями? Мне трудно поверить в порочность женщин. Верю, у них немало слабостей, но давайте рассмотрим эти слабости: разве для нас они не являются добродетелями? Ведь мы выигрываем от них гораздо больше, нежели теряем. Так зачем же карать тех, кто составляет наше счастье? Изучите хорошенько их заблуждения, и вы убедитесь, что они либо мало чем отличаются от наших собственных, либо внушены причудами нашими. Если в этом вы согласны со мной, то, полагаю, согласитесь и с тем, что наказания, коим мы их подвергаем, не могут являться справедливыми, ибо, взяв на себя роль карающей десницы, мы сами становимся на их место, так как несправедливость — это тоже слабость. И я спрашиваю вас: неужели мы не должны быть снисходительны к ошибкам, которые сами же и совершаем?

Фридрих со всем согласился, а когда вознамерился воздать должное полу супруги своей, которую он столь жестоко обидел, слезы увлажнили глаза его.

— Ах, друг мой, — молвил Фридрих, — будьте снисходительны и избавьте меня от упреков: чем больше истерзанная душа моя напоминает мне о моих ошибках, тем больше я хочу отыскать ту единственную, кто сможет исцелить меня.

— Если ваша супруга бежит от вас, полагая, что вы провинились перед ней, вам будет сложно ее отыскать.

— Не кажется ли вам, сударь, — подал голос Мерсбург, — что в таком положении принцу лучше бы вернуться к себе во владения?

— Да, но там он не найдет жену, а он твердо решил ее найти. Чтобы не чувствовать себя одиноким, ему надобно делить дворец с любимой супругой. Поиски заставляют забыть печаль, занимают сердце и успокаивают ум. Не стоит останавливать его, пусть ищет, но, когда убедится, что искать долее напрасно, он обязан, исполняя долг свой, снова сесть на трон. Любой государь полагает счастье своих подданных собственным счастьем; как только государь начинает радеть лишь о личном благе, смысл его правления пропадает. Не ради счастья одного, а ради блага всего народа Небо вручает скипетр в руки правителя; монарх, не заботящийся о вверенном ему народе, небрежением своим делает сей народ несчастным, и тогда вина его велика.

— Что ж, — воскликнул Фридрих, — я продолжу поиски, но, если удача отвернется от меня, я исполню свой долг и вернусь на трон, дабы с возвышения его созерцать чужое счастье, сознавая, что в разрушении собственного повинен я сам. Ах, что, кроме горьких сожалений, ждет меня впереди, если я не отыщу ту единственную, кто сможет развеять мою печаль или же разделить ее со мной?

Увидев, как гарнизон и слуги почтительно отдают ему честь, Фридрих удивился и попенял коменданту; тот ответил ему:

— Ваша светлость, если вы не пленник, значит, я обязан относиться к вам как к правителю. Принцу я обязан почтением, дружбу узника я постараюсь заслужить… Сколь сладостно быть другом несчастного! Ах, ваша светлость, улыбка страдальца стоит дороже всех благ фортуны!

Уезжая, наши рыцари единодушно решили, что в нынешнее время не часто встретишь воина, наделенного недюжинным умом и кристальной честностью.

Покинув замок благородного коменданта, принц Саксонский вознамерился ехать в Трир. Пока он едет, мы вернемся в темницу тайного трибунала, где, утратив последнюю надежду, стенает несчастная Аделаида.

На все просьбы принести платье, подобающее их полу, дамы получили отказ. По словам Штольбаха, судьи хотели, чтобы обвиняемые предстали перед судом в том же платье, в каком они прибыли в темницу; мужская одежда станет уликой на суде.

Время шло, тревога обеих женщин нарастала; наконец явился Штольбах и объявил, что сейчас отведет их к судье. Они снова стали просить его дать им женское платье. Напрасно… пришлось подчиниться. Какое унижение для самой гордой принцессы Германии!

Войдя в крохотный темный зал суда, принцесса едва не вскрикнула от удивления: посредине, на председательском месте сидел майор Крейцер, отец Батильды, бывший комендант Торгау; неужели это ему предстоит решать участь ее и ее спутницы? Рассмотрев обвиняемых, изумленный Крейцер бросился к дочери и заключил ее в объятия; не в силах справиться с волнением, он отправил обеих женщин обратно в темницу, пообещав вскоре прийти к ним и все объяснить. В тот же день он явился к ним.

— Под предлогом усиления строгости содержания вашего я велел никого к вам не пускать, так что времени для разговоров у нас достаточно, — сказал он. — Начну с самого главного: ваш побег из крепости устроил граф Мерсбург.

— Мы знаем, — ответила Аделаида.

Разумеется, — перебила ее Батильда, — и он, без сомнения, сделал это из лучших побуждений.

— Но в таком случае, почему он прячется? — произнесла Аделаида.

— Граф знает, где вы сейчас находитесь? — поинтересовался Крейцер.

Нет… — неуверенно произнесла принцесса. — Хотя… но кто тогда следует за нами по пятам с тех самых пор, как мы бежали из Торгау? Кто рассказал о нас Шиндерсу, который заточил нас в башню, а потом и в эту тюрьму? Почему мы очутились здесь и на каком основании нас здесь удерживают?

— Не могу вам сказать, — ответил майор, — ибо знаю только, что вас обвиняют в убийстве. Уверен, обвинение это — ложь, а улики — поддельные, но для судей здешнего трибунала главное не установить истину, а наказать кого-нибудь. За всем этим явно просматривается могущественная рука и происки тайных агентов, имена которых мы никогда не узнаем. Я, разумеется, попытаюсь спасти вас всеми доступными и известными мне способами. И все же подумайте, кто, оставаясь невидимым, громоздит всю эту гору лжи?

— Увы, мы не знаем…

— Может, сударыня, когда-нибудь мы это и узнаем, — промолвила Батильда, — но сейчас, пользуясь выпавшей нам удачей, попросим отца рассказать нам, каким образом он — к счастью для нас — оказался в этом узилище.

— Сместив меня с поста коменданта, — начал майор, — принц Саксонский приказал мне возвращаться обратно в полк, где известие о моей немилости сослужило мне дурную службу. Прежние товарищи встретили меня столь сурово, что я решил оставить службу; вспомнив, что когда-то в юности я изучал законы, я решил попробовать себя на поприще законника, и, как оказалось, не зря, ибо мне сразу сопутствовал успех; так я очутился здесь… И благодарю за это Небо, ибо именно этому случаю я обязан счастьем обретения и дочери своей, и своей повелительницы.

Батильда тотчас принялась уверять отца, что больше никогда с ним не расстанется, но честный Крейцер деликатно намекнул ей, что чем сильнее страдания принцессы, тем больше она нуждается в заботе спутницы своей, а посему им обеим надобно думать только о побеге.

— За мной постоянно следят, — сказал Крейцер, — и я не вправе распахнуть перед вами двери… Вы даже не представляете, насколько жестоки здешние порядки: стоит мне открыто выпустить вас, как я немедленно займу ваше место. Поэтому бежать вам придется тайно: я даже не смогу достать вам иного платья. Вот четыреста флоринов, кои мне удалось сэкономить: их хватит вам, чтобы добраться до Дрездена, куда я, сударыня, — обратился он к принцессе, — настоятельно советую вам направиться; там вы сможете приобрести одежду, подобающую вашему полу.

— …и оказаться во власти того, кто приказал заточить меня в темницу, того, кто до сих пор преследует меня своей яростью! О нет! Ни за что!

— Как знать, — произнес Крейцер, — чувства его могли измениться, и, возможно, он уже готов на все, лишь бы вновь обрести вас. Во всяком случае, могу сказать вам точно: он вас разыскивает.

— Чтобы погубить меня.

— Ах, — воскликнул отец Батильды, — мне кажется, чувства его далеко не столь свирепы.

— Мой дорогой Крейцер, я не люблю принца, а потому ничто не заставит меня вернуться к нему; вдобавок у меня имеются веские основания опасаться его.

— Но неужели вы намерены всю жизнь скитаться по Германии? Пристала ли такая роль принцессе Саксонской?

— Нет, и я согласна, что долг обязывает меня вернуться к тому, кого отталкивает мое сердце; но с ним я не обрету покоя. Поэтому, если я буду уверена, что супруг мой по-прежнему настроен против меня, я удалюсь куда-нибудь в уединенную обитель и там буду ждать, что приготовит мне судьба.

— Да смилостивится над вами Небо, — произнес Крейцер. — А когда вы, надеюсь, все же обретете счастье, не забудьте того, кто в тяжелые времена долгом своим почитал служить вам.

И Крейцер, вновь пообещав помочь пленницам выбраться на волю, заливаясь слезами, бросился к ним в объятия. Затем он ушел, а как только стемнело, к ним пришел человек, коего они прежде не видели, отпер дверь и проводил их в уже известный домик старца. Там они вместе с провожатым своим переночевали, а утром, попрощавшись с ним, отправились в Трир.

— Почему, сударыня, вы не потребовали вернуть украденные у нас вещи? — обратилась Батильда к принцессе, как только они остались одни.

— Я опасалась, как бы разжившиеся нашими деньгами негодяй-отшельник и мошенник Штольбах не помешали нашему побегу, или, еще хуже, как бы они не убили нас при выходе из крепости. Так что не брани меня, а лучше похвали за осмотрительность.

Поглощенные беседой путницы успели отойти от хижины отшельника почти на две мили, как вдруг услышали позади шум и, обернувшись, увидели, что за ними бегут несколько разбойников со зверскими рожами…

— Вот они! Вот они! — кричали разбойники. — Это те самые бродяжки, которым удалось улизнуть от нашего суда! Схватим их и убьем без лишних разговоров!

С этими словами негодяи набросились на Аделаиду и Батильду, связали их и потащили их за собой. Но тут появились Фридрих, Мерсбург и оруженосец Питреман: они ехали той же дорогой, ибо тоже держали путь в Трир. Рыцари тотчас поняли, что двое несчастных не по доброй воле следуют за компанией субъектов с гнусными физиономиями.

— Куда вы ведете этих людей? — спросил Фридрих, опуская забрало и выставив вперед копье.

— Туда, куда бы с удовольствием отправили и тебя! — дерзко ответил один из разбойников.

— Не оскорбляй своей наглостью Господа! — воскликнул Фридрих. — Отпусти этих людей или кровь твоя обагрит землю!

Принц и спутники его были настроены очень решительно, и разбойники, бросив свою добычу, разбежались в разные стороны.

— Я не станут расспрашивать несчастных, кто они и куда идут, — сказал принц Мерсбургу. — Похоже, они честные люди, так что не стоит злоупотреблять нашим положением победителей.

По причине опущенных забрал женщины не могли ни расслышать разговор своих спасителей, ни увидеть лиц их, они их и не узнали. Фридрих также не узнал облаченных в мужское платье беглянок. И никто из супругов не почувствовал, что оба находятся у цели — желанной у одного, и пугающей у другой.

— Я не хочу расспрашивать этих несчастных, — продолжал Фридрих, — любопытство противоречит законам рыцарства. Питреман, посадите обоих молодых людей на лошадь позади себя и довезите их до первого постоялого двора, где, на ваш взгляд, им можно безбоязненно остановиться, а сами поезжайте в Трир: к тому времени мы уже доберемся до города и остановимся в гостинице «Золотой флорин». Если спасенные будут расспрашивать про нас, проявите такую же сдержанность, какую проявили мы по отношению к ним: соблюдение тайны является священным законом благородного сословия странствующих рыцарей.

Оруженосец уехал, увозя спасенных беглянок, а оба рыцаря продолжили свой путь.

Напомним: рыцарское служение бескорыстно, а потому рыцари могли не называть своих имен и не спрашивать имен тех, кого они спасли. Переодетых женщин, не произнесших ни слова, узнать было трудно, а мужчин в рыцарском облачении с опущенными забралами, полностью скрывавшими лица, и вовсе невозможно. Вдобавок шлем, защищавший голову, изменял звучание голоса, и по нескольким словам, что принц произнес в гневе, Аделаида не могла распознать его, тем более что она не ожидала встретить его на своем пути.

Спасители не стали ни о чем расспрашивать, беглянки также предпочти хранить молчание. Оруженосец высадил их возле трактира, что по дороге на Франкфурт, и уехал, не посчитав нужным сообщить имена тех, кто оказал им неоценимую услугу.

Оставим же рыцарей держать свой путь в Трир, куда в свое время мы к ним вернемся, и последуем за нашими героинями.

Беглянки долго обсуждали нападение разбойников.

— Неужели, — восклицала Аделаида, — неужели эти люди, выпустив нас, снова решили нас арестовать? Неужели с нами вновь поступили столь же гнусно, как в замке Шиндерса? Ах, неужели мы никогда не вырвемся из их рук? Если бы я не была уверена в твоем отце, — продолжала принцесса, — я бы непременно заподозрила предательство.

— Ах, сударыня, мой отец не мог предать нас.

— Я знаю, а потому крайне удивлена.

— Сударыня, нападение на нас легко объяснить. Помните, отец мой просил соблюдать глубочайшую тайну. Те, кто пустились за нами в погоню, наверняка следили за отцом, а потому быстро нас хватились и послали за нами погоню.

— Разумеется, это предположение — первое, что приходит на ум; но как объяснить появление незнакомых рыцарей?

— О сударыня, как это ужасно, когда приходится подозревать даже тех, кто оказал тебе поистине неоценимую услугу!

— Вот до чего доводит несчастье… Так что ты думаешь о тех бравых рыцарях, что вырвали нас из рук гонителей наших? Мы обязаны им жизнью.

— Без сомнения, сударыня.

— Ах, если бы нашим спасителем был маркиз Тюрингский, — мечтательно вздохнула Аделаида, — как было бы сладостно соединить в сердце своем любовь и чувство самой искренней признательности… Но почему спасители наши не представились? Когда совершаешь столь благородный поступок, зачем забывать о правилах вежливости?

— Дорогая госпожа моя, воистину великодушие наших спасителей достойно вас!

— Увы, Батильда, душа моя уже не та, что прежде: истерзанная горестями и несправедливостью, она стала чаще склоняться к злу, нежели к добру; вот каковы результаты тирании и произвола! Теперь я понимаю, что в темнице злоумышленники не исправляются, а, напротив, становятся гораздо более опасными. Если мне снова доведется встать у кормила власти, у себя в государстве я уничтожу тюрьмы: побывав в заточении, я на себе ощутила всю жестокость тюремных заведений. Призывая людей к добродетели, не стоит ежеминутно предлагать им зрелище порока. Когда хочешь обратить человека к добру, обращайся к его душе, а если причиняешь ему зло, жди, что он ответит сторицей. Глупо полагать, что ты отвратишь человека от зла, если запрешь его в темницу. А если ты знаешь, что заточение лишь озлобит его, зачем тогда его запирать? Не лучше ли поискать иных методов исправления?

— Но, сударыня, — произнесла Батильда, — разве вы не видите, что человека гораздо проще запереть, нежели убедить? А глупость, как всегда, указывает самую простую дорогу. Ваши несчастья, сударыня, заставят государей задуматься о предназначении своем.

— Боюсь, Батильда, ты заблуждаешься, — отвечала принцесса. — Ибо про себя могу сказать, что из-за причиненного мне зла я чувствую себя способной причинить столько же зла другим; а ведь если бы меня не ввергли в бездну несчастий, зло никогда бы не коснулось души моей: я была бы такой же жертвой, как и они… Сейчас же, Батильда, душа моя уже не та, что прежде, несчастье изменило ее, в характере моем появилась жестокость, малейшее неповиновение вызывает у меня раздражение… Но оставим этот разговор: пора двигаться дальше, ибо мы все еще в опасной близости от тех мест, где нам с трудом удалось избежать стольких бед. Думаю, лучше нам отправиться не в Трир, а отдать предпочтение Франкфурту, куда мы доберемся довольно быстро, ибо здешняя дорога ведет как раз в этот город. К тому же сейчас там проходит большая ярмарка, и мы легко затеряемся в ее многолюдье; там наконец мы приобретем женскую одежду, а потом посмотрим, что нам делать: надеюсь, обстоятельства сами нам подскажут.

На постоялом дворе, куда спаситель привез их, нашлась плохонькая повозка, и хозяин заведения за небольшую плату согласился отвезти беглянок во Франкфурт, купеческий город, прославившийся богатством своих жителей. Прибыв на место, дамы прежде всего приобрели женское платье, а потом решили отдохнуть несколько дней.

Постоянно возвращаясь в мыслях своих к рыцарям, что спасли им жизнь, Аделаида воображала, что среди отважных спасителей их находился предмет ее восхищения и любви… Однако ничто не подтверждало предположений ее, и, постепенно успокоившись, она принялась размышлять, что им делать дальше. А пока она думает, мы вернемся к нашим рыцарям и узнаем, что с ними приключилось.

Довольные, что совершили доброе дело, Фридрих и Мерсбург поехали в Трир, где к ним должен был присоединиться их верный оруженосец Питреман.

Когда они, как и было условлено, встретились с ним в гостинице, Фридрих спросил оруженосца, не сказали ли ему что-нибудь спасенные ими юноши.

— Они были исполнены признательности, ваша светлость, — ответил тот. — Но если вы позволите мне высказать собственное мнение, я скажу, что эти двое явно не принадлежат к нашему полу, и, если бы вы позволили мне расспросить их, я бы наверняка это выяснил. Готов держать пари, это были переодетые женщины.

— У меня закрадываются подозрения… — начал Мерсбург.

— Да какие там подозрения, — прервал его оруженосец, — эти женщины наверняка пособницы разбойников, и те преследовали их за какие-нибудь проказы!

— Готов с вами согласиться, что спасенная нами парочка были переодетые женщины, — произнес Фридрих, — однако относительно их нравов вы, как мне кажется, ошибаетесь: облик их отнюдь не свидетельствовал об испорченности; жаль, что я не поговорил с ними.

Разговор прервал гонец, прибывший в «Золотой флорин» от маркиза Тюрингского: Фридрих все время сообщал двору о своем пути следования, дабы его могли постоянно извещать о том, что происходит в его землях. Сейчас маркиз писал своему кузену, что император, возобновив свои притязания к Саксонии, с многочисленной армией идет на Дрезден, и, дабы дать императору отпор, ему тоже пришлось снарядить армию. В заключение он просил Фридриха вернуться и встать во главе войска, дабы вдохнуть мужество в народ и внушить трепет врагу.

— Принц, — начал граф Мерсбург, — вам придется выбирать между любовью и славой, и мне кажется, саксонский государь должен сделать выбор в пользу последней. Не заставляйте заподозрить вас в слабости, она навеки вас обесчестит. Единственной целью государя должна являться слава, любовь же не более чем отдых… Потомки, что станут судить вас, не простят вам подобных колебаний.

— Но, друг мой, — живо прервал его принц, — я уже принял решение и немедленно возвращаюсь.

Фридрих действительно решил как можно скорее вернуться в свои земли и встать во главе войска; поэтому, не задержавшись в Трире, он помчался в Дрезден. На подъезде к городу ему донесли, что имперские войска уже близко, и если он по-прежнему будет двигаться по дороге, то рискует попасть в плен. Презрев опасность, принц повернул на Альтенбург. Однако на подступах к городу отряд из армии Генриха захватил саксонского правителя и доставил в крепость.

Фридриха сразу узнали. Еще четыре дня назад ему бы удалось, призвав на помощь, вырваться из лап противника, сейчас же его отвели в темницу, где уделом его стали мрак и одиночество. Графу повезло: он сумел ускользнуть от преследователей; для Фридриха же он оставил письмо, где заверял, что, намереваясь спасти своего повелителя, он помчится в Дрезден, где соберет отряд, достаточный, чтобы освободить принца из узилища, куда тот попал по воле злой судьбы.

По-прежнему доверяя графу, Фридрих возблагодарил Небо и, преисполнившись мужества, стал ждать появления освободителей. Но так как мы не причисляем себя к стратегам, то, ожидая, пока события примут нужный нам оборот, мы снова отправимся следом за Аделаидой, которой также суждено столкнуться с превратностями судьбы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Иди и знай, что счастием глаза

Сверкают редко у правителя и короля.

«Гамлет», трагедия Дюси

ГЛАВА V

Вскоре принцесса Саксонская обнаружила, что скромная сумма, полученная от отца Батильды, не может поддерживать их существование вечно, гордыня же ее отказывалась хладнокровно ожидать неумолимо надвигавшуюся на них нужду. Рожденная в роскоши и изобилии, принцесса не намеревалась соглашаться с уготованной им незавидной участью и, не заботясь о том, что уже завтра, быть может, ей не на что будет пообедать, на последние средства сняла во Франкфурте роскошные апартаменты.

Однажды, когда нужда грозила предстать пред ними во всем своем ужасе, Аделаида и ее спутница отправились погулять в ту часть города, которая благодаря ярмарке стала самой красивой и оживленной. Заметив, как какой-то человек внимательнейшим образом ее разглядывает, принцесса вгляделась в него, и лицо его показалось ей знакомым.

— Ах, сударь, — подошла она к нему, — вы ли это? Неужели это вас видела я при дворе отца моего, герцога Брауншвейгского? Само Небо посылает вас мне на выручку!

— Сударыня, вы не ошиблись, — ответил Бундорф. — Однако позвольте спросить, почему вас, дочь повелителя моего, нынешнюю принцессу Саксонскую, вижу я в столь простом платье? Надеюсь, ваше высочество не откажется принять мое приглашение, дабы мы могли подробно обо всем побеседовать. У меня вы найдете жилище гораздо более удобное и приставшее вашему высочеству, нежели то, кое, полагаю, вы сняли в одном из домов, где сдаются меблированные комнаты.

Почтительно припав к протянутой в знак согласия руке Аделаиды, Бундорф повел принцессу вместе с Батильдой к себе домой, где супруга его оказала им великолепный прием. Выслушав историю принцессы, Бундорф, до глубины души растроганный горестной участью дочери повелителя своего, сообщил, что в Саксонии идет война, а посему возвращаться сейчас туда было бы неразумно, и лучше всего принцессе либо остаться на время во Франкфурте, либо продолжить свой путь.

— А пока вы обдумываете ваши планы, сударыня, — продолжал он, — не позволите ли вы мне исправить несправедливость судьбы?.. Вот вексель на неограниченный кредит; при предъявлении его самые богатые купцы Европы немедленно ссудят вас деньгами, в коих вы столь нуждаетесь. А это, — произнес он, вручая принцессе два кошелька, полных золота, — небольшая сумма на мелкие расходы, кои у вас, без сомнения, будут, прежде чем настанет нужда воспользоваться векселем.

— Сударь, — ответила принцесса, — я тысячу раз благодарю вас за эту услугу; но, согласитесь, сейчас мне не пристало принимать такие подарки. Скажите, как в положении моем я смогу вернуть вам эти деньги? После ссоры с супругом я не могу дать вам гарантий, что отдам долг сразу, как попаду в Дрезден.

— А мне не надобно ваших гарантий, сударыня, — ответил Бундорф, — меня вполне удовлетворит признательность ваша, тем более что деньги, переданные вам, принадлежат отцу вашему, герцогу Брауншвейгскому. Сумма, врученная мне для набора войска, оказалась слишком велика, так что, отдав остаток вам, я нашел прекрасный способ применить ее.

— Вы даете мне честное слово, что говорите чистую правду?

— Даю, сударыня.

— Убедившись в прямоте вашей, сударь, я беру эти кошельки и заявляю, что признательность моя и поддержка обеспечены вам до конца всей моей жизни.

Засим подали простой обед, скрепивший вышеозначенное соглашение. Не желая стеснять Бундорфа, принцесса поблагодарила его за гостеприимство и немедленно сняла комнаты в роскошной гостинице в самом красивом квартале города и наняла нескольких слуг. Не желая компрометировать титул принцессы Саксонской, она назвалась баронессой Нейхаус и велела Бундорфу называть ее так же.

Через несколько дней баронесса Нейхаус дала обед в честь посланца герцога Брауншвейгского, и вскоре во Франкфурте только и разговоров было что о щедрости и красоте прибывшей в город богатой иностранки; к счастью, никто не узнал в баронессе Нейхаус принцессу Саксонскую.

Бундорф приобщил Аделаиду ко всем развлечениям, какие только мог предоставить избранный ею для проживания город. Но влюбленное сердце живет надеждой на встречу с предметом страсти своей, и его интересует только то, что о предмете сем напоминает. К несчастью, в то время Людвиг Тюрингский никак не мог прибыть во Франкфурт, ибо сражался с войсками императора; зная об этом, Аделаида пребывала в тревоге за жизнь его.

— О милая моя Батильда, — часто восклицала она, — неужели ты считаешь, что развлечения, коими окружили меня, могут дать отдохновение моему сердцу, где безраздельно царит маркиз Тюрингский? Не зная, когда снова обрету я счастье видеть его, я содрогаюсь при одной только мысли о тех опасностях, что грозят ему в бою!.. Сердце мое леденеет от страха при одной только мысли о том дне, когда мне сообщат, что тот, кого я боготворю, пронзен вражеским мечом, что его более нет в живых!.. Ах, стоит мне только подумать, что он сейчас пожинает лавры победителя, как внутренний взор мой видит его плавающим в луже крови!

Батильда всячески успокаивала принцессу, но слова подсказывал ей рассудок, а Аделаида хотела слышать речи, идущие из сердца.

Среди знати, прибывшей на ярмарку во Франкфурт, выделялся маркграф Баденский, владевший той частью Швабии, где расположены минеральные источники, известность которых дожила до наших дней; границы его владений омывали воды Рейна. Маркграф имел счастье увидеть Аделаиду в обществе, и она произвела на него столь великое впечатление, что он страстно в нее влюбился. Осведомившись, он узнал, что дама его сердца зовется баронесса Нейхаус, но откуда она родом — никто не знает. Тайна, окружавшая баронессу, вселила в него надежду, что ухаживания его будут встречены благосклонно, и он известил Аделаиду о своем желании посетить ее и выразить ей свое восхищение. Возмущенная подобной непочтительностью по отношению к женщине ее ранга, принцесса велела передать маркграфу, что прибыла во Франкфурт, дабы поправить здоровье, и не намерена никого принимать. Ничто так не распаляет любовное чувство, как сопротивление предмета страсти нежной. Маркграф снова попросил принять его, и снова получил отказ.

Меж тем, продолжая встречать Аделаиду в свете, он все больше в нее влюблялся, и однажды, когда она прогуливалась по пустынной аллее, он дерзнул остановить ее.

— Как это понимать, сударыня, — воскликнул он, — неужели мне так никогда и не дозволят выразить те чувства, кои вы разожгли во мне?

— Но, сударь, вы уже все сказали, — ответила ему Аделаида, сделав вид, что не знает, каков титул того, кто осмелился заговорить с ней. — Ваши устремления давно доказали мне бессмысленность вашего горения, а мои ответы должны были убедить вас, что я не намерена вас выслушивать.

— Сударыня, в вас говорит каприз или связующие вас узы? Удостойте меня хотя бы ответа на сей вопрос.

