Игорь Аверкиев

В ожидании людоедов;

Мутное время и виды на будущее

В ОЖИДАНИИ ЛЮДОЕДОВ

Кто придет к власти в России после Путина?

После Путина к власти придут хуже Путина, но есть список чудес против этого

«Хуже Путина» — то есть хуже для Свободы в России. Намного хуже, поскольку Владимир Путин разбудил и выпустил на волю «пожирателей свободы».

«Надзиратели за свободой», безусловно, лучше её «пожирателей». В этом смысле пока «люди свободы» слабы в России, путинский режим, как «материнский» для «пожирателей», одновременно и политическая страховка от них. Путинский режим — это то единственное, что сегодня удерживает «людоедов» от «большого похода» на российскую свободу: он их разбудил — он их и дозирует, его они и слушаются, по крайней мере, пока. До поры до времени путинисты и «людоеды» у нас как «добрый» и «злой» жандармы.

Это не означает, что подсевшим на свободу людям нужно срочно становиться путинистами — при всём желании уже поздно: этот поезд ушёл. Это означает, что к приходу «пожирателей свободы» надо как-то готовиться, ибо путинский режим не вечен (хотя такая иллюзия живёт в обществе). Придётся либо оставаться самими собой и идти до конца в надежде на лучшее; либо срочно становиться «никем» в надежде успеть выйти из-под удара; либо готовиться к личному «людоедскому транзиту».

Ловушка догоняющей демократии

Если честно задать себе вопрос: «Когда к власти в России придут демократы/либералы/западники?» То честный ответ будет малоприятным для них/нас самих: «Если и придут, то не скоро, уж точно не сразу после Владимира Путина, и понятно, что не сегодняшние».

Собственно говоря, в самой глубине души «все наши» это понимают, но в разговорах, планах и мечтах царит какая-то иррациональная, под стать религиозной, убеждённость в том, что, как только Владимир Путин и его режим покинут российскую политическую сцену, так жизнь тут же и наладиться. Типа: нам бы только обеспечить свободу партстроительства да провести «по-настоящему честные и свободные выборы» — и демократия со свободой «нас встретят радостно у входа». Не встретят.

Если в ближайшее время ничего кардинально не изменится в умонастроениях и публичной активности российского «среднего класса» и его политических чревовещателей, то свобода партстроительства, честные выборы и всеобщее избирательное право с неизбежностью приведут к власти в России таких «людоедов», при которых путинский режим нам покажется реальным «торжеством демократии и прав человека».

Россия попала в «ловушку догоняющей демократии», она же — «ловушка всеобщего избирательного права» в странах недоразвернувшегося модерна.

«Недоразвернувшийся модерн» — сословноподобная социальная структура, невызревший «средний класс», «закрытое государство» (авторитарное, олигархическое или мафиозное) с проектной формальной демократией, в экономике и политике распределение доминирует над конкуренцией, и т. д.

Наша страна угодила сразу в две цивилизационные ловушки — два российских блага, которым предстоит стать российскими проклятиями: нефтегаз и всеобщее избирательное право.

Формальное, сверху введённое всеобщее избирательное право при отсутствии «массового свободолюбия» и «массовой демократической культуры» склонно пожирать демократию со всеми её рационально-гуманистическими потрохами.

Хрестоматийный пример сработавшей «ловушки всеобщего избирательного права»: приход к власти германских нацистов в значительной степени стал возможен после того, как в результате серии всеобщих парламентских выборов НСДАП стала самой большой фракцией Рейхстага (а веймарская элита стала сговорчивей после того, как Адольф Гитлер развернул всем нам знакомую «борьбу с коррупцией» в высших эшелонах власти). В наше время «ловушка всеобщего избирательного права» время от времени захлопывается в «развивающихся» и «несостоявшихся» государствах Африки, Азии и Латинской Америки.

Общество, НЕ ПРИРУЧЕННОЕ К СВОБОДЕ ПЛАВНЫМ ОСВОЕНИЕМ ДЕМОКРАТИИ через исторически постепенное, сверху вниз, наделение избирательным правом своих членов, постоянно срывается в эксцессы диктатур, репрессий, всепоглощающей коррупции. Демократические процедуры и свободы используются в таких обществах исключительно в первобытных целях легитимации «отцов нации» и «спасителей Отечества», а заодно — для определения «главных врагов народа» и «козлов отпущения». Не выстраданное, не востребованное лично и «витально» избирательное право оборачивается массовой электоральной безответственностью в погоне за сиюминутной выгодой и самообманом утопий. Одно слово — ловушка. Беда «вынужденно догоняющего» и «вынужденно копирующего» существования.

Западная Европа своим невероятным цивилизационным рывком в XVI–XVII веках невольно загнала всё остальное человечество в колею вестернизации. «Невольно» в том смысле, что с невероятно успешного Запада невозможно не брать пример. Даже самые антизападные страны упорно плетутся по западным стопам (достаточно вспомнить современный путинский режим, президентско-парламентский Иран или героическую, но для всего мира неадекватную Кубу). Желание лучшей жизни неодолимо, а на планете Земля единственным, неоспоримым и универсальным примером «лучшей жизни» уже несколько столетий являются страны Западной Европы и Северной Америки. Главную роль в тотальной вестернизации человечества сыграла именно эта «жажда лучшей жизни», для которой западный колониализм, несмотря на всё его варварство, стал поводом, спусковым крючком. Колониализм породил в народах мира ненависть к западной геополитике и неодолимую любовь к западному образу жизни.

Сегодня, идя по пути Запада, то есть изо всех сил стремясь к лучшей жизни, «догоняющие страны» не имеет возможности естественно (как в своё время западные страны) проходить все необходимые стадии модерного развития. В спешке к процветанию «догоняющие страны», включая Россию, глотают целые эпохи, выныривая в «парламентскую демократию» и «социальное государство» из сословно-патриархальных, а то и напрямик из родоплеменных отношений. В результате общества «догоняющих стран» находятся в перманентно разбалансированном, нестабильном состоянии. К собственным естественным, имманентным конфликтам в этих странах добавляются мощные институциональные конфликты между «почвой» и имплантированными институтами «западного прогрессорского пакета». Точнее, всё ещё хуже: каждый политический, экономический и социальный конфликт в «догоняющих странах» — это невероятная смесь имманентных и привнесённых противоречий, в которых сам чёрт ногу сломит. Поэтому «вестернизация» для большинства «догоняющих стран» — это путь к всё большему отставанию. И это не заговор «тлетворного Запада» — так сложились на планете обстоятельства. Отсюда суперзадача, над которой бьются сегодня все великие «догоняющие страны» — найти свою, невестернизированную модель модернизации. Пока с этими поисками всё очень мутно, даже в Китае, если вспомнить нищету 80 % его населения.

* * *

Если в ближайшее время ничего кардинально не изменится, то после Путина к власти придут именно «людоеды» просто потому, что именно за них и их ставленников проголосуют на выборах (или поддержат в массовых беспорядках) те, кто ещё недавно составлял «путинское большинство». Или кто-то думает, что «бывшее путинское большинство» после ухода Путина проголосует за «дерьмократов» с «либерастами», за хипстерские «хомячковые партии», за «пустышки» КПРФ с ЛДПР, за останки (преемников) «Единой России»? Последнее возможно, но как временный паллиатив, до политического вызревания «людоедов».

«Людоеды» сегодня в тренде, они популярны в «российском большинстве», их «ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩАЯ НЕНАВИСТЬ» — единственное, что вдохновляет простого человека на современном политическом поле. Поэтому (если ничего кардинально не изменится) именно «людоеды» будут определять послепутинскую политику и повестку, именно они будут «сертифицировать» послепутинских политических игроков.

Если в ближайшее время ничего кардинально не изменится, сразу после Путина Россией будет править «людоедоориентированный» преемник или сами «людоеды». Точнее, ненадолго — преемник, а потом — сразу «людоеды». Или «людоеды» до поры до времени, вместе с преемником. В любом случае без стратегической поддержки «людоедов» преемнику не стать полноценным преемником, то есть не быть принятым большинством населения.

Даже если Владимир Путин, «осознав себя творцом нового варварства», захочет что-то исправить и обеспечит старт преемнику из «людей свободы» — у того ничего не получится — «бывшее путинское большинство» его не примет. Это если в ближайшее время ничего кардинально не изменится.

Если же в России действительно случатся серьёзные социальные потрясения и Владимир Путин уйдёт, не оставив после себя более или менее сильного преемника, который бы смог подобрать и ублажить на время «путинское большинство», то к власти сразу же придут «людоеды», самостоятельно и впопыхах или более обстоятельно во временном союзе с ошмётками «Единой России».

Если в ближайшее время ничего кардинально не изменится в умонастроениях и публичной активности российского среднего класса и его политических представителей, стране опять, уже в который раз за последние 100 лет, предстоит наступить на грабли «КОНСЕРВАТИВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ», которая вовсю уже бурлит не только внутри думского «взбесившегося принтера», но и на диванах перед телевизорами в спальных микрорайонах, в сетевых убежищах «офисного планктона», в пивном трёпе гопников на облёванных скамейках. В общем, «народ к разврату готов».

Если в ближайшее время ничего кардинально не изменится, то «партии среднего класса» смогут стать парламентским большинством только в результате какой-то уж совсем извращённой случайности: если, например, все остальные партии ни с того ни с сего откажутся участвовать в выборах или тот, кто будет у власти, вдруг решит отменить всеобщее избирательное право и введёт имущественный или даже образовательный ценз для избирателей.

«После Путина» речь ведь пойдёт не о символической победе в виде «20-процентного поражения на выборах московского мэра». В повестке дня будет политическое и идеологическое завоевание «российского большинства» немногочисленным в России и пока субтильным «средним классом». В мечтах о «светлом беспутинском будущем» эта «мелочь» как-то забывается.

Даже если, говоря о «российское большинство», нам хочется и даже уже можется называть его «быдлом», даже если «российское большинство» таковым и является (в сугубо научно-словарном смысле слова, как «люди, покорно подчиняющиеся чьей-либо воле, позволяющие эксплуатировать себя»), его — то ли «большинство», то ли «быдло» — всё равно нужно политически завоевывать, чтобы получить власть, хоть в результате всеобщих выборов, хоть в результате путча.

* * *

«Путинское большинство» — это не «плохие люди», это просто «народ» в его современном политическом измерении. В данном случае я говорю о «народе» в узком, не этническом, смысле слова, то есть о «населении минус элиты и маргиналы», о тех, кто самоназывается «простым народом», устаревшее — «простолюдины», или, как я их/нас наукообразно называю (чтобы без обид) — «социальное большинство». «Народ» как «простой народ» — не абстракция, а вполне себя реальный социальный феномен ровно в той же степени, в какой «реальным социальным феноменом» является «элита». «Простой народ» — это реальность, поскольку десяткам миллионов жителей России очень важно экзистенциально и социально отделять себя от «политиков и начальников», с одной стороны, и от «бомжей, мигрантов и бандитов», с другой. Можно иначе: для подавляющего большинства российских жителей «простой человек» — это одна из важнейших социальных ролей (самопрезентаций).

Очень важно понимать, что российский «простой народ» в сути своей и в основной части — всё ещё «домодерный простой народ», то есть социально более или менее однородный и, следовательно, политически более или менее единый — всё ещё в основной своей массе просто «сословие трудящиеся». В очередной раз зарождающийся в России «средний класс» только-только начинает разъедать «социальное единство» «социального большинства». «Социальное большинство» модерных обществ (тоже «без элит и маргиналов») по определению разнообразно и включает в себя социальные группы даже с противоположными интересами по многим жизненно важным вопросам.

На рубеже 80-х и 90-х годов сегодняшнее «путинское большинство» было «демократическим большинством», то есть «простой народ» в основной своей массе был настроен «перестроечно», «демократически», «проельцински» и т. п. (ранее социально те же люди составляли «советское большинство»). Затем, к 1993 году, российский «простой народ» как «социальное большинство» дематериализовался, распался, рассыпался на «ячейки самовыживания».

В середине 90-х страна осталась без «социального большинства», без «народа». По сути не было и элит — конвенциональных общепризнанных хозяев жизни. Несколько лет в России не было самого Общества: государство существовало само по себе, 150 миллионов ничем не объединённых людей — сами по себе. Новая элита только ещё зарождалась в недрах разлагающейся старой и непосредственно в человеческих популяциях, утративших общественное измерение. В стране не было ни подданных, ни, тем более, граждан, на выборы ходили «живые политические симулякры несуществующих граждан».

Позже, к началу 2000-х, когда «жизнь стала налаживаться», «простой народ» собрался заново, на этот раз — в «путинское большинство». Сейчас «путинское большинство» помаленьку перезагружается как «людоедское большинство», что тоже не «бог весть что такое».

Важно не забывать, что все эти «большинства»: «советское», «демократическое», «путинское», формирующееся «людоедское», состоят в основном из одних и тех же людей («из одних и тех же» в социальном, а не в индивидуальном смысле).

Многим «народам» уже доводилось бывать «людоедскими большинствами». Достаточно вспомнить хрестоматийные примеры из российского, германского, итальянского тоталитарного прошлого. Но это только самые известные и осмысленные человечеством примеры. На самом деле время от времени любая «историческая общность» переживает периоды «массового людоедства», когда различные варианты ксенофобии, те или иные «истерии ненависти» становятся наиболее предпочтительными моделями общественного поведения.

«Пустышки», «людоеды» и «хомячки»

С окончанием очередной авторитарно-переходной эпохи в истории России[1], то есть с уходом её демиурга Владимира Путина, на российской политической сцене останутся три основных политических силы, назову их самыми поверхностными, но и самыми очевидными именами: «пустышки», «людоеды» и «хомячки».

«Пустышки»

«Пустышки» — политики и политические организации, которые без Президента Путина и его режима никому не нужны и ничего не значат. Но поскольку есть вероятность, что ко «времени „Ч“ другие главные действующие лица еще не вполне будут готовы к большой политической роли, «пустышки» ещё какое-то время будут что-то значить на политической сцене: либо довольствуясь ролью «на безрыбье», либо продавая или отдавая «в аренду» свой основной политический ресурс — партийные организационные платформы. Этот торг напоследок и будет их «лебединой песней». Продавать и отдавать «партийный ресурс» придётся «новым волкам» в лице «людоедов» или даже наиболее «хищных хомячков».

В этом сегодня — весь изыск и интрига нашей политической ситуации. Чтобы Свобода в России (как ценностная и институциональная матрица цивилизации) в очередной раз не проиграла, «вегетарианствующие хомячки» должны стать «суровыми хищными животными». То есть «неогосударствлённая часть среднего класса» и «модерные элиты» должны всерьёз захотеть власти и «своего государства», чего у них раньше никогда не получалось (ни в 1916-1918-х годах, ни в 1930-х, ни в 1960-х, ни в начале 1990-х.). Но, с другой стороны, когда-то ведь должно получиться. Почему не в этот раз. В любом случае многие будут пытаться до конца.

Сегодня «хомячкам» надо убить в себе «хомячков», чтобы следующие поколения «хомячков» могли быть «хомячками».

Будущие «пустышки» — это не только Геннадий Зюганов, Владимир Жириновский, Сергей Миронов и их партии, но и «нелюдоедские» сегменты «Единой России» и «Народного фронта» (если не разбегутся на следующий день после ухода патрона).

С уходом Владимира Путина и распадом его «режима личной власти» рассыплется и созданный им «политический строй» — баланс элит, основанный на кремлёвском распределении власти и ресурсов под прикрытием фиктивной многопартийности, синтетического парламентаризма и т. п. После ухода Владимира Путина «голые партийные короли», надутые режимом «пустышки», будут метаться по осиротевшему без «национального лидера» политическому пространству, не в силах изменить ни себя, ни пространство.

Но всё это касается лишь самих «партий-пустышек», их лидеров и «массовых членов». Талантливым, перспективным политикам, которые до сего времени использовали эти партии лишь как «крыши» для своих личных карьер, ещё предстоит найти своё место в будущих политических раскладах, надеюсь, более естественных, чем сегодняшние. Вон как перепахал своей харизмой московскую публику, кандидат в мэры Москвы, шикарный ЛДПРовец Михаил Дегтярёв. «Единая Россия» подготовила целую плеяду «перспективных людоедов». Люди вроде Алексея Кудрина будут безрезультатно пытаться отвоевать политическую нишу для своего топового профессионализма и умеренности в эпоху крайностей.

«Людоеды»

«Людоеды» — новейшие российские фундаменталисты от политики, которыми движет ненависть. Ненависть — не только как чувство, формирующее их лично, но и, прежде всего, как ТЕХНОЛОГИЯ ЗАВОЕВАНИЯ И УДЕРЖАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ. Любое проявление человеческой свободы, самостоятельности, независимости жжёт сердца «людоедам», ибо разрушает их представления об «единственно правильном человеке» и «единственно правильном обществе» — потому и «пожиратели свободы». Их не волнуют и не страшат массовые расправы над их врагами, ибо это не их личные враги, а враги их «высоких идеалов», а во имя «высоких идеалов» можно всё. Они живут мечтами об исчезновении (в реальности гибели, смерти) всех, кто противится воцарению их «идеалов» — потому и «людоеды».

«Пожирателей свободы» всех времён и народов: от гонителей первых христиан и их зеркального отражения — инквизиторов до фашистских, коммунистических и религиозных фанатиков модерна и постмодерна объединяет одно — они считают себя вправе исправлять человеческое в человеке: его потребности, желания, привязанности, даже инстинкты; они считают себя вправе определять, каким должен быть человек; они считают себя вправе «моделировать» и «производить человека» по своему усмотрению, в соответствии со своими идеалами. «Людоеды», «пожиратели свободы» — это те, кто отрицают в человеке личность и свободу воли, ибо их миссия — подчинять людей своим представлениям о «правильном».

Обычные политики работают с реальным человеком, с «тем, что есть». «Политики-людоеды» работают с человеком как полуфабрикатом, из которого им нужно приготовить «настоящего человека», поскольку реального человека они «сожрать» не могут, то есть не могут полностью подчинить своей власти, политически употребить в своих интересах (возможно, вполне «высоких и великих»).

«Людоеды» уже явили себя стране в лице Сергея Кургиняна, Аркадия Мамонтова, Виталия Милонова (сотен его клонов по всей России), тёмно возродившейся Елены Мизулиной; разномастных преследователей мигрантов, гомосексуалистов, бездомных; исламских и православных фанатиков-мракобесов, взращивающих в себе новых инквизиторов; юных советско-имперских фундаменталистов из «Сути времени» и многих других «постмодерных фашистов», носителей «жизнеутверждающей ненависти» — они сегодняшние герои «российского (путинского) большинства», за ними будущее, они возглавят очередную российскую «консервативную революцию» после ухода «хозяина». Так будет, если ничего кардинально не изменится в облике и политике «комиссаров среднего класса».

В лице «новых российских людоедов» мы столкнулись с «постмодерным тоталитаризмом», не привязанным к классическим идеологиям, политически эклектичным, но от этого не менее настырным и агрессивным.

Взгляните на Кургиняна, Милонова, Мизулину и тысячи таких, как они, по всей стране — они готовы и жаждут «лепить людей» по своему усмотрению и люто ненавидят всех, кто с ними не согласен, кто противодействует их «социальной франкенштейновщине». Взгляните на них — они фанатики: чужие смерти их не остановят, их идеалы всё оправдают. И пусть никого не обманывает их интеллигентный вид и путинские рамки, в которых они вынуждены сегодня действовать.

В последнее время, я думаю, можно говорить и о новой «людоедской когорте» — о «либеральных фанатиках», о «либерально-демократических пожирателях свободы», о «модерных фундаменталистах». Это не «госдеп» и не НАТОвские экспедиционные части в Афганистане и Ираке (как с готовностью подумали многие) — там всё просто, ничего личного, всего лишь «национальные», «транснациональные» и прочие вполне себе прагматические интересы — так было всегда. Я о другом, я о тех, кто считает неполноценными людьми всех, кто не поклоняется «либерально-демократическому символу веры», кто не верит в чудодейственную силу «рынка, демократии, гражданского общества и прав человека». Я не вообще о людях либеральных и демократических взглядов, я именно о фанатиках и фундаменталистах, превративших либерализм и демократию в иррациональную доктрину всеобщего и абсолютного благоденствия. Таких сегодня много и в США, и в Европе, и в России, встречаются они и в Азии, и в Латинской Америке.

Одержимые «социальными идеями» человеконенавистники живут в любом современном обществе, но в своём «социально спящем состоянии» — они маргиналы, они — лишь частица того необходимого разнообразия, без которого современное общество не может быть современным, да и обществом не может быть. Но команда Владимира Путина совершила недопустимое: она решила использовать «людоедов» в холодной гражданской войне против независимых секторов российского «среднего класса». Кремль объявил «людоедство» разрешённым и желательным, точнее, подал поощрительный сигнал в самое нутро страны на особых «социальных частотах», не уловимых нами, обычными людьми, но остро воспринимаемых «спящими людоедами».

Мы чувствуем самих «пожирателей свободы», но не чувствуем того, что чувствуют они; соответственно, и они определяют нас по «ментальному запаху», но не способны понять, что мы думаем, и сопереживать тому, что мы чувствуем. Нам с ними бесполезно спорить, что-то объяснять друг другу, в чём-то убеждать друг друга — всё пустое. «Люди свободы» и «пожиратели свободы» — как разные «социальные виды» в рамках одного биологического.

Во всём этом есть один плюс. Пробуждение «пожирателей свободы» упрощает и очищает политическую картину России до искрящейся чистоты судьбоносного противостояния «тёмных» и «светлых» сил. «Серый путинизм» уходит на второй план.

При этом не надо забывать, что «плохими» и «хорошими» могут являться людям и «тёмные» и «светлые» силы. В конечном счёте жизнь всё расставит по своим местам, но сегодня «российскому большинству» «хорошими» представляются «людоеды» — они живые, страстные и настоящие на фоне кремлёвского загнивания и либеральной, и левацкой политической синтетики. При том, что жизнерадостные и молодецкие «декабристские забавы» для «российского большинства» оказались «бунтом чужих».

Почему команда Владимира Путина решила «разбудить людоедов»?