— Зачем вам знать причины моего отказа? Каковы бы они ни были, вы не сумеете их преодолеть, так что не трудитесь более обращаться ко мне с вопросами.

— Знай я причину вашего отказа, я мог бы утешиться.

— Но почему, скажите на милость, я должна вас утешать, если вы сами себе причиняете неприятности? Утешение, коего вы ждете, даст вам только собственная гордость: оскорбленная моим отказом, она не должна позволять вам получить еще один. Посему вам следует умолкнуть и не докучать мне более, дабы мне снова не пришлось отказывать вам.

— Но, сударыня, мне кажется, если вы дозволите мне явиться к вам с визитом, я не доставлю вам никаких хлопот, вы же меня весьма обяжете.

— Не могу с вами согласиться, сударь. Я ничего не жду от ваших визитов и советую вам прекратить утомлять меня просьбами и расспросами.

— Что ж, сударыня, — отвечал уязвленный маркграф, — в таком случае я буду считать, что получил полную свободу действий…

Не прошло и трех дней, как маркграф Баденский предстал перед Аделаидой.

— Виноват, сударыня, — промолвил он, входя, — я не подчинился приказу вашему и явился к вам.

— Ваш визит, сударь, не сулит приятности ни вам, ни мне: вас одолеет скука, меня же будут терзать сожаления о потерянном времени.

— Ах, сударыня, — воскликнул маркграф, бросаясь к ногам Аделаиды, — умоляю вас, скажите, почему вы отвергаете любовь мою? Хотите мое состояние? Одно лишь слово, и оно ваше. Хотите властвовать? Подайте знак, и я вручу вам бразды правления своими землями.

— Мои желания не простираются столь далеко, сударь; скипетр зачастую бывает тяжело удержать в руках, а казна, коей распоряжаются правители, нередко им не принадлежит.

— Тогда, может, вам угодно принять мою руку? Вот она, я предлагаю ее вам.

— По собственному опыту мне известно, что узы брака далеко не всегда сулят счастье; впрочем, я уже отягощена этими узами и не могу связывать себя новыми.

— Ах, сударыня, — произнес маркграф, усаживаясь подле Аделаиды, — так, значит, моим надеждам не суждено сбыться?

— Проявите мудрость и согласитесь с этим.

— Однако я считаю решение сие слишком жестоким.

— Вы сами в этом виноваты; откажитесь от ваших фантазий, и никто более не покажется вам жестоким.

— О боги, но я не могу!

— Человек может достичь всего, чего он хочет, надобно только научиться управлять самим собой.

— Когда нас обуревает страсть, воля не в состоянии справиться с ней.

— Сударь, я сама испытываю подобного рода чувство, а посему предложения ваши для меня совершенно неприемлемы…

Взяв маркграфа за руку, принцесса подвела его к двери.

— Сударь, я требую: откажитесь от несбыточных желаний и не заставляйте меня чураться тех мест, где я могу вас встретить, или же отдавать приказ слугам не впускать вас ко мне. Настойчивость ваша вынуждает меня сказать, что если вы чувствуете себя несчастным только потому, что не можете обладать той, кого любите, то я не могу любить того, кого любить обязана, и не могу обладать тем, кого люблю. Печальное сходство это нисколько не сближает нас, а, скорее, разлучает навеки. Отбросим же несбыточные фантазии и не станем омрачать друг другу те немногие удовольствия, кои может предоставить нам этот город.

С этими словами Аделаида выпроводила маркграфа из своих апартаментов и захлопнула дверь, а вернувшись к себе, приказала больше не впускать его.

Не подозревая о высоком положении Аделаиды, непримиримый и необузданный маркграф не простил ей преподанного ему урока и решил отомстить. Она еще не знает, кого посмела оскорбить, в ярости думал он, не знает, кого отвергла. Что ж, придется научить ее любезному обхождению. Если бы она была мне ровней, я, быть может, и простил ей такие речи; но кто она такая, чтобы мне отказывать? С такими, как она, надо применять силу. И маркграф принялся размышлять, как ему заполучить предмет своей буйной страсти. Эта женщина, убеждал он себя, никому не известна; во Франкфурте у нее никого нет, поэтому никто ее не хватится; откуда она приехала, также мало кто знает… Так что все говорит о том, что мы имеем дело с искательницей приключений. Даже слуги ничего о ней не знают. В тайны ее посвящена, похоже, только некая Батильда, что сопровождает ее повсюду; значит, надобно похитить их обеих; подруга-служанка расскажет мне о госпоже своей или хотя бы поможет разобраться в ее характере. Еще ни одна женщина не устояла перед таким мужчиной, как я! К чему нам власть, коей наделили нас смертные, если мы не можем поставить ее на службу собственным страстям?

Лелея коварные замыслы, порожденные рассуждениями, присущими возрасту, когда ни искусства, шлифующие манеры людей, ни учтивость, прививать кою необходимо всем правителям и государям, еще не оказали своего благотворного влияния, маркграф обладал всем необходимым, чтобы осуществить свой замысел, а именно похитить принцессу и ее подругу.

Однажды ночью, когда чаровница-природа вывела всех на улицу, где певцы, труверы, менестрели и поэты радовали публику игрой своей и своими талантами, четыре вооруженных человека схватили Аделаиду и Батильду и посадили в карету, запряженную шестеркой резвых коней. Захлопнув и заперев дверцу, они подали знак вознице, и тот, меняя через каждые четыре мили лошадей, повез пленниц в Баден, в замок маркграфа, расположенный на высокой горе. Нетрудно представить себе, сколько страху натерпелись наши героини, когда с головокружительной скоростью мчались в закрытой карете, не зная, куда доставит их неведомый похититель.

Исполняя приказ своего господина, слуги встретили дам со всеми возможными почестями, предупреждали любое их желание; но сам маркграф не появлялся. Беспокойство дам удвоилось, а вскоре они убедились, что, несмотря на позолоту, цепи их тяжелы, ибо все, что окружало их, являло собой препятствие, преграждавшее им путь к свободе.

— Не вижу большой разницы, — говорила принцесса, — между этой тюрьмой и той, где мы, словно, парки, вынуждены были прясть нить нашей жизни… Жестокость в одной, ложь в другой, и в обоих случаях злодеи намерены посягнуть на жизнь нашу и честь.

Ах, Батильда, дорогая, сколь злобны мужчины! А когда нам выпадает случай отомстить им, с каким возмущением они воспринимают естественный наш порыв! Этому человеку известно, что я связана нерасторжимыми узами и надеяться ему не на что; так зачем же похищать меня? Неужели он, зная мое к нему отношение, рассчитывает вынудить меня пойти на поводу у своей страсти? Это вопиющая несправедливость! А ведь именно несправедливость супруга моего положила начало несчастиям моим. Он, и только он виноват в страданиях наших, в том, что нам нигде нет покоя. Ах, Батильда, никогда я не смогу забыть все эти ужасы! Воспоминания о них будут преследовать меня до самой могилы, и я, быть может, окончу дни свои, так и не обретя утешения и не успев рассказать избраннику моего сердца, сколько мне пришлось выстрадать из-за него! О Батильда, какие же мы несчастные, ведь мы даже не можем сообщить честному Бунсдорфу о новых наших бедах! К счастью, кошель со мной и полон золота, которое дал мне Бунсдорф.

От печальных рассуждений сих глаза Аделаиды увлажнились; но тут доложили о прибытии посланца от маркграфа, и принцесса немедленно утерла слезы. Посланца звали бароном Дурлахом. Уроженец Трента, он в юном возрасте вступил в армию императора, где встретился с маркграфом Баденским и, привязавшись к нему, стал и другом его, и поверенным его тайн. Двадцативосьмилетний Дурлах имел приятное лицо и отличался нежным и кротким характером.

— Сударыня, — смущенно улыбаясь, обратился он к принцессе, — мне поручено сообщить вам, что маркграф страстно желает вас видеть; также он чрезвычайно сожалеет, что ему пришлось силой вынудить вас воспользоваться его гостеприимством. Ему очень хотелось бы, чтобы вы изменили свое к нему отношение, иначе ему придется применить к вам новые меры убеждения, кои, без сомнения, крайне вас удручат; а насколько мне известно, подобное положение вещей сильно его огорчит, ибо он питает к вам истинную страсть.

— Сударь, — ответила Аделаида, — он заключил меня в темницу. Я же убеждена, что, если любят, в темницу не сажают.

— Сударыня, когда боишься потерять любимого человека, приходится прибегать к любым мерам, дабы удержать его.

— Значит, у вашего господина совсем нет гордости, ибо из всех способов завоевать женщину ему известен только насильственный.

— Но, сударыня, он сказал, что все прочие средства он уже перепробовал.

— Возможно, у него короткая память и он забыл о главном способе.

— И что же это за способ, сударыня?

— Понравиться своей избраннице. Так что, прошу вас, передайте ему от меня, что он сможет достичь своей цели, только когда вернет меня во Франкфурт, откуда он силой меня увез.

— Но, сударыня, маркграф обо всем позаботился: все ваши дела в городе улажены, а все ваши вещи доставлены сюда.

— Но кто, скажите мне, давал ему право распоряжаться моими делами, отпускать моих слуг, оплачивать мои долги? Неужели он считает, что может купить меня? Передайте ему, сударь, что ему не удастся поработить меня; настанет время, и он узнает, что рождение мое не позволяет мне терпеть от него подобные унижения, и ему придется принести мне извинения за все свои поступки, оскорбляющие честь мою и достоинство.

— Уверен, сударыня, мой господин питает к вам глубочайшее уважение и любовь, однако за них было заплачено неблагодарностью, и теперь сердце его исполнено горечи.

— Сударь, я не могу разделить его чувство, а потому не принимаю и не добиваюсь его благодеяний.

— Ваша суровость, сударыня, повергнет маркграфа в отчаяние. Ужель вы не подарите ему хотя бы каплю надежды?

— Почему вы хотите, чтобы я его обманывала?

— Чтобы вы сами почувствовали себя немного счастливее.

— А почему мое счастье должно зависеть от него? Разве я не была счастлива до знакомства с ним?

— О сударыня, — тщетно скрывая пылкость свою, воскликнул молодой человек, — сколь драгоценно благоволение такой женщины, как вы! И какое счастье ждет того, кому удастся внушить вам нежные чувства!

Мгновенно сообразив, какую пользу может принести ей сей молодой человек, Аделаида, ласково улыбнувшись, сказала ему, что напрасно он взваливает себе на плечи чужое горе. Сейчас сердце ее пребывает в плену нежных уз, но, если она встретит кого-нибудь более достойного, возможно, она сменит эти узы новыми.

Неутешительный ответ баронессы не только не огорчил, но, напротив, скорее, ободрил Дурлаха. Баронесса, в историю с которой его втянули против его воли, оказалась отнюдь не бесчувственной, и он решил, что отныне подле нее он будет стараться только для себя.

В двадцать восемь лет подобное фатовство вполне позволительно; однако имелись ли на это основания? Неужели принцесса Саксонская внезапно отринула присущую ей гордость, равно как и страстную любовь, связывавшую ее с маркизом Тюрингским?

Не желая предоставить читателям нашим возможность хотя бы на миг приписать героине помыслы, нисколько не соответствующие ее характеру, поспешим объяснить причины ее поведения. Без сомнения, Аделаида по-прежнему питала склонность к маркизу Тюрингскому; так, может, она всего лишь солгала? Нисколько; позволяя себе иногда прибегать к хитрости, она никогда не опускалась до лжи. Когда женщина дерзко выставляет напоказ чувства, коих она не испытывает, она лжет; когда же обстоятельства понуждают ее чувства сии изображать, не скрепляя их печатью милостей своих, она всего лишь хитрит. Оказывая милости свои тому, кто ее любит, или же тому, кого она хочет привлечь на свою сторону, она лжет; когда же она дарует надежду только потому, что от уловки этой зависит ее счастье или даже сама жизнь, она всего лишь хитрит. Дальнейшая беседа принцессы с верной своей спутницей разъяснит вам то, что мы попытались кратко вам изложить.

— Сударыня, — промолвила Батильда, которой речи принцессы также показались странными, — не ошиблась ли я?

— Боюсь, что ошиблась, — ответила принцесса. — Ибо ты полагаешь, что я увлеклась Дурлахом, в то время как я всего лишь хочу вернуть себе свободу.

— Но почему вы даровали надежду этому молодому человеку и не дали ее его господину?

— Потому что мне не нужен ни первый, ни второй; однако, дорогая Батильда, мне показалось, что, вскружив голову первому, проще будет отделаться от второго. Однако не будем обольщаться: у нас слишком мало времени, чтобы пустить в ход доступные нам уловки. Впрочем, когда готовишься слишком долго, также не жди ничего хорошего…

Речи Аделаиды рассердили маркграфа, но барон сумел его успокоить, и, поразмыслив, маркграф решил последовать совету принцессы и добиться ее расположения честным путем, а именно понравиться ей.

Дурлах, при таком повороте дела лишь выигрывавший, ибо у него прибавлялось поводов увидеться с Аделаидой, в которую он постепенно влюблялся со всем пылом своей души, не преминул использовать все свое красноречие, убеждая правителя Баденского, что тот непременно преуспеет, если применит самые изысканные и утонченные способы ухаживания. С этого времени в замке то и дело стали устраивать пиры и празднества, царицей которых всегда избиралась Аделаида. Но среди разнообразных игр и развлечений незаметная для множества съезжавшихся отовсюду гостей стража по приказу маркграфа исподтишка наблюдала за Аделаидой и пресекала ее попытки выйти за ворота замка. Почувствовав, что за каждым ее шагом следят, принцесса не на шутку возмутилась и заявила, что отныне не намерена участвовать в развлечениях. Гнев ее был велик, и она велела сказать маркграфу, что, если даже во время празднеств замок остается для нее тюрьмой, она более не намерена покидать свои апартаменты.

Дабы уговорить ее изменить свое решение, к ней снова был прислан Дурлах, напомнивший ей, что свобода ее зависит исключительно от ее благосклонности к маркграфу, а сей последний решил непременно овладеть ею. Дурлах столь долго изъявлял Аделаиде свое искренне сочувствие, пока наконец она не поняла, что он окончательно попался в расставленные ему сети.

— Слушая вас, сударь, — проговорила она, — начинает казаться, что, если вы полюбите женщину, вы станете обходиться с ней столь же несправедливо.

— Вы ошибаетесь, сударыня; мне неприятны подобные азиатские способы обращения с дамами, и я всегда буду относиться с почтением к той, кому бы я смог высказать свои чувства.

— Подобные манеры значительно приятнее, и, полагаю, вам воздастся сторицей.

— Увы, сударыня, хотелось бы этому верить; пока же мне не представилось ни одного случая.

— Как! Вы никогда не любили?

— До встречи с вами я мог бы с уверенностью ответить на ваш вопрос, но с тех пор мое сердце мне не принадлежит.

— Значит, примерно в то время появилась та, что привлекла ваше внимание?

— О да, сударыня, но я сумею победить, задушить в себе чувство, о возникновении которого впоследствии мне придется сильно пожалеть.

— Кто вас в этом убедил?

— Ваше поведение по отношению к моему сеньору, сударыня: последовав вашему примеру, меня сделают несчастным, как вы сделали несчастным лучшего повелителя в Германии.

— Но быть может, у той, кого вы любите, нет причин отвергать вашу любовь, в то время как я имею все основания не поощрять страсть маркграфа.

— Боюсь, причины есть, и это те же самые причины.

— Что ж, тогда, возможно, вам следует изрядно потрудиться, чтобы завоевать победу.

— Поклянитесь, — пылко воскликнул Дурлах, бросаясь к ногам Аделаиды.

— Вы хотите, чтобы я поклялась от имени возлюбленной вашей?

— Ах, мне вполне хватит того, что вы будете любить меня так же, как я хотел бы, чтобы любила меня она!

— А если я, к несчастью, стану любить вас больше?

— Как будто вы уверены, что она может быть мне неверна!

— Полно, не обижайтесь на нее, я отпускаю ей грехи!

— О сударыня, — воскликнул Дурлах, — вы сделали меня счастливейшим из смертных!

— А что такого я вам пообещала?

— Ах, после столь сладостной минуты забвения не будьте слишком строги и согласитесь принять мое почтение, идущее из самого сердца.

— Однако подобные разговоры могут завести нас слишком далеко! Разве мы оба не связаны, вы — посредством уз долга, я же — по праву беззащитной слабости?

— Связи сии не вечны: я всегда буду почитать маркграфа, но я не обязан провести всю жизнь подле него; вы же, сударыня, будете вольны поступать, как вам захочется, а я позабочусь, чтобы ничто вам не препятствовало.

— Но если вы похитите у маркграфа возлюбленную, как вы докажете ему вашу преданность?

— Ах, сколько препятствий стоит на пути у любви! И как бы мне хотелось убедить вас, что я готов на любые жертвы!

— Во-первых, я требую, чтобы вы не теряли голову. Я не отвергаю ваше чувство, однако требуется исполнить немало условий, чтобы я смогла разделить его, и, может статься, вы сочтете их невыполнимыми или слишком суровыми. Сейчас же предлагаю расстаться: столь долгая беседа может навредить и вам, и мне. Окружите наш разговор мраком тайны, а продолжение его отложим до лучших времен.

— Итак, Батильда, — воскликнула Аделаида, как только барон ушел, — надеюсь, теперь ты меня понимаешь?

— Да, сударыня, по крайней мере, мне так кажется; но что, если этот молодой человек обманывает вас?

— Батильда, — с улыбкой сказала принцесса, — вы недооцениваете мою власть над мужчинами и мое очарование.

— Ну вот, сударыня, наконец-то вы пустили в ход ваши женские чары.

— Нет, Батильда, нет; если бы я попыталась обольстить Дурлаха, меня можно было бы упрекнуть за измену маркизу Тюрингскому, а я никогда не переставала любить его. Нет, дитя мое, кокетство не для меня; женское кокетство — это маска, скрывающая недостатки своей владелицы, когда та хочет понравиться мужчине. Те, кому не в чем упрекнуть создавшую их природу, никогда не призывают на помощь искусство обольщения. Я не намерена соблазнять барона, но мне очень хочется выбраться из замка, а я не вижу никого другого, кто бы смог помочь мне осуществить это желание.

— Вы же обманываете барона.

— Разве нам не позволено пускать в ход обман, когда речь заходит о спасении? В анналах истории вы найдете множество фальшивых договоров, ложных клятв, данных по принуждению, несправедливых войн… и всегда интересами одних жертвуют ради интересов других!

— Если вы обманете этого молодого человека, он будет безутешен!

— Я сделаю все, чтобы он изгнал образ мой из своего сердца.

— Но, утратив ваше сердце, сможет ли он вознаградить себя?

— Оставим сей пустой разговор, дорогая: нет смысла думать, как исправить еще не свершившееся зло. Есть нечто, о чем мы забыли, но что кажется мне весьма существенным.

— Что же это, сударыня?

— Надобно сообщить о наших несчастьях Бундорфу: он наверняка окажет нам полезные услуги.

— Вы правы, сударыня, но, думаю, для вас не секрет, что все письма наши перехватывают, и вряд ли хотя бы одно дошло до адресата. Подождем результатов вашего обхождения с Дурлахом, а потом начнем действовать, стараясь не подвергать себя опасности…

Тут, прервав разговор их, в комнату ворвался маркграф.

— Сударыня, вы не знаете, что значит привести в бешенство такого человека, как я, — в ярости кричал он. — Не заставляйте меня явить вам гнев свой!

— Честно говоря, сударь, — произнесла принцесса, — я не вижу ничего особенного в вашем настроении. Скажите только: по какому праву вы так со мной разговариваете?

— По праву силы, способной уничтожить все малое и ничтожное, что встает у нее на пути.

— Иначе говоря, по праву льва или медведя, способного загрызть свою жертву.

— Гм, определение не слишком приятное, но я готов с ним согласиться.

— И еще больше упадете в моих глазах.

— Кто вы такая, сударыня, чтобы сопротивляться моим ухаживаниям, вниманию, коим окружил вас я?

— Гордая и свободная женщина, зависящая только от самой себя и не нуждающаяся ни в вас, ни в ком-либо ином, и которая всегда презирала тех, кто по любому поводу готов употребить силу. Еще раз прошу вас, сударь, велите отвезти меня туда, откуда вы меня похитили, и это единственное средство заставить меня забыть о ваших проступках. Каждая минута, проведенная мною здесь, отягощает вину вашу. Пока я к вам равнодушна… Но бойтесь моей ненависти.

— Я сумею обезопасить себя от нее, — ответил маркграф и вышел, громко хлопнув дверью.

В тот вечер Аделаиде, успевшей привыкнуть ужинать вместе с маркграфом, накрыли стол у нее в комнате. Подобная перемена насторожила ее, а Батильда словами своими лишь разбередила пробудившиеся в ней опасения.

— Это зловещий признак, сударыня, — убеждала ее Батильда. — Поверьте, давайте, как обычно в тяжелую минуту, возьмем с собой все наши бумаги и приготовимся противостоять судьбе.

Настала пора отходить ко сну; прочно заперев дверь своей спальни, они не стали ложиться и с трепетом ожидали, как станут разворачиваться события. В два часа ночи раздался шум; они прислушались: шум нарастал, и вскоре множество рук забарабанили в дверь. Несмотря на прочные запоры, дверь, не выдержав натиска, с треском рухнула на пол и в комнату ворвались трое разбойников. Двое молча схватили Аделаиду и поволокли ее в коридор, а третий в это время удерживал Батильду, рвавшуюся последовать за своей госпожой.

Рыдания Батильды и вопли Аделаиды, проклятия нападавших и хлопанье дверей, ужасный вид принцессы, чьи прекрасные длинные волосы разметались по едва прикрытой разодранным платьем груди, ее ослепительно белые руки, стиснутые грязными волосатыми руками чудовищ, волочащих ее за собой, кровавые полосы на жутких физиономиях негодяев, оставленные ногтями яростно сопротивляющейся жертвы, силою влекомой по мрачному коридору, освещенному лишь бледным похоронным светом луны… Несчастная слабеет, и от зеленоватых отблесков, что время от времени озаряют лицо ее, кажется, что разбойники тащат в могилу мертвое тело…

Аделаиду втолкнули в комнату, куда не проникал ни единый луч света, и заперли на замок. Она осталась одна… Великий Боже! Что за страшные предчувствия охватили ее! В такие минуты силы полностью покидают нас, нам кажется, что нить дней наших вот-вот оборвется, и, парализуя все наши чувства, в душе звучат слова: тебя больше нет…

Осторожно обойдя помещение, принцесса наткнулась на лестницу, коя, сбегая вниз, привела ее в спальню преследователя, озаренную множеством свечей. Хозяин спальни очевидно ждал ее: подав ей руку, он подвел ее к ложу и пожелал разделить его с ней.

— Итак, горделивое создание, — надменно произнес он, — неужели и сейчас ты осмелишься сопротивляться? Кому же ты намерена молиться? Откуда надеешься получить помощь?..

— Я приду к ней на помощь! — раздался знакомый голос, и в комнату, обнажив клинок, ворвался Дурлах. — Да, это я, и я не позволю тебе, отныне недостойному именоваться моим повелителем, я не позволю тебе совершить преступление! Ты посмел оскорбить невинность, и теперь власть твоя бессильна; ты не имеешь права на эту женщину, я вырву ее из твоих ненавистных рук.

Маркграф пытался защищаться… но Дурлах оказался сильнее, и маркграф упал, призывая на помощь слуг…

— Довольно кричать, бросай оружие, — приказал ему барон. — Преступник всегда слаб, и никто не рискнет поддержать его… Я почитаю титул твой, но преступление твое вызывает у меня отвращение. Узнав о нечестивых поступках твоих, все, кто были в замке, бежали; дай и нам покинуть тебя, не чини нам препятствий; как только оскорбленное тобой невинное создание окажется вдали от тебя, дабы не бояться более твоих преступных замыслов, ты вернешь себе свободу.

И, почтительно взяв за руку Аделаиду, Дурлах обратился к ней:

— Идемте, сударыня, экипаж ждет нас, ваша верная Батильда уже заняла в нем свое место.

Затем, повернувшись к напуганному маркграфу, он сказал:

— Ты же не пытайся преследовать нас; следуя твоему примеру, я принял надлежащие меры, и при первой же попытке погони ты немедленно сам станешь ее жертвой.

Не раздумывая, Аделаида пошла за освободителем своим; как только они вместе с Дурлахом сели в экипаж, возница хлестнул лошадей, и карета покатила по дороге в Тироль, откуда беглецы намеревались отправиться в Тренто, родной город барона. Слишком взволнованные, чтобы вести беседу, все трое в молчании доехали до Инсбрука, где остановились передохнуть.

— Как я счастлив, сударыня, — проговорил барон, — что мне удалось спасти вас от страшной участи! Вам грозила потеря не только чести, но и самой жизни, ибо, разъяренный маркграф, услышав жалобы ваши, мог вас убить. К счастью, предвидя это, я сделал все, чтобы разрушить его планы и, как вы сами могли убедиться, внушить ему страх, оснований для которого, разумеется, нет никаких, кроме его нечистой совести. Простите, сударыня, если я не спросил вас, куда бы вам хотелось уехать, но признаюсь, я думал только о безопасности, как о собственной, так и о вашей, ибо там, где безопасно для меня, там не потревожат и вас. Я отвезу вас, сударыня, туда, где проживает моя семья, и там я надеюсь получить вознаграждение за ту маленькую услугу, кою вы соблаговолили принять от меня.

— О, вы, несомненно, заслужили его, сударь, — ответила Аделаида, — и воистину не стоит сомневаться, что вы получите от меня любую награду, кою я в состоянии буду вам вручить!

Но, как записано в книге судеб, несчастная принцесса Саксонская избежала одной ловушки только для того, чтобы угодить в другую, еще более опасную. Небо, беспрестанно ее преследуя, похоже, уготовило ей мир только в тиши могилы.

Выехав из Инсбрука, наши беглецы направились в Бриксен, крошечный городок в Тироле, расположенный у подножия горы Бреннер; в те времена в этих краях орудовала шайка разбойников во главе с кровожадным негодяем, проживавшим на склоне горы, обращенном в сторону Италии. И вот теплым сентябрьским вечером, часов около шести, на подъезде к горе четыре негодяя из шайки дерзкого и жестокого Кримпсера, о котором мы только что рассказали, остановили карету.

— Куда вы направляетесь? — спросил один из разбойников.

— В Бриксен, — ответил Дурлах. — И прошу вас, позвольте нам продолжить свой путь, или же мой кинжал обагрится вашей нечистой кровью, побудившей вас ступить на стезю преступления.

— Что?! Какой-то хлыщ и две жалкие женщины осмеливаются дерзить нам?! — воскликнул другой разбойник. — Давай вытащим их, свяжем и доставим к Кримпсеру, он решит, что с ними делать. А мы тем временем пошарим в их багаже.

Стащив кучера с козел, они тут же, на глазах у пленников, убили его, потом отвели в сторону карету и, прочно связав Дурлаха и обеих женщин, препроводили их к своему главарю.

— Что это за дичь такая? — спросил Кримпсер, увидев пленников.

— Эти негодяи пытались оказать нам сопротивление.

— Что ж, вы все правильно сделали, — промолвил предводитель. — У них есть деньги?

— Их вещи остались в карете, — ответил один из разбойников. — Наши товарищи обыскивают ее, а потом сообщат вам, что им удалось найти.

— Хорошо, а пока отправьте этих субъектов в темницу и посадите в одиночные камеры; если потребуется, завтра мы их убьем или отправим работать на наши шахты. А теперь пошли все прочь, сегодня мне предстоит большая работа, и сейчас я хочу отдохнуть.

Кримпсер, в чьи руки угодила принцесса Саксонская, прежде был солдатом, побывавшим на службе почти у всех правителей Германии. Не имея ни денег, ни ремесла в руках, он стал негодяем по склонности, однако в глубине души сумел сохранить присущие каждому солдату чувства верности и чести, и, возможно, требовался всего лишь подходящий случай, дабы чувства сии вновь пробудились. Но когда он стал во главе разбойной шайки, его уже никто не призывал к добродетели, а жертвы, коих приводили к нему, казались ему исключительно невзрачными, и он обходился с ними крайне жестоко.

На следующее утро Кримпсер поинтересовался о судьбе вчерашних пленников, дабы, в зависимости от того, что ему расскажут, решить, надобно их убивать или нет. Когда же разбойники ответили, что карета следовала из Бадена, Кримпсер, состоявший во вражде с маркграфом, недавно посылавшим против его шайки целое войско, велел усилить охрану пленников. Он не стал приговаривать их к смерти, полагая, что в качестве заложников они принесут ему больше пользы, ибо при случае ими можно весьма выгодно распорядиться и заодно уладить отношения с правителем Баденским, вооруженных отрядов которого он весьма опасался. Поэтому на некоторое время узников оставили в покое.

Время шло; однажды Аделаиде показалось, что донесшийся из-за стены голос принадлежит Батильде. Желая подтвердить свою догадку, она несколько раз ударила в стену.

— Это ты, Батильда? — громко спросила она.

— Да, сударыня.

— Слава Богу, я не ошиблась!

— Нет, дорогая госпожа! Это я, и я в отчаянии, что не могу заботиться о вас, ибо пребываю в заточении.

— Ах, что с нами будет, Батильда?

— Не знаю, сударыня, однако, судя по некоторым обмолвкам здешних гнусных сторожей, я полагаю, нас ждет смерть.

— А что стало с нашим несчастным освободителем?

— Мне кажется, он находится в темнице этажом ниже, но я не знаю, как можно подать ему знак.

— Как бы мне хотелось помочь ему! Но к сожалению, я вряд ли смогу что-нибудь для него сделать. При тебе ли деньги Бундорфа?

— При мне та часть денег, которую вы мне доверили.

— Моя часть тоже при мне. Разбойники вряд ли знают, что мы располагаем значительными суммами.

— Надобно и дальше держать их в неведении.

— Напротив, я уверена, что мы обязаны воспользоваться этими деньгами, дабы завоевать расположение кого-нибудь из сторожей и с его помощью бежать.

— Боюсь, сударыня, ничего не получится: узнав о деньгах, они захотят как можно скорее разделаться с нами.

— А если нас убьют раньше, чем мы попытаемся бежать?

— У меня есть предчувствие, что этого не случится.

— Разве ты не знаешь, сколь призрачны предчувствия наши? Рожденные надеждой, они сродни лжи и точно так же нас обманывают…

Скрежет ключей в замке прервал их разговор: принесли обед. Пользуясь случаем, они попытались расспросить прислужников об участи своей, и получили ответ, что вскоре тюрьма должна освободиться. Разумеется, узницы не поняли загадочного высказывания: ясность всегда претит преступлению; а под видом аллегории преступник доносит до жертв своих ложь, заставляющую их страдать еще сильнее.

— Говорят, вы убиваете людей прямо здесь, — произнесла Аделаида.

— Почему бы и нет? — пожал плечами тюремщик. — Если мы вас ограбили, значит, мы должны убить вас. Сами посудите, ведь если мы не избавимся от вас, то, очутившись на свободе, вы не станете молчать и выдадите наше убежище.

— О, какой отвратительный расчет! — возмутилась Аделаида. — Разве низкий поступок непременно должен влечь за собой отвратительное преступление?

— Мы не привыкли рассуждать! Мы действуем. Полно, полно, успокойтесь, ждать осталось недолго; мне велено носить вам обед еще три дня.

И негодяй вышел, принцесса же похолодела от ужаса.

Немедленно сообщив Батильде все, что сказал ей тюремщик, Аделаида с горечью узнала, что другой тюремщик лишь подтвердил его слова.

— Неужели ты и теперь не хочешь пустить в ход последние наши средства? — спросила Батильду принцесса.

— Нам по-прежнему грозит опасность, сударыня, но, кажется, у нас нет иного выхода; обещаю завтра же попытаться пустить их в ход.

Батильда сдержала слово. Тюремщик согласился взять деньги, но, как принято у негодяев, вместо помощи отнес деньги главарю и выдал просительницу с головой.

Батильду немедленно доставили к Кримпсеру, и тот спросил ее, почему она так поступила; девушка честно призналась, что хотела бежать, чтобы сохранить себе жизнь.

— А у тех двоих, что были с тобой, тоже есть деньги?

— Мне это неизвестно.

— Послушай, — обратился к ней Кримпсер, — от того, что ты мне сейчас расскажешь, зависит твоя жизнь. Советую говорить мне правду; не забывай, что смерть уже ждет тебя. Кто эти люди, что ехали с тобой в карете?

Напуганная Батильда простодушно поведала ему историю с маркграфом Баденским, не скрыла ни единой подробности и, разумеется, назвала имя барона Дурлаха.

— А кто эта женщина, которую влюбленный молодой человек вырвал из лап маркграфа?

Сраженная страхом, Батильда решила, что, раскрыв истину, она окажет услугу своей госпоже, и рассказала о принцессе все, что знала.

— Как! — в изумлении воскликнул Кримпсер. — Ваша госпожа — Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская?

— Да, сударь, она самая.

— Отведите эту девушку обратно в темницу, — приказал разбойник, — и через два часа явитесь за дальнейшими приказаниями. А сейчас доставьте ко мне ее госпожу.

Приказание исполнили: Аделада предстала перед Кримпсером.

— Сударыня, — начал разбойник, — извольте сесть и внимательно меня выслушать. Компаньонка ваша сказала мне, что вы — принцесса Саксонская.

— Я отругаю ее за нескромность.

— А я, сударыня, отблагодарю ее. Свирепейший лев на арене Рима пощадил того, кому был обязан жизнью: я не хочу перещеголять в жестокости хищника и не отправлю на смерть дочь герцога, спасшего мне жизнь. В юности, когда я имел честь служить в Брауншвейге, в гвардии вашего батюшки, я совершил дурной поступок, заслуживавший сурового наказания, но августейший батюшка ваш помиловал меня, взяв с меня обещание исправиться. Обещания я не сдержал, однако признательность за его доброту по-прежнему жива в моем сердце, и я счастлив, что мне представился случай это доказать. Вы свободны, сударыня, а когда увидите вашего батюшку, в знак благодарности расскажите ему обо мне: иной благодарности мне не надобно. Вот бумаги, которые были с собой у компаньонки вашей. Мои разбойники проводят вас до границы Венецианского государства: у меня есть все основания просить вас отправиться именно туда. Что же касается барона Дурлаха, я вряд ли смогу отпустить его вместе с вами.

И Кримпсер объяснил, почему и зачем он вынужден задержать Дурлаха: барон останется у него в качестве заложника.

— Но, сударь, — промолвила Аделаида, — если вы решите выдать его повелителю Баварии, вы обречете его на верную смерть.

— Не бойтесь, — ответил главарь разбойников, — я отвечаю за его жизнь.

— Но по крайней мере, вы передадите ему мои живейшие сожаления, что я не могу быть более ему полезна?

— Даю вам слово, сударыня; только что я доказал вам, что сердцу моему не чуждо чувство признательности. Вы признательны Дурлаху, и я с удовольствием оплачу ваш долг, сожалея, что не могу сделать большего для столь прекрасной и достойной уважения принцессы, отца которой я буду чтить до конца дней своих.

Вошел старший помощник Кримпсера, и главарь поручил ему Аделаиду. Помощник вместе с принцессой и Батильдой сел в карету, специально доставленную из Бриксена, и, сопровождаемый эскортом, экипаж покатил к границе Венецианского государства. Доверяя своему помощнику обеих дам, Кримпсер сурово приказал ему не делать остановок нигде, кроме Падуи.

Прибыв в Падую, женщины вышли из кареты, и помощник Кримпсера спросил, хотят ли они, чтобы он и дальше сопровождал их. Дамы ответили, что нет, и, щедро вознаградив провожатого, отпустили его на все четыре стороны. Довольные, что они наконец одни и в безопасности, они решили немного отдохнуть и отправились осматривать город, где прежде не бывали.

Падуя, основанная Антенором четырьмя столетиями раньше Рима, в то время уже славилась своими учеными заведениями и блестящими наставниками. Расположенный в красивейшей долине, орошаемой двумя реками, город являл собой место спокойное и приятное для пребывания, и дамы полагали, что могут беспрепятственно провести в нем несколько дней. Потом они намеревались нанять лодку и среди восхитительных пейзажей проплыть по каналу Бренты до самой Венеции.

Хотя Венеция в ту пору насчитывала всего три сотни лет и была далека от великолепия, коего она достигнет несколько веков спустя, тем не менее уже и тогда город являл собой весьма живописное зрелище.

Когда пребываешь в Венецию по каналу Бренты, издалека город напоминает не столько поселение, сколько стоящий на рейде флот. Здесь, на болотистых островках Адриатического залива, в середине VII века, спасаясь от ярости грабивших Италию готов, нашли пристанище несколько семейств из Падуи; они и основали сей необычный город, решив, что он станет пристанищем для их соотечественников, кои будут им править. Провозгласив территорию лагуны, именуемой Риальто, свободной и независимой, они быстро удвоили население тамошних островков, ибо туда устремились все, кому удалось спастись от зверств воинов Аттилы; свобода торговли, дарованная жителям лагуны, также много способствовала процветанию начинаний падуанцев.

Сначала каждый из островков имел собственного правителя. Затем, договорившись, они сбросили иго Падуи, как в наше время англо-американцы избавились от ига своей матери-родины. Ибо верно сказано: люди не меняются, а потому потомкам всегда приходится решать одни и те же вопросы.

Закрепив свои завоевания и свою неблагодарность поддержкой Пап и императоров, новые венецианцы, гордясь собственным могуществом, преобразовали маленькие владения в единую республику во главе с дожем.

Вскоре и дожи, и те, кто их выбрал, превратились в независимых деспотов. Они стали назначать себе преемников и настолько расширили власть свою, что республике, дабы сдержать их амбиции, пришлось создать совет, получивший от сената право в случае необходимости смещать их, равно как и назначать пожизненно. Наконец, гордые островитяне добились разрешения чеканить собственную монету: в 950 году король Беренгарий II даровал им такое право. В уплату за это право им назначили ежегодно вручать правителю Италии золотой покров; однако вскоре они сумели освободиться от этой дани. В середине X века дожи приняли титул герцогов Далматинских; постепенно величие Венеции настолько возросло, что корабли ее во множестве бороздили воды всех морей, в то время как многие народы Европы, а особенно Германия, ближайшая соседка Венеции, томились во мраке невежества и варварства.

В те времена набережные Риальто еще не застроили великолепными домами, где с охотой принимают путешественников, тем не менее чужестранцам, посещавшим владычицу морей в пору ее детства, без труда находили вполне удобные жилища. Под гостеприимным кровом одной из венецианских гостиниц и остановилась принцесса Саксонская вместе с верной своей спутницей.

Прежде всего принцесса решила узнать, где проживает самый почтенный купец в Венеции: она намеревалась воспользоваться векселем Бундорфа, чтобы получить необходимые для безбедной жизни деньги и заодно завязать полезные знакомства. Ей указали на богатого арматора, синьора Бьянки. Хозяин гостиницы лично отправился к арматору и, отрекомендовав ему баронессу Нейхаус, попросил назначить день и час, когда дама сия могла бы посетить его.

Бьянки незамедлительно отправился к Аделаиде лично, и та предъявила ему вексель. Любезный и воспитанный, арматор заверил баронессу, что не только касса его, но и он сам к ее услугам, и пообещал познакомить ее со всеми развлечениями, что предоставляет путешественникам Венеция. А дабы не быть голословным, пригласил ее на ассамблею, где собиралось самое изысканное общество, украшением коего, без сомнения, должна была стать очаровательная баронесса. С природным изяществом и достоинством, подобающим ее рангу, принцесса обещала посетить ассамблею и согласилась — как только начнет выходить — прибыть к арматору на обед.

Синьор Бьянки отбыл, а дамы, успокоившись и освежившись, предались размышлениям.

— Главарь разбойников оказался вполне порядочным человеком: кто мог представить себе, что в нем столько благородства? Скитаясь по миру, я вижу, как страсти дурно влияют на людские души, размышления же, напротив, влекут их к добру; когда же человек хочет остаться самим собой, он непременно склоняется к добродетели.

— Но разве можем мы совладать с нашими страстями, если мы с ними родились?

— Именно так рассуждает тот, кто следует на поводу у своих страстей. Дорогая Батильда, хотя мы действительно рождаемся вместе с нашими страстями, не стоит придавать им большого значения; они чужды природе нашей, ибо дают о себе знать только в определенные периоды нашей жизни; детству они неведомы, а старости чужды.

— Если это так, тогда почему бы, призвав на помощь достойное воспитание, не истребить их сразу, как только они поднимут голову? Почему бы не подавить их в зародыше, чтобы мы воспринимали их так, как воспринимаем в сорок лет? Почему бы сразу не достичь спокойствия, кое рано или поздно приходит на смену страстям?

— Это было бы возможно, если бы с помощью воспитания мы могли заранее выявить наши страсти; к несчастью, мы ощущаем вредное их воздействие, только когда они начинают разрушать нас; поначалу же они обманчивы и соблазнительны.

— И все же, сударыня, мне кажется, нельзя утверждать, что, поразмыслив хорошенько, человек сумеет совладать со своими страстями.

— Ты права, таких сильных личностей очень мало; я всего лишь напомнила об одном из способов самоусовершенствования, забыв сказать, что результатов достигают очень редко. Размышляя о мотивах многих добродетельных поступков, часто приходишь к печальному выводу, что в основе их лежит эгоизм.

— Понимаю; значит, эгоизм лежит и в основе поступка Кримпсера.

— Нет, мне кажется, в этом случае основную роль сыграло чувство признательности. Возвращаясь же к страстям, хочу добавить, что они гораздо реже посещают нас, когда души наши открыты добродетельным чувствам. Жестокий Кримпсер, для которого ничего не стоит совершить преступление, являет нам пример того, что даже самые разнузданные страсти не исключают великодушных порывов.

— Ах, — воскликнула Батильда, — как было бы хорошо, если бы он простер свою признательность и на Дурлаха и вернул ему свободу!

— Я безутешна, вспоминая отказ его, — ответила принцесса. — Но Кримпсер не только обещал сохранить ему жизнь: он позволил ему надеяться, что, как только я смогу открыто отблагодарить барона за оказанные мне услуги, ему дозволят отбыть в Тюрингию, и он сможет явиться туда, куда я укажу.

Через два или даже три месяца положение наших беглянок нисколько не изменилось, а потому нам совершенно нечем удовлетворить любопытство охочего до событий читателя; мы лишь можем сообщить ему, что, пользуясь наступившим для них покоем, дамы решили насладиться Венецией и полюбоваться этим величественным городом. У нас же появилось время вернуться к злосчастному Фридриху, коего Аделаида полагала первопричиной всех случившихся с ней бед.

ГЛАВА VI

Мы оставили повелителя Саксонии в крепости Альтенбург, вдали от его друга Мерсбурга, умчавшегося, по его словам, ради того, чтобы спасти своего повелителя из темницы, где того обрекли томиться.

Благодаря воинской доблести маркиза Тюрингского саксонцам удалось отбросить войска императора от столицы; как только Альтенбург освободили, граф и маркиз помчались выручать своего повелителя; затем они разместили в покинутом врагом городе свой гарнизон. Невозможно вообразить себе что-либо более трогательное, нежели встреча этих трех сеньоров. Но если маркиз Тюрингский, недовольный поведением Фридриха по отношению к Аделаиде, был слегка холоден, а Мерсбург слегка фальшивил в проявлениях радости, то принц был искренен и от всего сердца обнимал своих освободителей. Не было таких похвал, которые он бы не расточал Людвигу, а молодой герой делал все, чтобы родственник его вновь взял в руки бразды правления государством. Мерсбург придерживался такого же мнения, однако никому не удалось убедить принца; он горько сожалел, что неподобающим образом вел себя по отношению к Аделаиде, и жаждал отыскать ее, чтобы попросить прощения, необходимого ему для обретения спокойствия: ничто не могло отвратить его от продолжения поисков. Он предложил графу вновь последовать за ним, и тот согласился, впрочем, не по велению сердца, а из политических соображений: продолжение странствий Фридриха входило в его планы. Друзья расстались. Людвиг Тюрингский снова взял в руки доверенный ему на время скипетр, а оба наших рыцаря в сопровождении известного нам оруженосца отправились на поиски.

Как было решено ранее, отважные рыцари поехали в сторону Майнца.

После окончания Франкфуртской ярмарки многие, чей путь лежал через Майнц, рассказывали историю про маркграфа Баденского и красавицу саксонку, которую, судя по слухам, он похитил. И хотя никто не мог вспомнить имени саксонки, в сердце Фридриха тотчас пробудилась ревность, и он захотел во что бы то ни стало узнать, кто такая эта прекрасная саксонка.

— Друг мой, — обратился он к графу, — не сомневаюсь, речь идет о моей жене; она уступила этому мелкому князьку; она его любовница, я это чувствую; так мчимся же в Баден и бросим вызов неверному подданному, осмелившемуся сделать меня несчастнейшим из смертных.

Но Мерсбург остудил его боевой пыл.

— А вы уверены, что эта саксонка — ваша жена? — спросил он.

— Нет, — ответил тот, — но подозреваю, что это она.

— В таком случае зачем вам ехать к маркграфу? Чтобы погубить жену необоснованными подозрениями и самому стать посмешищем?

— Признаюсь: я неправ; тем не менее давайте поедем по направлению к Бадену: уверен, там мы непременно узнаем что-нибудь полезное и продолжим искать Аделаиду.

— Не возражаю, хотя и уверяю вас, что, если путь сей и не опасен, проделаем мы его без всякой пользы.

Ничто не могло погасить ревность Фридриха, и в тот же день наши паладины направились в Баден.

Прибыв в город, они обнаружили, что там все бурно обсуждают историю романа маркграфа и прекрасной саксонки. Маркграф посулил награду за голову барона Дурлаха; также он обещал щедро заплатить тому, кто приведет обеих беглянок. Когда известия эти достигли ушей Кримпсера, тот, торопясь примириться с маркграфом, отправил содержавшегося у него в тюрьме Дурлаха к маркграфу в Баден, на верную смерть. Совершив сей коварный поступок, он тем не менее не выдал тайну Аделаиды, и сколько его ни спрашивали, упорно отвечал, что понятия не имеет, кто были женщины, похищенные Дурлахом. Уверенный, что это разыскиваемые им беглянки, разгневанный маркграф сорвал злость свою на том, кто оказался у него в руках, и вскоре барон Дурлах исчез. Итак, ниточка снова оборвалась.

Именно в это время Фридрих и приехал в Баден.

— Ах, государь, — сказал ему граф Мерсбург, — разве я не предупреждал вас, что поездка сия не опасна, но бесполезна? Что вы намерены спросить у повелителя этого города? Ему известно не более, чем вам. Он знает, что у него из-под носа увели женщину, в которую он безумно влюбился, но он не знает, кто эта женщина, и, разумеется, ни за что не признается, каковы на самом деле были их отношения.

— Возможно, — согласился Фридрих, — однако след — я уверен — отыскать еще можно; мы знаем, что барон Дурлах, пойманный разбойником Кримпсером, был знаком с прекрасной саксонкой, так что у Кримпсера, мы, возможно, сумеем получить разъяснения.

— Государь, — молвил Мерсбург, — только такой влюбленный ревнивец, как вы, станет пытаться разузнать, не был ли спаситель жены его заодно и ее любовником. Не стану напоминать о трудностях подобного предприятия, хотя я готов помочь вам преодолеть их. Но унижение!.. Подумайте об унижении, коему вы намерены добровольно себя подвергнуть, пожелав расспросить разбойника о том, что стало с вашей женой. Вы всегда преследовали разбойников в собственных владениях, а тут вдруг вознамерились идти к ним на поклон, дабы узнать о судьбе супруги, разделившей с вами трон. О мой государь, правильно говорят: страстям неведом стыд. А если главарь будет с вами непочтителен или окажет вам дурной прием, что вы станете делать?

— Прежде всего, я не стану называть своего настоящего имени; а потом, если он встретит меня подобающе, я награжу его, а если он поведет себя непочтительно, при первой же возможности я его уничтожу.

Мерсбург попытался возразить, однако напрасно; пришлось идти.

Когда разбойники остановили наших путешественников у подножия горы, те назвались баварскими дворянами, прибывшими в эти края с целью «обговорить одно дельце с знаменитым Кримпсером». Ночь пришлось провести под деревьями, где к ним для охраны приставили шестерых разбойников; утром же разбойники направились к главарю и доложили, что трое баварских рыцарей живейшим образом просят оказать им честь побеседовать с ними. Вернувшись, посланцы объявили, что главарь готов принять чужестранцев, но прежде им следует сдать оружие.

— Какое унижение! — воскликнул Мерсбург. — Я же вас предупреждал!

— А если мы откажемся выполнить это условие? — спросил Фридрих.

— Воля ваша, — ответил гонец. — Тогда вас не допустят к нашему предводителю, схватят и бросят в темницу.

— Сударь, — продолжил Мерсбург, обращаясь к Фридриху, — если это те самые увлекательные приключения, кои вы мне обещали, согласитесь, я поступил бы умнее, если бы остался дома.

Однако надобно что-то делать. Разбойники Кримпсера заявили, что решения их главаря не обсуждаются.

— Едем, — произнес Фридрих и первым сложил оружие; граф и оруженосец последовали его примеру.

— Поиски той, от которой зависит счастье всей моей жизни, завлекли меня сюда, а ради нее я готов пожертвовать всем, даже честью.

— Честь ваша нисколько не пострадает, — ответил один из разбойников. — После беседы с главарем нашим вам вернут оружие. Склонить чело перед одним из тех, кто в свое время заставлял содрогнуться пол-Европы, бесчестья нет.

Они прибыли на место. Восседая на груде оружия, разбойник принял чужестранцев, коим велели стоять перед ним, обнажив голову. Сначала Кримпсер расспрашивал сам, затем пожелал выслушать прибывших; Фридрих изложил цель своих поисков. Не нарушая законов чести и признательности, Кримпсер посчитал необходимым присоединить к сим добродетелям немного хитрости, которую он всегда полагал не лишней, ибо она позволяла ему извлекать из разбойного ремесла немалые прибыли.

— Рыцарь, — издалека начал он, обращаясь к Фридриху, сразу его узнав, — та, кого вы ищете, — ваша жена?

— Она дама моего сердца, и вот уже два года я сражаюсь ради нее с невежами и предателями.

— В таком случае советую вам сменить предмет привязанности своей; она вас недостойна: не имея доказательств ее верности, я бы не стал сражаться ради нее.

— Вы бесчестный человек, и ответите мне за эту клевету.

— Если вы не питаете ко мне уважения и вам не угодно знать истину, не стоит меня расспрашивать, иначе вам придется жестоко поплатиться за свою неучтивость. Поверьте, не мне одному отдалась ваша прекрасная саксонка: когда она прибыла ко мне, она была любовницей барона Дурлаха, укравшего ее у маркграфа Баденского, с которым, как известно, она состояла в самых близких отношениях.

Охваченный гневом, Фридрих бросился к груде оружия, служившей сиденьем разбойнику, и попытался выхватить меч, однако Мерсбург успел перехватить его руку, сдержав его пыл.

— Это все, что вы хотели узнать у меня? — ухмыляясь, спросил Кримпсер.

— Нет, — ответил Фридрих. — Вы должны мне сказать, что стало с той женщиной, судьба которой меня столь интересует; она все еще томится в вашей грязной темнице или вы вернули ей свободу?

— Ее здесь больше нет; полагаю, сейчас она в Далмации.

— Она поехала туда через Венецию?

— Возможно, — надменно ответил Кримпсер. — Однако ваши вопросы меня утомили. Стража, уведите этих людей; у подножия горы верните им оружие, и далее они вольны идти, куда им угодно.

Возразить было нечего. Разбойники в точности исполнили приказание главаря своего; ночевали рыцари уже в Бриксене, в харчевне, расположенной на окраине города.

Пребывая в смятении и отчаянии, Фридрих никак не мог заснуть. Утомленный глупыми утешениями оруженосца Питремана и раздраженный упреками соратника по оружию, он решил прогуляться.

Вокруг царила непроглядная тьма, и принц, занятый исключительно собственными мыслями, сам того не заметив, забрел на какое-то холмистое поле. Ощупав окружавшие его холмики, он понял, что стоит среди могил: тропинка привела его на городское кладбище.

— Увы, — воскликнул он, — зачем мне идти дальше? Сама природа, указав мне это место, призывает покинуть юдоль земную! Утратив сердце и душу обожаемой супруги, мне нечего больше желать в этом мире! Стоит ли идти дальше, подвергать себя новым опасностям? Ах, Аделаида, Аделаида, я должен умереть здесь, чтобы никогда более тебя не видеть, ибо, увидев тебя, я тотчас вспомню, что ты мне неверна! Подозрения мои оправдались, и я не зря предал смерти Кауница; впрочем, стоило ли убивать его? Ведь ты сама предпочла его мне! Кровь этого несчастного молодого человека падет на мою голову, и я уже вижу, как его зловещая тень преследует меня в мрачной обители мертвых.

Внезапно черноту неба пронзила молния, в горах загрохотал гром, и сполохи озарили долины; заметавшись по небу, тучи сталкивались и разлетались в разные стороны, отчего вокруг становилось еще темнее и страшнее. Молнии, эти сверкающие предшественницы грозы, участились и вскоре стали столь часты, что превратили ночной небосвод в огненный океан; казалось, пламенеющие волны его вот-вот выплеснутся на землю, дабы истребить последнее пристанище людское. Земля содрогалась, могилы отверзались, возвращая Небу флюиды смерти, низвергнутые им на землю; возмущенная человеческими преступлениями, природа содрогалась в конвульсиях.

— Порази меня, — крикнул Фридрих навстречу молнии, — дай искупить преступные деяния мои, дабы мог я присоединиться к несчастным обитателям мрачного кладбища сего! И если Небо справедливо, то наградою за страдания мои станет прощение за те страдания, которые причинил я.