Неогосударствлённый «средний класс» несёт в общество культ свободы, вкус к политическому, социальному и духовному разнообразию — а это главная опасность для закрытых монистических обществ и режимов, настаивающих на единственности во всём. Далее просто процитирую то, что написал раньше, но по другому поводу:

«Главная практическая проблема путинского режим в борьбе со „средним классом“ в том, что его по-человечески не в чем особенно обвинять перед „большинством“. Ничего явно плохого „средний класс“ и его политические представители стране не делают (плохое они делают путинскому режиму, конкурируя с ним за умы граждан). Ну, свободы хотят, за честные выборы выступают, над властью смеются, митинги устраивают. „Больно умные“, конечно, и „не самые бедные, чтоб протесты всякие проводить“ — но на „врагов страны“ всё-таки не тянут. Не в силах просто запретить свободолюбивое инакомыслие и критику в свой адрес, путинские власти вынуждены искать обходные пути для противодействия гражданской фронде „среднего класса“.

Правящий режим, не осмеливаясь сам и официально выступить с авторитарных позиций антисвободы против политической и социальной модернизации (иначе будут проблемы в элитном клубе западных держав), решил перепоручить эту миссию рвущимся в бой религиозным и политическим мракобесам, закомплексованным ненавистникам всякой свободы, фундаменталистам всех мастей, тухнувшим до поры до времени в своих субкультурных маргинальных нишах. В помощь им кремлёвское „министерство пропаганды“ надуло PR-пузыри „глобальных национальных угроз“: „гомосексуальной“, „педофильской“, „усыновительной“, „иностранно-агентской“, „узбекско-таджикской“, „американской“. Почувствовав „запах расправы“, активизировались и „бытовые людоеды“ — в стране начала наводить порядок „гопническая пехота“: погромщики рынков, „чистильщики бомжатников“, антипедофилы, истязатели мигрантов и гомосексуалистов, догхантеры (догхантеры — самые трусливые из „людоедов“, замещающиеся на собаках) и т. п.

Заранее отвечаю тем, кто начал облизываться, обнаружив во мне „педофильское“ и прочее лобби.

Догхантеры, антипедофилы, гомофобы, истязатели бездомных и гастарбайтеров плохи не тем, что собаки, нападающие на людей, и педофилы — хороши, а гомосексуализация половых отношений, бродяжничество и наплыв мигрантов — это замечательные явления, а тем, что люди избрали непримиримую ненависть своим главным жизненным ориентиром и посмели самочинно взять на себя роль судей и палачей в обществе и тем самым принялись разрушать это самое общество.

Жизнь так устроена, что „экзистенциальная ненависть“, которой страдают все эти люди, рано или поздно приводит к оправданию человеческих убийств и, в конечном счёте, к самим убийствам лишь за факт принадлежности к той или иной „неправильной“ категории людей. Более того, став основным критерием и технологией самоопределения (ценностной основанием идентичности), ненависть в этих людях постепенно распространяется на всё новые и новые группы людей (и, как видим, даже животных). Так, в своё время целый немецкий народ погрузился в массовый психоз фашизма, а простые советские люди — в массовую ненависть к „врагам народа“.

В первые „штурмовые отряды“ нацисты набирали не только рабочих-антисемитов, но и вполне буржуазных погромщиков „голубых притонов“, и все они рано или поздно надевали чёрную форму СС и разъезжались по концлагерям и карательным отрядам, а симпатизировавшие им остальные немцы разошлись колоннами по дорогам Европы доказывать соседям свое арийское превосходство.

Именно с начала 2012 года на телевизионных экранах массово (именно массово) стали появляться заслуженные и начинающие „людоеды“, разнообразно однообразные, брызжущие ненавистью, разливающие вокруг себя классическое мракобесие. Вторить им принялись, смелея с каждым своим словом, официозные журналисты вроде Аркадия Мамонтова и „депутаты-активисты“ вроде Виталия Милонова. В Государственной Думе началось законотворческое безумие. По стране засуетились охотники на новых „ведьм“ и обличители „врагов народа“. Владимир Путин из своих медийных чертогов регулярно подаёт „людоедам“ негромкие, но доходчивые сигналы: „так держать“. Вовремя, как по заказу, сыграли свою антисвободную роль Pussy Riot, добавив свою случайно весомую провокацию к выходкам безумных фанатов гей-парадов (что за инфантильное удовольствие пугать и мучить трепетно консервативных обывателей неприятными, идеологически и эстетически перегруженными образами, да ещё в такое неподходящее время). Крайности, как всегда, сомкнулись, и в едином порыве загоняют свободолюбие и модерную жажду разнообразия на самое дно российского мира».

Политика команды Владимира Путина в отношении «пожирателей свободы», как всегда, очень похожа на то, что происходило в Веймарской Германии. Тогда герой-фельдмаршал и уважаемый всей страной президент Пауль фон Гинденбург, блестящий политик Франц фон Паппен, талантливый «серый кардинал» Курт фон Шлейхер и прочие приличные консервативные патриоты выпестовали самых талантливых германских «людоедов» — нацистов, рассчитывая использовать их против коммунистов, социал-демократов и радикальных либералов, а потом оказались не в силах защитить от них Германию. А, может быть, они просто от усталости и назло неугомонным демократам взяли да и махнули рукой на «веймарский бардак»: «Будь что будет! Мы что, крайние?!»

Главная «техническая особенность» современных российских «людоедов» — они пока политически не сплочены, не структурированы. «Людоеды» пока рассеяны: немногочисленные «старые людоеды» сосредоточены в классических и политически устаревших ультраправых и ультралевых группах с неофашистским и необольшевистским бэкграундом; перспективных «новых людоедов» (в постмодерном тренде идеологически особенно не акцентированных) мы найдём в «Единой России» (где они постепенно сплачиваются в неформальную «активистскую фракцию»), в ЛДПР (что естественно) и во многих новейших формальных и неформальных группах, созданных на самых различных «платформах ненависти» (социальной, религиозной, гендерной, национальной, политической и др.).

«Людоедство» — это такой вариант акцентуации личности, когда, в силу тех или иных личных обстоятельств, реально «проблемная для общества» группа людей или вид деятельности возводится конкретным человеком до уровня абсолютных, во всём виноватых «злодеев» или «злодейств». В интерпретации «людоедов» «проблемные люди» или явления предстают даже не «плохими» или «неправильными», а ужасными и смертельно опасными — «врагами народа» (страны, нации), достойными изгнания или даже уничтожения.

Из новых, но уже организованных «пожирателей свободы» одно из наиболее известных сообществ — это перерастающий в движение Виртуальный клуб «Суть времени», по факту — тоталитарная политическая секта Сергея Кургиняна, «орден маленьких дисциплинированных людей», зацикленных на фантомной ностальгии по «Советской Империи» (ностальгия «фантомная», поскольку подавляющее большинство адептов кургиняновской секты — люди молодые, не имеющие личного осознанного опыта жизни в Советском Союзе). По тому, что можно наблюдать в Перми, это такое сообщество юных злобных зануд, окрылённых «пятиминутками ненависти» в исполнении вождя и зомбированных его хитроумными, объясняющими всё на свете, схемами. По психотипу «массовый кургиняновец» очень близок к завсегдатаям семинаров экстрасенсов, тренингов личностного роста, к любителям Дианетики, трансерфинга и т. п. При этом «Суть времени» ретранслирует и идеологически оформляет реально массовые общественные настроения, связанные с ностальгией по СССР и утраченному величию России. Сам Сергей Кургинян, несмотря на возраст, один из немногих стилистически остро современных «людоедов». Свою «боговдохновенную ненависть» к цивилизациям «модерна» и «постмодерна» он оформляет противодействующими идеологическими конструкциями «сверхмодерна», «СССР 2.0» и т. д.

У современных российских «людоедов» могут быть противоположные объекты ненависти, их человеконенавистнические доктрины могут бешено конкурировать, но нас это не должно особенно радовать, поскольку вопрос лишь в том, чей «людоедский миф» (точнее, какая их совокупность) завоюет «российское большинство», будет для него понятнее, жизненнее и интереснее.

«Хомячки»

Изначально «хомячками» называли массовых, легко манипулируемых обитателей социальных сетей («офисный планктон с активной жизненной позицией, которая активна, только пока ему нечем заняться на рабочем месте»). Затем, с эмоциональной подачи Владимира Путина, «хомячками» стали называть участников московских митингов зимы 2011-2012-х годов, подразумевая некоторую субтильность, карнавальность и поверхностность («хипстерскость») «декабристского протеста» (если сравнивать, например, с событиями «арабской весны»). В современном общественно-политическом дискурсе «хомячки» являются ироническим или враждебным аналогом таких мемов, как «декабристы» и «креативный класс».

Здесь я посчитал уместным назвать «хомячками» политических и гражданских представителей российского «свободного среднего класса», соответствующие гражданские и политические сообщества.

Российский «свободный средний класс» («неогосударствлённый средний класс», «независимый средний класс», «модернизированный средний класс», «постмодерный средний класс», «новые образованные», «интеллектуальная, информационная и цифровая мелкая буржуазия») — социально и экономически не зависимые от государства среднедоходные страты российского общества. С другой стороны, «свободный средний класс» — это люди, занятые в постиндустриальных отраслях экономики (хайтек, информационные услуги и технологии, «цифровая индустрия» и т. п.) и в постиндустриальных сферах «традиционной экономики» в качестве менеджеров, специалистов, всевозможных креаторов, экспертов-фрилансеров, хозяев небольших компаний. Это «офисные», «цифровые», «сетевые» и «креативные» люди, но не каждый из них, а среднедоходные и не зависимые напрямую от государства в своих основных доходах.

Есть и «несвободный средний класс» — зависимый, огосударствлённый средний класс России: среднестатусное чиновничество; менеджмент, «офисный планктон» и высококвалифицированный производственный персонал сырьевых компаний; часть малого и среднего бизнеса, огосударствлённого коррупционными госконтрактами; огосударствлённые привилегированным бюджетным финансированием деятели науки и культуры, спортсмены и тому подобные среднедоходные категории россиян, привязанные к режиму Владимира Путина коррупцией, привилегированными бюджетными раздачами, нефтегазовой рентой. По типу потребительского поведения и некоторым другим социальным критериям «несвободный средний класс» близок к «свободному» (потому и «средний класс»), но кардинально от него отличается ценностными и политическими установками, а также стагнирующей ролью в экономическом и социальном развитии страны. «Несвободный средний класс» вместе с высшей бюрократией (не всей, но основной её частью) и финансово-сырьевой олигархией (не всей, но основной её частью) — всецело на стороне режима Владимира Путина.

«Свободный средний класс» почти одинок в современной России. На его стороне — лишь небольшие элитные группы модернизированной государственной бюрократии и олигархии. Но у «свободного среднего класса» есть одно неоспоримое преимущество: он — главная производительная сила современной России. Точнее: он и нефтегаз. При этом «свободный средний класс» — единственная «альтернатива» «нефтяному проклятью России».

Называя и в какой-то степени обзывая политических и гражданских деятелей «свободного среднего класса» «хомячками», я имею в виду именно их «хомячковые», и в прямом и в переносном смысле, особенности: замкнутость в своих политических «субкультурных норках», боязнь больших социальных и политических пространств и задач (не в смысле митингов и шествий, а в смысле широких и разнообразных общественных интересов); зацикленность на самозащите и защите «своих», мобилизация почти исключительно вокруг жертв; высокая манипулируемость профессиональными игроками, включая властных (сколько «хомячков» подсели на контролируемую режимом «электронную борьбу с коррупцией»); идеологическая несамостоятельность, вторичность и деятельностная подчинённость западным протестным повесткам и технологиям; нежелание, а, возможно, и неспособность, искать российское (национальное в широком смысле слова) «измерение» свободы, демократии, модернизации и так далее; для многих «хомячков»-активистов участие в гражданских или политических акциях — это просто интересный досуг, способ свободного времяпрепровождения (для некоторых «протест» — это своего рода агналог экстремального спорта).

«Хомячки» самореализуются в конгломерате разнообразных политических и гражданских организаций, сетевых и субкультурных сообществ: с одной стороны, это традиционные демократическо-либеральные партии вроде Республиканской, ПАРНАСа и т. п., и старые сетевые правозащитно-гражданские организации, такие как Движение «За права человека» (и те, и другие фактически уже фундаменталистские в своём секторе); с другой стороны, это вышедшие в основном из «декабризма» многочисленные «хипстерские» политические партии и группы, как правого, так и левого толка, а чаще «право-левого», и всевозможные гражданские неформальные движения, формирующиеся вокруг сетевых платформ вроде «РосПила». К «хомячкам» от политики я бы отнёс и «Гражданскую платформу» Михаила Прохорова (очень жаль, что ей так и не удалось выбраться из демократическо-либерального мейнстрима, несмотря на всю новизну партийного строительства).

Отдельный вопрос — это «новые и новейшие левые» в России («левые без КПРФ», с которой всё более или менее понятно). Не вдаваясь в подробности, могу лишь сказать, что по приведённой «классификации» основная (но не вся) часть левых организаций и сообществ самым естественным образом распределяется между «людоедами» и «хомячками», в зависимости от того, чего в них больше: яростной фанатичной ненависти к эксплуататорам или хипстерского увлечения «экзотическими досуговыми мобилизациями» с красивой политической или гуманитарной легендой.

* * *

Представьте себе: по тем или иным обстоятельствам Владимир Путин ушёл — его нет. «Единая Россия»/«Народный фронт» как системообразующая кадрово-мобилизационной вертикаль рассыпались. Преемника либо нет, либо преемник неудачный, как все преемники долгоцарствовавших авторитарных вождей (исключения в истории можно по пальцам пересчитать). Допускаем, что смуты до или после ухода Владимира Путина удалось избежать. Назначены всеобщие парламентские выборы, на которые вышли партии «пустышек», партии «людоедов» и партии «хомячков». Вспоминаем социальную структуру современного российского общества, количественное соотношение основных сословий и социальных групп, политико-социальные характеристики «российского (бывшего „путинского“) большинства» и спрашиваем себя, за кого проголосует это «большинство»? В жёстком варианте (если до или после ухода Владимира Путина страна погрузилась в смуту): кого морально поддержит или даже к кому присоединится «большинство» в случае путчей, уличных гражданских войн и т. п.?

По-моему, с большой долей вероятности, большинство проголосует за «людоедов», если ничего в ближайшее время кардинально не изменится в стане «свободного среднего класса» и если «людоеды» успеют ко «времени Ч» создать несколько базовых партий-движений (даже если не успеют, это лишь отложит их воцарение, если опять-таки ничего кардинально не изменится в поведении «людей свободы»).

Кто из «людоедов» придёт к «послепутинской власти»: «неонацисты» или «необольшевики» или более сложные «постмодерные людоеды» — это сейчас неинтересно с точки зрения будущего свободы в России (как на рубеже 1920-х и 1930-х годов многим свободолюбивым немцам не было особенно интересно, кто именно из тогдашних «людоедов» придёт к власти: фашисты или коммунисты — и те, и другие виделись «пожирателями свободы» и несли в своих благих пожеланиях кошмары ликвидации несогласных).

Пять чудес

В чём выход для свободолюбивых господ и простолюдинов России?

Мне видятся два основных варианта.

Вариант первый: надо всеми силами содействовать сохранению и укреплению путинского режима, в лице ли самого Владимира Путина или поддерживая его преемника, поскольку сегодня только путинский режим в состоянии удерживать «людоедов» хоть в каких-то цивилизованных рамках. Но это скучно, недостойно и в общем-то недальновидно, хотя, наверное, практично. Главная опасность: ничто не гарантирует от «людоедского перерождения» сам путинский режим и уж тем более никто не знает, как долго команде Владимира Путина захочется или сможется придерживать «людоедов». Плюс в современном переходном, неустойчивом мире очень высока вероятность «случайных событий с глобальными катастрофическими последствиями», особенно в такой недоделанной стране, как наша, добывающей средства к существованию, паразитируя и спекулируя на собственных недрах. Фактор «социальной лавины» может активироваться в любое время и тогда все благоразумные расчёты пойдут прахом.

Вариант второй: пойти «штурмовать небо» и поучаствовать в совершении «пяти чудес» (типа, если уж всё равно в этой «колее» всё рано или поздно пойдёт прахом).

Беда в том, что, в отличие от великого, но почившего пролетариата, «среднему классу» всегда есть что терять, и живётся ему на нефтегазовой игле вместе со всей страной не так уж и плохо, чтобы совсем искренне и серьёзно беспокоиться за своё будущее. С другой стороны, «люди среднего класса», наряду с элитами, в состоянии остро чувствовать и озабочиваться глобальными несиюминутными вызовами вроде «дефицита свободы» или «отсутствия социальных перспектив».

Первое чудо — из недр российского «свободного среднего класса» появляется на свет новая когорта «людей свободы»: лидеров, организаторов и мыслителей — «суровых хомячков», не связанных с «либерально-демократическим фундаменталистским мейнстримом» и способных, не изменяя Свободе, найти общий язык с «российским большинством».

Это не обязательно должны быть только абсолютно новые лица, вполне возможны среди них и представители 2-го и 3-го эшелона сегодняшней оппозиции. Главное — они не должны создавать впечатления «старых кадров», но должны быть достаточно харизматичными и ментально максимально свободными (по крайней мере, от идеологических и политических стереотипов предыдущих «поколений свободы»).

Второе чудо — эти «новые люди» придумывают «программу Свободы», вдохновляющую «средний класс», и полезную, и интересную для «российского большинства». В публичном виде «программа Свободы» может состоять всего из трёх-пяти вдохновенных тезисов (без «вдохновенных» лучше и не соваться).

Собственного говоря, без этих нескольких «вдохновенных тезисов» и нескольких по-настоящему «новых» и «больших» людей всем этим чудесам не случиться, так сказать, по «субъективным причинам».

Третье чудо — массы «свободного среднего класса» проникаются доверием к новым лидерам, организаторам, мыслителям, и, вдохновлённые ими и самими собой как единственным «гражданским слоем» России, рождают-таки из себя два-три относительно массовых гражданских движения с хорошо организованными политическими «представительствами» (среди них должны быть и «по-новому правые», и «по-новому левые»). Движения «работают» не только и не столько с режимом, друг с другом и со своими «родными социальными базами», сколько с «путинским большинством» — ему они должны быть интересны и даже симпатичны. Движения соперничают тактически, но солидарны стратегически. Это не очередное «хождение в народ», поскольку нет задачи «учить» его. Задача — политически обслуживать «российское большинство», оставаясь при этом на платформе интересов «среднего класса» (что, безусловно, проще сказать, чем сделать).

Курс — сразу же на «большой стиль», никакой «хипстерщины» и «либерально-демократического гламура», поскольку «охмурять» нужно не своих, а вменяемые слои «путинского большинства» и колеблющиеся группы элит.

Четвёртое чудо — вдохновлённые новыми лидерами и всеобщим «среднеклассным» подъёмом предприниматели из неогосударствлённых прослоек малого и среднего бизнеса, а также «постмодерная часть олигархата» очень серьёзно вкладываются в этот «среднеклассный штурм российских небес». Очень серьёзно вкладываются. Очень серьёзно. И, скорее всего, с большими рисками для себя.

Пятое чудо — «российское (путинское) большинство» однажды просыпается и обнаруживает, что «новые хомячки» гораздо симпатичнее, а, возможно, и полезнее «новых людоедов», не говоря уже о «серых и вялых властителях Кремля».

Всё остальное — дело политической техники. Почти.

Собственно говоря, это даже и не чудеса, а естественное развитие событий, если случится главное чудо, лежащее в основе этих пяти. Это — непонятно откуда должная к нам явиться духовная и социальная (я бы даже сказал экзистенциальная) консолидация независимых страт «российского среднего класса», всех российских «людей свободы», «социальное доверие» всех друг к другу и к новым эпицентрам лидерства и организованности (доверие не к конкретным людям, а к системе отношений) — этакий пассионарный разогрев «свободного среднего класса», социальный энергетический взрыв, подобный тому, что в своё время случился с «шестидесятниками», а ещё раньше, в начале ХХ века, с «российской либеральной интеллигенцией». Плюс сплошные самоограничения, ради кайфа победы над «силами Тьмы».

К тому времени, кстати, «массовый хомячок» должен прийти в себя от «сетевой эйфории» и научиться спокойно, рационально и по-деловому, не подвергая личность опасности раздвоения, распределять публичную жизнь по сетевым и иерархическим платформам.

* * *

С одной стороны, невесёлая логика событий просто вопиет, но, с другой стороны, это всего лишь человеческая логика событий, всего лишь человеком прочитанная и отражённая. Да и надежда в конечном счёте вещь материальная. Поэтому ничто не предопределено. Делай, что должно и будь, что будет.

Да здравствует новая Свобода и новая Современность!

Да здравствует огонь в сердцах свободных людей!

Да здравствует смирение свободных людей перед собственным многообразием!

Да здравствует тот, кто заинтересует народ Свободой!

МУТНОЕ ВРЕМЯ И ВИДЫ НА БУДУЩЕЕ

Первая часть

Зачем стране был нужен путинский режим? Почему путинский режим отжил своё? Что дальше?

Зачем

В политике нет ничего, к чему следовало бы относиться абсолютно серьёзно…

кроме последствий…

Мы привыкли к своей стране и не замечаем, какая она странная: всё, что положено современному государству, у нас вроде бы есть, но ничто, как положено, у нас не работает. Всё в сегодняшней России какое-то мутное, неопределённое, неясное: рынок — не рынок, демократия — не демократия, диктатура — не диктатура, федерация — не федерация, право — не право, произвол — не произвол. Куда ни ткнись в «официальной России» — попадёшь в недоразумение. Всё что ни есть в нашей стране учреждённого и провозглашённого, представляет собой причудливую смесь недоделанного с фиктивным. Можно было бы списать эту причудливость постсоветской России на извечную нашу самобытность, но, по-моему, всё это от недоделанности и незрелости новой страны, каковой и является современная Россия.