Продолжая двигаться вперед, Фридрих блуждал по кладбищу, раскаиваясь в грехах своих и ожидая, когда длань Господня покарает его. Перед чьей-то могилой, отверзшейся из-за содрогания земли, он остановился, и в блеске молний ему показалось, что он видит призрак.

— Ты меня не узнаешь? — раздался замогильный голос. — Забыл, кто в Амстердаме все верно предсказал тебе? Да, это я, и я прибыл сюда, дабы окончить здесь дни свои. Слушай же меня, Фридрих: главные несчастья твои еще впереди, поэтому готовься мужественно встретить их. И отправляйся в Венецию: там ты найдешь свою жену — живую или мертвую.

С этими словами тень исчезла, гроза умчалась, и принц, испуганный услышанным, заторопился вернуться к спутникам своим, коих отсутствие его уже начинало беспокоить; однако он ничего не рассказал о том, что с ним случилось.

— Я более чем когда-либо настроен ехать в Венецию, — заявил он. — У меня предчувствие, что именно там я найду свою любимую жену. Либо найду ее, либо умру.

Тем временем Аделаида, не решаясь вернуться в Саксонию, куда ее призывали и любовь, и долг, полагала возможным немного развеять свои тревоги и заботы в городе, где, казалось, все было создано для того, чтобы даровать успокоение. Пока Аделаида ожидала ободряющих вестей из Саксонии, Бьянки ввел ее в лучшие дома Венеции, однако как частное лицо — как ей того и хотелось.

Такой галантный народ, каковым являются венецианцы, просто не мог оставить без внимания принцессу, наделенную очаровательным лицом и соблазнительной фигурой, и враги, преследовавшие ее, разумеется, не преминули этим воспользоваться.

Роскошью и особым положением Венеция обязана жесткой и загадочной для непосвященных политике своего правительства. Известно, что душой политики является тайна; если правительство шатается, значит, политика его больше ни для кого не секрет. Хотя в середине XI века Венецианская республика еще не вышла из колыбели, она уже усвоила эту истину и приобрела в Европе репутацию города, где любой самый секретный заговор непременно будет раскрыт. Грозный сенат и правительство принимали самые суровые меры, чтобы не допустить в свои ряды чужестранцев. Поэтому прибывшим в Венецию приходилось делать выбор между окружением своих соотечественников и обществом местной знати, большая часть которой была приближена к правительству; после того как выбор был сделан, появление в клане противника расценивалось как предосудительное.

Когда Аделаида обосновалась в гостинице, ее немедленно ознакомили с означенным обычаем. Не желая видеть никого из немцев и оказавшись связанной по делам с венецианским арматором, она решила довольствоваться обществом местной знати, и уже через несколько дней Бьянки ввел ее в дом сенатора Антонио Контарино, племянника дожа, правившего в то время Венецией.

Этот молодой синьор, еще не связанный узами Гименея, жил в доме матери, сестры нынешнего дожа. Остроумный, наделенный природным изяществом, Антонио, оставаясь в рамках, предписанных ему долгом и приличиями, тем не менее сообщил принцессе о чувствах, пробудившихся в нем при виде красоты ее. Аделаида, ощущавшая потребность бывать в обществе, о существовании опасных подводных течений в котором она даже не подозревала, не решилась полностью отвергнуть ухаживания молодого Контарино; убежденная, что опытность ее и любовь, по-прежнему питаемая ею к маркизу Тюрингскому, смогут защитить ее от назойливости поклонника, она продолжала развлекаться и бывать в домах, где взор, более проницательный, чем у нее, наверняка бы заметил немало подозрительных людей.

Впрочем, со временем принцесса обнаружила, что в дом племянника дожа, где устраивали незамысловатые и приличествующие добропорядочному семейству развлечения, часто приходили вельможи и, словно не замечая праздных гостей, тотчас проскальзывали в кабинет сенатора; гости эти приходили явно с иной целью, нежели развлечения.

— Антонио, — однажды спросила Аделаида племянника дожа, — если вы хотите, чтобы я поверила в искренность ваших чувств, вы должны полностью мне доверять. Для начала скажите мне, кто те серьезные вельможи, чей унылый вид часто омрачает наши игры… Зачем они приходят к вам в дом?

— Сударыня, — ответил Антонио, — весьма странно, что какие-то неизвестные вам вельможи интересуют вас гораздо больше, нежели мои к вам чувства, и что в уплату за вожделенное мною счастье вы требуете раскрыть тайну, которой я не знаю, а если бы и знал, то не смог бы вам раскрыть.

— Я уверена, что обязана разгадать эту загадку, настолько уверена, что готова идти на риск и продолжать бывать в доме, где собираются подозрительные личности; а ведь если кто-то из них случайно выдаст тайну, он, без сомнения, скомпрометирует меня точно так же, как и себя.

И, усмехнувшись, она добавила:

— Аделаида, предавшая Антонио, возможно, напомнила бы Фульвию[3], разоблачившую Катилину… Но я не намерена навлекать на себя подозрения, сенатор, а потому ухожу.

Однако страстно влюбленный Антонио, убедившись, что возлюбленная его почти раскрыла его тайну, бросился перед Аделаидой на колени и воспрепятствовал ее уходу.

— Нет, божественное создание, — воскликнул он, — не уходите! Если вам для счастья необходимо узнать наш секрет, то мне для счастья необходимо обладать вашей небесной особой. Надеюсь, вы не станете порицать меня за то, что я бросаю тайну на одни весы с любовью: если предательство привяжет вас ко мне до конца всей моей жизни, я готов совершить его, уповая, что в глазах ваших я найду поддержку, чтобы пережить свой позор. Поэтому не вынуждайте меня напрасно жертвовать честью, ибо, погубив свою честь, я погублю и честь своей родины. Судьба Венеции — вот цена любви, которой я мечтаю добиться от вас. И пусть сердце ваше, сударыня, само вынесет решение; подумайте, готово ли оно пожертвовать жизнью моей и моих сограждан.

— Груз, возложенный на чаши весов, слишком разный, сударь, — ответила Аделаида, — и то, чего желаете вы, несоразмерно с тем, чем придется вам пожертвовать. Тем не менее вы заслуживаете моей признательности уже потому, что непомерной гордостью своей вы указали мне на мои заблуждения и поставили меня на место. Отныне, сударь, нам не следует больше встречаться. Быть может, возлюбленному я бы поклялась не выдавать его секретов, но я не могу дать слово не разглашать тайну того, кто для меня ничто, тем более когда разоблачение сей тайны затрагивает судьбу целого города, где я нашла себе пристанище. Так что успокойтесь, Антонио, вас не предадут и не полюбят; я же с полным равнодушием буду относиться и к человеку, чей секрет не может быть мне доверен, и к тайне, которая могла бы отдать меня ему.

Антонио пытался удержать Аделаиду, но тщетно. Она поспешно села в гондолу и отбыла к себе, предоставив Контарино самому решать, правильно он поступил или нет.

Не прошло и суток, как Антонио пожелал вновь увидеть возлюбленную свою. Обед, который давала в этот день его мать, предоставил такую возможность, ибо Аделаида приглашение приняла; когда же она выходила из-за стола, Антонио предложил ей продолжить недавний разговор. Сурово напомнив ему, что она более не намерена с ним беседовать, принцесса откланялась.

— Сударыня, — удерживая ее, воскликнул Антонио, — вы требуете от меня раскрыть вам тайну, от которой зависит судьба Республики, участь семьи моей и моя собственная. Однако награда, обещанная вами мне взамен, поистине бесценна, и я хочу быть ее достоин. Итак, сударыня, я готов раскрыть вам тайну, ничего от вас не требуя. Требование вознаграждения свидетельствует о чувстве, кое претит моему сердцу, я же хочу, чтобы деликатность моя сравнялась с вашим великодушием. Возможно, вы были бы еще более великодушны, если бы не требовали от меня ничего, но милости, коих я жду от вас, заслуживают жертвы, и я готов на нее пойти.

— Погодите, Антонио, — прервала его Аделаида, — вы, похоже, не поняли меня либо поняли исключительно в свою пользу. Получив интересующие меня разъяснения, я не намерена давать вам никаких прав над собой; обещать вам награду означает обмануть вас: как я могу обещать вам то, что мне не принадлежит? Видите, какая я требовательная: прошу у вас все, но не хочу давать ничего. Но если вы окажетесь достойным моей дружбы, я подарю вам ее и поклянусь нерушимо хранить вашу тайну. Иного я вам обещать не могу. Иначе говоря, я сделаю для вас столько же, сколько вы для меня; я обещала вам все, что могу дать, дабы получить от вас то, чем располагаете вы; но если вы цените вашу тайну выше моей дружбы, нам следует немедленно расстаться и никогда более не встречаться.

— Если бы эта тайна принадлежала только мне, сударыня, — ответил сенатор, — я бы посчитал предложенную вами цену необычайно высокой. Но, повторяю, тайна эта принадлежит не мне, а моей семье и моей родине… так что, согласитесь, это уравнивает чаши весов.

— Что ж, Антонио, ваша жертва значительно больше моей, и вам устанавливать равновесие.

— Оно установлено: сейчас я вам все расскажу.

Старательно закрыв дверь, Антонио увлек Аделаиду в дальний угол больших апартаментов, и шепотом принялся рассказывать.

— Сударыня, — начал он, — речь идет о заговоре, и, включив вас в число его участников, я связываю вашу судьбу с судьбой заговорщиков; вам придется принести ту же клятву, какую принесли они.

— Я согласна. Видите, Антонио, равновесие установлено: я умею быть справедливой.

— Если вы предадите нас, мы погибнем вместе. Так разве могу я, соединив вас с собственной смертью, оставаться спокойным и не тревожиться за вас? Неужели за самую большую жертву, кою только могу я принести, я получу от вас всего лишь дружбу?

— Если вы ставите любовь выше дружбы, значит, вы не цените предлагаемое вам чувство.

— Но хотя бы скажите, может ли оно привести к любви?

— Не заставляйте меня повторять сказанное… Ну же, Антонио, какую клятву я должна произнести?

— Любите меня самой нежной любовью.

— Значит, вы не желаете ничего рассказывать! Что ж, тогда я навсегда покидаю этот дом.

И уверенным шагом Аделаида направилась к двери.

— Нет, нет, — вскричал сенатор, — сейчас вы все узнаете! Вот клятва, прочтите и подпишите: «Клянусь молчать о том, что мне доведется здесь узнать, и исполнять все, что будет мне предписано. Если же будет доказано, что я предала тех, с кем добровольно заключила союз, я без сожалений расстанусь с жизнью».

— Итак, я стала сообщницей преступников, — грустно улыбнулась Аделаида, откладывая перо, коим только что начертала имя, которое она носила в Венеции.

— Нет, сударыня, эта клятва не является преступлением, напротив, она свидетельствует о торжестве добродетели. Наше отечество изнывает в цепях, его надобно освободить от них. Правящий нынче мой дядя-дож согласен в одиночку взять бразды правления государством, если его избавят от совета угнетателей, тиранящих отечество. Завтра все члены этого совета погибнут, и, попирая прах тиранов, возвысится семья Контарино. Дядя, который станет основателем династии суверенных дожей, передаст свой скипетр мне, а я предлагаю его вам, сударыня: мы будем править вместе.

— Сударь, я не хочу ни править, ни проливать кровь ваших врагов, а потому не присоединюсь ни к одной, ни к другой стороне; но я еще раз клянусь, что сохраню вашу тайну, и никому ее не выдам. Пойдя на поводу у собственного любопытства, я оказалась посвященной в дела, нисколько меня не интересующие, и тем самым совершила непростительную ошибку, исправить которую может только моя предельная скромность. Это все, что я могу вам обещать.

— А ваша столь ценная для меня дружба, способная возместить мне мою жертву?

— Я дарю вам ее; однако, дорогой Антонио, позвольте мне заметить, что вы совершили проступок, недостойный ее.

— Проступок?

— Да, именно проступок. Каким бы ни было правительство, хорошим или дурным, оно является подобием небесного устройства, и ни один подданный не имеет права безнаказанно свергать его. Если же подданный дерзает покуситься на могущество монарха, то в лице его он оскорбляет власть, которую обязан почитать, ибо властью своей монарх обязан Небесам. Также должна вам сказать, что мятеж — это всегда разрушение. Во время государственного переворота гибнут люди, жизнь которых представляет отнюдь не меньшую ценность, чем жизнь честолюбивого мятежника, чьи капризы развязали ненужную бойню. Подумайте, что движет заговорщиком, решившим свергнуть правительство, при котором он живет? Он действует только в собственных интересах, его волнует собственное благополучие, а не благо народа. Что ответите вы мне, если я попрошу вас измерить вину бунтаря, ценой всеобщего несчастья решившего извлечь пользу для себя и своих друзей? Кто может поручиться, что государственное устройство, которым мятежник хочет заменить существующее, окажется лучшим, нежели то, что есть сейчас? А если он ошибся, кто знает, каковы будут последствия заблуждений его?

— Республиканский способ правления порочен, — ответил племянник дожа.

— А разве в роду, из коего будут происходить сменяющие друг друга правители, не может родиться человек порочный?

— Пороки одного менее опасны, чем пороки народа, когда тот хочет занять трон.

— Предположим, — согласилась Аделаида, — но это не помешает мне повторить, что не нам судить, хорошо или плохо правительство; наша обязанность подчиняться тому правительству, при котором мы родились по воле Неба, и почитать те руки, что держат бразды правления. Перестав подчиняться, вы совершаете ошибку, кою я разделять не намерена. Антонио, я обещала вам свою дружбу, и обещание сдержу; я обещала вам хранить тайну, и сохраню ее; но не требуйте от меня большего; я могу пообещать, но слова не сдержу.

Тут пришли заговорщики.

— Расстанемся, — произнес Антонио, — помните о ваших клятвах и приходите сюда завтра на рассвете.

Аделаида молча вышла, а вернувшись домой, рассказала обо всем Батильде, от которой у нее не было тайн. Принцесса хотела немедленно покинуть Венецию, но Батильда рассудила, что бежать из города, где начинается смута, еще опаснее, чем оставаться в нем.

— Если победят заговорщики, — с присущей ей прозорливостью промолвила мудрая спутница Аделаиды, — то, даже полагая вас в числе друзей, они станут опасаться, что вы со временем раскроете тайные причины заговора, и начнут вас искать, чтобы погубить. Если же заговор провалится, ваш побег сочтут попыткой избежать наказания, уготованного предателям, и жизни вашей снова будет угрожать опасность. Ах, дорогая госпожа, боюсь, ваше любопытство дорого вам обойдется!

— Я сознаю свою ошибку, — отвечала принцесса Саксонская, — но времени исправить ее у меня нет… Что же ты мне посоветуешь?

— Не склоняться под натиском бури, оставаться на месте, а завтра, как и обещали, отправиться к сенатору.

Желая исполнить обещание, Аделаида проснулась раньше, чем обычно; но только она собралась выходить, как увидела, что дом окружают стражники.

Трое сбиров, закутанных в широкие плащи, скрывавшие от посторонних глаз все, что хотели скрыть их владельцы, поднялись наверх.

— Сударыня, — начал один из них, — знакомы ли вы с молодым сенатором Контарино?

— Я часто общалась с его матерью, но редко с сыном.

— Ваша светлость лжет, и тем самым совершает ужасную ошибку. Вот документ, свидетельствующий обратное: он подписан вашей собственной рукой.

Взглянув на бумагу, Аделаида узнала подписанную ею вчера клятву. Опустив глаза, она ничего не сказала, но молчание ее было красноречивее любых слов.

— Разве ваша светлость, — продолжал сбир, — не знали, какая опасность грозит тому, кто вступает в преступное сообщество?

— Я это знала.

— Тогда, сударыня, — произнес сбир, вытаскивая из-под плаща окровавленную голову Антонио, — смотрите, чем рискуют в Венеции заговорщики: всех ваших сообщников постигла та же участь. Так что следуйте за нами.

— Меня поведут на казнь?

— Вас ожидает кара за содеянное преступление.

Несчастная Аделаида не сомневалась, что настал ее последний час. Собрав все свое мужество, не покидавшее ее на протяжении всего пути, она попросила дозволения взять с собой Батильду; стражники не возражали. Посадив обеих женщин в гондолу, трое сбиров сели рядом с ними, и гондола направилась к дворцу дожей. Еще издалека несчастные пленницы увидели голову мятежного дожа, прибитую к дворцовым дверям.

Проведя пленниц по бесконечным коридорам и лестницам, их ввели в большой зал, под сводами которого раскачивались трое повешенных.

В зале сидели два сенатора, один из которых приказал принцессе внимательно посмотреть на лица повешенных и сообщить, узнает ли она в них близких друзей молодого Контарино. Преодолевая отвращение, Аделаида вгляделась в лица, еще не тронутые посмертными изменениями настолько, чтобы их нельзя было узнать, и сказала, что никогда не видела этих людей.

— Вам приготовлено место рядом с ними, — произнес один из сенаторов. — Стража, исполняй свой долг…

Аделаиду и ее спутницу отвели в дворцовую тюрьму, расположенную под свинцовой крышей. В Венеции хорошо известны ее жуткие камеры, узники которых страдают от нестерпимой жары летом и от пронизывающего холода, леденящей сырости и снега — зимой; перепады погоды доставляют заключенным столько страданий, что мало кто протягивает в этих камерах больше года; мебель в них отсутствует полностью, еду дают самую скудную.

— Благодарите Бога, — сказал им тюремщик, запирая дверь, — да, именно благодарите за то, что вас не лишили жизни, хотя вы этого заслужили, а предоставили возможность мирно окончить дни свои в темнице.

— А нельзя ли мне повидаться с советником или, по крайней мере, с кем-нибудь из друзей? — спросила Аделаида.

— Составьте прошение, — ответил тюремщик, — и я доставлю его в сенат; там решат.

Воспользовавшись доброй волей тюремщика, Аделаида немедленно составила прошение, где испрашивала разрешения повидаться с Бьянки. Арматор явился через неделю.

Принеся принцессе тысячу извинений за то, что подверг ее опасности, введя в дом, где собиралось общество, известное ему только понаслышке, он сказал, что единственный способ выйти из тюрьмы — это открыто заявить, кто она такая.

Принцесса согласилась, и для начала посвятила в свою тайну арматора; изумленный, он выразил повелительнице Саксонской надлежащее почтение и поторопился сообщить сенату титул узницы, заключенной в тюрьму Пьомби. Один из членов этого грозного собрания в сопровождении Бьянки немедленно отправился к принцессе, выслушал ее и взял с нее слово, что она никак не замешана в заговоре, и лишь неосмотрительность и любопытство сделали ее к нему причастной…

— …что вполне естественно для такой женщины, как я, сенатор, — проговорила Аделаида, — ибо мне, рожденной править, было интересно узнать, какие ловушки злоба и непослушание заставляют подданных расставлять своим повелителям, особенно в смутное время, кое настало сейчас в Европе.

Проводив принцессу Саксонскую в гостиницу, сенатор дозволил ей не только пребывать в городе столь долго, сколько потребуют ее дела, но и по-прежнему именовать себя вымышленным именем.

Мятеж заставил венецианцев содрогнуться: более четырехсот человек лишились жизни. Опасаясь, что потрясение отзовется в окрестностях Республики, Аделаида прислушалась к голосу благоразумия и осталась в городе. Сенатор, освободивший ее из темницы, пригласил ее бывать у него в доме, заверив, что там ей не грозят опасности, с коими она столкнулась в доме Контарино; Аделаида согласилась. Город быстро возвращался к прежней жизни. Приближался карнавал, и привычные хлопоты вскоре вытеснили последние воспоминания о смутах и беспорядках. Беспечные венецианцы, в большинстве своем легкомысленные и не слишком склонные к серьезным размышлениям, покинули площадь, где стоял эшафот, и устремились на балы. Такова извечная природа человеческая: стоит розе распуститься, как мы тотчас забываем о ее шипах.

И вот когда все занялись подготовкой к карнавалу, наши рыцари въехали в Венецию и остановились в трактире, находившемся неподалеку от гостиницы, где проживала Аделаида.

Ах, как горько столь старательно и с такими трудами искать любимую, в то время как предмет поисков твоих пребывает у тебя под боком, а ты, будучи в неведении, не можешь устремиться к нему в объятия!

Всем известно, какие безумства позволяют себе венецианцы во время карнавала; однако главной особенностью венецианских карнавальных сумасбродств является полнейшее хладнокровие их участников: В самом деле, разве не странно, что, глядя, как здравомыслящие горожане — священники, нотабли, сенаторы, старцы, почтенные матроны — бегают ряжеными по улицам, никто даже не подумает отказать им в мудрости или рассудительности? Следовательно, карнавальные чудачества порождены не игрой ума и нелепыми поступками, а костюмами. Почтенные горожане ведут себя так, словно они с цепи сорвались, только потому, что переодеваются в маскарадные костюмы: снимите с них домино или плащ Арлекина, и к ним вновь вернется здравый смысл. Тем не менее характерной чертой венецианцев стали считать именно сумасбродство и в соответствии с этим определили им место среди других народов.

Подобно всем прочим горожанам, Фридрих и Аделаида тоже хотели побегать по улицам; но, не подозревая, что они оба находятся в Венеции, каждый отправился на карнавал сам по себе, а значит, даже если им и довелось повстречаться, они вряд ли узнали друг друга.

В Венеции Фридриху сообщили, что некая саксонка участвовала в попытке государственного переворота; так как он знал, что с некоторых пор именно так называют его жену, у него появилась надежда отыскать ее в этом городе. Но инкогнито принцессы препятствовало поискам; доверив секрет своего рождения арматору и нескольким именитым членам правительства, Аделаида попросила сохранить его, поэтому никто даже не намекнул Фридриху, что супруга его здесь; расспрашивать также было не у кого, а особых привычек и примет Аделаида не имела. Все, что удалось выяснить принцу Саксонскому, заключалось в следующем: на Риальто проживала некая дама из Саксонии, но ни имени ее, ни города, откуда она родом, никто не знал. Фридрих немедленно обошел несколько гостиниц на Риальто, но так как по просьбе прекрасной саксонки ему везде отвечали, что интересующая его дама недавно отбыла в Германию, поиски его успехом не увенчались.

Тогда принц вместе с Мерсбургом решили надеть маски и, слившись с толпой, отправиться бродить по улицам, где именитые чужестранцы сейчас проводили все свое время; иного способа отыскать Аделаиду они не видели. Ах, сколь ненадежны подобного рода поиски, сколько бесполезных хлопот и волнений они доставляют! И все же они принесли свои плоды, и об этом мы вам сейчас расскажем.

Благодаря высокому росту Аделаида даже в толпе не оставалась незамеченной. На площади Сан-Марко Фридрих увидел очаровательную женщину, шествовавшую в окружении восхищенных поклонников, осыпавших ее комплиментами. Протиснувшись сквозь толпу, он шагнул навстречу красавице, совершавшей променад вместе с супругой арматора, и приветствовал ее на немецком языке. Выражение лица ее изменилось, однако она по-итальянски ответила ему, что не поняла из его речи ни слова. В эту минуту сопровождавший принца Мерсбург незаметно сжал руку Аделаиды и шепнул ей по-итальянски:

— Опасайтесь человека, только что с вами заговорившего.

Уверенная, что разговаривает с собственным супругом, Аделаида, изменив голос, по-итальянски заявила принцу, что не может поддержать с ним беседу, ибо не понимает его речи. Когда Мерсбург перевел Фридриху ее слова, тот, сгорая от любви и ревности, воскликнул по-немецки:

— Это она, друг мой, она! И я не отстану от нее, пока не сниму с нее маску!

Немедленно передав слова его Аделаиде, Мерсбург посоветовал ей как можно скорее бежать от разъяренного супруга, без сомнения жаждавшего схватить ее и заковать в цепи.

Сообразив, в какое затруднительное положение попала принцесса, жена арматора знаком подозвала нескольких молодых дворян, и те, стремительно отделив Аделаиду от собеседников ее, быстро посадили обеих женщин в гондолу и умчали их.

Нетрудно догадаться, в каком ужасном состоянии пребывал оставшийся на площади Фридрих: он видел, как гондола с молодыми людьми увозила его супругу, которую он столько времени безуспешно разыскивал, но ничего не мог сделать. О, сколько новых поводов для тревоги и ревности!

— Друг мой, — обратился он к Мерсбургу, — не кажется ли тебе, что более странное положение трудно себе представить?

— Я не считаю его странным, — хладнокровно ответил Мерсбург. — Эта женщина — не Аделаида; давайте расспросим людей, и вы убедитесь, что я прав.

— Господа, — обратился он к юношам, которые только что осыпали Аделаиду комплиментами, — нельзя ли узнать, кто та особа, на которую вы столь благоговейно взирали? Ни я, ни друг мой не обнаружили в ней ничего особенного.

— Вы просто не видели ее лица, — ответили им. — Это самая красивая женщина во всей Европе.

— Не скажете ли нам, как ее зовут?

Уверенный, что ответы не будут идти вразрез с его замыслом, он попросил их отвечать на языке франков, ибо друг его не понимает по-итальянски.

— Эта женщина, — отвечали молодые люди, — искательница приключений из Неаполя, прибывшая сюда в поисках фортуны, что само по себе является поступком вполне разумным, ибо сейчас здесь для такого рода женщин самое раздолье. Она не только красива, но и умна, однако часто бывает непоследовательна. Вместе с Контарино она присоединилась к вчерашним заговорщикам, что едва не стоило ей жизни; из тюрьмы она вышла по приказу соперника Контарино, ее нынешнего любовника. Первый погубил ее, второй спас. А теперь прощайте, господа! Более мы ничего сообщить вам не можем; в Венеции запрещено обсуждать государственные дела; возможно, мы и так сказали вам слишком много…

И они удалились.

— Ну вот, принц, что я говорил? — торжествующе произнес граф. — Теперь вы сами видите, что ошиблись. Разве стала бы ваша жена участвовать в заговоре? А тем более убегать вместе с молодыми людьми? Какие бы проступки вы ей ни приписывали, полагаю, вы и сами скажете, что на такое она неспособна.

— И все таки, друг мой, — порывисто воскликнул Фридрих, — женщина, которую мы только что видели, — это Аделаида. Скажу вам больше: я чувствую, что она верна мне, а потому я обожаю ее и в то же время ненавижу. Она правильно сделала, что бежала от меня, ибо, упав к ногам ее, я бы ее заколол: да, отчаявшаяся любовь вложила бы мне в руки кинжал, дабы я смог кровью ее обагрить алтарь, где Гименей принял клятвы от неблагодарной моей супруги.

— Это уже просто бред какой-то, сударь… — произнес Мерсбург. — Тише, за нами наблюдают, уйдемте отсюда; вам сейчас не следует оставаться на людях.

— Вы совершенно правы, и я иду за вами, ибо чувствую, что сам себе не принадлежу. Решите же участь мою, а еще лучше, покончите со мной, это самая большая услуга, кою вы только можете мне оказать: жизнь стала для меня невыносимой.

На следующий день, успокоившись, Фридрих пожелал продолжить поиски и начать с дома арматора. Граф пытался возразить, принц настаивал… завязался спор… но тут принесли письмо, и принц стал читать его:

«Та, кого вы ищете, находится в Венеции и сгорает от желания увидеть вас; но я не знаю, где она проживает. Если вы готовы проплыть две мили по каналу Бренты, возможно, вам удастся повидать ее. Наша гондола приблизится к вашей, и вы, возможно, ее увидите. Никому ни слова; малейшая нескромность, и все пропало».

Полагая, что друг его не числится среди нежелательных персон, Фридрих показал записку Мерсбургу.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он. — Видишь, ты заблуждался, полагая, что ее уже нет в Венеции; она здесь, дорогой граф, она здесь! И я найду ее, чего бы мне это ни стоило.

ГЛАВА VII

Усилия графа Мерсбурга, пытавшегося убедить принца, что анонимные письма не заслуживают доверия, оказались напрасны. Фридрих твердо решил не покидать Венецию до тех пор, пока не найдет супругу, и сделать все, что требовал от него неизвестный автор загадочного письма.

Поэтому в урочное время оба саксонца сели в гондолу и отправились к месту встречи. Едва они приблизились, как на ожидавшей их гондоле запели баркаролу, и их собственные гондольеры подхватили ее. Сблизившись, гондолы соприкоснулись бортами… Боже! Какая страшная картина предстала перед глазами влюбленного супруга! В гондоле стоял гроб, над которым молились двое священников; какой-то человек, лица коего разглядеть не было никакой возможности, бросил в гондолу принца записку; Фридрих развернул ее и с дрожью в голосе прочел:

«Такова участь принцессы Саксонской и всех, кто плетет заговоры против Республики. Вчера я в последний раз видел супругу свою; ее арестовали и доставили к месту казни. И запомни: обвинение, предъявленное жене, вполне может быть предъявлено и мужу. Скорее покинь Венецию, и знай, что, ежели ты желаешь уничтожить Республику, приходи с войском, а не злоумышляй против нее».

Пока Фридрих читал, гондолы быстро удалялись друг от друга.

Мерсбургу пришлось употребить силу, дабы помешать Фридриху броситься в воду. Принц кричал, что хочет умереть на гробе своей единственной любимой жены.

— Бежим, принц, бежим из города, — убеждал его граф, — это все, что мы можем сделать; вспомните о своем долге перед народом, о чести вашего имени, о славе. Ваше место на троне Саксонии; потомки не простят вам, если вы проявите слабость и лишите себя жизни из-за женщины, тем более когда эта женщина не раз пробуждала ваше недовольство.

Но любви неведомы доводы разума, и средства, употребленные, чтобы загасить ее факел, зачастую лишь раздувают его.

В отчаянии принц никого не желал слушать и лишь взывал к Всевышнему.

— О праведное Небо! Неужели я больше не увижу возлюбленную жену свою, — восклицал он, вскакивая, подобно буйно помешанному, с кровати, куда его уложили по возвращении, — неужели я навсегда потерял ее?! И все проступки мои, за которые я хотел попросить у нее прощения, так и останутся непрощенными?.. О Мерсбург, разве могу я вернуться на трон, зная, что она никогда не разделит его со мной? Что значит теперь для меня слава, если я потерял ту, ради которой я стремился к этой славе? Пожелав единолично царить в ее сердце, я потерял ее, и теперь должен последовать за ней… Но сколь дерзок народ Венеции, нагло бросивший мне вызов! Решено: на него я обрушу справедливую месть свою и потоплю его в его собственной крови! Он жаждет войны, и он ее получит. Я сотру этот город в порошок, и руины его надменных дворцов станут надгробием на могиле той, кого они отняли у меня.

Пока шли спешные приготовления к отъезду принца, принесли еще одно послание, и, как и прежде, податель его моментально скрылся. Принц прочел записку:

«Женщина, с которой вы хотели побеседовать на площади Сан-Марко, ждет встречи с вами. Приходите сегодня вечером на то же место: она будет одна, и вы сможете говорить с ней, сколько вам угодно.»

— Право, Мерсбург, — воскликнул принц, — в этом мерзком городе, похоже, все задались целью свести меня с ума! Что все это значит? Если женщина с площади Сан-Марко — Аделаида, в чем я ни разу не усомнился, значит, в гробу, который мы видели на канале, была не она! Но если на канале мы видели ее гроб, то кто тогда написал эту записку?

— Не понимаю, — произнес Мерсбург, — как может любовь настолько вскружить вам голову? Дорогой принц, только такой страстно влюбленный, как вы, неспособен прозреть истину. К несчастью, принцесса действительно была замешана в заговоре, за что Республика жестоко покарала ее, в чем вы могли убедиться собственными глазами. Женщина же, замеченная вами на Сан-Марко, всего лишь куртизанка из Неаполя, о чем вам и было сказано, и вы это слышали собственными ушами.

— Но эту так называемую неаполитанку похитили у нас на глазах, — возразил Фридрих, — и как ты, надеюсь, помнишь, сказали, что похищенная — принцесса Саксонская, которую везут на казнь!

— В одно и то же время вполне могли похитить двух женщин, — невозмутимо ответил граф. — Но разумеется, принцессу похитили втайне — в отличие от куртизанки, ибо Республика всегда тайно расправляется со своими врагами.

— Допустим. Тем не менее я хочу разгадать эту страшную загадку, способную свести с ума самых опытных мудрецов; меня не оставляет предчувствие, что опутавшая нас сеть хитросплетений изготовлена для того, чтобы заставить меня прекратить поиски.

— Вы поступаете крайне неосмотрительно, повелитель, — проговорил граф, — и поступок ваш может дорого вам обойтись. Я повинуюсь вам, но только с одним условием: если и сегодня вечером ничего не разъяснится, завтра мы покинем Венецию.

Фридрих пообещал, и они отправились на свидание.

Ни одна женщина из тех, что гуляли по площади, не была похожа на ту, которую они видели в тот памятный день карнавала; отчаявшись, они уже собрались уходить, как перед ними из толпы вынырнул какой-то человек без маски и нагло заявил принцу:

— Если завтра вы не уберетесь из Венеции, вы покойник.

— Вот видите, — укоризненно промолвил Мерсбург, — что я вам говорил?

— Значит, она мертва, — воскликнул принц, покидая площадь вслед за графом, — и я навсегда потерял ее! Больше сомнений нет!

— Ах, дорогой принц, — отозвался Мерсбург, сделав вид, что разделяет горе своего повелителя, — довольно, довольно закрывать глаза на случившееся несчастье. Несчастья всегда приходят не вовремя, поэтому мы и стараемся сделать вид, что ничего не произошло. Едем, принц, едем, я не хочу, чтобы мне пришлось везти в Саксонию тела обоих правителей ее, составлявших счастье ее народа. Я вижу занесенный над вами меч, но любимый народом государь не вправе окончить жизнь под топором палача.

Ужасная ночь осталась позади: вняв уговорам, утром Фридрих согласился покинуть Венецию, и в тот же день они с Мерсбургом прибыли в Триест, откуда перебрались обратно в Германию.

Нетрудно догадаться, что поглощенная единственной мыслью — не попадаться на глаза супругу, дабы не стать жертвой его гнева, Аделаида не была причастна к приключениям саксонского правителя. Правда, в тот день, когда Фридрих заговорил с ней, она действительно гуляла на площади Сан-Марко с женой арматора и, увидев неожиданно возникшего перед ней супруга, в испуге стремительно от него бежала. Однако последующие происшествия не имели к ней никакого отношения. Со своей стороны, она предприняла попытку проникнуть в замыслы мужа, дабы благоразумно держаться от него подальше, но пока она его разыскивала, синьора Бьянки вручила ей письмо от Мерсбурга. Дальнейшие ее решения были приняты под воздействием этого письма, поэтому мы приводим его полностью:

«Сударыня, вы подвергаетесь большой опасности, и, не претендуя на особые заслуги в глазах ваших, все же смею надеяться, что именно меня должны вы благодарить за вновь обретенное спокойствие. Ваш муж хотел похитить вас, и с помощью покровителей, которых ему удалось найти среди членов сената, вас должны были принудить уехать вместе с ним в Саксонию, где для вас уже приготовлены новые оковы. С таким мужем вы стали самой несчастной из женщин. Вы не представляете, сколько хитростей и уловок пришлось мне изобрести, чтобы избавить вас от его ярости; когда настанут светлые времена, я все вам расскажу. Сейчас же сообщаю вам, что мы уезжаем, и, когда вы получите это письмо, нас уже не будет в Венеции. Не беспокойтесь, с принцем я неразлучен. Надеюсь, привязанность моя к вам дозволяет мне дать вам несколько советов. Возвращайтесь в Саксонию; маркиз Тюрингский, с коим вы давно пребываете в разлуке, с нетерпением ждет вашего возвращения. Когда вы приедете, мы, ваш супруг и я, уже будем на месте. Пока я рядом с ним, вам нечего бояться, ибо главным долгом и основным занятием своим я буду почитать служить вам и оберегать вас от опасностей. Настала пора разбить ваши оковы, пора вернуть вам счастье. Но прежде следует принять кое-какие предосторожности; уповая на ваше благоразумие, я расскажу вам, что надо делать, и тешу себя надеждой, что вы поступите правильно; поэтому не теряйте времени и приезжайте. Ваш муж считает вас погибшей и очень об этом сожалеет: чтобы утихомирить его ярость, я убедил его в вашей гибели. Если ваше внезапное появление осушит его слезы и он вновь поддастся гневу, я буду радом и сумею вас защитить; его несправедливость придаст сил маркизу Тюрингскому, и мы избавим вас от варвара-супруга. Не бойтесь же его, и смело возвращайтесь; остановитесь в Фридрихсбурге, куда к тому времени приедем и мы, и выдайте себя за чужестранку. Дайте мне знать, когда ожидать вас, и ни о чем не беспокойтесь».

— Итак, Батильда, что ты думаешь об этом письме? — спросила принцесса Саксонская свою спутницу.

— Сударыня, я всегда полагала, что Мерсбург является вашим самым лучшим другом. Раз он готов обеспечить безопасность вашу, значит, вы можете спокойно следовать его советам. Подумайте сами: он хочет, чтобы вы наконец встретились с возлюбленным; хочет покончить с вашими несчастьями, а значит, положить конец бродячей жизни, кою приходится нам вести, той жизни, опасности которой вы не раз испытали на себе.

— Что ж, дорогая Батильда, последуем его совету, и пусть фортуна наконец повернется к нам лицом… Но почему воображение мое рисует картины самые мрачные?

Несмотря на заверения Батильды, Аделаида опасалась ехать прежней дорогой, полагая, что рискует встретиться на ней с мужем: ведь если верить Мерсбургу, преждевременная встреча не сулила ей ничего хорошего.

— Тогда, сударыня, — сказала Батильда, — давайте повременим, чтобы они смогли опередить нас. Покинем Венецию и остановимся в первом же городке, который покажется нам особенно приятным, и проведем там несколько дней.

И они уехали…

Едва странницы наши въехали в Баварию, как тут же дороги стали непроходимыми. С трудом перебравшись через бушующие потоки, которые, выплескиваясь из берегов, то замедляли, то преграждали их продвижение, они свернули на узкую тропу, проложенную у подножия гор, скрывавших за тучами свои вершины; с другой стороны тропа обрывалась, а внизу зияла бездонная пропасть.

Невозможно передать весь ужас, охвативший Аделаиду… Неожиданно чужой экипаж потребовал уступить ему дорогу… напуганные лошади Аделаиды бешено рванулись вперед, а кучер, не сумев удержать их, свалился с козел… и вот уже, закусив покрывшиеся белой пеной удила, скакуны мчатся куда глаза глядят… Пропасть уже близко, и даже самый зоркий глаз не может разглядеть в ней ничего, кроме смерти, подъявшей свою роковую косу… Вопли женщин лишь подстрекают неукротимых скакунов, вершащих свой яростный бег; малейший камешек, попавший под колесо кареты, может стать причиной гибели ее пассажиров, а с ними и всех их радужных надежд… Небо не внемлет их словам, напрасно они умоляют его о пощаде… Неожиданно появился всадник; опередив экипаж, он сумел оттеснить его к подножию скал, и, рискуя свалиться в пропасть, успокоил обезумевших лошадей. Опасность миновала… Соскочив на землю, всадник схватил коней под уздцы, и те окончательно смирились. Выглянув в окошко, принцесса Саксонская с превеликим удивлением узнала спасителя своего, коему уже не в первый раз выпадала честь прийти ей на помощь.

— Как?! Дурлах… Это вы?! — воскликнула она.

— Ах, сударыня, — ответил Дурлах, узнав Аделаиду, — какое счастье даровано мне снова! После того как мне удалось вырвать вас из лап жестокого маркграфа Баденского, я еще раз сумел сохранить вам жизнь, прервав опасную гонку!

— О Дурлах, вы…

И Аделаида бросилась в объятия дорогого друга:

— Ах, как я рада вас видеть!.. А я была уверена, что вы стали жертвой негодяя маркграфа. О храбрый мой освободитель! Как вы, наверное, проклинали меня в застенках Кримпсера, обвиняя меня в коварстве!

— Нет, я все знаю… Но поторопимся свернуть с опасной дороги. Отсюда недалеко до Регенсбурга, где живет моя сестра; позвольте мне отвезти вас к ней: она будет рада принять вас. В ее доме вы будете в полной безопасности, и там я расскажу вам обо всем, что произошло со мной вплоть до той самой минуты, когда случай второй раз представил мне возможность оказать вам услугу.

Добравшись до берега реки, они сели в лодку, которую странницы наши сочли более надежным средством передвижения, нежели следующий по бездорожью экипаж.

Сестра Дурлаха, удачно нашедшая себе в Регенсбурге супруга, оказала гостям радушный прием. После того как женщины освежились и привели себя в порядок, барон рассказал им, как Кримпсер выдал его маркграфу Баденскому, а тот решил его убить и распустил слух о его смерти. Но в конце концов, маркграф пощадил его, заставив дать обещание отправиться на поиски баронессы Нейхаус и, отыскав ее, немедленно доставить в маркграфство. Не желая выполнять данное им обещание, Дурлах перебрался к сестре в Регенсбург, откуда отправил маркграфу прошение об отставке, предложив оному маркграфу назначить кого-нибудь другого исполнить вышеуказанное поручение, ибо его честь и совесть не дозволяют ему это сделать; согласие же он дал только для того, чтобы спасти свою жизнь…

— Сегодня, — сказал в заключение барон, — дела привели меня туда, где мне посчастливилось вновь встретить вас. Так решайте же, сударыня, вправе ли я радоваться тому, что вместе с отрадным событием, коего удостоила меня судьба, я обрел надежду убедить вас, пусть даже в знак признательности, хотя бы на день подарить мне счастье принадлежать вам.

— Дорогой барон, — произнесла Аделаида, — садитесь рядом со мной и внимательно меня выслушайте.

Батильда пожелала удалиться, однако повелительница удержала ее.

— Дорогой Дурлах, так как чувства мои пребывают на перепутье между признательностью и самой нежной любовью, долг мой и честь велят мне немедленно дать вам ответ. Я знаю, что обязана вам жизнью; если бы вы дважды не спасли меня, что могла бы я предложить возлюбленному, похитившему мое сердце? Разумеется, ничего; вопрос этот я задаю самой себе, но я могла бы услышать его и от вас, и, признаюсь, у меня не было бы на него ответа. К сожалению, я могу сказать вам только одно: вы спасли мне жизнь, и я отдаю ее вам; берите ее, она ваша. Но если вы будете столь великодушны, что сохраните мне ее, знайте, я не могу связать ее с вашей.

И, возвысив голос, продолжила:

— Клятвы, нерушимые как с одной стороны, так и с другой, узы, кои я не могу расторгнуть, — вы сами видите, друг мой, что судьба навеки возвела преграду между мной и вами.

— Ах, сударыня, — в отчаянии воскликнул Дурлах, — я вижу, вы замужем и у вас есть любовник!

— Не только. У меня еще есть друг, и этот друг вы, Дурлах, друг, ради которого я хотела бы пожертвовать всем… но я не могу этого сделать; клятвы я принесла тому, кто составляет счастье моей жизни; узы являются ее наказанием, однако долг побуждает меня хранить их, и я не могу их разорвать. Так требуйте же от меня, дорогой барон, всего, что я могу дать вам, не совершив преступления, и вы получите.

— Ничего, сударыня, — воскликнул Дурлах, заливаясь слезами, — я ничего не стану требовать от вас! Ах, сколь же я несчастен!

— Нельзя называть себя несчастным, когда у тебя есть верный друг, а я буду вам другом на всю жизнь.

Видя, что молодой человек продолжает рыдать, Аделаида вытерла ему слезы.

— Ах, дорогой Дурлах, — утешала она своего чувствительного и нежного друга, присоединяя рыдания свои к его слезами, — быть может, случится так, что ваша верная рука не сможет более оказать мне услуги..

— Как можно, сударыня? Неужели вы считаете, что я смогу оставить вас в беде? Ах, ваши страдания раздирают мне душу!

— Кто знает, возможно, творя добро, я когда-нибудь сумею облегчить терзания свои…

И тут принцесса назвала свое имя.

— Сударыня, — воскликнул барон, бросаясь к ногам государыни, — ваши титулы не преумножили и не умалили мою любовь; тот, кто любил баронессу Нейхаус, просит принцессу Саксонскую даровать ему счастье служить ей до конца жизни.

— Как друг, барон, как друг; все самое прекрасное, что в душе моей связано с этим понятием, я отношу к вам. Несчастья вынудили меня на время удалиться от двора, теперь я возвращаюсь. Надеюсь, вы приедете ко мне, дабы полностью насладиться правами, дарованными вам вечной и искренней дружбой, в которой вам клянется Аделаида. Вы знаете, как необходима правителям дружеская поддержка: на троне друзей встретишь редко… Поклянитесь, что в вас я всегда найду верного друга.

Едва сдерживая рвущиеся из груди рыдания и утирая слезы, несчастный молодой человек снова пал к ногам принцессы и стал уверять ее, что сердце его, принять которое она отказалась, отныне и до конца жизни ему более не принадлежит. Наконец на смену сей бурной и трогательной сцене явилось благодатное спокойствие, и Дурлах, равно как и сестра его, в дальнейшем заботились только о том, как им наилучшим образом принять знатную странницу, посланную им самой судьбой.

Проведя несколько дней в Регенсбурге, принцесса сказала Дурлаху, что ей надо ехать дальше. Барон, все еще не исцелившийся от любви, от такого ужасного известия едва не лишился чувств. Мы с содроганием встречаем известие о разлуке с любимым, а час расставания для нас подобен молнии, слепо разящей наповал. Разделяя печаль своего друга, Аделаида взяла с него обещание навестить ее в Дрездене. И странницы, по-прежнему инкогнито, причины коего нам известны, продолжили свой путь по дороге на Нюрнберг, надеясь в урочное время добраться до назначенного им места встречи.

В то время подле Нюрнберга располагался знаменитый женский монастырь ордена святого Бенедикта, основаный сестрой Бенедикта, святой Схоластикой, утвердившей в нем весьма суровый устав. Затем на время устав смягчили, но впоследствии, при святой Кларе, он вновь стал суровым, каким был в XI веке.

Снедаемая любопытством, Аделаида захотела осмотреть обитель, ибо, как сказала она с улыбкой, возможно, когда-нибудь ей самой придется в нее вступить; и она предложила спутнице своей посетить означенный монастырь. На следующий день после прибытия в Нюрнберг принцесса вместе с Батильдой сели на коней и вдвоем отправились в обитель, расположенную в глубокой долине, мрачной и дикой. В притулившейся на склоне уединенной хижине жил святой отшельник, и наши героини попросили его послужить им проводником. Святой человек согласился, но велел привязать коней возле хижины; далее они пошли пешком.

— Вы выбрали наилучшее время для посещения, сударыни, — сказал отшельник. — В эту неделю святые сестры предаются своим самым благочестивым трудам.

— Сударыня, — зашептала охваченная воспоминаниями Батильда, — что, если этот отшельник такой же негодяй, как тот, кто обманул нас, когда мы бежали из башни Шиндерса?.. Сумеем ли мы сами выбраться из этой дыры?

И, обратившись к отшельнику, она спросила:

— Скажите, святой человек, а есть ли в обители монахи-мужчины?

— Только один, он возглавляет общину тамошних сестер, — ответил отшельник. — Его зовут Урбан, ему шестьдесят лет, и он служитель Господа. Уверен, он по-доброму примет вас, и вам будет чему у него поучиться.

Не прекращая разговора, путницы спускались по отвесной тропе, заросшей вереском, дроком и колючими кустарниками, длинные ветви которых назойливо цеплялись за одежду. Так шли они два часа; наконец показалось аббатство. Окруженное плотным кольцом кипарисов, сосен и лиственниц, оно едва просматривалось с тропинки.

— Вот вы и достигли стен святой обители, — произнес отшельник. — Теперь позвольте мне удалиться, дальше я идти не могу. Позвоните, и вам откроют ворота. А когда станете возносить молитвы Господу, не забудьте помолиться и за меня.

Батильда предложила отшельнику денег, но тот отказался, заверив, что возложенное на него покаяние не позволяет ему брать плату за свой нелегкий труд.

Тем временем Аделаида позвонила в колокольчик. Выбежавшая к ним навстречу сестра тотчас бросилась к ногам принцессы.

— Кто бы вы ни были, — быстро заговорила она, — благословите меня, ибо я великая грешница.

Взволнованная, Аделаида подняла ее; монахиня затронула самые чувствительные струны души принцессы, и та словно преобразилась.

— Сестра моя, — произнесла она, — поверьте, сколь бы ни были велики прегрешения ваши, увидев ваше раскаяние, Небо простит вас… Скажите, нельзя ли посетить вашу святую обитель и отогреться у божественного огня ваших небесных душ?

— Извольте, сударыня, назвать ваше имя, — ответила монахиня, — и я пойду доложить аббатисе.

— Скажите ей, что я прибыла сюда, движимая единственным желанием проникнуться духом сего святого места, а потому имя мое ничего не значит.

— Хорошо, сударыня; я не замедлю сообщить ее ответ.

— Если эта бедная девушка считает себя великой грешницей, — заметила Батильда, — то кто же тогда мы, сударыня?

— Увы, дорогая подруга, — вздохнула Аделаида, — мы очень далеки от совершенства!

Вернувшись, сестра сказала, что сейчас монахини пребывают на молитве, поэтому аббатиса просит гостей поприсутствовать на службе, по окончании которой она сможет их принять.

Путницы последовали за своей провожатой. О, какое трогательное волнение охватило их обеих, когда они увидели, как сто коленопреклоненных дев, воздев руки к небу, хором распевали возвышенные слова молитвы, отчего казалось, что собор, внимая трудам их, приоткрывал свод свой, дабы голоса благочестивых созданий возносились непосредственно к Всевышнему. С каким пылом присоединила Аделаида голос свой к голосам монахинь, пропев вместе с ними:

— Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно[4].

Исполняя псалом, где звучали и раскаяние, и месть, и вера, Аделаида, казалось, стала еще прекрасней. Словно устами ее пела душа самого царя-пророка, сочинившего сей псалом. Сестры, с восхищением на нее взиравшие, видели, как изменилось выражение лица ее, когда прозвучали слова раскаяния:

— Но я открыл Тебе грех мой и не скрыл беззакония моего; я сказал: «Исповедую Господу преступления мои», и Ты снял с меня вину греха моего[5].

Все неотрывно глядели на вдохновенный лик гостьи, и всем виделся ангел, заслуживший гнев Небесный, но раскаявшийся и прошенный. Слезы наполнили прекрасные глаза Аделаиды, и монахини ощутили исходившую от нее святость, хотя именно за святостью и чистотой пришла она к ним в обитель.

Служба окончилась, и сестры стали подходить к священнику за благословением; некоторые из них, преклонив колени, каялись в недостаточном рвении при исполнении святой молитвы.

— Господь да услышит вас, дочери мои, — отвечал им священник. — Он наш отец милосердный, всегда готовый раскрыть объятия Свои навстречу раскаявшемуся грешнику и утешить его.

Раздался звон колокола; все поднялись и, построившись парами, через внутренний дворик направились в рефекторий, где их ожидала весьма умеренная трапеза. Аббатиса пригласила принцессу и ее спутницу занять места рядом с ней; легкая трапеза, прошедшая в полнейшем молчании, завершилась в течение нескольких минут.

Выйдя из трапезной, аббатиса пригласила новоприбывших к себе в келью; священник, что вел службу, уже ожидал их там; завязалась беседа. Желая понять, что привело обеих дам в их уединенную обитель, аббатиса задала им несколько вопросов и по ответам поняла, что гостьями двигало благочестивое любопытство. Священник, удивленно и внимательно взиравший на принцессу Саксонскую, слушал и одобрительно кивал, однако в беседу не вступал. Вскоре вечерний колокол призвал монахинь ко сну. Гостий проводили в отведенные им кельи, где они нашли все необходимое, но без малейшего намека на роскошь.

Утром, едва они пробудились, святой отец прислал сказать, что готов показать им монастырь — как они и хотели. Пройдя через спальни, гостьи изумились царившим там суровым порядкам: несчастные спали в гробах; никаких одеял, только носильное платье; никакой мебели, чтобы присесть: только распятие у изголовья, кое можно было посчитать за украшение; запоры на дверях отсутствовали, дабы дежурные могли в любую минуту войти в приют морфея.

Пройдя спальни, направились в церковь: вчера посетительницы не успели ее осмотреть. Святилище Всевышнего с трудом вмещало всех, кому приходилось в нем молиться. Стены покрывали темные резные панели; в глубине часовни был сооружен небольшой, должным образом убранный алтарь; у его подножия виднелась могильная плита из черного мрамора, с изображенным на ней скипетром, обвитым змеями.

— Кто покоится там? — с дрожью в голосе спросила Аделаида.

— Принцесса Саксонская, правившая сто лет назад, — ответил отец Урбан. — Она совершила немало преступлений, но потом ее замучила совесть и, раскаявшись, она явилась в эту обитель умирать; она сама нарисовала эскиз своей будущей могильной плиты. Скипетр, обвитый змеями, ясно показывает, что несчастья подкарауливают нас даже на вершине славы. Вы живете в миру, а потому наверняка слышали об этой принцессе.

— Да, отец мой, — печально ответила Аделаида. — Но бедствия, обрушившиеся на нее, не имели отношения к скипетру, они происходили из поведения ее.

— Вы правы, — ответил отец Урбан, — но поведение ее стало неподобающим только потому, что она начала злоупотреблять своей властью; следовательно, высокий титул предопределил злополучие ее, что мы и видим на рисунке.

— Но ведь она раскаялась?

— Да, истово и искренне, и мы уверены, что сейчас она пребывает в лоне Господа.