Недоделанность — не проблема, если страна развивается. Но в том-то и дело, что современная Россия как социальный организм фактически остановилась в своём развитии. Современная Россия страдает хронической социально-политической незрелостью, своего рода «институциональным инфантилизмом». Страна законсервирована, и законсервировал её тот, кто в своё время спас от развала, — путинский режим. Именно в последние 5–6 лет усилиями Владимира Путина и его окружения современная Россия застряла в переходе от одного состояния к другому. Это-то «застревание в переходе» у нас и ощущается, и называется «стабильностью» — ведь изменения и в самом деле прекратились. Хотя, на мой вкус, никакая это не «стабильность», а, как и всякая недоразвитость, — просто патология. И для выживания страны уже неважно, каким будет её новое состояние, важно, чтобы, наконец, произошёл сам переход к нему. Чтобы выжить, остаться на карте, России нужно сорваться с крючка путинской «стабильности».

Одно лишь провозглашение и техническое создание того или иного государственного института не делает его существующим в объявленном смысле. Например, в соответствии с новой российской Конституцией, новый российский парламент был создан в 1993 году, но до сих пор парламентом в провозглашённом и общепринятом смысле не является. Применительно к официальным конституционным функциям «народного представительства» и «законодательной власти» российский парламент является квази-институтом — он эти функции не выполняет, а только делает вид, что выполняет. Но, исполняя функцию легитимации и технического оформления «кремлёвского законотворчества», российский квази-парламент является реальным политическим институтом путинского режима, точнее, Федеральное Собрание Российской Федерации является субститутом[2] по сути «автократического (самовластного) законотворчества».

Все знают, что реальным российским законодателем является российский национальный лидер Владимир Путин и его ближайшее окружение. Но прямое и честное исполнение законодательной функции «автократическим лидером» в большом «историческом государстве» в XXI веке выглядело бы несовременным, и потому неприличным и неприемлемым с точки зрения престижа государства и самоуважения общества. Поэтому элиты и большинство населения России, подтверждая сверхценность для себя Владимира Путина, включились в предложенную им игру в квази-парламент.

Тем более, что на момент «перезаключения» в России символического «общественного договора» в 90-х годах деморализованное население и только формирующиеся элиты, в значительной своей части, оказались не готовы и не способны взять на себя ответственность за «процедуры публичной политической конкуренции элит за власть при электоральном арбитраже населения» (демократия).

Таким образом, до недавнего времени профанация в России законодательной и представительной миссии парламента была не произволом правящего режима, а результатом своего рода «общественной конвенции» между «народом» и режимом (подробнее о подобном в главе «Притворяющееся государство»).

* * *

Чтобы правильно вести себя с путинским режимом в его последние месяцы-годы, нужно понять, почему этот странный режим так долго протянул в нашей стране. В чём смысл путинского режима для современной России? Какой была национальная миссия путинского режима, когда он формировался, и что осталось от этой миссии сегодня?

Путинский режим явно не случаен в России, его нам не надуло, он — не результат заговора «кучки никому не нужных людей». Кто бы что ни говорил, но путинский режим держится ни «на штыках», ни на «гэбистском терроре», ни на одной только нефти, и даже ни на «путинском большинстве». Путинский режим держится, точнее, держался, на том, что породило «путинское большинство», на том, что создало массовый спрос на режим, который сегодня называется «путинским».

Чтобы понять путинский режим, мало дать ему политическую оценку и найти правильное название: просто «демократия», «псевдодемократия», «синтетическая демократия», «фантом-демократия», «управляемая демократия», «электоральная демократия», «популистская демократия», «делегативная демократия», «суверенная демократия», «авторитарная демократия», «сословная демократия», «блатная демократия», «демократия для своих», просто «авторитаризм», «популистский авторитаризм», «электоральный авторитаризм», «социальный авторитаризм», «бюрократический авторитаризм», «корпоративный авторитаризм», «демократический авторитаризм», «углеводородный авторитаризм», просто «диктатура», «договорная диктатура», «диктатура, ограниченная президентскими выборами», «президентская диктатура», «олигархическая диктатура», «бюрократическая диктатура», «электоральная диктатура», «стеснительная диктатура», «кровавая диктатура», «евразийский принципат», «сырьевая империя», «бюрократический олигархат», «корпоративно-криминальная хунта», «государственный капитализм», «кумовской капитализм», «плутобюрократия», «популярная автократия» и т. д.

Допустим, выбрали по вкусу название. Но всё равно остаётся вопрос: зачем этот режим с этим названием этой стране? Зачем России «управляемая демократия» Владимира Путина или «кровавая диктатура» Владимира Путина? Путинский режим уже 13 лет ведает страной — значит, он ей зачем-то нужен. «Если звёзды зажигаются…», ну и так далее.

* * *

Да, главный политический лозунг сегодняшнего дня — «За Родину без Путина!». Но ближайшее беспутинское будущее страны формируется на платформе путинского режима. Сегодняшние «агенты будущих изменений» если не выпестованы этим режимом, то, как минимум, до глубины души пропитались его духом, даже самые ярые противники. Мутное время — наше общее время. Тем, кто рыщет сегодня в поисках проходов в «светлое будущее», очень не хватает ментальной самостоятельности: и от путинского режима (который негативно программирует многие варианты антипутинизма), и от догм, с помощью которых с ним пытаются бороться.

Трудно сказать что будет, но можно понять, как устроена путинская платформа для беспутинской России и прочувствовать, чего хотят разнообразные «агенты грядущих изменений».

* * *

В современном массовом употреблении слова «авторитаризм», «демократия», «диктатура», «капитализм», «социализм» и многие другие — не более чем традиционные метафоры, знаки фантомных социальных настроений. Произнося их, мы не вскрываем сущность явлений, а запускаем дискуссию по поводу сущностей. Надличностный исторический смысл таких дискуссий — не докопаться до истины, а окончательно лишить смысла привычные, но беспомощные понятия, обретая в этом «горниле обессмысливания» новый язык и новый способ понимания социальной действительности.

* * *

По опыту я знаю, что у некоторых читателей возникают некоторые проблемы с моими текстами. Проблемы не столько с интересом или пониманием, сколько с отношением. Не ясен жанр и, так сказать, природа того, что я пишу — потому и не совсем понятно, как ко всему этому относиться. Так вот, эти и подобные им мои рассуждения не имеют никакого отношения ни к науке, ни к идеологии, ни к политической публицистике, хотя чем-то могут напоминать и то, и другое, и третье. Для меня же всё это — своего рода эвристический эксперимент, ментальные упражнения, площадка для игры с самим собой в «другое». Для чего — сложный вопрос. Читатель же может относиться к моим рассуждениям как к предложению для собственных упражнений.

Другое отношение к авторитарным режимам

«Личность Владимира Путина важнее для общества, чем институты государства».

Сергей Марков, «Единая Россия»

Авторитарные режимы — не просто политические инструменты самовластия, предвестники «кровавых диктатур», как принято к ним относиться. На самом деле, самовластие и мягкий диктат являются лишь побочными функциями авторитарных режимов. Суть их — в другом.

Авторитарные режимы — это, прежде всего, «режимы перехода», режимы, обеспечивающие транзит страны от одного состояния к другому (независимо от того, что думают их творцы). Их задача — не дать обществу распасться, пока доразрушается старый общественный каркас и в хаосе институциональной разрухи воздвигается новая система общественных отношений.

Авторитарные режимы возникают после того, как политический перелом (революция или иной социальный катаклизм, обеспечивающий исторический карт-бланш «новым людям и отношениям») уже случился, и пришло время повсеместногосоциально-экономического перехода от старых общественных отношений к новым.

Но авторитарные режимы возникают не просто на «переходе», а тогда, когда с «переходом» что-то не ладится. Авторитарные режимы возникают тогда, когда строители новой жизни не успели или не смогли воспользоваться возникшим в ходе политического перелома «кредитом народного доверия», когда тягостное переходное состояние чрезмерно затягивается, когда социальная цена преобразований оказывается неожиданно высокой, когда, не дождавшись полноценных новых институтов, начинает отмирать сама ткань нормальных человеческих отношений. Но и консервативно-реакционные силы тем или иным образом тоже уже успели доказать свою несостоятельность. Политический тупик, одним словом. К сожалению, так происходит почти всегда, на определённой стадии любого «социального транзита».

Авторитарный режим выходит на авансцену тогда, когда выясняется, что назад возвращаться уже поздно, но и двигаться дальше, вперёд, нет уже ни сил, ни возможностей, да и некому особенно — страна упёрлась в политический, экономический и ментальный завал на «общественном переходе».

Авторитарный режим рождается из неразрешённого конфликта между условно «традиционалистскими» и условно «модернизационными» силами, когда, после более или менее длительного перетягивания «транзитного каната», между ними возникает некий временный политический паритет, замораживающий неприглядное и никуда не годное состояние «общества на перепутье». Реагируя на временное исчерпание базовых политических проектов, авторитарный режим предлагает обществу свой проект — экспресс-проект «выживания на перепутье».

В условиях, когда старые политические и общественные институты стремительно отмирают, а полноценные новые институты всё никак не могут укорениться, в обществе не остаётся никаких иных опор, кроме авторитета конкретных личностей. Когда законы, традиции и прочие правила постоянно сбоят — отношения начинают регулироваться исключительно инстинктами и эмоциями: верой, надеждой, любовью, страхом, ненавистью.

Одним словом, авторитарные режимы возникают тогда, когда во время «общественного перехода» разрушительные процессы начинают обгонять созидательные. В связи с чем в «коллективном бессознательном» срабатывают защитные механизмы. Обществу «хочется» остановиться в стремительном беге к новой жизни, передохнуть, подобрать расползающиеся члены, набраться сил, разобраться со смыслами, доформировать «новую социальность», сформулировать новые интересы и новых кумиров. Авторитарные режимы обеспечивают стране «исторический отдых», скрепляют авторитетом и политической волей лидера расползающееся от безынститутья общественное тело, усмиряют радикалов, наводят минимально необходимый порядок (вспомним Октавиана Августа, Наполеона Бонапарта, Юзефа Пилсудского, начинающего Бенито Муссолини, Хуана и Эву Перон, Индиру Ганди, Владимира Путина, историки вспомнят и других деятелей, менее известных широкой публике). Авторитарные лидеры — не революционеры и не реакционеры, они — антикризисные управляющие. До поры до времени.

Таким образом, национальная миссия любого авторитарного режима — временное, авральное сбережение-собирание-консолидация общества в условиях тотального «дефицита институтов и элит» (правила не работают, ответственных начальников не найти), катастрофического недостатка «общественного капитала» (никто никому не доверяет), вызванных стагнацией в революционном (в широком смысле слова) переходе от одной общественной парадигмы к другой.

* * *

Почему так происходит? Почему общество застревает на им же начатом переходе. Потому что любое общество вступает в новую жизнь с заложенным в нём «дефицитом новой социальности». Вопрос в том, насколько велик этот дефицит.

Новые отношения, безусловно, зреют ещё в «старом обществе». Зреют, но не вызревают. Одно дело — жить разрешённым укладом, помаленьку или не помаленьку угнетаемым, и другое дело — определять жизнь всего общества, доминировать в нём экономически, социально и политически.

«Новое общество» существует в «старом» в форме «социальных полуфабрикатов»: недоразвёрнутых в своей сути отношений, институтов, социальных групп, идеологий, приспособленных для жизни в социально и политически ограниченной среде. И когда эти «полуфабрикаты» выпадают из своих полуподполий на широкие общественные просторы в «активной фазе транзита» — они теряются. Одним словом, у «агентов перемен» ещё хватает сил, идей и поводов, в условиях очередной «лихой годины», заинтересовать собою «социальное большинство» и поднять страну на «революцию» в условиях очередной «лихой годины», но, как правило, не хватает ни сил, ни идей, ни опыта в один присест завершить начатое, довести страну до новой «качественной определённости» в один присест. Даже обретение вожделенной политической власти, как правило, не помогает «агентам перемен» с первого раза подчинить общество своему способу жить.

Неукоренённое не может институционально господствовать. Укоренённость требует времени, даже если за тобой «историческая правда» и «логика социально-экономического развития».

В случае же неглубокого проникновения новой социальности в общественный организм дефициты вопиют, общество буксует на переходе и нервно озирается по сторонам. И вот тут случается авторитарный режим и временно восполняет основные дефициты соответствующими суррогатами: политическими субститутами и квази-институтами; искусственной бюрократической элитой (наёмной элитой, купленной госресурсами); социальными допингами популизма, «третьего пути», «общего дела», всевозможными социальными раздачами («сильная социальная политика»). Временно восполняя дефициты суррогатами, авторитарный режим обеспечивает выживание страны в условиях «проблемного транзита». Если в ходе авторитарной стабилизации «новая социальность» продолжает укореняться и дозревает для продолжения «транзита», то на следующем политическом витке к власти приходит «модернизационный режим». Если же в ходе авторитарной стабилизации «новая социальность» не завоевывает новых значимых экономических и социальных плацдармов и оказывается «политическим блефом» — происходит откат к той или иной разновидности традиционного общества через соответствующую консервативную/реакционную трансформацию авторитарного режима или помимо него (что и произошло в своё время в большевистской России, франкистской Испании и ещё в нескольких местах).

Одно из самых важных обстоятельств для судьбы «социального транзита» — на каком уровне развития «новой социальности» в недрах старой происходит политический перелом и начинается форсированный «социальный транзит». Достаточно ли укоренена и распространена в обществе «новая социальность», чтобы стать матрицей для перезагрузки всего общества. Дело в том, что мощный политический или социально-экономический кризис, переживаемый страной, может «искусственно» ускорить «транзит» и вытолкнуть на социальную поверхность ещё недостаточно укоренённый в обществе уклад и ещё мало адекватных обществу агентов перемен. Во время серьёзного кризиса, сопровождаемого серьёзными разрывами в политических и социальных тканях общества, на политической поверхности может оказаться кто угодно просто потому, что остальные нерешительны, малахольны или чрезмерно ответственны. Что не раз случалось в истории, в том числе и в России.

Так или иначе, практически любой общественный транзит переживает кризис (иногда и не один), вызванный «дефицитом новой социальности». И в дальнейшем события развиваются, во-первых, в зависимости от степени зрелости «новой социальности» к моменту её революционной актуализации, во-вторых, в зависимости от того, насколько удачным для накопления «транзитного потенциала» оказался авторитарный режим, в-третьих, в зависимости от множества внешних, применительно к самому «переходу», факторов в виде войн, глобальных кризисов, климатических катастроф (неурожай, например) и так далее. Эту общественную дисфункцию, вызванную «дефицитом новой социальности» в переходном обществе, разные страны преодолевают различным чередованием реакционных, модернизационных и авторитарных правительств до тех пор, пока, наконец, общество относительно не успокоится в состоянии некой новой «качественной определённости». Кризисы случаются и после, но уже в рамках этой самой «качественной определённости».

Рассуждая об авторитарных режимах, я упоминал об их «миссии», «цели», «задачах» — всё это, безусловно, лишь фигуры речи, аналитическая объективация. На практике авторитаризм может упаковываться в самые различные идеологические одежды, живёт же он «инстинктом политического выживания» его творцов и широким ситуативным общественным спросом на определённый тип политики и политиков. Однако в авторитарной риторике любого разлива мы так или иначе столкнёмся с мотивом «спасения Отечества» (в межвоенной Европе, например, авторитарные режимы спасали свои народы от «либерально-демократического бардака» и/или «ужаса коммунистической революции»).

Фантазия № 1

Бывает так, что авторитарные режимы идут сплошной чередой. Это происходит в странах, так сказать, «застойного транзита», когда переходность общества от одного состояния к другому, в силу специфических, но глобальных исторических процессов, затягивается на многие десятилетия и даже столетия. Это связано с тем, что в стране сосуществуют как бы несколько «цивилизаций», а точнее два (а иногда и больше) социально-экономических уклада, имеющих совершенно разную социальную природу. В результате чего разные регионы и/или разные социальные или этнические группы страны живут в разных системах ценностей, норм, институтов. Более того, в силу тех же глобальных исторических обстоятельств оба уклада находятся в состоянии длительного паритета, ни один из них не может взять верх и социально растворить в себе другой. Соответственно, единая для обоих укладов система ценностей и способов самоорганизации никак не может установиться, а те формально общие государственные нормы и институты, которые есть, — в значительной степени искусственны и неустойчивы. Как правило, такая ситуация складывается в искусственных странах, небрежно и необдуманно слепленных после распада великих колониальных держав. Политическая жизнь в таких странах очень нестабильна и полна кризисами. Общество, не способное создать единую прочную институциональную платформу для своего существования, постоянно призывает на помощь всевозможные авторитарные режимы, при которых отсутствующие в стране «общественные конвенции о должном» заменяются волей и прихотями авторитарного лидера. Так уже третий век обстоят дела в Латинской Америке или третье десятилетие в Грузии, на свою беду самой европейской из закавказских стран.

У испанских конкистадоров и цивилизаций инков, ацтеков, майя было больше общего, чем сегодня у жителей латиноамериканских мегаполисов и индейско-метисно-мулатных фавел, городков и деревень.

Близка к латиноамериканской (но уже по другим причинам) и «цивилизационная ситуация» в современной России — две-три «России» в одной (условно говоря: доиндустриальная /традиционная/, индустриальная /модерная/ и постиндустриальная /постмодерная/) — это не выдумка яйцеголовых экспертов, это тягостная реальность нашей страны (См. «Провинция как шанс и ресурс»: http://www.pgpalata.ru/page/persons/strana3). И цивилизационное выравнивание России, несмотря на всю «силу прогресса» и упорство советских вождей, оказалось делом неимоверно тугим и бесконечно недоделанным (то же самое и в Белоруссии с Молдавией, и в странах Закавказья).

В той же парадигме «застойной модернизации» (первоначально «догоняющей»), но социально и политически менее напряжённой, живёт и Юго-Восточная Европа (Румыния, Болгария, Греция, послеюгославские страны, не говорю уже об Албании) и Украина. Но проблема «застойного транзита» в этих странах имеет шанс быть решённой в самое ближайшее историческое время, поскольку, будучи относительно небольшими (кроме Украины — чьи проблемы ещё впереди) и включившись или включаясь в единое европейское пространство, они просто социально и экономически (не политически) растворятся в близлежащих «монстрах постмодерной цивилизации», в том числе превращаясь в их рекреационные, индустриальные или сельскохозяйственные придатки с соответствующим узкоспециализированным населением (но, опять же, если успеют до того, как сами «монстры» не войдут в штопор «обратного транзита»).

Одним из ключей к пониманию «транзитной ситуации» в России и Латинской Америке можно рассматривать своего рода «модерные анклавы» (а точнее: «модерные анклавы» в XX веке и «постмодерные анклавы» на рубеже XX и XXI веков — например, Москва и Санкт-Петербург в современной России) — «анклавы следующей цивилизации», «анклавы next». В роли таких «анклавов» на ближней и дальней периферии Западного мира, как правило, выступают столицы соответствующих стран. Накопив модерный или постмодерный, в зависимости от исторического времени, потенциал, столичные сообщества время от времени выступают катализаторами очередного транзитного рывка, и всякий раз отбрасываются назад чужеродной «провинциальной цивилизацией», живущей, как правило, в рамках ещё предыдущего социально-экономического уклада. Со временем сила «отброса» постепенно ослабевает, а цивилизационная пропасть между «модерными анклавами» и остальной территорией страны сокращается (точнее, пропасть становится всё более разнообразной по глубине, ширине, а где-то и с мостами, но самые глубокие и самые широкие участки на удивление стабильны).

Москва и Санкт-Петербург трижды за последние сто лет пытались инициировать в России форсированный модерный транзит: в 1917, в 1991 и в 2011–2012 годах, и всякий раз, в том или ном виде, были так подправлены или в таком виде не поддержаны провинцией, что от первоначальных замыслов мало что оставалось.

Появление «анклавов next» в периферийных странах Западного мира вызвано противоречием между естественным темпом социальной и политической модернизации в этих странах (позже начали) и «глобальной информационной, ценностной и технологической средой», в которую эти страны включены. Эта «глобальная ценностно-информационно-технологическая среда» обладает одновременно удивительным и очевидным качеством — она всегда предельно современна: по миру стремительно и максимально широко распространяется только самое новое (старые ценности, технологии и информация остаются там, где стали старыми).

В последнее время «новостью» и «новым» всё чаще становится всевозможная архаика, но «глобальная информационная среда» ещё ей не подчинена.

В современном мире эта «глобальная среда» формируется и «обслуживается», преимущественно «странами-цивилизационными передовиками» из Северной Америки и северо-западной Европы (даже Япония и Китай всё ещё в основном потребители, а не производители этой «глобальной среды»).

В силу особого статуса любых столиц и вытекающих из него финансовых, политических, социальных, коммуникационных и прочих преимуществ, столичные сообщества «стран запаздывающего транзита» оказываются основными «национальными порталами» в глобальную жизнь и основными потребителями приходящей из вне «цивилизационной моды» (будь то идеи или технологии), что, в конечном счёте, и превращает их в «анклавы следующей цивилизации» и эпицентры «модерного напряжения» на национальной территории.

Казалось бы, наличие «модерных анклавов» должно ускорить модернизацию «стран запаздывающего транзита». Но я считаю, что всё происходит наоборот, именно из-за «анклавов следующей цивилизации». Их постоянно несвоевременные, по местным социальным ритмам, взнуздывания страны, бесконечные прерывания и возобновление самых разных социальных, экономических и политических процессов, без способности сделать это раз и навсегда, вводят «местную цивилизацию» в состояние хронической разбалансировки и «невротизации». В результате «страна запаздывающего транзита» постепенно превращается в «страну застойного транзита», а сам транзит вместо того, чтобы быть тяжелым, но прямым подъёмом вверх, превращается в долгий, непонятно как петляющий, серпантин с бестолковой чередой перекуров, возвращений и рывков.

В этом никто не виноват, иначе и не могло быть — столицы не отменить, как и «цивилизационный перенос» от «передовиков» к «аутсайдерам». Просто ещё одно негативное последствие жизни в глобальном мире, при том, что и позитивных немало — всё, как всегда.

Так или иначе, человеческие сообщества на ближних и дальних окраинах Западного мира, из-за эклектического смешения на их территориях «цивилизации передовиков» и «цивилизации аутсайдеров», обречены на гипертрофированно длинный модерный переход с неопределённым результатом и, соответственно, до сих пор чреваты авторитарными режимами.