— Однако если несчастья вынуждают нас совершать преступления, если преступления эти вынужденные, то, скажите, отец мой, всегда ли они являются тяжким грехом в глазах Предвечного?

— Человек всегда повинен в том, что не употребил все дарованные ему Богом силы для преодоления неудач, толкающих его на преступления; пребывая в заблуждении, он поступает дурно лишь потому, что таким образом полагает избавиться от своих бед. Избежать дурных дел можно, только научившись терпению; поступая скверно, мы не избавляемся от наших неприятностей, а наживаем новые. Поэтому прежде чем сделать шаг, посредством которого, как нам кажется, мы избавимся от своих горестей, должно вспомнить, что вместе с содеянным проступком на нас обрушится новая беда, еще ужасней прежней. Но если мы, прежде чем действовать, хорошенько подумаем, то, скорее всего, преступления не совершим. Таким образом, всему виной человеческая слабость, проистекающая исключительно из недостатка рвения: мы вяло просим помощи Всевышнего и прилагаем слишком мало усилий, чтобы стать достойными милостей Его, даже когда возносим Ему молитву.

— О святой отец, — воскликнула Аделаида, — скольких бед можно избежать, внимая вашим советам!

— Приходите в нашу обитель, — отвечал Урбан, — и вскоре вы поймет, что тишину и покой можно найти только вдали от людей, от ядовитого вихря их роковых страстей. Только в уединении человек может прийти в согласие с душой своей и очистить ее, дабы в конце пути она стала достойна своего творца. Тот, кто не познал сладости уединения, тому чужды кроткие порывы; но дабы вкусить очарование сих порывов, надобно сохранять чистоту. Только тот обретет счастье, кто, отринув сомнения, станет жить в согласии с самим собой и навсегда позабудет сомнительные радости суетного мира.

Взволнованная, Аделаида безмолвно устремилась к могиле принцессы Саксонской; исступленный восторг охватил все ее существо, и кровь, струившаяся в жилах ее, замедлила свой бег, словно наполняясь торжественной недвижностью вечности.

— Как вы думаете, отец мой, — воскликнула она наконец, — когда настанет мой час, дозволено ли будет мне занять место в могиле принцессы?

Урбан внимательно посмотрел на нее.

— Да, сударыня, — торжественным тоном ответил он, — ибо вы тоже принцесса Саксонская и имеете право разделить могилу с той, кто сошла в нее столетием раньше.

— Пройдемте в вашу келью, святой отец, мне надо поговорить с вами. Вы внушаете мне робость и одновременно источаете свет, к коему тянется моя душа; я словно те израильтяне в пустыне, коим светили небесные огни на голове Моисея. Мне необходимо познакомиться с вами поближе.

Сделав дамам знак следовать за ним, Урбан повел их в свое скромное жилище.

— Выслушайте меня, — начал он, — выслушайте меня обе, ибо вы хотите знать, кто я и откуда знаю, кто вы такие… Помните, сударыня, — начал он, обращаясь к Аделаиде, — несчастного Кауница, коего супруг ваш столь несправедливо заподозрил в бесчестных сношениях с вами? Так вот, я отец злосчастной жертвы ревности Фридриха, а точнее, жестокости гонителя семейства моего, ибо жена моя умерла от яда, подмешанного той же рукой, что направила кинжал принца в грудь моего сына. Отчаяние, охватившее меня после смерти дорогой супруги, побудило меня отречься от мира, я сделался монахом, а потом священником. Занимаясь воспитанием мальчика, я полагал, что обязанность эта, а затем и новое положение мое залечат рану, оставшуюся в сердце после гибели супруги… Я ошибался. Известие о смерти любимого сына удвоило мою боль… С той минуты я окончательно затворился у себя в келье. В этот монастырь требовался священник; аббатиса его является дальней моей родственницей со стороны жены, и с ее помощью я получил это место. После смерти сына у меня не осталось никого, кроме Господа, и теперь я посвящаю все свое время служению Ему. Наставляя благочестивых сестер, проживающих в обители, я сам укрепляюсь в принципах, которые мир слишком часто забывает. Полагаю, принцесса, теперь вам ясно, почему я знаю супругу повелителя моего, и я счастлив, что могу явить вам свое смирение. Вы, сударыня, неповинны в гибели моего сына, я это знаю. Коварная жестокость устроила так, что он невольно стал свидетелем свидания, кое вы обещали не ему, ибо его вы не знали. Увы, все указывает на один и тот же источник: и яд, положивший конец дням моей супруги, и кинжал, пресекший жизнь моего сына… всем, сударыня, всем, повторю я, управляла одна и та же рука. Долгое время меня не покидало желание узнать, кому принадлежит эта рука; законная жажда мести подталкивала меня к поискам… Но религия запрещает мстить, а потому я хочу окончить дни свои в этой обители, не зная имен тех, кто причинил мне зло, и отринув мысли о мести: брать на себя месть означает сомневаться в небесном правосудии, я же уповаю только на него. Не думайте, сударыня, что я оплакиваю свою судьбу: клянусь прахом двух самых дорогих мне существ, я всегда молился, чтобы убийце их было даровано счастье раскаяния и обращения на путь праведный.

— Ах, святой человек, — восхищенно воскликнула Аделаида, — знайте же, я вместе с вами оплакиваю жертвы кровожадности людской и обещаю вам, что, если мне доведется вновь взойти на трон Саксонии, я отыщу врагов ваших и отомщу им.

— Нет, нет, сударыня, — остановил ее Урбан, — пролив их кровь, я стану таким же злодеем, как они. Знать, что они счастливы, в то время как я умираю от горя, является для меня высшим наслаждением… Так не отнимайте же у меня единственную радость, доступную мне в этой обители.

— О святой отец, сколь вы великодушны и благочестивы! Вы уже заслужили место на небесах, куда негодяи эти не попадут никогда!

— Но почему? Они могут раскаяться!

— Достойный и несчастный Урбан, — продолжала принцесса, — пожалуйста, попробуйте разобраться, кто виноват в том, что нас преследовали разбойники, назвавшиеся родственниками вашими? Почему, когда мы вместе с Батильдой, связавшей со мной судьбу свою, бежали из горящей крепости Торгау, нас захватили люди, сказавшие, что они принадлежат к вашей семье, и нас едва не настигла гибель от их мечей?

— Не знаю, сударыня, у меня больше нет ни семьи, ни родственников; никто из друзей тоже не собирался мстить за меня, ибо я тщательно скрывал утраты свои.

— Ах, святой отец, я чувствую, что виновник несчастий ваших преследует и меня; мы должны узнать, кто он.

— Не стоит к этому стремиться, сударыня; прощение гораздо сладостнее мести.

Тут вошла аббатиса и предложила чужестранкам осмотреть монастырские сады и постройки. Шепотом напомнив Урбану, что ему нельзя называть ее настоящим именем, Аделаида вместе с ним и Батильдой последовала за аббатисой. В саду монахини копали землю.

— Что они делают? — спросила принцесса.

— Сударыня, — отвечал Урбан, — они роют могилы, дабы в урочный час земля была готова принять их. Если почва слишком твердая, они увлажняют ее слезами раскаяния; спят же они в саванах, в которых их и похоронят. Судите сами: если эта горькая жизнь является всего лишь мигом по отношению к вечности, что может быть полезнее, чем заботы о той счастливой минуте, когда она прекратится? Тот, кто постоянно думает о смерти, не умирает, ибо, когда он удаляется от суеты жизни, душа его погружается во мрак вечной ночи, и ему остается лишь отдернуть завесу ее и самому шагнуть в вечность. Только тот, кто привязан к жизни, может сожалеть о ней. Ах, почему он не обернется, дабы с ужасом увидеть усеянную шипами тропу, по которой он прошел? Кто после этого пожелает снова ступить на нее, пожелает терпеть муки, если конец их близок? Ведь сей конец, коего мы имеем слабость бояться, одновременно является началом будущих безмятежных дней, ибо смерть развеет вихрь гнетущих нас бед.

— А что вы скажете о монастырском саде, отец мой?

— Видите ли, сударыня, в нем произрастают только полезные растения. Господь одолжил нам землю, дабы мы могли жить плодами ее; так не будем же злоупотреблять ею для выращивания продуктов роскоши. Здесь все исполнено мудрости и благоговения перед Господом; сад этот — подобие нашей жизни, как и в нашей жизни, в нем полно шипов, и то необходимое, что надобно для поддержания существования нашего, произрастает посреди того, что жизнь нашу разрушает.

Тут прибежала монахиня и сообщила отцу Урбану, что одна из сестер умирает. Засобиравшись, Урбан попросил аббатису не пускать с ним Аделаиду, но та проявила такую настойчивость, что пришлось уступить желанию принцессы.

У подножия алтаря, подле нарисованного углем креста, лежала закутанная в саван монахиня. Видя, что Господь еще не прибрал к Себе ее душу, Урбан, опустившись подле нее на колени, зашептал ей о радостях, что ждут ее за порогом исполненной заблуждений жизни. Милосердные слова утешения звучали столь вдохновенно, что, приподнявшись, умирающая воскликнула: «О Боже, сделай милость, возьми меня скорей к Себе, ибо только в лоне Твоем я обрету счастье!»… и испустила дух.

— Видите, сударыня, — молвил Урбан, — она умерла счастливой. Никогда не следует показывать мореплавателю океан, который он, презрев опасности, намеревается переплыть; ему надо показать порт назначения. Поэтому пора перестать порицать счастливых отшельников, примеру которых я стараюсь следовать; вечность пугает только тех, кто ни разу в жизни не пытался заглянуть ей в глаза.

Несмотря на необычайное волнение, охватившее ее, принцесса была слишком молода и, как следствие, слишком подвержена обуревавшим ее страстям, чтобы воспользоваться советами священника.

— Я обдумаю каждое ваше слово, отец мой, — сказала она, прощаясь со святым человеком. — Но к сожалению, мне кажется, что пока еще я вас недостойна.

Аделаида спросила Урбана, что она сможет сделать для него, когда вновь займет место на троне Саксонии.

— Ничего, сударыня, — ответил мудрый наставник. — В обители есть все, что нужно для поддержания жизни в нашем теле, души же находят здесь спокойствие и умиротворение, неведомые живущим мирской жизнью. Если вы еще раз удостоите нас своим посещением, счастью нашему не будет границ.

— Да, да, я приеду, — с нескрываемой поспешностью пообещала Аделаида, — а вы помните о своем обещании принять меня; прошу вас, поклянитесь мне в этом на могиле принцессы Саксонской.

Урбан дал обещание, о котором просила его принцесса… Помолившись подле могилы принцессы, Аделаида и спутница ее, с трудом сдерживая слезы, покинули монастырь и, утомленные до крайности, с превеликим трудом добрались до хижины отшельника, где оставили лошадей.

— Что ты думаешь о той обители, где мы с тобой побывали? — спросила у Батильды принцесса Саксонская, когда они тронулись в путь.

— О, я все еще взволнована, сударыня! Не будь я связана с вами узами приязни и преданности, я бы наверняка осталась там!

— Ах, не будь в этом мире того единственного, коего я люблю, я бы последовала твоему примеру… Я так устала от превратностей судьбы!

— А сколько их ждет нас впереди!

— Скажу честно, Батильда: я, как и ты, с ужасом думаю о том, что уготовано нам.

— Сударыня, Мерсбург заверил нас, что нам бояться нечего.

— Обман — частый гость в этом мире; сегодня настоящие друзья встречаются редко, особенно подле трона!

Исполненная страхов и волнений, принцесса въехала в Фридрихсбург.

Согласно полученным указаниям, она под вымышленным именем остановилась в гостинице и послала сказать графу, что ждет его; он явился.

— Как я рад, что вы приехали, сударыня! — с порога воскликнул он. — Все устроилось так, как я и желал: маркиз Тюрингский здесь, а ваш супруг вновь взял в свои руки бразды правления. Он только что вернулся из Дрездена, и я успел намекнуть ему, что в Венеции его, похоже, обманули, и не исключено, что вы тоже вернулись в Саксонию. Изумление его смешалось с чувством, определению не поддающимся: я затрудняюсь его описать.

— А вы не боитесь этого нового, неведомого чувства?

— Нет… возможно, это любовь… непрошеная любовь, в которой он не хочет признаться не только самому себе, но и другим. В Венеции вы для него умерли, сейчас же, когда с моей помощью вы воскресли, мне начинает казаться, что новое чувство, охватившее его, — это любовь, хотя в душе его по-прежнему гнездятся месть и ревность; впрочем, вскоре мы узнаем, что же он чувствует на самом деле.

— Могу ли я прежде повидаться с маркизом Тюрингским?

— Я этого хочу точно так же, как и вы. Но не стоит спешить, каждый шаг следует делать осмотрительно и с оглядкой.

— Тогда не будем спешить.

— Переночуйте в этой гостинице, а главное, сохраните ваше инкогнито. В урочный час я приду к вам, и мы все устроим ко всеобщему удовольствию.

Нетрудно представить себе, в каком унылом настроении Аделаида ожидала графа. Пришел он под вечер следующего дня.

— Вы сейчас увидите маркиза Тюрингского, — торопливо произнес он.

— Честно говоря, я уже раскаиваюсь в этом желании: оно рождает во мне угрызения совести.

— Для этого нет никаких оснований, сударыня: разве мы властны над нашим сердцем? Вы выбрали маркиза, выбрали его сердцем; с Фридрихом же вас соединила политика. Откуда же берутся сомнения? Да и как может поведение супруга вашего привязать вас к нему? Что даровал он вам с тех пор, как его судьба оказалась связанной с вашей? Жестокость, ревность, оковы… Скольких злоключений вы могли бы избежать, если бы вас не принудили к бегству! А ведь вы могли погибнуть во время ваших скитаний, и тогда ему пришлось бы винить себя в вашей смерти! И вы все еще считаете, что чем-то ему обязаны?.. Идите, идите сюда, — поманил он появившегося на пороге маркиза Тюрингского, — помогите мне победить предрассудки любящей вас женщины, ибо она не осмеливается ни поверить в то, что любит вас, ни признаться вам в своей любви.

Маркиз упал к ногам принцессы.

— О божественная возлюбленная моя, — проникновенно воскликнул он, — неужели вы не хотите ответить на пламенное чувство мое? Неужели мне снова придется заставить молчать свою любовь? Или, может, вы хотите, чтобы я истребил ее вовсе?

— Прости меня, милый друг! — воскликнула Аделаида. — Прости страх, что теснит мне грудь; ты дорог мне по-прежнему, но ты не хуже меня знаешь, сколько препятствий отделяют нас друг от друга и какие узы держат меня в объятиях другого.

— Можно найти средство ослабить или разрубить эти узы, — подал голос граф.

— Я не могу согласиться ни на одно из ваших предложений, — ответила Аделаида, — долг не велит мне. Полагаю, что и вы, маркиз, превыше всего почитая обязанности свои, не станете уговаривать меня презреть мои узы. В отсутствие Фридриха чело ваше увенчали лаврами, и вы не опозорите их поступком, несовместимым с честью.

— Неужели вы считаете, что честь может ополчиться против любви, может осудить ее? — воскликнул маркиз Тюрингский.

— Ах, сударыня, — произнес Мерсбург, — вы не любите моего друга столь же страстно, как он любит вас.

— Разве любовь не должна заботиться о его славе?

— А если Фридрих вновь готовит вам оковы? — проговорил Месрбург.

— Я ускользну от него, как ускользала уже не раз… и вы оба поможете мне; а если убежать не получится, я предпочту страдать, нежели поступиться своим долгом.

— Ах, — воскликнул маркиз Тюрингский, и в голосе его зазвучала нежнейшая любовь, — на коленях клянусь вам, что лучше я тысячу раз погибну, чем допущу, чтобы вы вновь подвергались опасностям! Я отомщу за ваши страдания!

— Отбросьте прочь эту ужасную мысль, — воскликнула принцесса Саксонская, — быть может, в ином случае месть была бы оправданна, но, исходя от вас, она станет преступлением.

— Если супруг будет лелеять вас, я буду почитать его, но, если он оскорбит вас, я его уничтожу.

После того как влюбленные обменялись не одной сотней слов любви, мужчины попросили Аделаиду рассказать о своих скитаниях, и она исполнила их просьбу. Когда же речь зашла о встрече с отцом Кауница, принцесса обратилась к Мерсбургу:

— Признайтесь, странно, что в тот день, когда я ждала маркиза возле вольера, вместо него пришел сын этого почтенного старца, тот самый молодой человек, что погиб от кинжала моего ревнивого супруга; разумеется, для нас это было везением, однако назвать случайностью сие событие нельзя.

Помрачнев, Мерсбург не стал пытаться объяснить столь невероятное совпадение, а, нарушив воцарившееся молчание, напомнил, что пора расставаться.

— Пора, пришло время прощаться. Вам, сударыня, я советую провести здесь еще одну ночь. Приготовьтесь: завтра вы увидите своего супруга; надо, чтобы он нашел вас здесь; я готовлю ему сюрприз, и мы увидим, каковы будут результаты наших трудов.

— Как я и думал, монсеньор, — в тот же день сказал Фридриху граф, — в Венеции нас обманули: ваша супруга жива и ждет вашего решения в одной из гостиниц Фридрихсбурга.

— Аделаида жива!.. Ах, дорогой граф, почему она не со мной?.. Что мешает ей броситься в мои объятия?

— Боязнь ревности вашей, побудившей вас заточить ее в крепость Торгау.

— Неужели она все еще пеняет мне? О праведное Небо, ведь это я должен броситься к ногам ее: если Аделаида страдает, я один повинен в ее страданиях.

— Сударь, прежде чем каяться, подумайте о славе своей… Вы правите целой страной и не можете, не замарав трон, делить его с супругой, запятнавшей себя неисправимыми ошибками.

— Ошибки? Но какие ошибки могла допустить моя Аделаида?

— Вспомните, на каком основании решили вы заточить ее в крепость! И сами подумайте, если при дворе она изменяла вам с молодым Кауницем, как знать, со сколькими она изменила вам за время своего отсутствия? Супруга, решившаяся на измену на глазах у мужа, неизбежно продолжит изменять, когда находится вдалеке от него. Знайте, принц, сделав первый шаг по пути измены, женщина на этом не остановится. Вчера Аделаида рассказала мне о своих скитаниях; о, сколько темных пятен я нашел в ее рассказе! Напомню вам, что в Венеции она вступила в общество заговорщиков только потому, что была любовницей сенатора, стоявшего во главе заговора… А чем она занималась в Бадене, где она назвалась вымышленным именем?

— И чем же она, по-твоему, там занималась, Мерсбург?

— Ваша светлость, это знает вся Германия: она открыто жила с тамошним маркграфом. Помните главаря бандитов в горах, того, что принял вас столь непочтительно? Она успела побывать и его любовницей. Иначе говоря, Аделаида стала пропащей женщиной, лишенной чести, и вы не можете приблизить ее к себе.

— Отведите меня к ней; я хочу услышать рассказ о ее странствиях из ее собственных уст.

— Ваша светлость, — ответил граф, — я нисколько не намерен разлучать вас с женой; ее должны видеть на троне, но она не должна делить с вами ложе. Не ссорьтесь с ее отцом, герцогом Брауншвейгским; честь не менее священна, чем политика, поэтому, воздавая должное одной, не забывайте и о другой. Воссоединившись с женой, установите за ней наблюдение. Если она станет вести себя как честная женщина и убедит вас забыть прошлое, тогда предоставьте действовать снисходительности вашей; но женщина, ступившая на стезю порока, крайне редко возвращается к добродетели. И тогда вам любой ценой придется остановить ее, дабы она не пала еще ниже. Цезарь говорил, что жена его должна быть вне подозрений: разве сей великий человек стал бы так говорить, если бы не был уверен, что грязь, запятнавшая супругу, оставляет брызги на челе супруга? Идемте же, принц, идемте, ваша Аделаида ждет вас; и будьте столь же тверды, сколь были мужественны, когда получили доказательства ее первого преступления: государи не вправе идти на поводу у любви, если та грозит затуманить их разум. Если бы не распутство Мессалины[6], возможно, Клавдий стал бы великим императором. Но, главное, принц, не подавайте виду, что вам известны подробности ее похождений, о которых я вам сообщил; в противном случае я не смогу больше служить вам.

И вот Фридрих предстал перед супругой; любовь, неуверенность и ревность мучительно терзали его со всех сторон; у него не хватило сил начать разговор первым. Мерсбург вышел.

— Принц, мой повелитель и господин, — дрожащим голосом начала Аделаида, бросаясь к ногам Фридриха, — я так давно мечтала увидеть вас и оправдаться в бегстве своем!

— Вы оправдываетесь, сударыня! — воскликнул принц, поднимая супругу с колен. — Однако это кажется мне подозрительным… Неужели искренность ваша станет мне приговором?

— Если вы согласны выслушать меня, — отвечала принцесса Саксонская, — я надеюсь, мне удастся вас в этом разубедить.

Подробно рассказывая о скитаниях своих, она неустанно напоминала, что сама судьба испытывала ее, подвергая всевозможным опасностям.

— Ах, какое страшное преступление совершил я, убив Кауница! — воскликнул Фридрих.

— Да, это ужасная ошибка, — промолвила Аделаида, — но повелитель заблуждался, а его любовь ко мне оправдывает эту вспышку ревности, и, если предположение мое верно, я не вправе порицать ее.

Принц устремился в объятия жены.

— О, дражайшая половина моя, — воскликнул Фридрих, заливая слезами, — так, значит, ты никогда не переставала любить меня?

Аделаида не умела лицемерить; изумленная столь бурным излиянием чувств, она отвечала искренней, однако сдержанной радостью, наталкивавшей на мысль если не о равнодушии, то о порожденной гордостью неприступности. Растроганный Фридрих, сгоравший от желания увидеть, как слезы жены его смешаются со слезами, что лились из глаз его, не мог не заметить невозмутимости Аделаиды. Подозрения, на время уснувшие в его душе, пробудились и стали терзать его с новой силой; слезы мгновенно высохли, и он, разжав объятия, подал супруге руку и сказал:

— Идемте, сударыня, Саксония ждет вас; и пусть присутствие ваше посрамит клеветников.

Аделаида последовала за супругом; на следующий день во всех землях, подвластных Фридриху, начались торжества в честь возвращения принцессы и примирения супругов. Отягощенные подарками и поздравлениями, прибыли посланцы герцога Брауншвейгского, и все с удовольствием предались развлечениям.

— Ах, Батильда, — обратилась однажды Аделаида к любезной спутнице своей, неотлучно ее сопровождавшей, а теперь получившей должность первой придворной дамы, — дорогая моя Батильда, мне кажется, супруг по-прежнему подозревает меня в измене; но что я могу ему сказать, когда сердце мое молчит? Я не могу лгать, как лгут изменницы, и не имею сил совладать с сердцем своим.

— А как сильно маркиз Тюрингский любит вас!

— Он иногда говорит с тобой обо мне?

— Во время празднеств, сударыня, он смотрит только на вас, а если иногда и отводит взор, то лишь для того, чтобы сказать мне о том, как он счастлив, что возлюбленная его наконец находится рядом с ним.

— А Фридрих с тобой говорил?

— Очень редко, сударыня; он то слишком сдержан, то нарочито весел.

— Боюсь, он снова что-то замышляет, дабы лишить меня покоя!.. А что скажешь ты о Мерсбурге?

— Я по-прежнему считаю его искренним другом. Помните, как быстро он привел к вам маркиза Тюрингского — на следующий день после нашего прибытия!

— Очень мне хотелось бы, чтобы мы в нем не ошиблись.

О заблуждении Батильды свидетельствовали многие беседы графа с принцем, а если бы обеим женщинам довелось услышать последнюю их беседу, подозрения Аделаиды переросли бы в уверенность, а Батильда была бы искренне изумлена.

— Итак, государь, — обратился Мерсбург к своему повелителю, — вы так до сих пор и не сказали мне, довольны ли вы принцессой.

— Я думал, дорогой граф, что ты все понял по лицу моему; разве ты не видишь, как я обхожусь с ней? И как холодно разговариваю с Батильдой, этой свидетельницей ее беспутного поведения, кою она почтила своим доверием?

— И все же не следует слишком волноваться, принц; возможно, мы ошибаемся.

— Нет, Мерсбург, нет, ее холодность и замешательство в день нашей встречи все мне прекрасно объяснили: она опустила глаза и не осмелилась ответить на мои вопросы. Она виновна, и я сомневаюсь, правильно ли я поступил, оставив ее подле себя: не исключено, что в конце концов эта женщина навлечет на меня позор… Впрочем, крепость в Торгау сгорела не полностью, а выгоревшая часть уже восстановлена.

— Нет, сударь, не следует прибегать к таким средствам, они и опасны, и бесполезны; признание заблуждений дочери герцога Брауншвейгского навлекут на вас гнев ее отца, а нынче князья Германии не должны ссориться между собой: иностранные государи хотят завоевать нас, поэтому нам необходимо объединить наши силы. Почитая себя оскорбленным, будьте сдержанны в обращении с ней, и продолжим наши наблюдения. Ведь до сих пор мы так и не нашли истинный предмет страсти ее, но если предмет сей обнаружится, надобно покарать, скорее, его, нежели ее.

— Значит, ты уже кого-то подозреваешь?

— Мои подозрения еще слишком смутные, а потому я не хочу посвящать вас в них; я хочу выяснить все досконально, и как только все узнаю, немедленно вам сообщу.

От принца Мерсбург отправился к принцессе.

— Сударыня, — начал он, — отношение к вам Фридриха начинает меня беспокоить. Если бы я не понимал, сколь важно поддерживать в вас решимость оставаться при дворе, не знаю, возможно, я бы и посоветовал вам снова его поки-путь; однако отъезд ваш скомпрометирует вашу репутацию… Оставайтесь.

— О, — в тревоге воскликнула Аделаида, — значит, меня снова ждут оковы? Скажите, что вам удалось узнать?

— Увы, супруга вашего терзают новые сомнения, а значит, он может опять заточить вас в темницу. По возвращении вы не сумели полностью рассеять злосчастные подозрения его, а теперь они преумножились, и супруг ваш намерен наказать вас еще более жестоко. Чтобы защитить себя, вам понадобится сила.

— Но зачем она мне, если я ни в чем не виновна? И зачем ему видимость ошибки превращать в тысячу проступков, заслуживающих кары? Неужели он хочет сделать меня самой несчастной женщиной в мире?

— Боюсь, теперь он смотрит в сторону маркиза Тюрингского; если он догадается, что мы станем делать?

— Я предпочитаю бежать, нежели подвергнуть маркиза хотя бы малейшей опасности!

— Узнав о бегстве вашем, впрочем совершенно бесполезном, ваш возлюбленный умрет от горя. Успокойтесь, я за всем наблюдаю. Если нам придется прибегнуть к крайним средствам, мы используем их без колебаний.

— Праведное небо! О каких средствах вы говорите?

— Я пока не знаю, чего могут потребовать обстоятельства, но, во всяком случае, вам понадобится еще больше мужества, нежели приходилось вам являть прежде.

— Ах, я не желаю обрести счастье ценой преступления!

— Дайте хотя бы согласие: все будет сделано за вас.

— Я никогда не дам согласия на преступление.

— Что значит преступление для государей? Однако вы меня разочаровываете: нельзя цепляться за подобные заблуждения.

— Что вы хотите этим сказать?.. Объясните мне.

— Пока не могу; все зависит от того, как станут разворачиваться события.

— Постарайтесь не делать ничего, что могло бы отяготить мою совесть.

— Подумайте о том, что великие преступления иногда являются столь же необходимыми, как и великие добродетели, а чтобы обрести счастье, нередко приходится поступаться добродетелями.

— Не знаю, Батильда, — сказала принцесса Саксонская через несколько дней после встречи с Мерсбургом, — не знаю, что он хотел сказать, не знаю, что он намерен сделать, но чувствую, как вокруг меня плетется какая-то запутанная интрига. Мерсбург толкует о каких-то преступлениях… Неужели кто-то решил покуситься на жизнь моего супруга? Ах, я не допущу покушения на жизнь его!

— Ничего не бойтесь, сударыня, — ответила Батильда. — Маркиз Тюрингский верен государю, и я твердо уверена, что он не пойдет на такой шаг.

— Постарайся что-нибудь разведать, Батильда; надеюсь, ты понимаешь, что госпожа твоя никогда не согласится на преступное деяние.

— Я слишком хорошо знаю вас, сударыня, и не ожидала иного ответа.

Тем временем маркиз Тюрингский не упускал ни единой возможности побеседовать со своей возлюбленной.

— Но, сударыня, неужели я вновь обрел вас лишь для того, чтобы окончательно утратить надежду на сближение наше?

— А разве вы не почитаете за счастье возможность видеться каждодневно?

— Это счастье лишь подогревает желание никогда с вами не расставаться.

— Вы знаете, что это невозможно; сама мысль об этом является преступной.

— Мне кажется, граф полагает иначе.

— Значит, он сообщил вам нечто, отчего у вас появилась надежда?

— Еще нет, но я вижу, как он постоянно хлопочет о том, что более всего интересует нас.

— Ах, милый друг, не будем думать о том, о чем потом придется горько сожалеть; чувства, кои скрывать мы не в силах, сами по себе являются преступными.

— Я не вижу в них никакого преступления; разве вы не полюбили меня раньше, чем познакомились с тем, кто сегодня омрачает ваше счастье?

— Только эта мысль и успокаивает мою совесть; я часто призываю ее на помощь; но еще чаше я прогоняю ее, ибо при виде вас я забываю обо всем…

— Милая, нежная моя подруга, почему Небо не предназначило нас друг для друга?.. Ах, кто знает, что оно нам приготовило…

— Увы, рок судьбы тяготеет над нами, счастье наше идет бок о бок с преступлением.

— В таком случае, Аделаида, нам надо расстаться; не стоит совершать проступка, способного омрачить всю твою жизнь.

— Вот, — произнесла принцесса, кладя ладонь на грудь маркиза там, где билось его сердце, — вот алтарь, на котором я клянусь любить тебя всю жизнь.

— Тогда позвольте мне, — воскликнул маркиз, — подкрепить эту клятву моей собственной, запечатлев поцелуй на руке, коей я столь тщетно добиваюсь! И да погибнет нарушитель сей священной клятвы…

И пылкий влюбленный, нежно сжимая пальчики возлюбленной, в залог вечной верности запечатлел на прекрасной руке принцессы долгий страстный поцелуй.

ГЛАВА VIII

Желая облегчить сердечную печаль, принц Саксонский послал за маркизом Тюрингским.

— Дорогой кузен, — начал он, — вы видите перед собой несчастнейшего из людей. Я отыскал жену, но обрек себя на муку до конца жизни. Как я был бы счастлив, если бы она осталась в отцовском доме, если бы вы никогда не привозили ее сюда! Она вот-вот сделает позор свой достоянием общества: в ответ на мои упреки она не оправдывается, а лишь краснеет, и искренность ее, единственная оставшаяся у нее добродетель, только преумножает терзания мои.

— Но где доказательства вины ее, в чем вы ее подозреваете? — спросил маркиз.

— Когда я спрашиваю, сумела ли она соблюсти честь свою, она смущается и умолкает.

— Ах, государь, где тут доказательство измены? Неужели вы не знаете, что выяснение отношений всегда заставляет женщину краснеть? Ни одна женщина, услышав подобные обвинения, не сумеет сохранить хладнокровие! Если в свое время у вас действительно имелись подозрения относительно молодого Кауница, то кого вы подозреваете сегодня?.. Послушайте, принц, что я вам скажу: вы сами придумали себе неприятности, они существуют исключительно в вашем воображении. Отбросьте заблуждения, порожденные мнительностью, и вы станете счастливейшим из людей.

— Я настроен не столь радужно, как вы, — отвечал принц, — и сомневаюсь в невиновности Кауница… В конце концов, что понесло его в дальний угол сада? Но даже если предположить, что в тот день Аделаида не совершила никаких ошибок, разве можно простить ей побег из Торгау, куда ее отослали по моему приказу? Презрев приказ мой, она бежала, странствовала по Германии, становясь любовницей то маркграфа, то бандитского главаря, то какого-то заговорщика… Разве можно оправдать всю череду измен ее? А когда я ее спрашиваю, она смущается и преступно молчит! Нет, друг мой, ей никогда не удастся оправдаться!

— Поверьте, принц, — отвечал маркиз Тюрингский, — ваша честь мне столь же дорога, как и моя собственная, а потому я собрал все возможные сведения, касающиеся скитаний Аделаиды. Батильда мне все рассказала. Девушка эта, неспособная на ложь, заверила меня, что в поведении супруги вашей невозможно отыскать ничего предосудительного. Во время скитаний своих и вплоть до дня сегодняшнего она ни разу не оступилась, следовательно, вам не в чем ее упрекнуть. Что же касается смущения, в кое повергают ее ваши расспросы, то, как я уже сказал, причиной тому женская застенчивость: если бы она, выслушав вас, дерзко все отрицала, я бы усомнился в ее скромности. Поэтому прогоните ваши химеры, отриньте их навсегда и более не терзайте самую прекрасную и самую несчастную из женщин.

Возможно, это объяснение и успокоило бы Фридриха, если бы Мерсбург, именно его и опасавшийся, не поторопился вновь напустить в душу принца змей ревности.

Когда Фридрих рассказал графу о том, какое спокойствие снизошло на него после разговора с кузеном, Мерсбург промолвил:

— Разумеется, меня это не удивляет, ибо, будучи виновником преступного поведения жены вашей, он как никто иной заинтересован в том, чтобы вы признали ее невиновной.

— Людвиг соблазнил мою жену!.. О нет, это невозможно!

— Принц, я все разведал: хотя он и привез вам в жены дочь герцога Брауншвейгского, он сам мечтал стать ее супругом. Желание сие было обоюдно, а потому все, что случилось, является последствием сговора. Вас ввел в заблуждение Кауниц, случайно оказавшийся возле вольера, поэтому ни пожар в Торгау, ни последующее бегство супруги вашей, ни странствия, в которые она подалась, желая избежать вашего гнева, вы не сумели связать с именем любовника ее. Меж тем даже Батильда, сопровождавшая ее во всех непристойных похождениях, была нанята вашим кузеном с полного согласия вашей преступной супруги.

— Сударь, — взревел Фридрих, закипая от гнева, — вы жизнью ответите за это обвинение! Добудьте мне доказательства, и я осыплю вас благодеяниями; но если вы меня обманываете, вас ждет эшафот.

— Не ожидал я, государь, что сообщение мое будет встречено угрозами, однако я подчиняюсь всем вашим требованиям. Да будет вам известно, что сегодня вечером влюбленные договорились встретиться возле рокового вольера, где они встречались прежде; приходите туда, и, если окажется, что я вас обманул, вот грудь моя: пронзите ее своим мечом.

Нетрудно представить себе, что негодяй все устроил так, как требовал коварный замысел его.

Прежде всего следовало сменить место встреч Аделаиды и маркиза Тюрингского, кои после возвращения принцессы обычно беседовали у нее в апартаментах. Но Мерсбург заявил, что это опасно и предложил устроить свидание, как и прежде, возле вольера; ничего не заподозрив, влюбленные согласились, посчитав, что на прежнем месте наверняка будет более безопасно. И, как следствие, на следующий день, ближе к закату, маркиз Тюрингский примчался к вольеру, где ожидала его принцесса. Едва завидев ее, он бросился на колени и принялся умолять дать ему обещание, что если она потеряет супруга, то отдаст свою руку только ему одному.

Неосторожно дав требуемое от нее преступное обещание, Аделаида скрепила его пламенным поцелуем… О, бесценный залог чистой любви, увы, от вашего огня уже запылал факел фурий!

— Предатель! — взревел Фридрих, бросаясь на маркиза. — Иди, иди сюда и собственной рукой положи конец дням того, чьей смерти с таким нетерпением ты ждешь!.. Иди же, убей меня и разруби узы, омрачающие твое счастье! О, почему я не разглядел истинное лицо твое, почему не убил в объятиях несчастной, развращенной твоей недостойной лестью? Почему не скрепил клятву вашу потоками крови, текущей в ваших жилах? Но нет, я этого не сделаю, ибо тогда нечестивые души ваши, покинув мир сей, сольются воедино, а я не намерен даровать вам такое удовольствия. Я отомщу за честь свою, и мстить буду на поле брани. Приди же, Людвиг, и найди там смерть или возлюбленную! А если смерть суждена мне, то исполни последний приказ мой: собственными руками вырви из груди моей сердце и каждый день показывай его неверной моей супруге.

— Что ж, повелитель, вперед, — с гордым видом воскликнул отважный соперник Фридриха, — на бой, на поле брани! Я следую за вами: пусть на меня одного падет ваш гнев. Аделаида чиста, и я готов предоставить вам сколько угодно доказательств. Назначайте время и место, и я докажу, что тот, кому вы сочли достойным доверить бразды правления, столь же достоин скрестить с вами оружие.

Соперники расстались. Аделаида лишилась чувств, и Фридрих распорядился унести ее; в ожидании поединка каждый удалился к себе.

— О Мерсбург, — проговорил Фридрих, увидев своего коварного друга, — какую страшную услугу вы мне оказали! За все время вы оказали мне немало услуг, но это самая жестокая!

— Государь, — ответил граф, — я не мог долее смотреть, как вас осыпают оскорблениями; все, что я сделал для вас, я делал по велению чести и дружбы!

— Ах, друг мой, какой ужасной оказалась истина! Скажите, что мне теперь делать с несчастной моей супругой?

— Пока вы не можете ничего предпринять, — ответил граф, — исход поединка решит ее участь. Если, к несчастью, для вас он завершится плачевно, тот, кто займет ваше место, избавит ее от наказания. Но как бы ни хотелось вам наказать ее, даже если вы победите, политические интересы подсказывают вам помиловать ее. Как я уже сказал, иное решение поссорит вас с ее отцом, а вы знаете, почему сейчас нельзя разрывать этот союз. И не забывайте: воинская удача зыбка, ей часто повелевает случай, а не справедливость, следовательно, вам надобно назначить преемника, дабы сохранить спокойствие среди ваших подданных.

— Я думал об этом, — произнес Фридрих, — и вот что я скажу: в случае моей гибели бразды правления перейдут к моей супруге. Надеюсь, мое великодушие растрогает ее, и, быть может, несколько слезинок из прекрасных глаз ее оросят крышку моего гроба. В том же завещании я повелю ей взять в супруги моего самого лучшего друга… да, тебя, Мерсбург, и, полагаю, ты уже об этом догадался.

— Нет, государь, это невозможно: если Аделаида любит маркиза Тюрингского, значит, преемником вашим следует назначить его.

— Мое великодушие не простирается столь далеко. Если я готов увидеть в жене своей честную женщину, то на Людвига я могу смотреть только как на предателя.

— Как вам будет угодно! Тогда пусть завещание ваше гласит, что регентша вправе отдать свою руку тому, кого она сочтет достойным трона.

— Согласен!

Завещание, составленное согласно требованиям тогдашнего времени, приобрело свою неумолимую силу; Фридрих подписал его и стал готовиться к поединку.

На следующее утро после вызова Мерсбург явился к принцессе.

— Сударыня, — начал он, — событие, к коему прикованы взоры всей Саксонии, без сомнения, станет для вас началом новой жизни.

— Ужасной жизни, сударь, ужасной и мучительной для моего сердца! Ибо сегодняшний день лишит меня либо супруга, либо возлюбленного.

Тут Мерсбург поведал ей содержание завещания.

— Ах, — воскликнула Аделаида, — как смогу я править, если супруг погибнет от руки маркиза Тюрингского! Как смогу остаться на троне, если возлюбленный мой падет от руки супруга!.. Ах, я не знаю, что мне делать!

— Интересы государства обязывают вас исполнить волю супруга, изложенную в завещании. В случае своей гибели государь желает, чтобы вы вышли замуж, выбрав себе достойного супруга, способного облегчить вам бремя правления. Вы можете остановить свой выбор на маркизе или любом другом, на кого упадет ваш взор.

— Но, сударь, что на этот раз стало причиной несчастий, обрушившихся на мою голову?

— Ваша неосмотрительность, сударыня… неосторожность, кою я тотчас устранил бы, если бы имел возможность повидаться с вами. Кто-то из пажей прогуливался возле вольера; увидев вас, он помчался к принцу и все ему рассказал; мгновенно пробудившаяся ревность заставила супруга вашего отправиться на место свидания. Если бы вы, сударыня, больше мне доверяли, несчастья можно было бы избежать; но вы всегда были ко мне справедливы, и вот результат ваших необоснованных опасений.

— Поверьте, дорогой граф, я нисколько не заслуживаю подобного упрека: ведь завтра вы, возможно, останетесь моим единственным другом.

— И вдобавок самым искренним, сударыня!

Вот запели трубы, и на арену вышли герольды. Соперники заверили Мерсбурга, назначенного распорядителем поединка, что дело их правое и отступать они не намерены. Оруженосцы тщательно проверили оружие участников поединка, и всадники выехали на ристалище, куда уже бросили перчатку.

Прозвучал сигнал к бою, и облаченные в доспехи соперники, пришпорив коней, понеслись друг на друга, выставив вперед копья и прикрываясь щитами. Бой был долгим: сталь звенела о сталь, от щитов летели искры. Однако в доспехах Фридриха оказался изъян, и, не выдержав удара копья противника, принц вылетел из седла и, упав на арену, обагрил ее своей кровью.

Немедленно спешившись, маркиз Тюрингский подбежал к поверженному противнику и попытался помочь ему, но напрасно. Оплакивая лавры, кои он не намеревался пожинать, он тем не менее решил возложить их к стопам возлюбленной своей. Однако отыскать принцессу составило великого труда; запершись у себя, она с трепетом ожидала исхода битвы, чреватого для нее единственно лишь слезами.

— Принцесса, — обратился к ней маркиз Тюрингский, когда Аделаида покинула убежище свое, — никогда еще победа не была для меня столь печальной, ведь теперь для вас я навсегда останусь убийцей вашего супруга. Поэтому я более не вправе претендовать на вашу руку.

— Сударь, — отвечала Аделаида, — вы правы, эта злосчастная победа навсегда воздвигла между нами непреодолимую преграду; и тем не менее вы сохранили мое уважение. Завещание супруга моего передает мне трон, однако он по праву должен принадлежать вам. Привыкнув смотреть на вас как на своего правителя, саксонцы будут рады снова увидеть у вас в руках скипетр, который вы столь часто украшали лаврами. Так примите же его, сударь, вы его достойны, и навсегда забудьте несчастную женщину, не посмевшую разделить с вами трон, ибо это преступное желание зародилось в ней без всякого на то права, в результате чего супруг ее пал от руки вашей. Взойдите на трон, сударь, он принадлежит вам, и не отдавайте его никому. А если душа ваша, направив полет свой к душе моей, принадлежащей вам навеки, обнаружит в ней еще не угасший пламень страсти, не усугубляйте ее страдания, укоряя ее за то, что она принесла в жертву и преступную любовь, и себя самое… Правьте, сударь… а я стану плакать; мы оба исполнили свой долг, и счастье это сознавать неизмеримо выше любых соблазнов мира сего.

С этими словами принцесса вернулась к себя в апартаменты. Людвиг хотел удержать ее, бросился к ногам ее… напрасно… она ушла.

На следующий день Аделаида созвала правителей всех подчиненных ей земель. В последний раз украсив себя королевскими регалиями, она явилась на ассамблею и властным тоном торжественно произнесла:

— Великодушные и почтенные представители нации, случилось горестное событие, достойное найти свое место в анналах. Мы все сожалеем об утрате государя, коего вы любили, словно родного отца, а я почитала как самого мудрого и добродетельного супруга. Назначив меня исполнителем воли своей, он поручил мне позаботиться, чтобы на трон взошел тот, кого и вы, и я сочтем наиболее достойным его преемником. Сам же он пожелал увидеть на своем месте маркиза Тюрингского, сумевшего, пока супруг мой странствовал, не только привести вас к победам на поле брани, но и успешно управлять государством, а потому я утверждаю, что он единственный, кто может занять место Фридриха. Но, назначая маркиза Тюрингского его преемником, я не могу представить вам его как своего супруга. Фридрих пал от его руки, и кровь его навсегда разлучила меня с маркизом. Злосчастные ошибки маркиза Тюрингского, к несчастью, слишком тесно связаны с моими собственными, а потому у меня нет иного выхода, как навсегда удалиться в монастырь.

И, сняв с себя все королевские регалии, она сказала:

— Полагаю, господа, будет лучше, если вам я вручу знаки своего королевского отличия. Я оставляю их в Тюрингии, дабы их передали той, кого новый правитель сочтет достойной разделить с ним трон. Я не вправе надеяться остаться в памяти людской, но если и новый правитель, и вы, почтенные саксонцы, иногда будете вспоминать обо мне, то, произнося имя той, кто когда-то была вам дорога, скажите: «Она жила ради нашего счастья и пожертвовала собой ради чести».

Из глаз собравшихся потоком хлынули слезы, и все на разные голоса стали уговаривать принцессу, неизмеримо возвысившуюся поступком своим в глазах собравшихся, занять трон. Но Аделаида слушала только свою совесть: она решила удалиться от мира и покинула собрание.

Оказавшись в окружении саксонской знати, маркиз Тюрингский вынужден был немедленно заняться неотложными государственными делам.

На следующий день его короновали.

Разъяренный Мерсбург, видя, как все злодеяния его оказались напрасны, как план его захватить трон рушится и сводится на нет, решился на последнее преступление. Не в силах долее с завистью наблюдать, как успешно управляет Саксонией его соперник, он организовал заговор с целью погубить маркиза Тюрингского. Однако тот не погиб и, раскрыв заговор, велел схватить Мерсбурга и доставить его на суд пэров, чтобы те вынесли ему приговор. Граф признался во всех совершенных им преступлениях; вот его признания:

— Если самая страстная любовь может служить оправданием самым черным злодеяниям, значит, я заслужил капельку сожаления со стороны тех, от кого прежде требовал почтения. Я ни на что не надеюсь, ничего не жду, кроме смерти: я заслужил ее. Но прежде выслушайте меня. Страсть, подобная той, что владеет мной сегодня, заставила меня совершить свое первое преступление: вам известно об ужасной кончине госпожи Кауниц. Ее отказ уязвил меня, оскорбил мое самолюбие, и я велел отравить ее. Гнев мой пал и на ее сына; пожелав скомпрометировать принцессу, чей образ прочно занял место в моем сердце, я решил возбудить ревность и у возлюбленного ее, и у ее супруга. Кинжал Фридриха, готовый пронзить грудь любовника Аделаиды, я направил в грудь юного Кауница. Я постоянно разжигал ревность принца Саксонского, желая обратить себе на пользу горестную гибель его, кою я сам и подготовил. Поединок, из которого маркиз Тюрингский вышел победителем, замыслен был мною давно; уверенный в победе маркиза, я, таким образом, устранял одного из конкурентов, полагая, что потом не менее удачно отделаюсь и от другого; все интриги мои плелись исключительно ради этой цели. Заточение принцессы в крепость Торгау не входило в мои планы: я всего лишь хотел подтолкнуть ее к бесчестным поступкам, дабы унизить ее в глазах супруга. Расставляя ловушки, куда она каждый раз попадала, я сделал ее несчастной; вдобавок со стороны она каждый раз казалась виновной. Но сама она не оступилась ни разу, поэтому, чтобы доказать ее неспособность править и занимать трон, достойный принадлежать только тому, кто непричастен к ее похождениям, мне пришлось заставить ее покинуть Торгау. А так как на обольщения она не поддавалась, я велел поджечь крепость. При выезде из моего замка, куда она согласилась приехать, ибо почитала его убежищем, я велел Шиндерсу, разбойнику, состоящему у меня в услужении, схватить ее. Бежав из потайной башни, она угодила в застенки тайного трибунала, откуда ей вряд ли удалось бы бежать, если бы не помощь отца Батильды, оказавшегося в числе судей этого трибунала, о чем мне было неведомо. Я удалил от трона Фридриха, убедив его передать бразды правления маркизу Тюрингскому, над коим я приобрел власть, став поверенным его сердечных тайн. Новые смуты в Саксонии также явились результатом моих интриг при дворе императора Генриха. Когда Фридрих пожелал вернуться и вновь взять власть в свои руки, я велел императорским стражникам схватить его и заточить в крепость Альтенбург. Там я держал его до тех пор, пока не вовлек супругу его в очередные опасные испытания, выгодные как для любви моей, так и для моего честолюбия, ибо, споткнувшись, принцесса становилась недостойной ни трона, ни маркиза Тюрингского, ее возлюбленного, а следовательно, открывала путь к трону мне. Преследуя все те же цели, я возбудил в маркграфе Баденском любовь к Аделаиде, а потом бросил ее в лапы разбойника с горы Бреннер. Я опутал ее невидимой паутиной забот своих, моими стараниями она оказалась втянутой в заговор Контарино. В отчаянии, что мне не удалось овладеть ею, я решил оставить ее в Венеции до тех пор, пока сам не сяду на трон Саксонии, полагая, что потом смогу потребовать венецианцев вернуть ее мне. Нагромождая вымышленную гору ошибок и оплошностей принцессы, я старался убедить в ее беспутстве не только ее супруга, но и всю Саксонию. Фридрих получал тревожные известия то от Кримпсера, то от так называемого некроманта, услугами коего я воспользовался, чтобы окончательно смутить принца, к которому я всевозможными способами старался подорвать доверие народа… Наконец, я устроил свидание Аделаиды с маркизом Тюрингским и сообщил о нем Фридриху, уверенный, что засим последует поединок, но прежде будет составлено завещание, содержание коего я также предвидел. Благородство и великодушие Аделаиды расстроило мои планы, и, чтобы добиться цели, у меня остался только кинжал заговорщика. Заговор, потрясший трон моего соперника, доказывает, что ради собственной выгоды я готов на любое преступление. Небо справедливо; Людвиг Тюрингский на троне, а меня ждет эшафот, где прольется моя кровь. И пусть история моя не сохранится для потомков, ибо последующие поколения должны находить в прошлом только добродетельные примеры, следы же бесчестья надобно уничтожать навсегда.

Мерсбурга приговорили к смерти; впрочем, он сам себе вынес смертный приговор. Казнили его на глазах у жителей города Дрездена, и его кровь укрепила основы трона маркиза Тюрингского; всю свою долгую жизнь маркиз трудился ради счастья жителей Саксонии.

Известие о казни Мерсбурга ускорило решение Аделаиды уйти в монастырь. Питая глубокую признательность к Батильде и барону Дурлаху, свои последние распоряжения она сделала в их пользу. Нынешнего же властелина она попросила отпустить ей долги сердечные. И с бесконечной деликатностью и щедростью Людвиг Тюрингский исполнил последнюю просьбу женщины, которую любил по-прежнему и чей образ хранил в сердце своем до последнего вздоха.

В подтверждение исполнения всех предписаний Аделаиды он отправил ей письмо, подписав его собственной кровью. Поцеловав подпись, Аделаида спрятала письмо на груди и пешком в одиночестве отправилась в святую обитель, кою посетила она в конце странствий своих.

— Я возвращаюсь к вам, святой отец, — сказана она отцу Урбану, целуя ему руку. — Видите, я сдержала свое обещание.

Через несколько дней она объявила о своем желании принять постриг и попросила у аббатисы дозволения самой устроить убранство церкви, где пройдет обряд пострижения… Аббатиса согласилась.

По приказу Аделаиды церковь затянули черным и отворили могилу принцессы Саксонской, разместив вокруг не менее двух десятков горящих лампад и поставив напротив сиденье из черного дерева.

Сестры украсили боковые приделы. Затем, встав друг за другом, они во главе с отцом Урбаном и настоятельницей выстроились по обеим сторонам главного алтаря… Пробило полночь.

Звон монастырских колоколов, горестный, словно безутешный плач, известил небо о начале жертвоприношения. Распростершись на полу, святые отшельницы негромко затянули «de profundis»… Казалось, эти мрачные приглушенные голоса, исторгнутые могилой, в последний раз обращаются к Предвечному, стремясь донести до него священные строки пророка: «Из глубины взываю к тебе, Господи. Господи, услышь голос мой»[7]. Затем монахини поднялись и, скрестив на груди руки, принялись внимать речам, что произносила Аделаида.

— Слушайте меня, святые жены, — начала принцесса Саксонская, — жены, коим уже отведено место на небесах: никогда не сожалейте о данном вами обете, навечно отделившем вас от мира, где всюду подстерегают нас западни, каждодневно сулящие нам погибель. Уроните чистую слезу вашу, глядя на несчастную жертву коварных этих ловушек! Ах, разве грозили бы мне опасности без счета, разве были бы пути мои усеяны шипами, если бы с ранних лет довелось мне разделить с вами труды ваши и молитвы? Что нашла я среди людей, погрязших в нечестии? Ложь и коварство, предательство и низость, тревоги и терзания. Редкие минуты радости, озарившие жизнь мою, лишь ярче высветили пропасть, куда лживые слова нечестивцев подталкивали меня. Ах, дорогие сестры! В этом коварном мире не можем мы в простоте сохранить чистоту души своей. Кажется, даже воздух его источает яд, а потому, живя в миру, мы развращаемся и катимся в бездну вместе со всеми обитателями его. Живя бок о бок с мирянами, нам приходится постоянно притворяться или мириться с тем, что нас обманывают, и, сетуя на слабость свою, либо плакать вместе с добродетелью, либо краснеть вместе с пороком. Но стоит ли жить в опасном сем бездействии? Ведь бездействие сродни презрению. А если вы оказали сопротивление буре? Тогда вы получаете место в первом ряду; в противном случае вы довольствуетесь вторым рядом; но в первом над вами занесен кинжал, а во втором вас ожидают цепи… Так где же счастье? Там, — продолжала Аделаида, указывая на могилу, — и только там кончаются несчастья наши и наступает счастье: на земле счастья нет. Несчастливый мечтает о счастье, но никогда не обретает его; тот, кто мнит себя счастливым, теряет свое счастье в ту минуту, когда начинает понимать, каким оно должно быть. Так признаем же, сестры, что единственной радостью, доступной нам в этом мире, является отсутствие несчастья. Так захотел Господь, дабы показать нам, что Он один является источником всех благ, а потому только в лоне Его человек обретает надежду отыскать счастье. Так возблагодарим же Его за те радости, кои Он дозволяет нам в этом мире, и не станем требовать большего. Нет, повторяю я, нет счастья в жизни, обрести счастье мы можем только в могиле, ибо только там мы перестаем вдыхать яд аспидов, каждодневно нас терзающих. Дорогие мои сестры, я твердо решила избавиться от пороков мирской жизни и добровольно принимаю постриг.