* * *

Казалось бы, миссия авторитарных режимов вполне позитивна. И, как правило, так оно и бывает на первом этапе существования любого авторитарного режима. Но по мере того, как общество (в том числе благодаря политической оболочке авторитарного режима) постепенно приходит в себя после «транзитного хаоса» и люди, постепенно же, выходят из «закрытого режима частного выживания» в «открытый режим общественного производства своей жизни», плюсы авторитарного режима медленно, но верно становятся его минусами.

В связи с тем, что именно «институциональная разруха» и функциональная разбалансированность переходных обществ являются питательной средой и источником власти авторитарных режимов, сами авторитары инстинктивно заинтересованы в максимальном продлении этого мутного состояния своей страны. Вольно или невольно авторитарные лидеры и их окружение всячески препятствуют формированию любой устойчивости в правилах, органах, отношениях. Их цель — сохранение общества в неустойчивом киселеобразном состоянии. Только такое состояние общества продлевает естественный общественный спрос на авторитарные режимы.

Авторитарные режимы приходят как «спасательные команды», которые, сделав своё дело, снова и снова убеждают общество, что его (общество) всё ещё есть от чего спасать — ведь ничем другим зарабатывать на жизнь «спасательные команды» не умеют.

Другое дело, что даже после преодоления острой фазы кризиса в любом обществе найдётся значительная часть населения, жаждущая остаться под эгидой «спасательной команды» с её героически патерналистским отношением к «страждущему населению». А в стране, проведшей 70 лет в объятьях навязчивого госпатернализма, доля такого населения ещё долго будет оставаться значительно выше нормы. Стихийный культ в России Сергея Шойгу («народного спасителя и верного товарища вождя») и его министерства свидетельствует о «социально интимном» единении путинского режима со значительной частью населения.

В этом смысле, всячески воспроизводя «недоразвитое государство» как среду своего обитания, любой авторитарный режим обречён на «политику застоя», плавно перетекающую в тот или иной вариант реакционности, политической и социальной деструктивности (подробности — в следующих главах).

Но всё равно авторитарные режимы не являются изначально реакционными. Их задача — не встать на одну из сторон: сторонников или противников «нового общества», их задача — дать обществу отдохнуть от «сторонников и противников», предоставив населению, измученному чужой борьбой и бесконечными изменениями, некий, освобождающий от «эксцессов перехода», «третий путь», каким бы иллюзорным он ни был («императорско-трибунская альтернатива» Гая Юлия Цезаря и Октавиана Августа, бонапартизм, «романский фашизм», перонизм, путинизм и т. п.). Поэтому внутренняя политика авторитарных режимов — это всегда смесь безудержного популизма и изощрённого лавирования между политическими полюсами, актуальными на данный момент в мире и в данной стране. Авторитарные режимы как бы на время отключают «политические маятники», более или менее аккуратно отстригая экстремистские крайности у полюсов «маятниковых пар» («борьба с экстремизмом» до поры до времени по-своему честна в авторитарных режимах).

Авторитарный режим спасает переходное общество от распада-расползания, помещая его «социальный кисель» в «котелок» своих временных институтов (как правило, корпоративного типа), скреплённых политической волей авторитара. Заботясь о воспроизводстве питательной для себя среды — каковой является социально и политически не структурированное, деинституциализированное общество — авторитарные режимы до поры до времени не препятствуют самому социальному брожению, вызреванию новых отношений и социальных групп, но всячески препятствуют «институциональной кристаллизации» нового «социального вещества». Любой авторитарный режим упорно соскребает налёты новых институтов со стенок своего «рукодельного котелка» (инстинктивно считая их «грязью», «накипью» на своих как бы «политически стерильных» конструкциях) — с каждым годом всё более трудная, неблагодарная и бесперспективная работа. Рано или поздно «налёт» будет таким, что его уже не соскрести. Но это в идеале.

* * *

Важно отличать авторитарные режимы в начале и в конце их пути. На первом этапе, оказавшись у власти в расползающемся обществе, авторитарные команды, чтобы выжить, просто следуют общественному спросу, просто спасают общество от разложения, ничего особенно не выдумывая, делая очевидные, простые, на потребу дня, вещи — как и положено «спасательным командам». У авторитарных режимов это получается именно потому, что они не зацикливаются, в отличие от основных политических игроков «транзита», на таких дилеммах как «демократия — диктатура», «социализм — капитализм», «консерватизм — модернизация» и т. п. При таком подходе единовластие лидера, тотальная бюрократизация, вольная коррупция, фиктивная демократия, вульгарный популизм и многие другие авторитарные безобразия не являются следствием произвола, некомпетентности или средством насилия над людьми, а наоборот, предстают адекватными, опирающимися на общественный спрос, инструментами стабилизации в разбалансированном обществе.

Однако с приходом стабилизации «методы спасательных команд» становятся всё более неуместны. Вместе с элементарным «налаживанием жизни» в обществе размораживаются и естественные модернизационные процессы и естественная консервативная реакции на них. Общество перестаёт быть толпой потерявшихся младенцев, стремительно делится по интересам, структурируется, воспроизводит естественную и разнообразную сложность. Медленно, но верно формируется ново-старый политический маятник. Всё больше «просыпается» людей, которых начинают волновать дилеммы, подобные перечисленным выше. А вокруг всё те же временщики, бюрократы и симулянты. И ничего другого большинство этих людей делать не умеют, кроме как быть самими собой — уж очень жестким был отбор в авторитарной «кузнице кадров».

С этого ощущения многими «социальной тесноты и дискомфорта» от всё большего несовпадения с режимом начинается второй этап авторитарного правления — этап стагнации и разложения, отторгаемого обществом недавнего спасителя.

Водоразделом между первым и вторым этапом авторитарного правления можно считать исчерпание народной любви к лидеру. Исчерпание именно любви: утрата веры и надежды в «гаранта всего» (прагматическая, осторожная поддержка ещё может длиться какое-то время). «Исчерпание любви» — процесс метафизический, и происходит он не столько потому, что режим как-то конкретно провинился, а, прежде всего, от общей его неуместности, неадекватности, старорежимности — общественной никчёмности. Ну и, конечно, потому, что чем дряхлее, беспомощнее и не нужнее — тем дурнее, а иногда и злее. Режим всё большему числу людей видится политически безобразным, бесполезным, нестильным, неэффективным, невыгодным и тому подобное, в зависимости от социальных статусов, политических пристрастий и темпераментов.

Фантазия № 2

Представьте себе: если бы с конца 90-х правящий режим в России продолжал навязывать обществу «настоящую демократию», «настоящий федерализм», «настоящий рынок» — страна, будучи социально не готовой к этим цивилизационным форматам, просто бы развалилась во всех возможных смыслах. Но и классическую диктатуру, и новый тоталитаризм как «выход из 90-х» общество тоже бы уже не проглотило, да и не потянуло бы. В результате «авторитарный центрист» Владимир Путин попал в точку.

Есть, правда, и другой подход: Да, нужно было изо всех сил всё-таки настаивать на «настоящей демократии, настоящем федерализме, настоящем рынке». В результате неокоммунисты и неофашисты, паразитирующие на всеобщем избирательном праве в недемократической стране; местные царьки, паразитирующие на «федерализме» в падшей империи и олигархи-приватизаторы, паразитирующие на «свободе рынка» в нерыночном обществе, совместными усилиями действительно ввергли бы страну в реальную национальную катастрофу, с политическим распадом, коммунальным хаосом и локальными гражданскими войнами. Но именно пройдя через очистительное горнило национальной катастрофы, Россия получила бы шанс на стремительное «национальное возрождение на здоровой социальной основе». Старый «общественный договор» между элитами и населением, обременённый всякими социалистическими и либеральными благоглупостями, был бы обнулён и заключён новый, без иллюзий, на основе простых, гиперреалистических взаимных ожиданий, выкованных в хаосе катастрофы.

Примерно так может выглядеть современная социальная утопия — суперобщество, рождённое в очистительной катастрофе, в жестоком социальном отборе, в трагедии, зачищающей сознание от многовековых иллюзий.

Но никто не гарантирует, что Россия выйдет «Россией» из национальной катастрофы.

А кто сказал, что «Россия» по-прежнему является основополагающей ценностью в России.

И так далее.

* * *

Одним словом: «личность Владимира Путина важнее для общества, чем институты государства». В этом нечаянном афоризме Сергея Маркова — всё, что вы хотели знать об авторитарных режимах. Но важно понимать, что в начале двухтысячных эти слова — сама правда; в конце двухтысячных — это констатация не очень приятного факта; а в начале дветысячидесятых — это призыв к срочным переменам.

Притворяющееся государство

Забудь надежду всяк, за ним идущий.

Самая очевидная, лежащая на поверхности, недоделанность России — это недоделанность государственно-политическая. У нас вполне себе устойчивый политический режим умудряется функционировать без устойчивых политических институтов, то есть политический режим в России есть, а политического строя нет. Как сказал бы философ: политический строй в этой стране лишён качественной определённости. Наша страна до сих пор, несмотря на кремлёвские рапорты, так и не обзавелась полноценным новым государством, как прочной, естественно самовоспроизводящейся и укоренённой в обществе субстанцией. Россия — состоявшаяся страна с несостоявшимся государством — очень неустойчивая конструкция.

Не то чтобы в России вообще не было государства — нет, оно у нас есть, его трудно не заметить, но оно «выдаёт себя за другого» и держится исключительно на честном слове национального лидера.

Точнее, до недавнего времени современное российское государство держалось на согласии большинства населения и элит с тем, что оно «держится исключительно на честном слове национального лидера».

Если и есть в современной российской государственности какая-то «качественная определённость» — так это симуляция, как базовый принцип и инструмент государственного строительства. Симулируется всё: «политическое» как таковое, модернизация, демократия, федерация, «сильная внешняя политика», «национальное единство», правовое государство, борьба с коррупцией и т. д. и т. п.

Многие основополагающие государственные институты (кроме бюрократических институций, составляющих административно-командную вертикаль) у нас либо фиктивны, либо недоделаны, либо недоразвёрнуты в своих провозглашённых функциях и потому, как минимум, непрочны, и чем дальше, тем менее эффективны как инструменты управления страной.

Многие государственные институты путинского режима держатся на плаву не благодаря естественным общественным конвенциям по их поводу, не на общественном спросе на них и не на публичной самодеятельности элит, а на одной лишь политической воле правящего режима, который, в свою очередь, держится (держался) на общенародной популярности лидера и нефте-газовой ренте.

Справедливости ради надо отметить, что на первом этапе путинского режима (до середины 2000-х) симуляция государственного строительства была вполне оправдана — в разбалансированном переходном обществе прочные укоренённые государственные институты просто не формируются, а заменившую их примитивную командно-бюрократическую вертикаль надо было каким-то приличным образом оформить для облегчения массового восприятия.

Вообще, симуляции и имитации в политике не являются абсолютным злом (как и всё в политике и вообще в жизни). В пределах конкретных ситуаций политические симуляции вполне могут быть полезны, причём, не только для тех, кто их производит, но и для тех, кто их потребляет. Только возведённые в «пространственно-временной абсолют» симуляции (как и любые другие социальные технологии) становятся разрушительными для любого сообщества.

Однако, по мере очередного укоренения в России новой «средне-классной социальности» (описывать её — повторять мегатонны уже давно и многими сказанного) и нового «традиционалисткого проекта», эта фиктивность и продуманная недоделанность российских государственных институтов становится, мягко говоря, всё более неуместной. С конца 2000-х сохранение в России «притворяющегося государства» становится всё более субъективным делом, в основе которого всего один доминирующий мотив: фиктивность и недоделанность российских государственных институтов является основным источником власти путинского режима, поскольку только такое состояние государственных институтов делает необходимым «ручное (безынститутное) государственное управление» — то единственное, в чём путинский режим, как и любой другой авторитарный режим — безусловный и высококлассный специалист.

Сегодняшнее путинское сдерживание естественной институционализации страны тормозит и патологизирует все основные социальные и экономические процессы модернизационного типа, обеспечивающие и без того запаздывающую интеграцию страны в глобальную современность.

Фантазия № 3

Применительно к модернизации современной России следует сказать, что мы не просто в очередной раз пытаемся догнать цивилизационно убежавший вперед Запад. Сегодня мы догоняем цивилизационно тормозящий Запад. Что дополнительно усложняет и без того сложную российскую ситуацию. В определённом смысле мы догоняем то, что догонять бессмысленно. Мы догоним поезд, а он дальше не поедет.

Некоторые скажут: ну и хорошо — модерн-постмодерн деградирует, в повестке дня «новая архаика» — глобальное торможение, упрощение и традиционализация человеческой жизни. А заторможенная и упрощённая Владимиром Путиным Россия для этого более пригодна, чем, например, наши западные соседи. Возможно. Но что-то мне подсказывает, что продолжающаяся благодаря путинскому режиму стремительная маргинализация большинства российского населения, не вписавшегося в модернизационные уклады, делает нашу страну так же непригодной для прорыва в «новую архаику», как и для «окончательного модерного перехода». Достаточно сравнить российское «спальное большинство» и пассионарных кавказских простолюдинов, продвигающих у нас «новую архаику». Нищие телом и духом проигрывают всем: и фундаменталистам, и модеристам.

Возможно, если не захлестнёт маргинализация, путь нашей страны — опять где-то посередине, на этот раз между деградирующим модерном и просыпающейся архаикой.

Совсем недавно Советский Союз занимал ту же серединную позицию, между теми же, но противоположно направленными тенденциями: штурмующим небеса модерном и архаикой, симулирующей свою деградацию.

Однако, социально-экономическое гниение страны, ежедневно и «нечаянно» стимулируемое путинским режимом, по-моему, вряд ли может претендовать на столь же мощную и, хотелось бы, чуть более человечную «срединную позицию». Но кто знает…

* * *

Факты, подтверждающие тотальную фиктивность и недоделанность современного российского государства, настолько банальны, что уже и не регистрируются сознанием. Самые очевидные из них:

· По Конституции Россия — федеративная республика, но де-факто федерацией не является. В реальности наша страна живёт как унитарное государство — автономия «субъектов федерации» фиктивна.

Но на самом деле всё ещё хуже: стремясь к унитарности, правящий режим не может её обеспечить. Например, реальная политическая автономия Чечни зашкаливает даже для федеративной парадигмы.

Российская Федерация и очередной «Чеченский имамат» де-факто находятся в своего рода конфедеративных отношениях, основанных на дани, выплачиваемой Россией Чечне в виде федеральных трансфертов в обмен на лояльность кадыровского режима.

Такую «конфедеративную модель» широко использовала поздняя Римская империя во взаимоотношениях с варварскими протогосударствами, так же оформляя дань «трансфертами» на всевозможные нужды последних. Так, например, великому и ужасному Аттиле, «императору гуннов» Константинополь платил дань в виде жалования лично Аттиле как лицу, состоящему на службе Империи.

Возможны и более «красивые» варианты. Быть может, путинский режим готовит кадыровскую Чечню как убежище, на случай действительно массовых беспорядков и государственных переворотов, и как плацдарм для возвращения к власти. (По крайней мере, очевидно, что между Владимиром Путиным и Рамзаном Кадыровым сложились особые, лично мотивированные отношения).

Татарстан и Башкортостан явно «более федеративны», чем другие субъекты «федерации», ещё несколько регионов чуть менее «более федеративны», и так далее. А над дальневосточными регионами путинский режим постепенно, но неуклонно утрачивает геополитический контроль, несмотря на бесчисленные PR-акции, натужное строительство мостов, дорог и саммитов АТЭС.

Точнее: «унитарность» и «федерализм» в России путинский режим дозирует «вручную», в зависимости от своих потребностей и возможностей.

· В России провозглашены и созданы органы законодательной власти: федеральный и региональные парламенты, но законодательной власти они не имеют. Реальную законодательную власть осуществляет окружение Президента, а на региональном уровне — его наместничества в лице губернаторских команд. Точнее: путинский режим «вручную» дозирует законодательную самостоятельность «законодательной власти», беря или не беря на себя законодательные инициативы, вмешиваясь или не вмешиваясь в инициативы законодателей. Любая законодательная инициатива «Кремля» — директивна в России, любая не согласованная с «Кремлём» законодательная инициатива любого законодательного органа в России — факультативна, то есть зависима от санкции или безразличия «Кремля» или его наместничеств.

Вообще какая-то политическая свобода в путинской России всё-таки есть, как и при любом авторитарном режиме, но она реализуется почти исключительно в форме «безразличия правящего режима».

Люди в современной России становятся депутатами не для того, чтобы властвовать, издавая законы и покровительствуя своим избирателям как «электоральным клиентам» (основной мотив депутатов в обычных демократиях), а для того, чтобы получить «титул депутата» и с титулом получить статус, обеспечивающий общественный престиж и личный доступ в «высшие сферы» режима и к государственным ресурсам. Депутатство в России является одним из субститутов аристократии (сословной фиксации элиты).

· В России есть представительные органы власти: те же федеральный и региональные парламенты и представительные органы местного самоуправления. Но в действительности они не представляют тех, кто их избирает. Российские депутаты представляет не население и элиты перед властями, а наоборот: российские депутаты представляют правящий режим перед населением. Российские депутаты продвигают не интересы населения во власть, а интересы власти в население. Депутат в России — самый бесполезный для представления интересов граждан человек.

В России фиктивен сам принцип разделения властей. Формально законодательная, исполнительная и судебная власти существуют, но системы сдержек и противовесов между ними нет. Зато существует субститут этой самой «системы сдержек и противовесов», да и самих «ветвей власти», только архаических. В современной России и «система», и «ветви» ушли в кремлёвское подковёрное пространство. При путинском режиме конституционную систему разделения властей и сдержек и противовесов заменила «система сговоров и подстав» бюрократических и олигархических «корпораций», борющихся за влияние на «путинский центр принятия решений».

· Российская Конституция предполагает наличие в стране независимого от государственной власти местного самоуправления. На деле же, как известно, российское местное самоуправление является прямым продолжением знаменитой «путинской вертикали». И неважно, что эта «вертикаль» плохо работает, важно, что иного источника власти, кроме «Кремля» и его наместников-губернаторов, у российского местного самоуправления нет. Российское местное самоуправление до сих пор так и не стало естественным способом самоорганизации местных элит и естественным инструментом отстаивания своих интересов для местного населения. Хотя все органы и процедуры, необходимые для этого, формально существуют.

Справедливости ради надо заметить, что отсутствие реальных местных сообществ (как естественных гражданских коалиций местных элит и местного населения, способных формулировать общие интересы, ставить общие цели и консолидированно их добиваться) делает невозможным местное самоуправление (по крайней мере, в духе «131 закона») в большинстве малых российских поселений. У местного самоуправления в российских городах свои и очень разнообразные проблемы, в зависимости от размера города и его «цивилизационного типа».

· Суды не исполняют главной своей функции — не являются органами правосудия, точнее, правосудие в России факультативно и избирательно. Правосудие в России не обязательно для органов правосудия, поскольку источником правосудия в России является правящий режим, а не Право. Правосудие «вручную» регулируется путинским режимом в соответствии с его собственными интересами, прежде всего, в политической и экономической сфере. Право как таковое так и не стало в России основным и полноценным источником судебной власти.

По сути, в стране сложились и сосуществуют три Права:

1. «Официальное право», изложенное в российских нормативных актах.

2. «Неофициальное путинское право» (аналог советского «парткомовского права»), реализующееся режимом в неформальных инструкциях правоохранительным органам по неприменению, избирательному применению или извращению норм «официального права» в конкретных случаях, представляющих интерес для режима.

3. «Неофициальное народное право», основанное на конвенциональной коррумпированности российских правоохранительных органов. «Неофициальное народное право» реализуется в коррупционных договорённостях между гражданами и правоохранителями о неприменении, избирательном применении или извращении норм «официального права», при условии, что предмет спора не затрагивает интересов правящего режима.

Парадоксальность ситуации ещё и в том, что «официальное право» так же по сути является «путинским», так как формировалось в строгом соответствии с интересами правящего режима, полностью подконтрольным ему парламентом. Но даже собственное «официальное Право» режим не готов терпеть, когда оно противоречит соображениям политической целесообразности или иной выгоды. В этом смысле неформальные (неофициальные) нормы и субституты, господствующие в современной российской государственности, более стабильны и предсказуемы в применении, чем формальные (официальные) нормы и институты. Россия действительно неправовое государство. Корпоративные, сословные и прочие обычаи подавили в России государственные законы.

· Прокуратора, призванная стоять на страже Закона, на самом деле не за страх, а за совесть стоит исключительно на страже режима и искренне хвалится по сути монархическим статусом «государева ока». Политическая ангажированность и избирательность в надзоре за применением Права — главные принципы российской прокуратуры. Надзорное обслуживание путинского режима — миссия российской прокуратуры, в соответствии с «неофициальным путинским правом».

· Российская полиция умудряется бороться с преступностью, не защищая от неё граждан и сама являясь одним из источником криминальной угрозы для них. И всё это лишь потому, что частная безопасность граждан находится в «зоне безразличия правящего режима» (популистская риторика не в счёт — «реформа милиции» вскрыла настоящую цену этой риторики).

· Про фиктивность и профанацию институтов свободных выборов, собраний и тому подобного я уже и не говорю — тут всё очевидно.

Ну и так далее. Путинская Россия притворяется «демократическим», «федеративным», «правовым» государством. В институциональном смысле современная Россия действительно страна-симулянт. Причём, так дела обстоят не только в государственно-политической сфере. В экономике и даже в частной жизни дела обстоят также. Все общественно значимые институты: от собственности до семьи — поддерживаются режимом, где инстинктивно, а где и осознанно, — в нестабильном аморфном состоянии. Только такое состояние общественных институтов делает путинский режим незаменимым для страны и её населения. Только это состояние оправдывает «ручное управление» и прочее, в чём такие мастера Владимир Путин и его клиентела. И только на незаменимость согласен путинский режим.

То есть хронически недоделанная Россия — это не недоработка путинского режима. Хронически недоделанная Россия — это главный продукт путинского режима.

До относительно недавнего времени такое состояние России было результатом «общественного договора» или «сговора» между режимом и «социальным большинством» элит и населения. Однако, всё большая часть просыпающегося от «авторитарного сна» населения всё больше и чаще недовольна «положениями» этого «сговора» (я не только о новом среднем классе, но и о его социальных оппонентах из традиционалистски настроенных общественных групп).

* * *

Я даже не настаиваю на том, чтобы Россия была «федеративной», «демократической» или ещё какой-нибудь такой же правильной. Я пока просто обращаю внимание на то, что это ненормально, когда в большой состоявшейся стране функционирование основных государственных институтов не соответствует их названиям и официальным миссиям.

Анатомия авторитаризма

Питался он исключительно верой, надеждой и любовью.

Дефицит новой социальности

Во время форсированного перехода общества от одного способа существования к другому «дефицит новой социальности» (вызванный её относительно недавним историческим рождением) и «дефицит старой социальности» (вызванный её увяданием) в совокупности превращают общество в некое разряжённое социальное пространство, битком набитое людьми, которым не за что особенно ухватиться, некуда поставить ногу для обретения прочной жизненной опоры (вспоминаем 90-е годы).

Этот дефицит «всякой социальности» проявляется во множестве частных «дефицитов»:

· Дефицит институтов. Старые нормы, правила и организованности отмирают, новые — только формируются и ещё не завоевали всеобщего доверия (хотя на начальном этапе «форсированного транзита» /после «революции»/ новые институты имеют некоторый карт-бланш доверия, но далее вступает фактор времени).

· Дефицит элит. Старые элиты ликвидированы и/или деморализованы, новые ещё не умеют быть ответственными — то есть не умеют (не хотят, не видят необходимости) действовать в широких общественных интересах, то есть не совсем ещё элиты.

На самом деле «ответственная элита» — это тавтология, «масло масляное». Поскольку остро и постоянно переживаемое «чувство ответственности» за «незнакомых людей» и отличает «представителя элиты» (туповатый, конечно, термин) от простолюдина. Простолюдин отвечает за себя и за свою семью, «представитель элиты» отвечает за то же самое и ещё за многих, с кем не связан непосредственными личными узами, причем, не просто отвечает как начальник или как собственник, имеющий с людей выгоду, а «чувствует ответственность», переживает ответственность экзистенциально.

«Представителей элиты» отличает от простолюдинов и уж совсем экзотическое качество — способность чувствовать «экзистенциальную ответственность» за неодушевлённые и абстрактные предметы: за конкретную территорию и её отдельные объекты (леса, поля, города, заводы, театры), за страну, Родину, за миссию, за коневодство или парикмахерское дело в стране, за конкретную науку или вид искусства, за «судьбу свободы в России», за «дело белой расы» или за «возрождение ислама в Прикамье», и так далее и тому подобное. При этом, опять же, вовсе не обязательно, что «представитель элиты» является собственником, руководителем или «оператором» того неодушевлённого или абстрактного, за что «чувствует ответственность». Хотя именно «чувство ответственности» его к этим статусам зачастую и приводит. И, конечно, наоборот. Но собственность и руководящий статус воспитывают ответственность далеко не в каждом начальнике и собственнике, с чем мы постоянно и сталкиваемся. «Экзистенциальная ответственность», коррелируемая с лидерством — это, скорее, врождённое, чем воспитываемое качество. В этом смысле элита не равна всей совокупности «начальников и собственников», но элита состоит в основном из «начальников и собственников».

После того, как «агенты изменений» и «агенты возврата» дискредитируют себя в «проблемном транзите», переходное общество начинает страдать от недостатка и даже отсутствия элиты, потому и впадает в хаос — никто ни за что не отвечает. Точнее, все отвечают только за себя — общество становится бесхозным. Но любой хаос не вечен, поскольку люди с соответствующим набором генов и навыков очень быстро занимают на время опустевшую нишу. Другое дело, что конкретные «представители элиты» могут себе такую «ответственность» насочинить и так её реализовывать, что никому мало не покажется. Ответственность/лидерство морально не детерминированы (но оформляемы), они — функция, проявляющая себя, в том числе, и как господство, насилие, безразличие.

· Дефицит конвенциональных публичных смыслов — дефицит общепринятых ценностей, верований (не только в религиозном смысле), норм, экзистенциальных оправданий.

· «Дефицит социального капитала». В активной фазе «общественного транзита» («смены парадигм») совокупный социальный капитал сообщества стремительно сокращается: что-то в переходном обществе слишком «старое» и не вызывает доверия, что-то — слишком «новое» и тоже не вызывает доверия. Плюс к этому, в условиях трансформации в обществе всё плохо работает, что тоже приводит к снижению доверия к институтам, нормам, к элитам, людей друг к другу. Это всеобщее снижение доверия опять же снижает эффективность любого социального взаимодействия, что приводит к дальнейшему снижению доверия, и так далее. Чем в обществе меньше доверия, тем общество хуже функционирует, чем общество хуже функционирует, тем меньше в нём доверия.

· Дефицит народной поддержки «агентов перемен», непосредственно связанный с «дополнительным дефицитом благосостояния», который, как правило, сопровождает «общественный переход» в его активной фазе. «Общественный транзит» актуализируется, вступает в активную фазу, как правило, в ситуации какого-либо серьёзного социального кризиса, когда широкие массы населения начинают связывать улучшение жизни с обновлением общества, что и обеспечивает «агентам перемен» народную поддержку. Но такого улучшения, как правило, не происходит в обозримой перспективе. И дальнейшие преобразования происходят более по политической инерции, от безысходности и необходимости (если происходят), чем под давлением энтузиазма рвущихся к «светлому будущему» масс.

Одна из системообразующих иллюзий любой революции — представления о связи радикальных политических и социальных изменений с повышением уровня жизни населения. На самом деле такой прямой связи не существует, скорее, наоборот — любые радикальные перемены, как минимум, на начальном этапе, как правило, приводят к снижению уровня жизни. Успешная социальная революция со временем лишь повышает совокупную эффективность «общественного организма», обновляет его, делает его более конкурентоспособным в соревновании за ресурсы с другими «общественными организмами», что, в конечном счёте, приводит и к повышению уровня жизни. Но очень «в конечном счёте» и в строгом соответствии с новой социальной структурой, в которой всегда есть верхи и низы, бедные и богатые, и тому подобные мало приятные особенности любого общественного устройства.

Суть социального прогресса не в том, что однажды не будет бедных, а в том, что, например, в начале XXI века лучше быть бедным во Франции, чем в Алжире, в России, чем в Таджикистане. И богатым в начале XXI века тоже лучше быть во Франции, чем в Алжире — это тоже очень важная сторона «социального прогресса» (именно поэтому переезд Жерара Депардье из Франции в Россию означает, что у Франции начались проблемы с «социальным прогрессом», правда, это не означает, что в России улучшился климат для богатых, поскольку богатые из неё как уезжали в Лондон, так и уезжают).

· Дефицит социальной энергии у «агентов перемен». Большое количество людей, вовлечённых в «радикальные преобразования», не могут долгое время жить исключительно «общественными интересами» (чего требуют «радикальные преобразования») — рано или поздно «общественные интересы» вступают в противоречие с фундаментальными интересами частной жизни очень многих из «агентов перемен», особенно если «активная фаза транзита» чрезмерно затягивается. В этом массовом внутреннем экзистенциальном конфликте «агенты перемен» массового изнашиваются, утрачивают «волю к победе» и далеко не всегда к этому моменту дозревает следующее поколение «новых людей», а «транзит» проходит точку невозврата.

· Вообще, элементарная количественная нехватка «новых людей» — просто бич любого форсированного «общественного перехода». Одно дело — естественная концентрация «агентов перемен» в нужное время в нужном месте (как это обычно бывает — в столицах) и другое дело — распространить обновленческий импульс на всю страну, до всех её закоулков.

Ну и так далее и тому подобное. Все эти и прочие подобные дефициты проявляются не сразу, а после периода «бури и натиска». Чем глубже за этот период новые элиты и новые институты сумеют проникнуть в «тело нации», тем менее опасными для «перехода» будут эти «дефициты».

Авторитарные настроения

Авторитарный режим случается, когда у значительной части общества, переживающего не очень удачный «транзит», возникает специфический комплекс настроений, порождающих спрос на определённую политику и определённый стиль публичного властвования. «Широкие массы», безусловно, не формулируют этот спрос, он живёт в них как некая совокупность подсознательных ожиданий, которые взрываются любовью, доверием, поддержкой, как только на публичной поверхности появляется соответствующий этому спросу политический субъект, герой не ясных, но острых влечений.

Какие именно массовые настроения, вызывают к жизни авторитарный режим? Частично я о них уже писал.

· Тягостная усталость «социального большинства» от революций, реформ, изменений, гражданских и политических конфликтов, вызванных «общественным переходом». Усталость глубокая, экзистенциальная, определяющая сущность индивидуального бытия.

· Неудовлетворённость «социального большинства» существующими политическими альтернативами. Разочарованность и в «прогрессистах», и в «консерваторах»; и в «революционерах», и в «реакционерах»; и в «правых», и в «левых» (пары альтернатив могут быть различными в зависимости от времени и места, главное — ни один из традиционно представляемых «выходов» уже не устраивает).

· Повидав «всё», «социальное большинство» не видит выхода («социального покоя») ни в возвращении назад в «старое общество», ни в продолжении рывка в «светлое будущее». Покоя хочется прямо сейчас, прямо здесь, без предварительных условий «возвращения» или «продолжения».

· «Социальное большинство» разочаровано не только в существующих политических альтернативах, но и в самом типе публичной политики.

· Морально-психологический износ переживают и основные участники событий: «революционеры» и «реакционеры». Силу их духа подрывает и явная невозможность «скорой и окончательной победы», и невероятное число компромиссов и соблазнов оппортунизма, которыми просто устлан любой «транзит».

· Всем очень хочется прислониться к чему-то прочному, крепкому, надёжному, даже тем, кому это противно. Общество в своих настроениях как бы «феминизируется». Это проявляется и в дискурсе, и в типе публичных реакций. (Эти бесконечные в 90-е годы сравнивания России с тем или иным типом женщин, а тех или иных политических событий и поступков — с тем или иным аспектом брачных или сексуальных отношений в негативной унизительной коннотации).

Соответственно, в «политическом классе» всегда найдутся люди, которые, в различной степени осознанности, захотят воспользоваться этими настроениями для решения каких-то своих проблем или для достижения каких-то своих мечтаний. А насыщенное событиями и кризисами переходное время обязательно предоставит им повод и возможность прийти к власти.

Бывает так, что харизматичный человек просто делает карьеру, использует любую возможность для продвижения всё выше и выше (Гай Юлий Цезарь, Наполеон Бонапарт) или просто выживает, оказавшись в самых верхних слоях общества (Октавиан Август, Индира Ганди, Владимир Путин), но в том и другом случае он действует таким образом, что попадает в самую точку людских ожиданий, и уже потом старается этим ожиданиям соответствовать. А бывает и в чистом виде «политический проект под общественные настроения» (доработанный Бенито Муссолини фашизм как «третий путь», каудальизм Хуана Перона, выбор Борисом Ельциным Владимира Путина в качестве преемника).

Так ли иначе, при встрече такого общественного спроса с адекватным ему политическим предложением и рождается авторитарный режим.

Мешок авторитарных инструментов

Несколько слов о наборе авторитарных инструментов или как работает государство, когда ничто, как положено, не работает:

· Авторитет национального лидера как основной источник и движитель государственной политики. Питается этот авторитет исключительно народно-натуральными верой, надеждой и любовью.

Авторитарный лидер — это мечта «восставших масс» (здесь и далее «восстание масс» я употребляю в смысле Хосе Ортеги-и-Гассета как «восстание обывателей»).

· Бюрократия как самый простой и единственно возможный в условиях «дефицита институтов» вариант структурирующего каркаса для расползающегося в «транзите» общества (не просто бюрократия, а особенная, административно-командная бюрократия, функционирующая, прежде всего, по прямым командам, а не по законам, инструкциям, нормативам).

· Изощрённое «ручное управление»: непосредственная «ручная» передача команд по вертикальным бюрократическим цепочкам — «докуда дотянутся».

Не будучи укоренённой, не имеющей прочной институциональной основы, авторитарная власть ограничивается ещё и возможностями человеческих коммуникаций.

· Государственная политика опирается на «вручную» же формируемые, ситуативные, часто временные квази-институты и субституты.

· Коррупция как универсальный, самый примитивный и естественный социальный регулятор при дефиците всех прочих регуляторов. Излюбленная тема для сетований всех авторитарных вождей.

· Политически умиротворяющий общество «третий путь», «эклектичный („технический“, „административный“) центризм», демонстративная идеологическая и политическая «равноудалённость» и тому подобные вещи. «Взять лучшее ото всех, ни к кому не присоединяясь».

· Популизм как системообразующий стиль государственной публичной политики, подкрепляемый, по возможности, социальным подкупом — «сильной социальной политикой» (чем меньше у режима материальных возможностей для «сильной социальной политики», тем больше PR-патернализма, слащавого заискивающего народолюбия, напыщенной и навязчивой риторики противодействия кризисам, рискам, угрозам, врагам).

· Этатизм и госпатернализм как основа авторитарной идеологии. Пропагандистская абсолютизация роли государства в жизни человека. «Государство как единственная надежда и помощник в любых делах».

· «Общее дело» как механизм мягкой мобилизации и поверхностной консолидации общества («внешняя угроза», «внутренние враги», всевозможные реваншизмы, различные виды госпатриотизма, «вставание с колен», массовые спортивные и праздничные истерии /именно не праздники, а истерии празднований/ и т. п.).

· «Управляемая», «электоральная», «делигативная» и прочая «частичная демократия» (выборы без гражданского участия и влияния), ведомая потребностью режима в легитимации и гарантированная всего лишь народной любовью.

Электоральная демократия паразитирует на всеобщем избирательном праве в странах, погружённых в «восстание масс», но с «модерно-дефицитом».

· Как правило, мягкие и/или избирательные политические репрессии.

Одним словом, при авторитарных режимах репрессии, как правило, демонстративные, «репрессии престижа», в расчёте на «уважение» и с оглядкой на «социальное большинство» — как бы не обеспокоить.

· Государственный контроль за основными экономическими ресурсами режима.

· Зачастую автаркизм — политика «опоры на собственные силы».

· Разрешено всё, что безразлично режиму, то есть всё, что не подрывает его власть.

На самом деле при авторитарных режимах гражданам разрешено гораздо больше (фактически, неофициально), чем при современных демократиях — коррупция, теневой бизнес, многие виды преступлений, уход от налогов, неисполнение «невыгодных законов» и тому подобное. Это «разрешение от неспособности запрещения» ограничивается лишь редкими избирательными наказаниями для «сохранения лица» режима или в случаях его непосредственной заинтересованности. Реально ограничиваются лишь политические свободы, но они, как правило, практически не востребованы гражданами к моменту воцарения авторитарного режима. По-своему авторитарные режимы очень адекватны той «толпе одиночек», в которую временно превращается общество при неудачах «транзита». По определению не укоренённые, социально слабые авторитарные режимы безмерно потакают «социальному большинству», одновременно создавая для него иллюзию порядка, управляемости, хозяйской о нём заботы.

«Иллюзия силы», создаваемая авторитарными режимами, вводит в заблуждение не только «народ», но и многих представителей политического класса и интеллектуалов.

Слабая/сильная власть не в смысле есть ракеты/нет ракет, а в смысле институциональной прочности и общественной укоренённости.

Не вдаваясь в подробности: авторитарные режимы политически разворачиваются в рамках известной метафоры «на безрыбье и рак рыба» (это не относится к личным качествам многих авторитаров, а к исполняемой ими роли). В слабом, переходном, разбалансированном обществе не может быть сильной власти — ей не на что опереться в обществе, не из кого черпать свою силу, только из себя самой, доступных материальных ресурсов и из народной любви. Власть потому и оказывается у авторитарных лидеров, и закрепляется за ними на какое-то время, что больше никто не в состоянии на неё серьёзно претендовать. «Дефицит элит» — вещь нешуточная. Авторитары, как правило, подбирают власть, а не завоёвывают её и следуют за обществом, а не ведут его. И могут даже стать в этом деле «следования за страной» большими героями (Август, Наполеон, Пилсудский, Перон) именно потому, что абсолютно равны обществу, которое именно в состоянии разбалансированности и деинституциализации становится максимально однородным с минимальным разбросом в интересах, упрощённых до «комплекса выживания», если не физического, то социального.

Лучший способ избавиться от автократических иллюзий в отношении авторитарных режимов — это сравнить их с теми, на кого они так похожи, с реально автократическими, самодержавными, самовластными режимами: абсолютными монархиями, тоталитарными и военными диктатурами, древними деспотиями. Всё плохое в авторитарных режимах дозировано их институциональной слабостью и неукоренённостью. Люди, пострадавшие от авторитарных режимов, конечно, не примут столь низкую их оценку по шкале политических злодейств. Что поделаешь. Другое дело, что, загнивая и цепляясь за власть, они могут докатиться хоть до чего.

В том или ином виде, в том или ином сочетании почти все упомянутые политические инструменты используются и другими разновидностями политических режимов, включая демократические. Авторитарный же режим формируется всей совокупностью и гипертрофией (абсолютизацией, универсализацией) этих инструментов. Например, популизм, субституты и «ручное управление» используются многими режимами, но в определённых, штучных обстоятельствах, при авторитарных же режимах популизм, субституты и «ручное управление» становятся универсальными и системообразующими политическими инструментами. От коррупции в той или иной степени страдают все политические режимы, но именно при авторитарном правлении коррупция становится универсальным общественным регулятором (субститутом многих нормальных регуляторов), одним из основных способов правления и формирования властных структур (в том числе «разрешённую коррупцию» можно рассматривать как аналог «откупной системы» для авторитарных «наместников» и «дьяков»).

Чтобы не запутаться в оценках

«Такой же выдумкой, вероятно, является и слух, будто бы кто-то видел, как зебры спариваются с коробками из-под консервированных компотов со стороны штрихкода».

Эдуард Лоне. Падение кошки и другие зоосенсации.

Погружая все эти мои перечни авторитарных признаков в историю человечества, мы выудим из неё кучу примеров авторитарных режимов. Но тут же окажется, что каждый пример чем-то да не подходит под общую абстрактную картину, какие-то признаки да отсутствуют. «Авторитаризм» теряет свою определённость, затесавшись в толпе сопредельных политических феноменов и явлений: диктатура, автократия, демократия, консерватизм, реакция, революция, тоталитаризм, популизм, фашизм, олигархия, бюрократия, аристократия. Тем более, что в массовом употреблении «авторитарный режим», «автократия», «диктатура» и «реакция» — почти синонимичные понятия, а «фашизм» и «тоталитаризм» представляются как бы самыми крайними проявлениями всего этого. Мутная какая-то история получается.

В хаосе современной политической терминологии «мой авторитаризм» предстаёт, скорее, как некая «авторитарная тенденция» той или иной силы в тех или иных политических режимах, сформировавшихся в рамках того или иного «транзита». В этом нет ничего страшного, и в определённом смысле даже удобно, поскольку не «теория» важна, а «способ понимания». Главное: нет «транзита» — нет авторитарного режима. В традиционалистских и модерных обществах авторитарные режимы не заводятся, поскольку и те и другие существуют на прочных институциональных платформах. Авторитарные режимы потому и авторитарные, что источником личной власти является сама личность, а не общественные институты, как это бывает при всех прочих автократиях — довольно уникальная ситуация, потому и случается только на «общественных переходах», вносящих сумбур в «общественную гармонию».

Авторитарные режимы связаны не только с «модернизационным транзитом», случались они и раньше, намного раньше — в древние времена при переходе от родоплеменных обществ к протогосударственным. Авторитарные лидеры того времени — сделавшие себя, одинокие воинственные вожди, объединявшие войной и переселениями распадающийся племенной космос. Подавляющее большинство их них, живших в дописьменную эпоху, нам неизвестны. Одни из самых поздних и более или менее исторически знаменитых — вожди германских племён, опустошавших позднюю Римскую империю, внуки и правнуки которых создавали раннегерманские государства.

Фантазия № 4

Авторитарные режимы — это исключительно западный феномен, исключительно «белая история». Точнее, авторитаризм — это форма политического режима, порождаемого перебоями именно в «модернизационном транзите», определявшем историю Запада в XVII–XX веках. Можно сказать, что авторитарные режимы ровно настолько являются западным феноменом, насколько Эпоха модерна является продуктом Западной цивилизации.

Нечто подобное Эпохе модерна уже существовало в Западном мире в античные времена. «Эпоха античного модерна» — это Древняя Греция классического периода + поздняя Римская республика и ранняя Римская Империя. По форме исполнения «античный модерн» был по-своему «первобытным», но, тем не менее, обладал многими системными чертами «классического модерна» XIX–XX веков нашей эры.

Античный модерн это: экономический и политический плюрализм, личная свобода основной массы населения (рабы составляли максимум ¼ часть населения), верховенство писаного права, республики-демократии, этатизм, фундаментализация индивидуализма и гражданских прав, рационализм, массовая технологизация производства и общественных отношений, массовое товарное производство, развитые коммуникации, «общество потребления», урбанизация, высокая территориальная и социальная мобильность населения, «восстание масс», шоу-политика, «массовая культура», массовая грамотность, средний класс, рефлексия как обыденное мыследействие образованной публики, высокий темп жизни городского населения, невротизация элит, декаданс, постмодерное угасание. Правда, большинство из этих параметров в более или менее укоренённом и развёрнутом виде существовали в самом Риме Италии, и ещё в нескольких античных мегаполисах. Тем не менее…

За два-три века эллины и римляне, каждые в свое время, прошли по два «транзита»: от традиционного общества к модерному, и обратно — от модерного к традиционному. Политически и схематически это выглядело так: монархии — авторитарные режимы — республики — авторитарные режимы — монархии. См. «Нигилист. Часть первая»: http://www.pgpalata.ru/nihilist.

Сегодня Запад входит как раз в «обратный транзит», а Россия никак не можем пройти «прямой». Но поскольку наша страна находится с Западом в едином глобальном цивилизационном пространстве, переплетена с ним массой экономических, политических и культурных связей, постольку в России происходит наложение этих двух противоположно направленных «транзитов» — дополнительное основание для социо-культурной и экономико-политической разбалансировки страны.

Во многих странах Востока тоже осуществлялась/осуществляется так называемая «модернизация», но в этих странах нет конфликта между местным «традиционализмом» и местным «модерном», просто потому, что нет «местного модерна». Говоря о «странах Востока», я имею в виду, прежде всего, «жёлтый Восток»: монголо-китайско-корейско-японский Центральный Восток, Дальний Восток и Юго-Восточную Азию, великие цивилизации, порождённые монголоидной расой.

«Чёрный Юг» и «смуглый Восток» (семито-ирано-индусский) имеют с Западом гораздо больше цивилизационных корреляций (как ни странным это некоторым покажется), чем «жёлтый Восток». Именно применительно к странам Африки, Ближнего и Среднего Востока ещё можно говорить о каких-то общих с Западом закономерностях, о каком-то взаимном «запаздывании/опережении», «специфике», или, наоборот, «похожести». Чего не скажешь о глобальном цивилизационном взаимоположении Запада и «жёлтого Востока». Последний реально идёт своим путём, взаимодействуя с Западом, заимствуя у него всё, что ни попадя, но не по его пути, не в его колее. У «жёлтого Востока» абсолютно свой путь, своё историческое время и свой способ жизни. Быть может, всё дело в тех тёмных доисторических временах, когда синантропы отделились от питекантропов, вытеснили последних как более примитивных из Юго-Восточной Азии (или съели), и всё последующее время обе ветви вида Homo развивались более или менее изолированно.

На «жёлтом Востоке» до сих пор не было «социальных революций» (именно «социальных»), там так и не случилось «восстание масс» (в смысле Ортеги-и-Гассета, а не в смысле «народных восстаний») — простолюдины на «жёлтом Востоке» по-прежнему «знают своё место». Нет «социальных революций» — нет и перехода от традиционных отношений к модерным. Нет «модерного транзита» — нет и проблем с ним. Нет проблем с «транзитом» — нет и авторитарных режимов. «Модернизация» на «жёлтом Востоке» — это именно «вестернизация» традиционных отношений. Не постепенная замена старых отношений на новые, а смена их политического и технологического дизайна.

Что характерно, примерно такое же «дизайнерское» представление о «модернизации» доминирует среди апологетов путинского режима.

Я понимаю, что многие дальневосточные режимы ХХ века (особенно так называемые «малые драконы») очень напоминали авторитарные западные режимы. Но социальный генезис, политическая природа и способ властвования западных авторитарных режимов и недавних и современных дальневосточных автократий различается кардинально. Если в социальной основе авторитарных режимов — всего лишь ситуативный общественный спрос на стабилизацию в ходе проблемного социального транзита, то дальневосточные «вестернизационные автократии» вполне самодостаточны и покоятся на уходящих в века традиционных институциональных платформах, даже в жутко парламентской Японии.

На «жёлтом Востоке» «модернизацию» устраивают традиционалистские режимы на основе традиционалистских же институтов, силами традиционалистского населения, в опоре на традиционалистские элиты в лучшем случае с европейским образованием, инородную мощь которого не стоит переоценивать. Причём, дальневосточные режимы устраивали «модернизацию» всего лишь в ответ на «западный вызов» и в режиме простого технологического заимствования (в том числе в политике), а не ведомые собственными новыми стихийными «производительными силами и производственными отношениями», как это было на Западе. Отсюда и «фрейдистская оговорка» о «вестернизации».

На «жёлтом Востоке» так и не укоренились западные идеологии, отразившие смыслы «модерного перехода» (хотя названия используются вовсю), не работает «политический маятник» (нет идеологий — нет и «маятника»). Несмотря на формальный политический плюрализм, многопартийность, каждая восточная партия, особенно на «жёлтом Востоке», одновременно является и «правой», и «левой», и «консервативной», и «прогрессисткой» в европейском смысле, что бы в их названиях ни значилось. Различаются они не по классическим европейским политико-идеологическим основаниям, а по вполне традиционалистским: этническим, религиозным, кастовым, территориальным. Ещё они могут отличаться геополитической ориентацией (прозападные или антизападные, например), но только не политической в европейском смысле.

Так есть, но как будет — бог его знает. Восток — действительно и безмерно «дело тонкое».

* * *

Как честный человек, принявшийся анатомировать «авторитарный режим», я всё-таки должен соотнести его строение с «телами» других близко расположенных политических феноменов: «автократия», «демократия», «диктатура», «реакция», «тоталитаризм», «фашизм», возможно, ещё с чем-то. Но на такие разбирательства ушла бы уйма времени. Поэтому я ограничусь только несколькими соображениями, наиболее важными или интересными для меня.

Авторитарный режим Владимира Путина и автократия

Автократия — это самовластие, самодержавие. Самовластие — это совокупность личного единовластия (власть принадлежит мне одному) и полновластия (вся власть принадлежит мне). Просто персонального единовластия (царя, короля, шаха, императора) для автократии мало. Важно, чтобы единовластие было подкреплено полновластием, то есть отсутствием институциональных ограничений личной власти автократа (конституционная монархия — это единовластие без полновластия).

При понимании, что, как и всякая власть, любая самая автократичная власть ограничена массой культурных, социальных, политических, экономических и прочих обстоятельств и что реальное полновластие — это в большей степени вся полнота ответственности, чем вся полнота возможностей.

Например, абсолютная монархия — это автократия, а конституционная монархия — не автократия или ограниченная автократия — кому как нравится. То есть не все монархии — автократии («настоящие автократии»), а только те, в которых монарху принадлежит вся полнота власти, без всяких там конституций, парламентов, верховных судов, формальных и неформальных надзирающих за монархом органов: аристократических, олигархических, клерикальных.

Таким образом, автократическими режимами можно считать классические абсолютные монархии европейского Нового времени (Людовик XIV, Пётр I и др.), бесчисленные древние монархии, восточные деспотии и западные тирании (египетские фараоны, греческие тираны, арабские халифы и султаны, иранские шахи, тюркские ханы и т. п.), классические империи (Римская, Персидская, Китайская и др.), военные и тоталитарные диктатуры ХIХ-XX веков (диктатура Адольфа Гитлера, диктатура Иосифа Сталина, диктатура Жан-Беделя Бокассы и т. д.), современные арабские абсолютные монархии, современные «президентские военные диктатуры» в некоторых странах Африки, Азии, Латинской Америки, не говоря уже о такой эксклюзивной классике автократии, как «режим Чучхе» в Северной Корее.

«Вся полнота власти» — дело, конечно, тёмное, неопределённое, относительное. Часто режим может считаться автократическим «де-факто», но не «де-юре» (например, диктатура Сталина, да и Гитлера) или, наоборот: формально — вроде автократия, а по факту — нет (многочисленные варианты попадания монархов и диктаторов под контроль клира, генералитета, олигархических и аристократических групп). На практике всякая автократия самореализуется в значительной степени как тенденция и мера полновластия и как способ презентации власти.

Авторитарный режим политически проявляет себя как автократия (как самовластие), но как очень особая автократия: особым образом ограниченная и с проблемной легитимностью.

Классические автократии опираются на мощную институциональную платформу и, как правило, прочную и стабильную социальную базу (в противном случае полновластия у единовластия не получится): будь то абсолютные монархии, тоталитарные режимы или даже военные диктатуры, за всеми ними — мощные социальные и политические ресурсы, уходящие своими корнями или в современную общественную глубь, или в прошлую даль, или, на худой конец, волшебными радужными ветвями — в светлое будущее. За авторитарными режимами ничего такого нет.

Авторитаризм — это такая несерьёзная автократия, «временная монархия» для временных общественных нужд, без серьёзных оснований для укоренения в теле нации. В этой своей временности авторитарный режим может сыграть очень сильно, что и доказали многие из авторитарных лидеров, но рано или поздно перед каждым из них вставал вопрос об институционализации собственной власти и мало у кого это получалось. В странах «застойного транзита» авторитарные режимы могут сменять друг друга один за другим, но это не укореняет их в обществе как форму правления.

В авторитарных режимах не содержится ни «прошлого», ни «будущего» по причине имманентной временности их миссии. Под эту временность «политическая судьба» авторитарных режимов самым естественным образом подбирает не только лидеров, но их соратников, и соратников соратников, и институты властвования, и технологии управления, и способы извлечения доходов. Всякий авторитарный режим — это политический приют для временщиков всех мастей: от откровенных авантюристов и хапуг до в меру амбициозных служак, которым всё равно «что, где и с кем», лишь бы в «тепле, сухости и почёте» (см. «Путинская Россия — время жлобов»: http://www.pgpalata.ru/index/031118). И когда авторитарные вожди со всем этим своим человеческим и политическим хозяйством, заточенным под авральное «ручное» управление толпою одиночек, пытаются пристроиться к нормальной демократии или автократии — эти мощные институциональные платформы отторгают их как несовместимые. А стать иными авторитарные люди, привычки и институты не могут — уж очень это по-своему логичная и самодостаточная модель, только узкоприменимая.

Авторитарные режимы — это временные, ограниченные автократии. Самовластие авторитарного лидера и порождено, и одновременно ограничено не конституцией, а капризной народной популярностью — очень несерьёзное основание для серьёзной власти.

Конституция в переходной стране в значительной степени — правовая фикция, что мы и видим в современной России (подробности — в следующей главе). Конституция в странах, переживающих модерный транзит, лишь формально является правовой платформой государственности. В реальности же она — всего лишь один из политических инструментов возведения этой платформы.

Именно всенародная популярность вручает авторитарному лидеру то самое «полновластие», но та же «всенародная популярность» обеспечивает и временность дарованного полновластия. Авторитарный режим — это «популярная автократия». В этом смысле Владимир Путин — «автократ» ровно до тех пор, пока беспрекословно любим большинством населения. В прошлом году мы все почувствовали, как он перестал быть «автократом». И он почувствовал.

Поиск иного, чем «народная любовь» и более прочного основания для собственной власти — основная проблема и основное дело любого авторитарного лидера. Вот они и мечутся в поисках вариантов общественного укоренения (особенно когда понимают, что «народная любовь» истощается): кто-то пытается найти себе место в демократии, кто-то ищет стабильности самовластия в монархии, кто-то пробует найти опору в тоталитарных сверхценностях, кто-то опускается до военной диктатуры — очень не хочется зависеть от настроений временно уставшего народа. Но такое богатство выходов из «ограниченной автократии» было присуще ХХ веку. Сегодня и сами авторитарные режимы не столь часты, и вариантов для политической конвертации всё меньше. Посмотрим, что будет предпринимать Владимир Путин.

В конечном счёте, в отличие от «натуральных автократий», авторитарные режимы — это режимы с изначально ограниченной, неполной легитимностью (какими бы выборами они ни оформлялись), от чего постоянно и страдают. Отсюда и эксцентричность авторитарных лидеров, и их нервозность, стеснительная агрессивность, и многое другое.

Авторитарный режим Владимира Путина и диктатура

Диктатура — это способ властвования, основанный на насилии, именно «основанный» и именно на «насилии». Диктатура — это управление обществом/сообществом посредством насилия и угрозы применения насилия. Управление, основанное на насилии (угрозе насилия) с необходимостью делает насилие (угрозу насилия) массовым, публичным, систематическим и жестоким. Диктатура — это власть, узаконенная страхом.

Казалось бы, диктатура — это автократия, основанная на насилии. Но бывают и коллективные диктатуры. Например, якобинская диктатура (формально — республиканская диктатура) или большевистская диктатура времён «красного террора» (формально — диктатура Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов). Диктатура — это способ, а не форма властвования.

Авторитарные режимы не основываются на насилии. От диктатур авторитарные режимы отличаются значительно более низкой «нормой политического насилия» и иным, чем у диктатуры, типом насилия — как правило, не массовое; как правило, не публичное; как правило, не систематическое; и, как правило, не жестокое.

Силовой, с применением спецсредств, разгон демонстрантов, не подчиняющихся властям, не считается в современном цивилизованном мире массовым, систематическим и жестоким насилием, хотя такой разгон может быть несправедливым, вероломным, незаконным.

Диктатура как правление, основанное на насилии, возникает в открыто и агрессивно поляризованном обществе. Диктатура в этом случае является инструментом подавления одной части общества другой, отсюда и массовость насилия (якобинская диктатура, большевистская диктатура, фашистские диктатуры) — это своего рода «социальная диктатура». Но диктатура может быть мотивирована и почти исключительно волей одного человека или относительно небольшой группы людей. Как правило, это связано с параноидальным желанием получить/сохранить власть или получение/сохранение власти является единственным способом сохранения жизни (поэтому так важно не загонять в угол отживающих своё правителей, которым всё ещё худо-бедно подчиняются армия и полиция). Но и в этом случае диктатору необходима хоть какая-то социальная поддержка просто для того, чтобы обеспечить аппарат подавления. Обычно в роли такой «социальной базы» у «диктаторов-одиночек» выступают тем или иным образом купленные армия и/или полиция. В современном «цивилизованном мире» и в больших и «исторических странах» такие «индивидуальные диктатуры» почти невозможны. Но древняя история Востока и Запада просто изобилуют примерами «индивидуальных диктатур» (достаточно вспомнить некоторые из древнегреческих тираний). В наше время «индивидуальные диктатуры» случаются, как правило, в так называемых «несостоявшихся государствах». Точнее, в них иногда вырождаются «племенные диктатуры», например, в искусственных африканских государствах.

Авторитарные режимы возникают в обществах, уже уставших от конфликтов и изменений — поэтому массовое социальное насилие одной части общества над другой в них неактуально. С одной стороны, формируясь на основе массовой популярности лидера, авторитарные режимы просто не нуждаются в массовом насилии, к которому время от времени вынуждены прибегать диктатуры, имеющие иной генезис. С другой стороны, основываясь всего лишь на популярности лидера и не имея прочных социальных оснований в переходном обществе, авторитарные режимы просто не рискуют применять широкое или жестокое насилие даже применительно к оппозиции: популярность — вещь очень капризная, а насилие — очень мощный негативный фактор; даже если насилие применяют «к тем, кого все не любят», неизвестно, как это насилие отразится на самочувствии «социального большинства», склонного к страхам и истериям.

«Социальные диктатуры», опираясь на одну из враждующих частей общества, обладают силовым ресурсом, способным полностью, хоть и на время, подчинить себе всё общество. У авторитарного же режима, возникшего в неустойчивом переходном обществе, такого ресурса быть не может, по крайней мере, на первом системообразующем этапе его существования (простое наличие армии и полиции в имманентно социально слабом авторитарном государстве совершенно не означает, что они являются готовым инструментом для массовых политических репрессий).

Но любой авторитарный режим, если его лидер обуян жаждой сохранить власть любой ценой, может выродиться в диктатуру, что при естественном угасании авторитарного режима возможно лишь посредством политического насилия над оппозицией и прочими недовольными. Такое вырождение авторитарного режима, с одной стороны, зависит от позиции и активного желания самого лидера, а с другой — от его возможностей сконцентрировать достаточные и надёжные для массового насилия человеческие и технические ресурсы.

Те, кто называют современный путинский режим «диктатурой», с моей точки зрения, безбожно врут. Но, как и любой авторитарный режим на своей заключительной стадии, путинский режим может выродиться в диктатуру (точнее, может попытаться). В ближайшие месяцы-годы Владимир Путин и в самом деле может оказаться на этом перепутье. Пока не оказался. Та явно повышенная агрессивность режима, которую мы наблюдаем в последние месяцы, пока вполне себе «авторитарна»: репрессии избирательны (сажают только попавших под руку очень некоторых исполнителей и «прохожих», серьёзно «трогать» лидеров власти не осмеливаются, предпочитают войну нервов), репрессии непоследовательные, стеснительные, оправдывающиеся и неуёмно болтливые — почти комичные, если бы не реально пострадавшие от них люди.

Реальным технологическим и политическим разворотом путинского режима к диктатуре можно было бы считать осуждение на реальные сроки оппозиционеров уровня Алексея Навального и Сергея Удальцова или «массовые посадки» за простое участие в протестных акциях, или за простое распространение оппозиционного контента.

Избирательность, штучность и трусливость путинских репрессий, безусловно, не оправдывает сами репрессии. Но чтобы оставаться в рамках реальности, нужно отдавать себе отчет в их характере. Просто стенать от «диктатуры» имеют право родственники и друзья путинских жертв и пропагандисты «светлого будущего», но не те, кто планируют новую жизнь и реально работают над ней.

Заинтересованные лица, конечно, могут называть авторитарные режимы «диктатурами». Можно, конечно, не связывать «диктатуру» с насилием и называть «диктатурой» просто любое единовластие-самовластие, любую «недемократию» (в духе спекулятивной дилеммы «или диктатура, или демократия»). Но тогда к диктатурам придётся отнести любые монархии, в том числе вполне себе вегетарианские. Можно считать «диктатурой» любой режим, прибегающий к насилию по политическим мотивам, но тогда «диктатурами» придётся считать все западные демократии. Можно называть «диктатурами» режимы, незаконно репрессирующие граждан по политическим мотивам, но тогда мы не сможем считать «диктатурами» фашистские и коммунистические режимы, осуществлявшие массовые политические репрессии на вполне законных основаниях в рамках своего национального законодательства. И так далее.

Путинские репрессии гадки избирательным применением законодательства, манипуляциями с правовыми нормами, подлой угодливостью судей и тому подобными вещами. Но это как раз не «диктаторские замашки» — диктаторам нечего скрывать свои репрессии под правовыми манипуляциями и завуалированными командами. Это типично именно для авторитарных режимов, по сути своей социально слабых и бесконечно ограниченных ненадёжной народной любовью.

Понятно, что тем, кто попал под последние «путинские раздачи», всё равно, какой режим их оштрафовал или посадил: «диктаторский» или «авторитарный», и в рамках каких репрессий: «массовых» или «избирательных» — они просто реально страдают. Да и вообще, стать жертвой «диктатуры» как-то достойнее. Но дело не в самих названиях, а в сущностных различиях двух типов режимов.

Различие в «норме насилия» не случайно и не субъективно, а диктуется разной природой диктаторских и авторитарных режимов. Их важно отличать, чтобы вырабатывать адекватную каждому из них политику. Если в стране диктатура — свободолюбивому человеку нужно покупать на рынке автомат и уходить в подполье, а у нас свободолюбивые люди стоят в очереди на вхождение в Совет по правам человека при «диктаторе».

Чтобы прийти в себя после ора про «путинскую диктатуру», достаточно вспомнить диктатуру Гитлера, диктатуру Сталина, диктатуру Пол Пота, диктатуру Пиночета. Причислять сегодняшний путинский режим к этим режимам не просто не умно, но это, прежде всего, неуважение к миллионам реальных и ужасающих жертв тех диктатур.

Называть сегодняшний путинский режим «диктатурой» — это какая-то странная форма либерально-демократического тщеславия и инфантильности. Но однажды это слово действительно может стать к нему применимо. А может и не стать.

Авторитарный режим Владимира Путина и реакция

По некоторым внешним проявлениям авторитарные режимы можно спутать с так называемой «реакцией» как агрессивным активным контрреволюционным консерватизмом, направленным на восстановление после революции «прежних порядков». На практике реакционные режимы ограничивается тем или иным вариантом узко-политического реваншизма — чаще всего это резня революционеров, политическое возвращение персонажей «старого общества» и, как правило, очень фрагментарное восстановление старых укладов.

Если общество пережило реальный общественный перелом, «социальную революцию», то полный и долговременный социально-экономический возврат к старым отношениям ещё никому не удавался.

Ни то, ни другое, ни третье не соответствует сути авторитарного режима, сторонящегося политических полюсов. Однако, стремясь выдержать «срединный путь», авторитарные режимы, безусловно, заигрывают и с консервативными настроениями и в раже этого заигрывания могут пойти и на реально реакционные меры. Но в любом случае, при нормальном состоянии авторитарного режима, такие меры будут фрагментарными: во времени или в пространстве перемежающимися с прогрессистскими, модернизационными мерами, что совершенно неприемлемо для реакционных режимов.

При этом надо помнить, что на своей загнивающей стадии авторитарный режим может-таки принять облик вконец реакционного, но и эта реакционность, будет не столько «идеологией реванша», сколько «идеологией обороны».

Авторитарный режим Владимира Путина и фашизм

Фашизм — очень замысловатая вещь, если не сводить его к нацизму и милитаризму, концлагерям и холокосту — к временному одичанию и сумасшествию конкретного народа. Фашизм — вечная заноза в академических головах по всему миру. Всё-то в нём неопределённо, нестабильно, неклассифицируемо.

Фантазия № 5

Если бы не германский нацизм, то режимы Муссолини, Франко, Салазара, «чёрных полковников» проходили бы в истории как плеяда классических авторитарно-националистических режимов «запаздывающей модернизации» на южных и юго-восточных окраинах Европы, лишённые многих известных за ними сегодня эксцессов, связанных с влиянием германского нацизма. Их суровый этатизм и популистский национализм были бы вполне сносным, хотя местами и избыточно эксцентричным и радикальным, вариантом «третьего пути» для европейских обывателей, намучившихся в первой четверти ХХ века от либерально-демократического хаоса ранних электоральных республик, с одной стороны, и запуганных ужасами коммунистических революций, с другой стороны.

Если бы не германский нацизм, многочисленные фашистские партии в «странах победившей демократии» (Франция, Великобритания, Голландия, Скандинавия) не успели бы обрести своего зловещего облика и очень скоро успокоились бы в недрах парламентских право-консервативных сил.

Без германского нацизма «фашистские партии» на Балканах были бы тем, чем они были на самом деле — радикальными и экстремистскими национально-освободительными и националистическими организациями.

Без германского нацизма фашизм гулял бы по Европе в облике Бенито Муссолини образца 1928–1932 года, а самым ужасным фашистом считался бы жестокий неудачник генерал Франко, поскольку гражданскую войну без нацистской Германии он бы, скорее всего, проиграл, а в Испании, скорее всего, случилась бы социалистическая диктатура сталинского типа (и не в ней одной).

И вообще, без германского нацизма «прогрессивное человечество» в середине XX века объединялось бы не против гитлеровского фашизма, а против сталинского коммунизма. «Красным полчищам» противостояла бы коалиция северо-западных европейских демократий и южно-европейских фашистских режимов. А всю вторую половину ХХ века туристы свободной Европы посещали бы не «Освенцим» и «Бухенвальд», а какие-нибудь ужасные места в Мордовии или Калмыкии. Но «сумрачный германский гений», как всегда, всё безмерно усложнил и переиначил.

Реальный фашизм не понять, не погрузившись в исторический контекст межвоенной Европы прошлого века. При этом для меня очевидно, что реальные фашизмы очень разные. Например, различия между итальянским фашизмом до 1933 года и германским фашизмом/национал-социализмом, на мой взгляд, так же велики, как различия между современной российской и американской демократиями. Поэтому для меня естественно рассматривать романские и балканские фашизмы отдельно от германского фашизма (буду называть его «германским нацизмом»).

Что объединяет все известные реальные фашизмы, кроме германского?

Во-первых, подавляющее большинство фашизмов возникли в межвоенной Европе в рамках поиска элитами периферийных европейских стран политического «третьего пути», в условиях дискредитации в этих странах двух основных политических проектов того времени: «либерально-демократического» и «коммунистического».

«Мы позволим себе роскошь быть одновременно аристократами и демократами, революционерами и реакционерами, сторонниками легальной борьбы и нелегальной, и всё это в зависимости от места и обстоятельств, в которых нам придётся находиться и действовать». Бенито Муссолини.

Во-вторых, фашизмы рождались в Европе именно в странах с «запаздывающим (проблемным) транзитом», с относительно небольшой долей модерных укладов в экономике, с преобладанием сельского населения и соответствующих традиционалистских ценностей (Португалия, Испания, Италия, Балканские страны).

Соотношение страхов перед «республиканским хаосом» и «коммунистическим ужасом» среди обывателей этих стран было разным. Но ощущение политического тупика было одинаковым. Только два примера:

1) Первая Португальская республика (1910–1926) — за 16 лет сменилось 44 правительства, произошло 24 восстания, 158 всеобщих забастовок, 17 попыток военных переворотов (во время одного из путчей был убит премьер-министр). Из восьми президентов республики только один пробыл на посту весь срок. Кошмар.

2) В 1919–1920 годах в Италии — «красное двухлетие». Советы рабочих захватывают фабрики и заводы, пытаются вводить «производственное самоуправление». А в это время итальянские газеты заполнены рассказами о жестокостях большевистского террора и гражданской войны в России, убийство царя с детьми, рейд Красной армии на Варшаву, создание Баварской советской республики в Германии, Советы рабочих в Австрии, Венгрии, Чехословакии и т. д. и т. п. Ужас.

Фашизмы в южной и юго-восточной Европе («романо-балканский фашизм») вдохновлялись массовыми для этих стран антилиберализмом, антикоммунизмом и антиреволюционизмом (не в смысле контрреволюции как реакции на революцию, а в смысле недопущения революции), но распределяемыми по разным социальным группам. Фашисты тем и отличались от традиционных партий, что угодить хотели всем.

В итоге в этих странах с этими особенностями и с этими проблемами «третий путь» кристаллизовался в виде той или иной совокупности национализма, этатизма, корпоративизма и культа личности (современный путинский режим — примерно то же самое, только в несколько облегчённом и местами пародийном варианте).

Национализм (социальная утопия, абсолютизирующая роль этничности в жизни общества и личности) — потому, что все остальные консолидирующие общество идеи трещали по швам (религия, монархия, социалистическая и либеральная идеологии), а зов крови и Отечества — последнее пристанище одинокой души.

Этатизм (социальная утопия, абсолютизирующая роль государства в жизни общества и личности) — потому, что в представлении «социального большинства» этих стран «либеральная демократия» и «коммунизм» разрушали традиционное и понятное государство.

Корпоративизм (социальная утопия, абсолютизирующая в жизни общества и личности роль объединений граждан по социальному или профессиональному признаку под эгидой государства) — потому, что обыватели, лишаемые в результате модерных изменений традиционных социальных связей, очень нуждались в новых, освящённых, если не богом и традицией, то чем-нибудь столь же значимым, хотя бы государством.

Культ личности (социальная утопия, абсолютизирующая роль выдающейся личности в жизни общества и всех остальных личностей) — потому, что во времена смут и дефицита будущего личности важнее институтов. Тем более — герои, тем более — спасители.

Таким образом, если упрощать, то фашистский режим в его автохтонной романо-балканской форме (то есть до «обратного переноса» со стороны германского нацизма) — это националистический авторитарный режим, со всеми перечисленными в предыдущей главе авторитарными признаками и авторитарным генезисом, связанным с проблемным «общественным транзитом» и приобретающий легитимность популярностью лидера. Специфика автохтонных фашистских практик как авторитарных практик — это специфика исторического времени и места — межвоенная южная и юго-восточная Европа прошлого века.

Но на беду человечества фашизм приметил Адольф Гитлер и переработал его под нужды великого, но смертельно униженного Версальским договором немецкого народа. В силу самых различных обстоятельств, а фактически — исторических случайностей, гитлеровский фашизм оказался удобен значительной части как старых (традиционалистских), так и новых (модерных) германских элит, и «социальному большинству», уже вовсю втянувшемуся в «восстание масс». В результате совместных усилий всех заинтересованных германских сторон «романский фашизм» был технологизирован, идеологизирован и возвышен в Германии до вселенского кошмара, до полного национального самозабвения в саморазрушении.

Межвоенная Германия, безусловно, кардинально отличалась от межвоенных Италии, Португалии, Испании и, тем более, Балканаских стран. Германия была уже индустриализированной мощной державой с преобладанием городского населения. Основная фаза модерного перехода уже пройдена, модерные уклады доминируют и в экономике, и в политике (несмотря на кайзерство, парламентаризм в Германии на рубеже веков был нешуточным). Однако, в силу особых внешних обстоятельств, Германия оказалась более уязвимой для системных вызовов «молодого модерна», чем Великобритания, Франция, Голландия и скандинавские страны.

Версальский договор опутал побеждённую в Первой мировой войне Германию мощной сетью всевозможных экономических и политических ограничений, в результате которых естественные процессы экономического, социального и политического развития страны были искусственно замедлены или извращены (долго описывать, как именно). Это, в свою очередь, привело к эффектам, по форме близким к эффектам описанного выше «проблемного транзита».

Пропуская сотни печатных листов подробностей и причинно-следственных связей, можно сказать, что межвоенная Германия, имея одну из самых модерных социальных структур и экономик и один из самых высоких уровней социально-экономического развития, но скованная «версальской травмой», значительно хуже, чем её западные и северные соседи, переживала проблемы республиканского становления, капиталистической цикличности и «восстания масс». В результате: перманентный политический кризис Веймарской либеральной демократии; один из самых тяжелых в мире вариантов Великой депрессии; самое массовое в Европе коммунистическое движение и не проходящее чувство национального унижения, глубоко травмирующее элиты и народ — создали в стране ситуацию тягостной «социальной усталости», массового страха за личное и государственное будущее и полного недоверия к существующим политическим институтам и доминирующим политическим альтернативам («либерально-демократической» и «коммунистической»). В итоге в Германии, как в «какой-то» Португалии, возник «эффект проблемного транзита» и был запущен процесс формирования авторитарного режима, культа личности, корпоративных институтов, бюрократического этатизма и безудержного национализма.

Но.

Главное отличие германского нацизма от романского и балканского фашизма — идеологизация, институционализация и технологизация насилия. То есть германский нацизм возвёл политическое насилие в государственный абсолют, в базовую технологию управления. Именно имманентная готовность и способность власти на массовое, публичное, систематическое и жестокое насилие превращает авторитарный режим в тоталитарный, ибо делает невозможной любую нелояльность. Плюс, конечно, сама тоталитарная идеология.

Фантазия № 6

Почему тоталитарная идеология и массовое, публичное, систематическое и жестокое насилие стало возможным в послевоенной Германии?

С одной стороны, насилие — технологически самый простой способ решения любых проблем. Почему же люди прибегают к насилию гораздо реже, чем могли бы и даже чем хотели бы? Потому, что применение насилия, как правило, сопряжено со значительными издержками: моральными, социальными (наказание) и материальными (результативность насилия тем выше, чем оно высокотехнологичней, то есть дороже). Поэтому, чтобы государство решилось на массовое, публичное, систематическое и жестокое насилие, нужно, чтобы элиты и «социальное большинство» согласились на эти издержки или придумали, как их минимизировать.

Материальные издержки, связанные с массовым и систематическим насилием, тем менее значимы, чем богаче, современнее и высокопроизводительнее общество. У Германии, несмотря на поражение в войне и «версальскую проблему», промышленно-экономический потенциал был более чем хорош, его лишь надо было окончательно «освободить», «вдохнуть жизнь».

Социальные издержки (угроза наказания) в «нужных сферах насилия» могут сниматься идеологией и соответствующей правовой политикой государства. Третий Рейх брал на себя эту проблему.

Сложнее всего избавиться от моральных издержек. Это значит, что элиты и простолюдины в основной своей массе не должны сопереживать жертвам насилия, как внешнего, так и внутреннего. Одной идеологии «внутренних и внешних врагов» для освобождения от «греха массового, систематического и жестокого государственного насилия» — мало. Такую идеологию глубоко и лично могут воспринять только определённые люди — люди настрадавшиеся, загнанные в угол, обозлённые, экзистенциально потерянные, деморализованные.

Гипотеза: такими и были многие, если не большинство, немцев после трёх катастроф, обрушившихся на них за десять с небольшим лет: поражение в начатой ими самими Великой войне, с последующим, затянувшимся на многие годы, общенациональным унижением; крах национальной государственности в облике беспорядочной Веймарской республики — это в помешанной-то на порядке Германии; социальная катастрофа Великой депрессии — обнищание и разорение миллионов немцев и угроза всего этого ещё над большими миллионами. Ни одна из этих трёх катастроф в отдельности не привела бы к моральному разрушению целого народа, но в совокупности эти катастрофы были реально разрушительны.

Думаю, если бы все три катастрофы сошлись на Англии или Франции — то с ними случилось бы примерно то же самое, что и с Германией, в том или ином виде. Только, может быть, во Франции фашистский тоталитаризм был бы замещён коммунистическим.

Злую шутку сыграли с немцами и их высокая, по тем меркам, образованность и культура, и их реальное величие как нации, их вполне заслуженное национальное самомнение, бесчисленные заслуги перед цивилизацией. Другие бы, небольшие, невеликие народы, привыкшие страдать от соседей и обстоятельств, ничем особенным себя перед миром не проявившие, потерпели бы ещё, окуклились бы, тихо набычились, сберегая себя. Но немцы не пережили контраста и сорвались. Чем выше поднялся, тем ниже упадёшь.

Недостаточные, конечно, объяснения для того, чтобы понять, как у целого народа так могло снести крышу. Как, в общем-то, не понять, как во времена исторически параллельного сталинского коммунизма наш народ, кардинально отличавшийся от немецкого, прежде всего, массово более низким уровнем образования и культуры, и вовлечённости в модерные отношения, впал в почти такое же безумие. Собственно говоря, только Великая освободительная война и спасла нас от окончательного коммунистического разложения.

Германский нацизм есть порождение трёх великих мировых событий: Российской революции 1917 года, Версальского договора 1919 года и Великой депрессии 1929-1930-х годов. Но германские бедствия усугублял и отличал от прочих стран именно Версальский договор, в котором страны Антанты не смогли сдержать свою жадность и мстительность, забыв, что, не боясь последствий, загонять в угол можно только слабого. Сильных в угол загонять нельзя.

После Второй мировой войны урок был учтён, причём, обеими сторонами — редкий случай в истории.

После прихода в 1933 году германских нацистов (Национал-социалистической рабочей партии Германии — NSDAP) к власти началось обратное влияние германских нацистов на романских и балканских фашистов, существенно изменившее облик этих авторитарных по сути режимов в сторону их большей радикальности (прежде всего, в сторону милитаризации и антисемитизма).

В конечном счёте, оценка фашизма зависит от простого выбора, что считать «настоящим фашизмом»: условно «фашизм Муссолини до 1933 года» (без мировой войны, расизма, евгеники, концлагерей и холокоста) или «фашизм Гитлера» (с мировой войной, расизмом, евгеникой, концлагерями и холокостом). Но это вопрос вкуса. Можно, конечно, схитрить и объявить все фашизмы «сущностно одинаковыми», но тогда мы опять придём к неразрешимым проблемам, связанным с определением этой самой «общей фашистской сущности».

Нужно брать пример с современных фашистов — они сделали свой выбор. Подавляющее большинство разновидностей современного фашизма — это мифологическое продолжение именно германского нацизма, а не «романо-балканского фашизма». Кстати, современный фашизм существует почти исключительно в гражданской, негосударственной форме. Современный «гражданский фашизм» — это субкультурный феномен, живущий, в основной своей массе, на социальной платформе общественных объединений (формальных или неформальных), даже если они называют себя «партиями».

Сравнивая фашизм в обеих его исторических формах («романо-балканской» и «германской») с авторитаризмом, для меня важны три вещи.

Во-первых. Романские фашистские и профашистские режимы Муссолини, Франко и Салазара (и им подобные в послевоенное время, особенно в Латинской Америке) — это авторитарные режимы, порождённые особенностями конкретного исторического места и времени, но содержащие в себе все основные авторитарные признаки, перечисленные в предыдущей главе.

Во-вторых. В отличие от романских и балканских фашизмов, германский нацизм абсолютно исторически уникален (случаен), хотя и породил массу последователей по всему миру. И именно вследствие этой уникальности его более или менее аутентичное воспроизводство оказалось невозможным, в отличие от его тоталитарного собрата — российского коммунизма, который оказался вполне себе воспроизводим по всему миру в основных своих качествах. И дело не в том, что, кто кого победил во Второй мировой войне, тот и стал тиражироваться. Но это отдельная тема.

В-третьих. Германский нацизм действительно имеет много общего с авторитарными режимами того времени (национализм, культ личности, этатизм, корпоративизм, антилиберализм, антикоммунизм и т. д.). Но все сходства перевешивает главное и фундаментальное отличие: абсолютизация, институционализация, технологизация массового, систематического, публичного и жестокого политического насилия. Война и террор стали в цивилизованном государстве основными инструментами национального возрождения после национальной же катастрофы.

Именно национальное возрождение Германии как великой державы, претендующей на главенствующую роль в Европе, было целью гитлеровского режима и политической платформой, объединившей большую часть немецкого народа.

В отличие от фашистских и нефашистских авторитарных режимов, германский нацизм — тоталитарная диктатура именно благодаря особой роли политического насилия. Упрощённо, именно абсолютизация насилия отделяет тоталитарные режимы от авторитарных, «социальные диктатуры» — от авторитарных, ограниченных автократий.

Почти каждый авторитарный режим на определённом этапе своего развития может столкнуться с соблазном массового, систематического, публичного и жестокого политического насилия (даже независимо от его возможностей). И если авторитарный режим отдаётся этому соблазну — он становится реальной диктатурой, со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая «тоталитаризирование» своих политических оправданий.

В проблеме соотношения авторитарного и тоталитарного есть один «тупой», но важный аспект: «массовость насилия» — это сколько? Можно, наверное, поработать с конкретными цифрами, но как-то странно всё это, неловко: «нормативы числа жертв», «стандарты жестокости»… Хотя я как-то столкнулся с определением геноцида, опирающимся на порог жертв в 10 тысяч человек.

Есть косвенные показатели скатывания авторитарного режима в «социальную диктатуру»: представители режима начинают подробно и занудно, умно и «научно» объяснять, сколько и каких врагов имеет страна, почему именно они враги. Очень много выдаётся разъяснений по поводу того, как их, врагов, отличить, выявить, в чём именно их коварство, ибо настоящий враг всегда скрытен и незаметен. И этого всего должно быть много, отовсюду, из разных источников, и особенно от «простых людей», которые, чтобы защититься от врагов, должны собираться в специальные общественные организации… и так далее и тому подобное.

Я убеждён, что в силу кардинально изменившихся исторических условий ни немецкий нацизм, ни романо-балканский фашизм, ни сталинский коммунизм сегодня невоспроизводимы. Но массовое, систематическое, публичное и жестокое политическое насилие может вновь стать актуальным и в отдельных странах, и по всему миру. И цивилизованность, как и 80 лет назад, не является прививкой от такого насилия.

(См. «Путин наш хороший Гитлер»: http://www.pgpalata.ru/index/071025)

Авторитарный режим и демократия

За вычетом мифа о народовластии, демократия — это способ получения власти путём конкурентной борьбы претендентов за голоса избирателей (Джозеф Шумпетер). Демократия по факту — это всё та же власть элит, формируемая в результате более или менее честной публичной конкуренции элит за власть через выборы населением, где население выступает в качестве «технического (статистического) арбитра» — электората, мобилизуемого на участие в выборах мифом о народовластии и тому подобными мотивами. Можно, конечно, при описании этой схемы использовать словосочетания «власть народа», «суверенитет народа», а можно и не использовать.

Фундаментальное отличие демократии от традиционных форм правления (монархии, диктатуры, олигархии) — это переход от монистического к плюралистическому типу взаимоотношений внутри элит по поводу власти, что означает, во-первых, узаконивание и институционализацию разнообразия и согласования интересов элит, что предполагает и возможность коллегиального принятия властных решений, а, во-вторых, узаконивание и институционализацию самой конкурентной борьбы за власть (например, абсолютная монархия не предполагает узаконивание и институционализацию ни того, ни другого). Всё это в совокупности приводит к революции в стиле властвования: власть во многих своих проявлениях (даже в таких интимных, как борьба за власть и принятие решений) становится публичной и не привычно прозрачной. Что, в свою очередь, приводит к ускорению всех процессов во власти и элитах, что так необходимо в обществе, пережившем «модерный транзит» (но именно «пережившем»).

Демократия хороша для «народа» не «народовластием», а более качественным отбором начальников, благодаря их публичной конкуренции и более качественным принятием решений, благодаря коллегиальности, учитывающей разнообразие интересов элит. Здесь можно сослаться на известную мысль Уинстона Черчилля в том смысле, что всенародные выборы, конечно, не самый лучший способ определения и назначения государственных начальников, а коллегиальность, конечно, не самый лучший способ принятия решений, но остальные применительно к избыточно сложному модерному обществу — ещё хуже). Случится упрощение — уйдёт демократия. Демократия — дитя сложности.

Фантазия № 7

Народовластие — это бред отчаявшихся, в лучшем случае — молитва для униженных и оскорблённых, но в основном — просто демагогия властей.

Народовластие работало бы и существовало бы, если бы однажды где-то на земле состоялись выборы, на которых бы больше половины избранных представителей народа были кухарками, инженерами, водителями троллейбусов. Но таких результатов на выборах нигде и никогда не было. На любых выборах, хоть в Америке, хоть в России, как минимум, 95 % избранных народом представителей являются представителями элиты (правящего, господствующего, управляющего класса), даже если эти представители элиты — члены коммунистической партии.

Простые люди выбирают только непростых людей, бедные выбирают только богатых, в начальники люди выбирают только начальников. Исключения бывают, но они именно исключения. В Советском союзе выбирали в депутаты доярок, пастухов и токарей, но там, как известно, выборов не было, поскольку кандидат на каждом избирательном участке был всегда один и назначенный сверху. Чтобы простой человек выбрал во власть простого человека, его нужно заставить.

Немногие романтичные простолюдины могут считать, что выбирают на выборах своих «представителей», но остальные-то знают, что выбирают «начальников». Вот и получается, что человек, считающий, что выбирает на выборах «своего представителя», — живёт при народовластии, а его сосед, считающий, что выбирает на выборах «своего правителя», — просто живёт.

Безусловно, «люди власти» в своих интересах всегда вынуждены учитывать интересы простолюдинов, и в этом смысле являются их «представителями». Но «люди власти» ровно настолько удовлетворяют интересы простолюдинов, насколько удовлетворение интересов простолюдинов позволяет властвовать над ними.

В модерных обществах выборы оказались самым эффективным для элит способом легитимации (узаконивания) власти в условиях кризиса традиционных способов легитимации (аристократия, монархия — происхождение, наследование, богоданность-богоизбранность, насилие). А «легитимация власти» — главная проблема любой власти, любых элит. Выборы позволили элитам упорядочить и узаконить внутри себя саму борьбу за власть, превратив её в более или менее мирную публичную конкуренцию за политические посты по прозрачным, конвенциональным и надёжным для элит правилам. Немаловажно и то, что выборы, в сравнении с традиционными способами борьбы за власть, свели к минимуму смертность в элитах, связанную с этой самой борьбой. Кроме того, демократические выборы для элит — это ещё и рекрутинговая процедура: и внутриэлитный институциональный лифт, и способ выявления и отбора перспективных персонажей «из народа». С помощью выборов элиты пополняются, проветриваются и поддерживают внутреннюю динамику.

Парламент, как избранный населением коллегиальный орган, в этой парадигме предстаёт стабильной и удобной для элит переговорной площадкой для согласования и установления общих правил (законов) и для дележа властных полномочий, национальных ресурсов и налоговых поступлений. А бюджет является соответствующим межэлитным соглашением, фиксирующим и легитимирующим этот делёж. В конечном счёте, парламент представляет собой традиционный элитарный «закрытый клуб» с жёстким отбором участников (только депутаты) и безукоризненной иерархией, опирающейся на размер фракций.

Соответственно, многопартийная система — это удобная в условиях модерного общества матрица для структурирования элит, основанная на гибких и рациональных идеологемах, которые на определённом этапе оказались эффективнее устаревших и статичных родовых, этно-территориальных и профессионально-имущественных дифференциаторов правящего класса.

Сама публичность и прозрачность демократических процедур, свобода слова и свобода собраний стали для бесконечно и сурово конкурирующих элит решением извечной «дилеммы заключённого».

Ну и, наконец, выборы, представительство, наличие специальных «для народа» левых партий создают для простолюдинов иллюзию «участия во власти», «своей власти» и тем самым стабилизируют и канализируют естественную протестную активность низов, снижают накал вечного социального противоречия (иллюзия не в том смысле, что выборы и левые партии нереальны, а в том, что смена персонального состава правящей части элиты принципиально ничего не меняет во взаимоотношениях «верхов» и «низов»).

Примерно такую же роль, как миф народовластия, в традиционных обществах играли религии, объединяющие, уравнивающие под своей сенью верхи и низы, бедных и богатых. И это правильно.

Так или иначе демократия для модерных элит — это до филигранности отточенный инструмент самоорганизации для собственного самоуправления и для управления простолюдинами. «Демократия» — это и «структура», и «инфраструктура», и «субкультура» модерных элит (именно «модерных») — их способ социализации в кругу себе подобных и способ адаптации и доминирования в среде простолюдинов. Собственно для этих целей демократия и создавалась, как и любая другая форма правления. В данном случае в условиях модерного общества (именно «модерного»).

Именно поэтому модерные элиты сделают всё, чтобы простолюдины ходили на выборы: либо ведомые мифом о народовластии, либо азартно делясь на партии и относясь к выборам как к квази-спортивному шоу, либо рассчитывая на богатые «подкупные» от кандидатов, либо ещё почему. Цена вопроса слишком велика — легитимность власти. Демократия не может быть не управляемой.

Абсентеизм (нежелание избирателей участвовать в выборах) и популизм (показное навязчивое народолюбие властей) родились вместе с демократией. Популизм снимает абсентеизм.

* * *

Но с демократией можно и немного по-другому.

Демократия — это комплекс социальных технологий двойного назначения. Демократические процедуры и институты могут удовлетворять как элитарные, так и простолюдинные интересы.

С одной стороны, демократия — это форма власти, с другой стороны, демократия — это форма влияния на власть. При «взгляде сверху» демократия — это совокупность институтов и технологий самоорганизации элит, в том числе, и для управления «низами» самым не обидным для «низов» способом (выборы, представительство и всё такое). При «взгляде снизу» демократия — это совокупность институтов и технологий влияния «низов» на «верхи», простолюдинов — на людей власти. Таким образом, у демократии имеются как бы две функции: «верхняя» и «нижняя». Обе «функции демократии» вполне автономны и не связаны друг с другом причинно-следственно — это никакое не единство, как думают любители народовластия. «Верхи» пытаются вычерпать из демократии свою пользу, «низы» — свою. Только «верхи» этим всегда занимаются «профессионально», а «низы» — «любительски».

Фантазия № 8

Соотношение «верхних» и «нижних» способов использования демократии в разных «демократических странах» — разное. В ряде африканских стран местные элиты не могут приспособить демократические институты даже для своих собственных нужд, постоянно соскальзывая в традиционные формы элитной конкуренции (насилие и война), самоорганизации (родоплеменная иерархия) и властвования над «низами» (дань и грабёж). В России, в большинстве азиатских и латиноамериканских стран «демократия» изначально создавались проектно «сверху», элиты творили её под себя, демократические институты прочно подчинялись «верхним», зачастую ещё вполне традиционалистским, нуждам, а тамошние и наши «низы» только-только начинают осваивать демократические институты как возможный инструмент влияния на «верхи». Но могут так и не освоить, а увлекутся другими «посттрадиционалистскими», не связанными с демократическими процедурами, формами низового влияния на власть (прямой переход к гражданским неполитическим формам влияния, минуя политико-демократические). Может быть, даже в России так и будет.

В западных странах всё очень сложно. Сами по себе демократические институты и процедуры (партии, выборы, парламенты, представительство) уже давно не являются на Западе инструментами прямого влияния «низов» на «верхи», а сами становятся объектом низового общественного давления. Т. е. демократические институты в современных западных странах так же отчуждены от «низов», как в своё время стали отчуждены от «низов» монархические институты. Функцию низового влияния на «верхи» в современных западных странах исполняют уже не столько демократические институты, сколько «институты гражданского общества»: некоммерческие организации, активистские сообщества, социальные сети. Их неимоверное разбухание в последние десятилетия и стало проявлением деградации на Западе «нижней» функции демократии.

Более того, столпы «демократии» — народные собрания, парламенты — постепенно лишаются и властной функции. Реальная власть неумолимо перетекает в исполнительные органы власти и ещё в большей степени в не-, над- и квазигосударственные центры власти (не поддающиеся никакой демократии транснациональные корпорации, глобальные надгосударственные структуры, медийные, криминальные, этнические и конфессиональные сообщества). С кризисом классических модерных идеологий многопартийность постепенно утрачивает функцию структурирования элит. В конечном счёте, современные западные демократические процедуры и институты всё в меньшей степени формируютполитические решения, а всё в большей степени лишь оформляют их. Что, конечно, тоже важно, как всякий качественный дизайн.

Только выборы ещё держатся, охраняя западные государства, элиты и народы от кризиса легитимности.

Другое дело, что демократические институты и процедуры в западных странах прочно вошли в политическую, и шире, в «публичную культуру» этих стран и, тем самым, приобрели иную ценность — ценность традиции. Демократия стала основой «цивилизационной идентичности» западных стран (наряду с христианством, верой в право, рационально-технологическим взглядом на жизнь и т. п.). Демократия стала политической матрицей западных наций, гарантом преемственности политик, политическим языком и т. д. Демократия — один из системообразующих мифов Большого Запада, основа его «социальной космогонии»[3].

То же было с римскими демократическими институтами эпохи принципата и ранней империи — сенат, комиции, выборные консулы и трибуны функционировали, но не правили, однако создавали реальную иерархию, структурировали элиту, наполняли символическими смыслами внутри-элитную коммуникацию.

Несмотря на все разочарования, «демократия» остаётся для европейских простолюдинов своего рода «политической религией» — набором идеалистических представлений, основанных на иррациональной вере, но только не в «высшее всемогущее существо», а в «высший всемогущий порядок вещей» — со всеми вытекающими отсюда последствиями. В воздушном замке «демократии» простые европейцы прячутся от проблем, как и во всякой другой религии, веря, что исполнение демократических «ритуалов» и «молитв» защитит их от социальных бед и катаклизмов. Западная «вера в демократию» в этом смысле ничем ни лучше российской «веры в доброго царя» — психотерапевтическая роль та же.

Демократия в сегодняшнем Западном мире — это такой бесконечный сеанс массовой психотерапии, очередной «идеологический опиум», обеспечивающий массам душевный покой на фоне всё нарастающей социальной дисгармонии. В Европе и Америке сформировался своего рода «демократический фундаментализм», дающий бесконечно простые ответы на любые бесконечно сложные вопросы. Как и всякий фундаментализм, «демократический фундаментализм» помогает выживать своим последователям в условиях слишком быстрого для человеческой психики изменения окружающей действительности и деградации привычных представлений о жизни.

При этом.

Фантазия № 9

«Простолюдины всегда и всюду зависят от „людей власти“[4]: они становятся жертвами их произвола, получают от них различные блага, и потому простолюдинам просто приходится влиять на „людей власти“. Влиять, чтобы жить. Потребность в таком влиянии живет в простолюдинах сама по себе, независимо от того, есть в стране „демократия“ или нет.

При этом абсолютному большинству простых людей несвойственно хотеть самой власти, им не хочется господствовать над другими людьми, им это неинтересно, страшно, хлопотно. Но когда им нужно, простолюдины используют любую возможность, чтобы влиять в своих интересах на тех, кто над ними господствует. Простолюдины так и живут: одновременно и подчиняясь власти, и влияя на неё, но не посягая на саму власть, не желая лично определять судьбы других людей (где бы вы ни находились: в России, в Швеции или в Индонезии, посмотрите вокруг и убедитесь в том, что это действительно так).

Точнее, и простолюдины хотят „определять судьбы других людей“, но только судьбы тех, в ком лично заинтересованы. Простолюдин хочет „господствовать“ над своей семьёй, над своей женой, над своими врагами, над своим начальником. Но ему в голову не придёт „хотеть господствовать“ над всеми начальниками своего города, над всеми работниками своего предприятия, над всеми жителями своей страны, над всеми нефтедобытчиками или над всеми риэлторами. Однако, есть люди, которым только такие мысли в голову и приходят».

(См. «Такое непростое властное влеченье»: http://www.pgpalata.ru/page/persons/attraction).

Главное естественное, то есть невыдуманное, политическое право всех простолюдинов[5] право влиять на власть в своих интересах. Не «участвовать в управлении государством», как требует «демократия» в своих декларациях и конституциях — не нужно это простолюдинам, нет в их душах такой потребности — управлять государством, страной, народом. Не «избирать и быть избранными», как убеждают партийные бюрократы, выборы — вещь хорошая, как хорошо всё, что обеспечивает легитимность власти и общественный порядок, но выборы реально и непосредственно работают на интересы простолюдинов лишь в очень небольшом спектре обстоятельств. Главное для простолюдина — это просто иметь практическую возможность влиять на власть в своих интересах тогда, когда ему это надо и так, как ему это удобно в сложившихся обстоятельствах.

Право влиять на власть бессмысленно без свободы в выборе форм влияния. Простолюдин выбирает не самый «правильный», «хороший» или законный способ влияния на власть, а самый выгодный из возможных. А быть этим «самым выгодным из возможных» в каждом конкретном случае может всё что угодно: дача взятки, участие в выборах, лесть, строительство баррикад, обращение в суд и многое другое — как сложатся обстоятельства для простолюдина, что позволят его ресурсы, чего потребуют сложившиеся традиции, насколько жизнеопределяющим будет предмет спора с властями.

В каком бы обществе и в какие бы времена люди ни жили, они всегда имеют возможности влиять на власть в своих интересах и пользуются этими возможностями по мере необходимости. Так устроена жизнь. Объём и эффективность этих возможностей прямо пропорциональны объёму личной свободы человека — у рабов и узников концлагеря возможности влияния на власть минимальны, но никогда не равны нулю.

Способов влияния на власть в распоряжении простолюдинов всегда было немало. Одни способы влияния передаются простолюдинами из поколения в поколение с тех пор, как люди стали людьми и даже с ещё более давних пор. Другие способы влияния, включая использование демократических процедур в простолюдинных интересах, порождены модерным переломом и служат простолюдинам от нескольких веков до нескольких десятилетий.

В наше время влияние «низов» на «верхи» принято связывать с демократией. Но это очень узкий подход. Демократические процедуры — всего лишь одна из многих возможностей для влияния на власть. До сих пор наиболее распространёнными являются традиционные формы влияния «низов» на «верхи» (даже в западных странах). Среди них: взятка, подкуп, протекция, блат, кумовство, саботаж, бойкот, бунт, побег, «социальный уход» (намеренная маргинализация), лесть, жалоба высшему начальству, побуждение к состраданию, взывание людей власти к религиозной, национальной, политической, гендерной и прочей солидарности, различные варианты шантажа, частных угроз и т. д.

Перечисленные институты и приёмы традиционного влияния на власть обладают одной общей фундаментальной особенностью — это, как правило, институты и приёмы частного, непубличного влияния: простолюдин влияет на власть сам по себе и сам за себя. Взяткодательствуя, жалуясь, льстя, саботируя, совершая социальный побег, договариваясь с властным покровителем об услуге, шантажируя его — любой простолюдин выступает, как правило, в личном (семейном) качестве, он реализует своё «право влияния» один на один с «человеком власти» или с небольшой группой неорганизованных «подельников», или через индивидуальных посредников.

Частные формы низового влияния на верхи разворачиваются в атмосфере межпростолюдинной солидарности, но не предполагают по-настоящему коллективных действий. Прибегая к традиционным частным формам влияния на власть, простолюдины не координируют своих действий, не создают организаций, специализированных сообществ и их постоянно действующих органов — влияя, не выступают единой организованной группой. Казалось бы, исключение составляет бунт, но классический бунт — лишь видимость «коллективных действий». Бунт — это стихия разъярённых одиночек, согнанных страхом в толпу. Организацию в бунт привносили и привносят, как правило, сами элиты в лице своих отщепенцев, в силу каких-то обстоятельств посчитавших полезным для себя возглавить и направлять «чернь» — «феномен Дубровского» вечен. Либо бунты становятся «социальным лифтом» для формирующихся контрэлит, но это бывает очень редко, только на больших общественных переломах.

Одним словом, перечисленные выше традиционные институты низового влияния на власть предстают, как правило, частными, индивидуальными, стихийными и непубличными.

Использование же демократических процедур как инструмента влияния на власть требует от простолюдинов революционного пересмотра самого типа взаимодействия с властями. Демократия требует от простолюдинов способности влиять на власть, как правило, коллективно, организованно и публично.

«Модернизационный переход» предоставляет простолюдинам опыт, знания и навыки, необходимые для использования демократических процедур в своих интересах.

* * *

Какие выгоды предоставляет демократия простолюдинам? Самые различные:

1. Элиты, загнанные в партии и парламенты и выясняющие свои непростые отношения с помощью конституций, выборов, парламентских дебатов, расследований и бюджетов, для простолюдинов безопаснее и предсказуемее, чем элиты, выясняющие отношения в чистом социальном поле по законам тайги и джунглей. При упакованной демократии жизнь простолюдинов спокойнее и стабильнее.

2. В наше время демократии лучше, чем монархии и диктатуры управляют обществом, если у вас в стране не война, не общенациональный кризис и не революция.

3. Легитимная власть (в современном мире — избранная на выборах), какой бы она ни была, лучше любой нелегитимной (неизбранной). Поэтому в выборах надо участвовать, в любых, хотя бы просто для того, чтобы они состоялись, и избранная на них власть никем не оспаривалась. Но это при условии, что выборы честные и не подвергаются сомнению значимыми социальными группами. В противном случае в выборах вы поучаствуете, а значительную часть общества, избранную на них, власть не признает — хаос гарантирован.

4. В качестве бонуса: демократия — самый не обидный для низов способ самоорганизации элит, грамотно упакованный в «народовластие» и тому подобные вещи. При демократии естественная социальная ксенофобия уходит в подполье частных отношений.

5. Демократии более приспособлены к модернизированному обществу, чем диктатуры и монархии, соответственно, более эффективны в производстве общественных благ. А общественные блага так устроены, что, хотя элиты и создают их для себя с помощью простолюдинов, но пользуются-то ими все, включая простолюдинов (дороги, водопровод, оборона и т. д.).

6. Ну и самое очевидное: с помощью участия в выборах, членства в политических партиях, обращений к своим представителям в парламентах, участия в публичных политических акциях и т. п. простолюдин может влиять на политику властей.

7. И ещё много чего.

Но.

Выборы, партийно-парламентское представительство, гражданский контроль, свобода слова, свобода собраний и прочие «народовластные» атрибуты демократии приобретают «низовой» смысл не тогда, когда вводятся законом, а тогда, когда становятся для простолюдинов выгодней и эффективней традиционных способов влияния на власть. Демократия становится востребованной низами не тогда, когда они захотят управлять государством — они никогда этого не захотят, а тогда, когда издержки от традиционных форм влияния на власть превысят издержки от демократических (модерных) форм влияния по аналогичным поводам. До тех пор, пока взятка эффективнее судебного иска, а саботаж или бунт удобнее/выгоднее выборов, демократия «внизу» не приживётся. Хотя на выборы ходить будут.

Чтобы простолюдин начал пользоваться демократией, он должен почувствовать вкус к публичным, коллективным и организованным действиям в своих интересах. Он должен выбраться из привычной скорлупы частных и индивидуальных разборок с властями и научиться искать себе подобных и объединяться с ними.

Само по себе существование демократических институтов, кем бы и как бы они ни вводились, «низам» ничего не гарантирует, кроме наличия инструментов, которыми простолюдины могут научиться пользоваться, а могут и не научиться.

Но то же касается и элит. Если элиты не почувствуют потребности и выгоды в публичной конкуренции за власть, то настоящих выборов и многопартийности в стране не будет, как их нет в сегодняшней России. Если элиты не почувствуют потребности и выгоды в публичном согласовании интересов и в коллегиальном принятии решений — настоящего парламента в стране не будет, как его нет в сегодняшней России.

И вот тут я, наконец, снова возвращаюсь к авторитарному режиму Владимира Путина.

Как социально-политический феномен демократия не равна демократическим процедурам. Демократия — профанация, если элиты не заинтересованы в публичной конкуренции за власть, а простолюдины не заинтересованы в публичном влиянии на власть. Без этих желаний демократические институты, конечно, будут функционировать, выборы будут проходить, но элиты будут добиваться власти непублично, в частном порядке (например, добиваясь утверждения кандидатами на гарантированных выборах), и простолюдины будут использовать исключительно частные формы влияния (давая взятки и строча бесконечные жалобы).

Именно такими и являются «слабые элиты» и «слабые простолюдины» в переходных, уставших обществах с «проблемным транзитом», с незавершённой модернизацией, в которых, как правило, и воцаряются авторитарные режимы. В таких обществах заинтересованное участие в демократических процедурах, как правило, не является политико-культурной традицией ни в верхах, ни в низах общества. Именно поэтому при авторитарных режимах демократия есть и демократии нет.

При авторитарных режимах демократия реализуется только в двух смыслах: формальные выборы — формальная легитимация авторитарного режима (1) и демократия как институциональное основание государственного популизма (2) (в современном мире демократическая атрибутика режима и демократическая риторика вождя символизируют лояльное отношение вождя и режима к «народу»).

При авторитарных режимах, несмотря на наличие выборов, парламентов, формально свободных СМИ и НКО отсутствуют: с одной стороны, публичная конкуренция элит за власть, публичное согласование элитами интересов и коллегиальные, представительские принятия решений; с другой стороны, гражданское влияние простолюдинов (в лице среднего класса) на власть и гражданское участие в защите общественных интересов. А сама демократия при авторитарных режимах, не имея поддержки ни в «верхах» ни в «низах», просто обязана быть управляемой, ограниченной, электоральной, делигативной, фиктивной и прочей.

Важно напомнить, что отсутствие демократии в демократии есть не столько результат произвола авторитарного режима, сколько результат состояния самого общества. Другое дело, что со временем ситуация меняется (как в России), а авторитарный режим всячески пытается законсервировать эту, удобную для него, ситуацию (как в России; чего стоит возня с отменой-неотменой отмены выборов губернаторов, но об этом и подобном — в следующей главе).

Если в обществе возникают элиты, заинтересованные в плюрализации властных отношений и публичной конкуренции за власть, и возникает средний класс, заинтересованный в гражданском влиянии и участии, то авторитарный режим будет постепенно или не постепенно сходить на нет и замещаться модернизационно-демократическим. Если нет, то авторитарный режим будет перерождаться или заменяться очередным обновлённым традиционалистским режимом через очередную «консервативную революцию». «Восставшим же массам» хватит одних выборов.

* * *

Начинают авторитарные лидеры более или менее одинаково, но продолжают и заканчивают по-разному, в зависимости от того, куда заведут их обстоятельства и личное желание и умение сохранять свою неожиданно временную власть. Кто-то из последних сил тянет опостылевший всем режим до самой своей кончины, кто-то пытается сбросить тяготы угасания на преемника, кто-то от собственного малодушия или неуёмной жадности «ближнего круга» срывается в диктаторские истерики, кто-то, обретя веру в демократию, пытается как-то договориться с напирающими оппонентами. В любом случае жанр предопределённого свёртывания авторитарного режима в значительной степени выбирает сам лидер и его ближайшее окружение.

В этом смысле снова важно знать «Who are you, Mr. Putin?» Но ещё важнее знать: «А конкуренты кто?» и что они могут предъявить устающей от Путина стране. Не друзьям, знакомым и соратникам «предъявить», а стране.

Аверкиев Игорь Валерьевич — исполнительный директор, эксперт Пермской гражданской палаты, член правления Пермской гражданской палаты, член Пермского регионального правозащитного центра, 1960 г.р., образование высшее историческое.

Июнь-август 2013 года

Примечания

1

О транзитной, переходной сути путинского режима и прочих авторитарных, см. http://www.pgpalata.ru/persons/nihilist

2

Субститут — замещающий, суррогатный институт.

3

Космогония — представления о мироустройстве.

4

«Люди власти» и сами всегда и всюду зависят от простолюдинов — «низы» и «верхи» живут друг с другом, постоянно обмениваясь всевозможными зависимостями, благами и ущербами. «Люди власти» приспосабливают простолюдинов к своим нуждам, управляя ими, простолюдины приспосабливают «людей власти» к своим нуждам, влияя на них, и те и другие, но-по разному, зависят друг от друга и друг друга эксплуатируют — обмениваются зависимостями и эксплуатациями. В конечном счёте, социальный мир (взаимоотношения между простолюдинами и «людьми власти») можно «читать» и как вертикальный и иерархический, и как горизонтальный и полярный; и как отношения господства-подчинения между «верхами» и «низами», и как отношения обмена социальными ресурсами между простолюдинами и «людьми власти», при том, что цель каждой из сторон — достичь максимально возможной «нормы эксплуатации» в отношении другой стороны. Оба «прочтения» имеют смысл, но, в зависимости от времени и места, обладают разной полезностью. Сегодня в «северном мире», по-моему, более полезен «обменный взгляд», чем «иерархический». Речь не о пресловутых «сетях» и «горизонтальных связях», и не об очередной «утопии равенства», а именно о полярности и обмене: о единстве-противостоянии «социальных полюсов», об обмене между ними «социальной энергией». Обмен этот иногда кровавый и неравный, но по совокупности «социальных трансакций» он обеспечивает устойчивость и живучесть человеческих популяций/сообществ.

5

«Простолюдины», «люди власти», «проблемный транзит» и др. — это всего лишь язык, на котором мне удобно писать.

Content

Игорь Аверкиев
В ожидании людоедов;
Мутное время и виды на будущее

В ОЖИДАНИИ ЛЮДОЕДОВ

Ловушка догоняющей демократии

«Пустышки», «людоеды» и «хомячки»

Пять чудес

МУТНОЕ ВРЕМЯ И ВИДЫ НА БУДУЩЕЕ Первая часть

Зачем

Другое отношение к авторитарным режимам

Притворяющееся государство

Анатомия авторитаризма

Дефицит новой социальности

Авторитарные настроения

Мешок авторитарных инструментов

Чтобы не запутаться в оценках

Авторитарный режим Владимира Путина и автократия

Авторитарный режим Владимира Путина и диктатура

Авторитарный режим Владимира Путина и реакция

Авторитарный режим Владимира Путина и фашизм

Авторитарный режим и демократия

Примечания