Тут к ней приблизилась аббатиса и, облачив ее в одежды ордена, покрыла голову священным платом, соединившим ее с Богом и навсегда отдалившим от мира святостью принятого ею сана.

С этого дня сестра Аделаида стала выполнять обязанности по монастырю и подчиняться правилам устава, слывшим самыми суровыми в христианской Европе. Гордыня ее уступила место кротости и добродетели. Всегда первая в церкви, самая пламенная в молитве, самая хлопотливая в работах по дому, она быстро стала примером для тех, кого почитала за образец.

Насильственно сломленная гордыня, суровый образ жизни и волею подавленные чувства, по-прежнему пылавшие в тайниках души ее, изнурительные посты и долгие коленопреклонения на холодном полу вскоре подорвали ее здоровье: чахотка ослабила все ее члены…

Ее уговаривали принять целительные средства, но она отказывалась.

— Отец мой, — сказала она Урбану, принесшему ей лекарства, — я пришла в дом к вам не для того, чтобы жить, а для того, чтобы научиться, как поскорее умереть. Желанный миг настал, и сердце мое преисполнено небесной радостью… Предоставьте же мне бестрепетно вкусить его: я давно и страстно мечтаю приблизиться к вратам царства небесного. Господь милосерд и не будет ко мне слишком суров. Ах, как презираю я собственные суетные желания, привязывающие меня к земле! Присоединяя свой слабый голос к голосам ангелов, я надеюсь донести до Господа мольбу свою, и Он, услышав ее, заберет меня к Себе; там я наконец найду счастье, кое столь безуспешно искала я в этом мире… Как закоснел в злодействе слепец, отвергающий небесное блаженство, уже коснувшееся меня своей благодатью! О святой отец, святой отец… чувства начинают изменять мне… Мои глаза, ослепленные величием Господа, Он протягивает мне руки, я более не различают ничего, кроме Него… Велите поскорее начертать пеплом крест у подножия алтаря, дабы положить меня на него в той же позе, в какой сын Спасителя испустил на нем дух… Прежде я хотела лежать в одной могиле с принцессой; теперь я отказываюсь от этой суетной чести. В монастырском саду под ивой я собственными руками вырыла себе могилу, дабы бренные останки мои похоронили там, где хоронят останки моих товарок. А если страдания мои внушили вам жалость, то, орошая слезами могилу мою, вознесите к Небу мои обеты, чтобы Оно приняло их, исходящими из ваших уст.

Таковы были последние слова принцессы Саксонской.

А что скажете вы, прочитав историю женщины, жестоко оскорбленной, но ни единожды не оступившейся? И, сознавая, что проступки ваши неизмеримо более тяжкие, чем заблуждения ее, какой приговор вынесете ей вы?

Примечание

Знай, читатель: роман, только что тобою прочтенный, основан на подлинных событиях, случившихся в XI веке. Однако подлинная Аделаида обладала столь испорченной натурой, что автору пришлось заново сочинить ее образ, дабы он не противоречил нынешним понятиям о добродетели. Произведя значительные изменения и добавления, автор решил приписать заслуги сочинителя настоящей истории себе.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Роман прочитан, книга закрыта, но нас не покидает чувство то ли неудовлетворенности, то ли беспокойства. Автор, на первых страницах погрузивший нас в дебри германской истории, быстро забыл о том, что герои его живут в XI столетии, когда, как известно, еще не было ни города Амстердама, ни богатой Франкфуртской ярмарки, ни шикарных венецианских гостиниц и роскошных карет, ни зеркал и гондол… И никому в голову не могла прийти идея пригласить незнакомца в гости на чашечку кофе (напитка, который войдет в обиход несколькими столетиями позже) или же открыто признаваться в занятиях некромантией. Ибо хотя инквизиции как таковой в то время тоже не было, Церковь сурово наказывала слуг дьявола, каковым являлись некроманты и прочие провидцы. Иначе говоря, мир, окружающий героев романа, более похож на Европу современного автору XVIII века, нежели на суровую Европу начала Высокого Средневековья, сами герои говорят и мыслят так, как если бы они жили и действовали в эпоху Просвещения, а доспехи странствующих рыцарей исполняют роль маскарадных костюмов, необходимых лишь для того, чтобы в нужное время персонажи не смогли узнать друг друга.

В послесловии автор отчасти объясняет свое отступление от исторической правды: «Знай, читатель: роман, только что тобою прочтенный, основан на подлинных событиях, случившихся в XI веке. Однако подлинная Аделаида обладала столь испорченной натурой, что автору пришлось заново сочинить ее образ, дабы он не противоречил нынешним понятиям о добродетели. Произведя значительные изменения и добавления, автор решил приписать заслуги сочинителя настоящей истории себе». Следовательно, есть основания полагать, что исторический колорит подвергся искажениям в угоду добродетели. Для склонных к морализаторству и рассуждениям писателей XVIII столетия подобные изменения вполне естественны, но в случае с автором «Аделаиды Брауншвейгской» приверженность к добродетели кажется если не странной, то непривычной.

Ибо автор — скандально известный маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад (1740–1814), чьи сочинения приводили в панический ужас современников. «Вложите перо в когти Сатаны или же злейшего врага человечества, и то он не сможет сочинить хуже», — с содроганием писал о произведениях маркиза его современник Луи-Себастьян Мерсье. «120 дней Содома» (1785), «Жюстина, или Несчастия добродетели» (1791) (вторая редакция «Злоключений добродетели», 1787), «Философия в будуаре» (1795), «Новая Жюстина, или Несчастья добродетели», продолженные «Жюльеттой, или Преуспеянием порока» (1797–1799, десять томов описаний самого безудержного разврата, иллюстрированного 101 непристойной гравюрой)… В этих основополагающих романах, создавших де Саду печальную славу творца разрушительной философии зла, с беспримерной откровенностью и жестокостью описывались преступные эротические страсти, а герои-либертены, утверждая торжество порока над добродетелью, неустанно мучили и истребляли бесчисленных безликих жертв. Философствуя на темы эротических фантазий, либертены затягивали в сеть своих рассуждений читателя, заставляя его окунуться в самые черные бездны человеческого разума.

Постоянное возвеличивание порока, оправдание самого отвратительного насилия, философские выкладки, подводившие к выводу, что понятия «хорошо» и «плохо» — относительные и зависят от множества обстоятельств, нападки на религию и отрицание Бога — вот основные составляющие «программных» сочинений маркиза, навлекшие на него гнев властей. И кто бы ни правил во Франции — монарх, революционеры-якобинцы, Директория или Наполеон, проповедь вселенской философии зла не устраивала ни одно правительство, равно как и свободолюбивая, своевольная, своенравная, вспыльчивая и эгоистическая натура маркиза, в результате чего почти тридцать (из отпущенных ему 74 лет жизни) де Сад провел в заточении.

Однако сам маркиз постоянно отрекался от своих «программных» и наиболее дорогих его сердцу произведений, где ярче всего воплотилось его отчаянное стремление к свободе, громче всего звучали проповеди запретного образа жизни и царил доведенный до исступления дух отрицания, «…я сделал такую вещицу, которая способна свести с ума самого дьявола», — писал он о «Несчастьях добродетели» и тут же добавлял: «Я отрекаюсь от нее». Он даже сделал приписку к заголовку «Философии в будуаре»: «Посмертное произведение автора „Жюстины“». Но ему не поверили, а некоторые даже посчитали выдумку удачным рекламным ходом, ибо «Жюстина» продавалась необычайно хорошо. Когда же одна из газет дерзнула похоронить маркиза, тот немедленно разразился грозной отповедью, опровергнув как сообщение о собственной смерти, так и свое авторство «Жюстины». И хотя обе «Жюстины», «Жюльетта» и «Философия в будуаре» вышли без имени автора (рукопись «120 дней Содома», утерянную во время разрушения Бастилии, издали только в 1904 году), а де Сад всю жизнь публично отрицал свою к ним причастность, его авторство ни для кого не являлось секретом.

Но перу жаждавшего литературной славы маркиза, с легкостью сменившего во время Революции свой титул на звание «гражданина литератора», принадлежат не только сочинения, несовместимые с общепризнанными принципами морали. Есть мнение, что Сад, сознательно отвергавший все общественные и литературные условности, выступал в роли порнографа с целью проторить дорогу сочинениям, под которыми он был готов поставить свое имя. Впервые завесу анонимности де Сад приоткрыл в 1795 году, издав роман в письмах «Алина и Валькур», автором которого значился «гражданин С***», что, впрочем, не ввело никого в заблуждение. Полностью же имя маркиза появилось на титульном листе сборника новелл «Преступления любви» (1800): «Д. А. Ф. Сад, автор „Алины и Валькура“». Примерно в одно время с «Преступлениями любви» маркиз стал готовить к изданию «именной» сборник смешных рассказов в духе Боккаччо, но при жизни автора он так и остался неопубликованным (26 сохранившихся рассказов были изданы в 1927 году под названием «Короткие истории, рассказы и фаблио»).

В апреле 1803-го де Сад оказался в Шарантонской лечебнице для душевнобольных с диагнозом «безумие либертена»: ничего иного инкриминировать шестидесятитрехлетнему маркизу полиция не могла. Но, несмотря на то что последние десять с лишком лет жизни де Саду пришлось провести в окружении людей с умственными расстройствами, маркиз продолжил писать, и, судя по количеству сохранившихся набросков и романов, работоспособность его, как всегда, была исключительной. В Шарантоне он создал еще один «программный» труд в десяти томах под названием «Дни в замке Флорбель, или Разоблаченная природа» (1807); по словам префекта полиции, приказавшего конфисковать рукопись, это было «адское сочинение, наполненное жестокостями, богохульствами и нечестивыми речами». В Шарантоне были написаны и исторические романы — «Маркиза де Ганж» (1813), «Тайная история Изабеллы Баварской», и «Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская». Все три сочинения предназначались для печати, а потому с самых первых страниц все три строги и сдержанны как в языке, так и в содержании и вписываются в рамки вполне приемлемой морали. Более того, в них автор не только не выступает апологетом зла, но и разоблачает злодеяния порока, и в угоду добродетели даже изменяет историю: в «Аделаиде Брауншвейгской» создает привлекательный образ главной героини, а в «Маркизе де Ганж» карает главного преступника, который в реальной жизни остался безнаказанным.

Все три романа создавались человеком, на склоне лет пожелавшим наконец избавиться от репутации порнографа, чтобы с полным правом именоваться литератором. «Старость редко бывает приятной, — писал де Сад, — ибо с ее приходом в нашей жизни наступает такое время, когда более невозможно скрыть ни единого нашего недостатка. Все источники, способствовавшие созданию впечатления, исчерпались; остались лишь подлинные чувства и добродетели. Большинство характеров терпят крушение еще до окончания жизненного срока, а посему мы часто видим у людей преклонного возраста души низменные и беспокойные, кои, подобно грозным призракам, обитают в наполовину разрушенном теле. Но когда к старости нас подводит благородная жизнь, тогда старость подобна не упадку, но началу бессмертия». Вряд ли маркиз полагал свою жизнь добродетельной, но в бессмертие своих сочинений он, скорее всего, искренне верил. «Мои труды, в отличие от ваших добродетелей, приведут меня к бессмертию, а добродетели, хотя они и предпочтительнее, не приведут туда никогда», — писал он своему младшему сыну Клоду-Арману, когда тот в очередной раз с возмущением высказался в адрес его «непристойных» писаний. Строки эти созвучны словам, вложенным де Садом в уста принцессы Саксонской: «…История на скрижалях своих запечатлевает для потомков добродетели, изумившие мир, хотя чаще всего именно эти добродетели несут ему оковы. <…> Благодеяния бледнеют на фоне преступлений героя». Тон сочинений сменился, но образ мыслей автора остался прежним: за спинами ходульных образов добродетельных персонажей все так же произрастала философия вселенского зла. Впрочем, иначе и быть не могло, ведь тридцать лет назад маркиз написал: «Мой образ мыслей — это плод моих размышлений, он порожден моим образом жизни, моей природой. И я не в состоянии его изменить; если бы я это сделал, это был бы уже не я».

Судьба последних романов де Сада сложилась по-разному. При жизни маркиза вышел только «Маркиза де Ганж», но почему-то без имени автора, хотя тот отнюдь не намеревался отрекаться от него. Роман «Тайная история Изабеллы Баварской» увидел свет в 1953 году, а «Аделаида Брауншвейгская» — в 1954-м, в Вашингтоне, в переводе на английский и в том же году переиздан в Лондоне; на языке оригинала роман появился только в 1964-м, хотя о существовании обеих рукописей было известно задолго до их публикации. Во «Всеобщем биографическом словаре» Мишо (1825), в статье, посвященной де Саду, в частности, говорится: «…два исторических романа, которые, как кажется, являются последними работами маркиза де Сада: „Изабелла Баварская, королева Франции“, 3 тома, и „Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская“, 2 тома. Сюжеты их мрачны и ужасны, однако, как и в рукописях (театральных пьес. — Е.М.), о которых мы только что написали, в них нет ничего, что оскорбляло бы нравы или религию».

В архивах семьи де Сад сохранилось две рукописи «Аделаиды Брауншвейгской», обе они описаны известным биографом маркиза Жильбером Лели. Рукопись, выполненная автором, имеет заголовок: «Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская, история, случившаяся в XI в. Париж, 1813» и состоит из двух тетрадей из тонкой бумаги верже в картонных обложках зеленоватого цвета с мраморными разводами, объемом соответственно 214 и 275 страниц. На каждой странице размером 18, 5 на 24 см содержится от 18 до 20 строчек, вмещающих около 150 слов. В рукописи имеется многочисленная правка, а в нескольких местах правка нанесена на широкие полоски бумаги, наклеенные поверх исправляемого текста. Кое-где листы вырваны, однако в нумерации страниц лакун нет. В первой тетради имеется карта курфюршества Саксонского, нарисованная тушью. На отдельном листке составлен список персонажей романа, а на обороте этого листка рукой де Сада написано: «Я начал это произведение 1 сентября 1812 года; черновик был окончен 4 октября; 8 дней, до 12 октября, я правил черновик, а 13 октября 1812 начал переписывать набело и завершил работу 21 ноября. На переписку ушло тридцать девять дней. 4 декабря работа была завершена, и я отправил черновик на полку. В общей сложности работа заняла три месяца и 4 дня». Второй экземпляр, состоящий из двух тетрадей из тонкой бумаги верже, без обложек, соответственно 116 и 189 страниц размером 18,5 на 24 см, выполнен неким сьером Дампмартеном, в нем имеется небольшая правка, сделанная рукой автора. Подписав свое имя на двух титульных листах, переписчик также выводил начальную букву собственного имени на нижнем поле каждой нечетной страницы.

Рукопись «Аделаиды Брауншвейгской» оспаривает у «Изабеллы Баварской» звание последнего романа маркиза. По мнению Жан-Жака Повера, издателя первого собрания сочинений де Сада, хотя рукопись «Изабеллы Баварской» и датирована 1813 годом, а последнюю правку автор внес всего за месяц до смерти (наступившей 2 декабря 1814 г.), создана она была значительно раньше, а в 1813 году всего лишь извлечена на свет и подготовлена к изданию. Несмотря на то что даты, проставленные на рукописях, указывают, что редакция «Изабеллы Баварской» сделана после редакции «Аделаиды Брауншвейгской», почерк «Изабеллы» более уверенный, а замысел автора прослеживается значительно яснее. Призывая на помощь заметки самого Сада, Повер отмечает, что об «Аделаиде» автор пишет: «Я начал это произведение», и далее говорит о черновике и переписке набело, в то время как в рукописи «Изабеллы» он сообщает только о «переписке набело», то есть так, словно речь идет о тексте, составленном задолго до того, как автор принял решение опубликовать его. «Таково мое мнение, хотя доказательств у меня нет», — пишет Повер, называя созданную в рекордно короткие сроки «Аделаиду Брауншвейгскую» последним романом де Сада. Впрочем, когда говорят о сочинениях де Сада, всегда остается место для гипотез, особенно если речь заходит о рукописном наследии, находившемся в Шарантоне. Ибо после смерти де Сада значительное количество его бумаг было либо сожжено по настоянию Клода-Армана, либо продано с торгов, либо попросту украдено из префектуры, куда их доставили из больничных апартаментов маркиза.

22 января 1814 года де Сад передал рукопись «Аделаиды Брауншвейгской» своему лакею Паке, и тот отнес ее издателю Пигоро, тому самому, кто в 1798 году опубликовал украденную у де Сада неким Менего историю Сенвиля и Леоноры, извлеченную из «Алины и Валькура». Пигоро согласился издать «Аделаиду», однако замысел этот реализован не был. Отметим в скобках, что в 1821 году Пигоро, составляя статью о де Саде для своего биографического словаря, написал, что порнографу не удалось полностью вытеснить из де Сада литератора.

Но вот что интересно. В анонимном сообщении от 29 сентября 1813 года о последних событиях культурной и литературной жизни Парижа (отчет опубликован в сборнике Dépêches et letters interceptées par des partis détachés de l'Armée combine du nord de l’Allemagne, 1814), в частности, сообщается, что в парижских салонах пользуется успехом роман под названием «Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская», автор которого, некий г-н Руа (М. Roy), уже снискал определенную известность. «Действие романа происходит в XI в. Любители всего таинственного будут довольны. Заседания знаменитых тайных судов Германии, пещеры, грабители, благородный главарь разбойников, цепи, темницы, подземелья — что может быть лучше? Тем более что все это нагромождение несуразностей отчасти искупается пристойным, а зачастую и приятным стилем», — пишет аноним. Однако изложенное анонимом содержание, не говоря уже о названии, полностью совпадает с содержанием романа де Сада… Неужели кто-то сумел не только заполучить рукопись маркиза, но и издать ее под своим именем?..

В «героическом» — по определению автора — романе «Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская» нет привычного для де Сада сплава рассуждений философа и заметок эрудита с картинами самого разнузданного разврата. Маркизу даже не приходится прибегать к традиционным эвфемизмам и понимающему умолчанию, ибо подробных описаний эротических «фантазий» и «отвратительных преступлений» в романе нет. Но сколько бы маркиз ни прославлял добродетель, у него всегда можно отыскать пару строчек, где он исподволь проталкивает принципы единственно верной, с его точки зрения, философии природы: «Склонности даруются нам природой, а мы властны придать им то или иное направление. Если с самого детства человек воспитывается в добронравии и соблюдает достойные обычаи, то дорога сия непременно приведет его к добродетели. Но позаботиться о себе ребенок сам не в состоянии, и, если наставник не поможет ему выбрать правильные примеры для подражания, вряд ли он преуспеет на пути добродетели, — говорит один из собеседников. — Считаю, что лучше предоставить природе полную свободу действий, нежели отягощать ее советами, которые все равно забудутся, как только пробудятся страсти, — возражает ему другой. — Бунт против преград, коими пытаются окружить человека, заложен в природе самого человека, поэтому все усилия ваши напрасны».

Согласно де Саду, великая и всеобъемлющая природа, пребывающая в вечном движении, нисколько не заботится о роде людском, для нее равны все организмы и все субстанции, и мертвые даже предпочтительнее живых, ибо мертвая материя служит питанием новым организмам. Суть природы — действие и воспроизводство, а не сохранение того или иного вида, поэтому те, кто исполняют веления природы, иначе говоря, совершают преступления, на которые толкает их данный природой темперамент или живое воображение, ответственности за эти преступления не несут. Те же, кто повинуются искусственному институту под названием мораль, лишь умножают зло и страдают сами. Поэтому несчастная Жюстина, олицетворяющая всех добродетельных персонажей де Сада, постоянно страдает, а любая ее попытка сделать добро оборачивается злом. Аделаида тоже добродетельна и несчастна, но, в отличие от многострадальной Жюстины, она подвергается испытаниям, скорее, психологическим, нежели физическим, и, лелея свою гордыню, хранит верность нелюбимому супругу. Добродетельная по заданной ей автором роли, по характеру Аделаида принадлежит, скорее, к адептам порока, олицетворением которых у де Сада выступает Жюльетта, извлекающая из порока выгоды и удовольствия. «Про себя же могу сказать, что из-за причиненного мне зла я чувствую себя способной причинить столько же зла другим. А ведь если бы меня не ввергли в бездну несчастий, зло никогда бы не коснулось души моей, и я была бы жертвой…» — говорит Аделаида и, подавляя в себе страсти, опровергает постулат де Сада о том, что человеческое сознание в любую минуту готово стать игрушкой темных сил. Принцесса Саксонская — своеобразный персонаж-перевертыш, сплав Жюльетты и Жюстины. Так как, согласно де Саду, добродетель должна быть погублена, а порок восторжествовать, Аделаида-Жюстина умирает, но смерть ее добровольна: Аделаида-Жюльетта сама стремится в мир иной. Впрочем, маркиз и сам являл собой Жюстину и Жюльетту в одном лице: с одной стороны, вечно гонимый узник, с другой — надменный либертен, идущий на поводу у своих страстей, а на бумаге и вовсе позволяющий себе все.

Аделаида — единственный сколько-нибудь одушевленный персонаж романа, остальные являют собой, скорее, бесплотные тени, необходимые автору для возможности пофилософствовать. Но в этом романе на смену философии торжествующего порока все отчетливее приходит пессимизм и, возможно, потаенное желание примириться с Богом. «…Всевышний, похоже, замыслил доказать, что, пребывая в постоянном борении, люди напрасно надеются найти спокойствие на земле, ибо каждому уготовано обрести его лишь на крохотном ее клочке, где в урочный час упокоятся его останки», — пишет автор. «…нет счастья в жизни, обрести счастье мы можем только в могиле, ибо только там мы перестаем вдыхать яд аспидов, каждодневно нас терзающих», — вторит он себе устами Аделаиды.

В «Аделаиде Брауншвейгской» не обошлось без аксессуаров готического романа — пещер, подвалов, гробов, — присутствующих практически во всех сочинениях де Сада (за исключением разве что его коротких рассказов). Но любые шаги, уводящие из мира страстей, приводят де Сада в иллюзорный мир театра: странствия Аделаиды и ее спутницы Батильды по дремучим лесам и пугающим местам, их заточение в башни и подземные темницы напоминают перемещения актеров в театральных декорациях. Не менее театральны и странствия принца Фридриха и графа Мерсбурга, негодяя, столь прекрасно законспирированного, что даже автор не в силах проникнуть в его планы: «Проникнуть в замыслы графа настолько сложно, что пока мы сделать этого не можем», — пишет он. Однако в конце романа, дабы распутать все узлы интриги, автор заставляет Мерсбурга признаться в своих преступлениях: коварный граф получает заслуженную кару. Порок наказан, но добродетель не торжествует: никто из «положительных», сиречь добродетельных, персонажей не достигает счастья: даже под занавес маркиз не мог допустить торжества добра над злом.

Не будучи бунтарем против какого-либо определенного порядка, де Сад выступал против порядка вообще, поэтому революция также отторгла его, как прежде отторгала монархия. Революционное прошлое гражданина Сада можно сравнить с качелями — сначала его подбросило вверх, и он стал председателем секции Пик, самой революционной секции Парижа, членом которой являлся Робеспьер, а потом стремительно отбросило вниз: его арестовали по обвинению в модерантизме и должны были казнить 8 термидора, и только падение якобинской диктатуры спасло его. Не самые лучшие воспоминания о том недавнем времени, видимо, и породили антиреволюционные пассажи романа. «Каким бы ни было правительство, оно является подобием небесного устройства, и ни один подданный не имеет права безнаказанно свергать его. <…> …Мятеж — это всегда разрушение. <…> …Что движет заговорщиком, решившим свергнуть правительство, при котором он живет? Он действует только в собственных интересах, его волнует собственное благополучие, а не благо народа. Кто может поручиться, что государственное устройство, которым мятежник хочет заменить существующее, окажется лучшим, нежели то, что есть сейчас? А если он ошибся, кто знает, каковы будут последствия заблуждений его?» — изрекает Аделаида. «Политика не согласуется ни с религией, ни с нравственностью», — утверждает Фридрих.

Необычным является и «согласие» автора на казнь графа Мерсбурга, совершенную по приговору официального суда. Признавая личную месть и возмездие провидения, маркиз всегда яростно выступал против смертной казни, считая ее преступлением, ибо в законе, обрекающем человека на смерть, не предусмотрено таких оправдательных причин, как страсть, гнев или желание. Государство совершает убийство после здравых размышлений и таким образом становится виновным в преступлении институционном, совершенном абсолютно хладнокровно, а такому преступлению оправдания нет. «…Если говорить коротко, надо отменить смертную казнь, ибо нельзя казнить человека за то, что он убил другого человека, ибо в результате вместо одного человека из мира нашего исчезнут двое, а только дураки или палачи могут довольствоваться подобной арифметикой», — писал де Сад после Термидора.

Роман «Аделаида Брауншвейгская» непохож на остальные сочинения де Сада, и не только потому, что в нем нет отвратительных своим неприличием сцен, но и расстановкой персонажей, и отведенным им амплуа, и их рассуждениями, в которых звучит голос автора. Написанный на склоне лет, когда людям свойственно осмысливать свой жизненный опыт, он не отличается «ни дьявольским величием, ни поэтическим гением», присущим прежним романам автора, где тот упорно отстаивал право на зло и неповиновение благой морали. И все же знакомство с ним небезынтересно, ибо в нем автор практически впервые колеблется выступать адептом порока и пытается нащупать стезю добродетели. А исторической точности де Саду, в сущности, не требуется, ибо его всегда интересовали страсти, а не правдоподобие.

Е. Морозова

Примечания

1

По случаю бракосочетания королевской дочери в Париже состоялся турнир, во время которого Монтгомери обломком своего копья попал Генриху II в глаз: король рухнул на землю и умер. С тех пор турниры запрещены. (Примеч. автора.)

2

Мак — цветок забвения.

3

Фульвия (77 до н. э. — 40 до н. э.) — римская матрона, оказывавшая влияние на политику; жена (в третьем браке) Марка Антония, она неприязненно относилась к Цицерону.

4

Пс., 6:11.

5

Пс., 31:5.

6

Мессалина (17/20-48) — властолюбивая супруга императора Клавдия, отличавшаяся распутным поведением.

7

Пс., 129:1,2.

Content

Маркиз де Сад
Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

Примечание

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания