Гуссаковская Ольга Николаевна

Порог открытой двери

Ольга Гуссаковская

Порог открытой двери

Такой человек: дверь откроет, а о порог споткнется.

Народная мудрость

По вечернему северному городу шли двое. Мимо новых домов и старого кинотеатра. Мимо почти столичного кафе и сияющих витрин универмага. В их неоновом свете издали виднелся человек в тулупе и пестрой тюбетейке, продававший живую сирень. Где-то далеко по земле шла весна. А здесь хрупкие крестики цветов сирени падали, как снежинки, на ледяную бесснежную землю.

Пройдут еще два месяца. Там, откуда привезли сирень, созреют хлеба, а на улице северного города только-только пробьются у стен домов зеленые лучики травы, брызнут свежестью тугие почки лиственниц. И настанет лето. Эта земля не знает чудесного межвременья весны. Север суров, но люди его, как нигде, умеют радоваться тому, что приносит радость.

Мужчина купил ветку сирени и протянул ее своей спутнице. Женщина сейчас же поднесла сирень к лицу и забавно сморщила короткий нос: от сирени пахло цветочным одеколоном. На тяжеловатом, крупном лице мужчины мелькнула неожиданно быстрая улыбка:

— Слишком многого хочешь: чтобы ж цветы живые, да еще и запах живой! Такого на Колыме не бывает.

— Нет, это все равно чудо — живая сирень! — благодарно улыбнулась ему женщина. — Сегодня удивительный вечер!

— Так уж и удивительный…

— А как же? — Она бережно спрятала сирень в сумку, чтобы не застудить цветы, и снова пошла рядом с мужчиной, как и до этого, не касаясь его руки. — Подумай сам: у меня в школе не оказалось ни родительского собрания, ни ЧП. А ты не занят на тренировках и не заседаешь в своей милой комиссии. Разве это не удивительно?

Мужчина только вздохнул тихонько. Они поравнялись с кинотеатром, где под широким козырьком у входа толпились подростки. Шел фильм про индейцев. И хоть вроде бы никто из ребят на прохожих не смотрел, женщина еще на шаг отступила от мужчины и сделала строгое лицо. Выражение это совсем не шло ее живым карим глазам и веселому носу.

У входа в кинотеатр что-то произошло. Раздался короткий крик, мигом сгрудились спины, замелькали руки. Мужчина молча развел толпу подростков, словно бы и не чувствовал сопротивления. Возле самой стены оказались двое: высокий рыжий парень с цыплячьими бачками на щеках и красивая девушка с недобрыми зелеными глазами. Парень прикрывал ладонью разбитый нос.

— Здравствуй, Ира, — с подчеркнутым спокойствием сказал мужчина. — Ты опять?

— Не опять, а всегда! — словно ножом отрезала девушка. — Пусть не распускает рук!

— Но по лицу-то бить, может, и не стоило сразу? Может, и слов было бы достаточно? Никак ты не можешь понять, что крайняя мера — действительно крайняя, а есть и другие…

Ира молчала и зло щурилась. Рыжий незаметно начал отступать, явно стараясь выпутаться из неприятной истории. И тут из толпы вышел еще один паренек. Не вырвался вперед, пихаясь плечами, а именно вышел — небрежно и красиво. Шапки он не носил. Черные вьющиеся волосы лежали по плечам неправдоподобно аккуратно. Синие глаза сияли.

— О, Иван Васильевич! Здравствуйте! — Он даже руку протянул. — Вы на Ирочку гневаетесь? А напрасно! Ведь последними защитницами Рима были весталки. Не помните? Впрочем… Не ваш профиль. Это были жрицы богини Весты, очень серьезные женщины. Вернее, девушки — замуж им выходить не разрешалось. И когда варвары решили посчитаться с римлянами за все, именно эти девицы последними обороняли Капитолий. Кажется, им еще помогали быки, обученные бою. Больше никого не осталось. Весталки потерпели поражение, погибли, но зато вошли в историю. По-моему, насчет всеобщей их гибели ошибка: одна из них пережила века — вот она перед вами! И ей тоже очень хочется угодить в историю. Великолепная воительница!

— Здравствуй, Ян, и перестань ломаться. Надоело и на тренировках, — все так же спокойно сказал мужчина, но руки Яну не подал.

Ян словно бы и не заметил этого. Чуть коснулся лба:

— Да, кстати, я ведь хотел даже зайти к вам. Чуть не забыл! У меня к вам просьба: возьмите и меня в поход. Мне Наташа рассказала, что вы идете. Поскольку мои дорогие родители считают, что лето я должен провести в вашем спортивном лагере, почему бы мне не пойти и не посмотреть заранее, что готовит мне судьба?

— Лагерь не «мой», а горкома ВЛКСМ, я там буду только начальником, — поправил его Иван Васильевич, — одного желания твоих родителей мало для того, чтобы туда попасть. А в поход я тебя возьму, если хочешь. Кстати, пусть уж идет и твой адъютант, тебе будет не скучно.

— Раджа? — быстро спросил Ян, и что-то мгновенно изменилось в его лице. Словно в глазах на секунду выключили свет.

— Да, Раджапов, — подтвердил Иван Васильевич. — Тебе это не нравится?

— Нет… отчего же? — протянул Ян.

— Почему бы вам и девочек не взять? — вдруг спросила Ира. — Например, меня и Галю? Не одной же Наташе с мальчишками идти? Решено: мы тоже идем!

— А если я не соглашусь с твоим решением? — осведомился Иван Васильевич, но по глазам было видно, что не сердится и вообще Ира ему по душе.

— Ну, как же не согласитесь? — Странная беглая улыбка на секунду исказила Ирины губы, — Только что вы же сами говорили на комиссии, что меня надо отвлечь от дурного влияния улицы. Вот я и хочу отвлечься!

— Ладно, ребята, завтра подходите ко мне в спортшколу, там и поговорим окончательно, — подвел итог Иван Васильевич.

Где-то в глубине кинотеатра призывно зазвенел звонок, и ребята, нарочно толкаясь и галдя, полезли в двери. Ян и тут опередил многих. Иван Васильевич не сомневался, что и Ира не отстала.

Спутница дожидалась Ивана Васильевича за углом кинотеатра. Стояла и задумчиво кормила конфетами бездомного лохматого пса. Пес глотал конфеты, как пилюли.

— Извини, что не пошла за тобою следом, — сказала она чуть виновато. — Но я думаю, что в этой ситуации тебе надо быть с ребятами одному, без меня. Я-то им и в школе надоела. Да в они-то ведь только выглядят большими, а чуть что, как в первом классе: «Анна Владимировна, скажите Яну, чтобы…» Ира опять кого-то избила, да?

— Ну, не избила, ударила разок, да и за дело, по парню вижу… А вот Ян твой удивил меня: вдруг ему в поход захотелось пойти с нами. Что за притча?

— Разве у него угадаешь… — пожала плечами Анна Владимировна. — Он же сам себя читает, как незнакомую книгу без конца и начала. Кстати, бокс он еще не бросил?

— Пока нет, но… кажется, решил перейти к горнолыжникам. Уйдет и оттуда, — твердо сказал Иван Васильевич. — Этот парень не умеет терпеть.

— И ты его все-таки хочешь взять в поход? Вот такого?

— Возьму, если пойдет. Это чуть больше похоже на жизнь, чем условия ринга. А ведь он очень способный, очень!

— Где же логика? Способный… и ни на что не способен?.. — пожала плечами женщина. — Боюсь я что-то за эту твою затею. Ты считаешь моих восьмиклассников взрослыми, а они — дети.

— Дети? — Иван Васильевич покачал головой. — Нет… Я наблюдаю их в спорте и вижу почти взрослую реакцию, а иногда и силу. Но рядом такое нетерпение сердца, такая ранимость! Акселераты. Слово-то нашли, и объяснения нет. Но в поход я их все равно возьму. Всех, кто захочет пойти.

Иван Васильевич и Анна Владимировна продолжали свой путь по улице северного города. Улица стремительно сбегала с сопки. Давно кончились нарядные огни центра.

И теперь мужчина вел женщину под руку.

* * *

На вершине сопки сквозь камни прорастал туман. Тонкие светлые струи напоминали стебли травы, и оттого серые, мохнатые от лишайника камни жили тайной, непонятной людям жизнью. А внизу раскинулось море. Туман лег на него низко и плотно, так что сверху напоминал снежную целину.

Там, где туманная снеговина смыкалась с побелевшим от ночного холода небом, медленно рождалось утро. Это не был яростней всплеск мгновенно побеждающего света. Долгое время казалось, что сквозь белое полотно кто-то с трудом протягивает тонкую золотую нить, а она то и дело рвется.

Но постепенно небо светлело. Одна за другой выступали на нем вершины сопок, и, наконец, вспыхнула белым холодным огнем кварцевая корона Государя — самой высокой вершины побережья.

Иван Васильевич сидел на шершавом стылом камне, бросив на него свернутую палатку, и курил. Дым не уходил вверх, а сливался с причудливыми струями тумана меж камней. «Будет погожий день», — подумал он, машинально следя за струйками дыма. Чуть ниже, на широком карнизе, заросшем настоящим белоствольным березняком, примостились две палатки. Одна скромная, как серая мышка, — в ней спят девчата. Другая кричит на все побережье южным оранжевым цветом, и на боку черная кособокая надпись: «Ну, погоди!» Там Ян… Не он один — в палатке спят трое мальчишек. Но так уж получалось, что, подумав о них, Иван Васильевич прежде всего видел Яна. Эту роскошную палатку подарил Яну отец, известный геолог. А Ян «украсил» ее.

Каждая из трех девушек по-своему отозвалась на Яново художество. Еще с вечера, когда ставили палатки.

Властная Ира, увидев это, бросила:

— Не остроумно!

Галя захихикала, не зная, чью сторону принять. А Наташа сказала печально:

— Удивительное дело, ты портишь все, к чему прикоснешься.

И Ян, не обративший внимания на выговор Иры, от слов Наташи взвился на дыбы.

Как-то ребята уживутся вместе? Может быть, правы были те, кто до сих пор твердит: спортивный лагерь только для мальчиков, а девочкам делать там нечего. Но Ян… Ох, как с ним будет непросто! Да еще и дружок его Раджа. Невозможно понять, что связывает таких разных ребят? А что вообще влечет их и отталкивает друг от друга? Разве взрослые всегда это знают?

Иван Васильевич вспомнил позавчерашний разговор в детской комнате милиции. Усталая женщина с погонами капитана милиции, его давняя знакомая Клавдия Семеновна, сказала:

— Я бы на вашем месте не взялась вести в поход таких ребят. Десять лет в детской комнате работаю, но такой трудный парень, как Ян, впервые мне встретился. Раджа — не то, с ним легче. У мальчишки неблагополучно в семье, но это не его вина. А Ян… Нет, положительно не берусь предсказать, на что способен! И отец ему потакает, как маленькому! Так вам одного его мало, вы еще и Ирочку берете… Не много ли будет, справитесь ли?

— Но ведь в поход пойдут и обычные ребята. Я беру и свою дочь. Неужели бы я рискнул на это, если бы чего-то боялся? — возразил Иван Васильевич.

Сказал и подумал, что честен не до конца — есть сомнения. Не страх, именно сомнение: удастся ли, поможет ли его затея ребятам найти самих себя? Ведь сама идея совместного похода таких разных ребят родилась почти внезапно.

Клавдия Семеновна отлично поняла, о чем он думает.

— Ладно, попробуйте, а то просомневаемся… Мы все испробовали, что могли. Нужно, чтобы у ребят пробудился интерес хоть к чему-то, кроме любования своими «подвигами».

— Вот и я так думаю, — кивнул Иван Васильевич.

Они расстались, как и всегда, друзьями.

Небо окончательно посветлело. Ярче, синее оно не станет и в полдень — это Север, буйство красок приходит сюда только осенью, а сейчас ранняя весна. Светлое и бесконечно высокое небо, острые, иззубренные вершины приморских сопок, белая пелена тумана на бухте и сияющая, даже в пасмурную погоду, вершина Государя.

Иван Васильевич не впервые встречал рассвет в сопках. Он сидел и смотрел на море, но мысли были заняты только ребятами, а не окружающей красотой.

Сначала он даже не понял, что отвлекло его от размышлений, но уже насторожился: любая неожиданность в тайге сулит опасность. Рука потянулась за ружьем, лежавшим на соседнем плоском камне. Но тут же он увидел, что вспугнул его думы не медведь, а человек: возле самой вершины Государя появилась крошечная человеческая фигурка.

Иван Васильевич только головой покачал: на опасный карниз возле венца карабкалась девчонка лет двенадцати, может, чуть больше. С ума сойти, кто ее пустил одну в такое место и в такую рань? Однако похоже было, что девчонке все это не впервой: даже коварная сланцевая плитка падала из-под ее ног не дождем, а редко, как капель. Вот почти обогнула вершину и встала на узкой площадке, косо нависшей над морем. Чего-то ждет.

В эту минуту возле горизонта появилась серебряная полоска, почти мгновенно выгнувшаяся клином. За ней еще одна, еще… Один за другим выплывали из моря косяки белых лебедей. Вот они ближе, широко распластались по небу и светятся уже не заиндевелым серебром, а чистой белизной первого снега. Широкую чашу бухты заполнил медный звон их голосов. Кажется, птицам не будет конца. Неуловимо быстрый и плавный взмах крыльев, вытянутые, как стрелы в полете, шеи. Снег и серебро, а под крыльями синие тени, какие ложатся в распадках по первопутку. Маховые перья чуть кудрявятся, словно обсыпанные инеем. Медленно и до горечи быстро проплывает в вышине корабельный строй лебедей!

Девочка на обрыве проводила взглядом последний лебединый клин. И только тут Иван Васильевич опомнился: проспали! Олухи несчастные, какую красоту проворонили.

— Эй, в палатках! — крикнул он, приложив руку рупором ко рту. — По коням!

Полог оранжевой палатки откинулся, и оттуда появился причесанный и сияющий Ян, словно не спал вовсе.

— О чем гевалт, бояре? Я Шуйского не вижу среди тут… В чем дело, Иван Васильевич, вы, кажется, нас звали?

— Лебедей проспали, ваше величество.

— Ах, лебедей… Ну, это пустяки. Вот если бы уток. Мы бы уточку-то в глину и под костер, по-геологически, а? — Ян облизнулся с нарочитой плотоядностью и потянулся всем телом.

Из палатки показалась цыганская лохматая голова Раджи.

— Утки? Где утки? — спросил он спросонья хриплым басом.

— Не утки, а лебеди, да и те — тю-тю — улететь изводили! — с растяжкой сказал Ян.

— Лебеди? Верно, были лебеди? Папка, что же ты меня не разбудил? — на Ивана Васильевича вихрем обрушилась Наташа. — Противный, папка, когда я теперь их увижу!

Иван Васильевич промолчал, он не любил, когда она говорила вот таким капризным тоном. Правда, это случалось редко.

— Проспала — ничего не поделаешь, — сказал он наконец. — Марш на ручей умываться и готовить завтрак. Кто дежурный по костру?

— Я… — нехотя откликнулся Раджа.

— Хорошо. Яну и Толику носить сушняк — так будет быстрее.

— О справедливость, где ты? — Ян картинно возвел очи горе.

— Наверное, там, где тебя нет, — сказала Ира.

А Галя только вздохнула, украдкой поглядывая на Яна.

Наташа ушла к ручью, поэтому Ян никак не откликнулся на слова Иры. Галю он не замечал. Иван Васильевич грустно улыбнулся: ему не льстило внимание Яна к его дочери. Оно пугало его.

Спускаясь по склону к ручью, Иван Васильевич еще раз обернулся и посмотрел на вершину Государя. Белый кварц ослепительно плавился под лучами все еще не видимого отсюда солнца.

Карниз был пуст. Девочка исчезла.

Почему Раджа молчит? Ян с ожесточением пнул скрученную в олений рог валежину.

Молчит и на людях, и наедине.

Валежина застряла между камнями. Ян сначала хотел освободить ее пинком — не вышло. Нагнулся, дернул — не поддается. Схватил за серый, выглаженный непогодой и временем сучок, налег изо всех сил. Валежина прогнулась, коротко треснула… и Ян с размаху опрокинулся на спину. Вскочил, озираясь, не видел ли кто? Но только полосатый бурундук свистнул насмешливо в развилке ветвей стланика и сгинул.

— А, черт с тобою! Другая найдется, — сказал Ян, отряхивая джинсы.

Бурундук снова свистнул, уже дальше. Давясь от торопливости, заперхала где-то вблизи кедровка.

В стланике о расстоянии говорят только звуки. Увидеть дальше своей руки почти ничего невозможно. Стланик — не дерево и не куст, изогнутые стволы его сплетаются в непроходимую чащу. Их, густо облепили остатки паутины, жухлой травы и мха — все то, что ветви стланика подняли с земли, освобождаясь весной от снёга. Чуть дальше на пути Яна белел небольшой снежник с обтаявшими мусорными краями. В середине его кусты стланика еще не проснулись и своими распластанными ветвями напоминали застывшие морские звезды.

Ян стукнул ботинком по толстой, прихваченной ледком ветви, и куст в белом облаке снежной пыли взметнулся вверх. Яна обдало брызгами, и он снова выругался, хотя неизвестно было, на кого надо сердиться. Он же сотни раз видел, как взрываются весной освобожденные кусты стланика.

Но сегодня его все злило и раздражало. Он думал о Радже. Ян встряхнул головой, отгоняя воспоминание, но оно лезло из памяти, загораживая собой реальный окружающий мир.

Ян уже не видел серых валунов, полупроснувшихся кустов стланика, горькой белизны умирающего снега. Перед ним опять змеилась дорога, взбирающаяся на заоблачный перевал, а в руках дергался и дрожал непослушный руль угнанной «Татры».

Началось с ерунды… А что начинается не с ерунды? Собрались ребята в дверях подъезда. Никто никого не звал и не ждал. Просто каждый следующий как бы спотыкался о предыдущих и оставался с ними. Кого-то родители послали в магазин, кто-то возвращался из школы или из Дворца спорта, и вот встретились в обшарпанном унылом подъезде — и ни туда ни сюда, словно лучшего места во всем городе не найти. Стояли, пытались острить, и каждый подсознательно ждал нечаянности. Чтобы произошло что-нибудь, хоть пустяк, но такой, о котором не знаешь заранее. Скажем, появилась бы во дворе незнакомая красивая девчонка или хоть бы забрел пьяный. Но никто не приходил и ничего не происходило. Только, как мячик пинг-понга, мгновенно перелетела из подъезда в подъезд легконогая Наташа Рыжова. На мальчишек даже и не покосилась, а они не успели придумать, что бы такое крикнуть ей вслед.

Да, так было: мелькнула и исчезла Наташа… И тут же Ян увидел «Татру», стоявшую во дворе. Огромная машина заслонила собой сарай, и как-то сразу почувствовалось, что ей здесь не место. Подойдя к ней, Ян заметил и другое: водитель «Татры» забыл взять с собой ключ от зажигания.

— А что, братцы, кто хочет покататься? — спросил Ян небрежно. — Дернем на перевал?

— Ну уж и на перевал? — недоверчиво протянул Раджа. — Так бы… немножко прокатиться. Да тебе и не справиться с «Татрой».

Вот этих-то слов и не надо было говорить!

Дальше все произошло очень быстро. Ян до сих пор не понимает, откуда в кабине, рядом с ним и Раджой, оказался почти незнакомый пацан, Валька-Морковка? Его вроде и во дворе-то не было перед этим.

Как странно: машина послушалась. Яну даже удалось развернуться вместе с прицепом во дворе и благополучно нырнуть под тесный свод арки.

Город кончался прямо за речкой, замыкавшей их двор. Дальше начиналась знаменитая Колымская трасса. Если ехать прямо, то через две тысячи километров можно оказаться в низовьях Индигирки. Отец Яна, геолог, рассказывал, что там среди топких непроходимых болот живут удивительные белые журавли-стерхи и розовые чайки. Но Ян свернул на проселок, что вел к ближайшему, почти забытому сегодня перевалу.

Заброшенная дорога напоминала стиральную доску. Подсыпку с нее смыло дождями, гравий растащили колеса машин. Дорога исхудала и сгорбилась. А хилая на вид окрестная тайга уже примеривалась, как бы вернуть обратно свои владения. Высовывались из водомоин бурые головы прошлогоднего кипрея, в другом месте выполз на дорогу краснотал, там притулилась крошечная лиственница. То, что выживает в болотистой колымской тайге, умеет держаться за жизнь прочно: краснотал и из-под колеса машины встает.

Перевал, начался внезапно. Машина миновала очередной скучный поворот, и Ян невольно нажал на тормоз. Впереди, одна выше другой, вставали странные зеленоватые горы. На вершине дальней спали облака, а ближний склон: словно бы опутала тонкая темная нитка, и по ней медленно скатывалась одинокая бусина. Не сразу пришло в голову, что нитка — дорога, а по ней спускается с перевала машина. Вот тогда Ян впервые почувствовал, что у него вспотели руки, а в глазах запрыгали черные точки. Но это было лишь начало…

Почему он не остановил машину сразу же, на том первом повороте? Он не знал. Ему и сейчас казалось, что дальнейшее происходило словно бы помимо его воли и это уже не он, а кто-то другой продолжал отчаянно крутить скользкий непослушный руль, а пот заливал глаза и даже в рот стекал противными солеными струйками.

А Раджа молчал. Он за всю дорогу не проронил ни слова. Трещал вначале, как кедровка, только малыш Валька — ему все нравилось, все забавляло. И как ни странно, его болтовня очень помогала Яну. А вот когда и он смолк, стало совсем плохо.

Нет, беду Ян почувствовал раньше, чем замолчал Валька. Ян понял, что машину заносит, что ему не справиться с ней на крутом вираже. Но он ничего не сказал, а Валька вдруг смолк, словно его выключили. Ян отпустил руль. Да, отпустил! Раджа видел это — не мог не видеть!

И еще: Раджа видел, как Ян схватился за ручку дверцы. Ян успел бы выскочить, может быть, не опоздал бы и Раджа. А Валька не успел бы ни за что.

Зависшую над пропастью машину удержал круто развернувшийся прицеп. Все это заняло секунды.

Первым выскочил из кабины Ян. Оглянулся и увидел, как Раджа вытаскивает за шиворот окоченевшего от страха Вальку. Вытащил, поставил на землю. Ян молчал, только дергал плечами. Раджа сказал совершенно спокойно:

— Айда прямо через сопку? А то еще заметят…

И они полезли вверх по крутому каменистому склону. О том, что произошло и еще могло произойти, ни слова так и не было сказано.

С тех пор почти неделю Ян не находил себе места: все ждал, что либо Раджа проболтается, либо милиция сама его найдет. Но все было тихо, и ожидание стало невыносимым. Тут и подвернулся поход.

…Ян оглянулся еще раз: где найти валежину? Не с пустыми же руками возвращаться? Хотя, раз дежурит по костру Раджа, мог бы и о хворосте сам позаботиться. Вернуться ни с чем? Девчонки зашипят, ну их…

Валежина все-таки нашлась, довольно подходящая и не совсем гнилая. Ян ухватил ее за сук и поволок за собой, пропахивая мокрый брусничник. Возле уже зажженного костра с треском бросил свою находку на землю.

— И только-то? — спросила Ира, чистившая картошку.

— Так это же целое дерево! — сказала Галя.

— Даже если бы это был жалкий кустик, он стал бы деревом, раз его принес Ян! — рассмеялась Наташа.

— А ты-то много ли принесла? — огрызнулся Ян.

— Мне незачем. Я сегодня мою посуду, — ответила Наташа, опустив глаза. Тень от ресниц упала чуть не на полщеки.

Ян с сумрачным видом уселся в стороне от костра. Так, чтобы огонь не мешал, а дым отгонял ранних комаров. Никто на него не обращал внимания, даже Галка занялась какой-то хозяйственной возней. Интересно, обернется, если пристально посмотреть ей в затылок? Отец как-то сказал, что глаза сильного человека заставляют слушаться, как оружие. Отцовских глаз, пожалуй, и впрямь люди побаивались. А Яна? Он даже брови свел на переносице в одну черту — так старался.

Галка не оборачивалась.

— Ну, чего ты пыжишься понапрасну? — тихо, так чтобы другие не слышали, спросил Иван Васильевич.

Ян не мог понять, откуда он появился у него за спиной — хоть бы сучок хрустнул или сланец звякнул. Ничего. А он тут.

— Посмотри, — продолжал Иван Васильевич, — у нее даже шея покраснела от напряжения. Но она не обернется. Она же девочка…

— Ну и что? — тоже тихо буркнул Ян. — Девчонки не люди, что ли?

— Люди. Но они — девочки. А ты глупый павлин. Понял?

Ян промолчал и отвел глаза в сторону. Парень не видел, что, как только он отвернулся, Галя сейчас же глянула на него искоса и глаза у нее радостно блеснули. Ян и думать о ней забыл. Давешние тяжелые мысли опять навалились на него и словно придавили к камню, на котором он сидел. Иван Васильевич вопросительно тронул Яна за плечо — видно, почувствовал его настроение. И Ян неловко повернулся к нему: он готов был рассказать все. Именно сейчас и только этому человеку. Но Ира крикнула от костра:

— Ян, ты что думаешь: принес одну щепочку, так и завтрак тебе обеспечен? Иди неси еще. Да поскорее! Толяна не дождешься!..

Ян вскочил на ноги без пререканий, сам не зная, радоваться или печалиться от такого вмешательства судьбы?

Иван Васильевич внимательно посмотрел ему вслед, лучше бы Ян остался и заговорил. Но он понимал и другое: торопить парня нельзя. Пусть сам все поймет.

* * *

Если бы Раджа знал, чем заняты мысли Яна, он удивился бы. Сам он и думать забыл о случившемся. Тогда на перевале он сразу понял, что успеет выпрыгнуть, сумеет и пацана прихватить. Потом стало страшно, а тогда — нет, еще не испугался ни за себя, ни за другого.

Вот был бы у него, Рахима Раджапова, такой богатый отец, как у Яна, так и он бы водил машину. Да не так, как этот задавака! Он бы не сдрейфил.

Что толку, однако, воображать, что было бы, когда на самом деле ничего и похожего нет. Рахим в семье третий, а всего детей шестеро. Отец как подался в старатели, так ни слуху от него, ни духу, да и раньше-то проку было мало. Не скажешь, что хуже без него стало. А мать работает ночным сторожем в столовой и дома ведет хозяйство. У нее и свиньи, и куры, и кролики, а редиска — самая ранняя в городе. Очень часто Радже вместо секции бокса, где он занимается вместе с Яном, приходится ходить на базар с корзинами этой самой редиски — относить матери товар. Или запаривать мешанку для поросенка, или чистить кроличьи клетки. Без дела он дома не сидит никогда, но дела эти все такие, что лучше бы их вовсе на свете не было!

— Рахим, придержи котелок, я суп помешаю, — скомандовала Ира, как всегда даже и мысли не допуская, что ее не послушают.

Раджа пожал плечами, но котелок с огня снял и поставил возле костра. Смешная девчонка эта Ира, воображает себя парнем, а сама хорошенькая. Была бы уродина — другое дело. В армию, говорит, пойду служить…

— Галя, лук покроши! — опять распорядилась Ира, а та словно только и ждала, когда ей что-нибудь прикажут. Заторопилась, засуетилась без толку.

Зеленое перо лука угодило в огонь, фыркнуло белым паром.

— Куда смотришь, руки у тебя прохудились, что ли? — совсем развоевалась Ира.

Но тут к ним тихонько подсела Наташа, и у костра сразу воцарился мир. Галя спокойно нарезала оставшийся лук и бросила его в котелок, Ира помешала варево, а Раджа снова поставил его на огонь. Наташа ничего не сделала и не сказала, но всем стало хорошо и спокойно.

Раджа устроился возле костра так, чтобы дым не ел глаза, но все же отгонял злых подснежных комаров и задумался. Размышлять на свободе он не привык, и, наверное, поэтому все окружающее вдруг показалось ему странным.

Действительно; сидят у костра ребята из одного класса, но до того разные, что и нарочно не придумаешь их вместе собрать! Что же их свело?

Ведь вначале говорили, что в сопки пойдет целый отряд, чуть не половина тех, кто собирается провести лето в военно-спортивном лагере. Отряд разведчиков. Потом оказалось, что по разным причинам отряду не бывать. Потом Наташа Рыжова как-то сказала в классе, что пойдет на сопки с отцом и приглашает желающих. Раджа тогда и ухом не повел: ему какое дело? А вот теперь они все-таки оказались вместе возле одного костра. Раджу увел за собой Ян. Раджа и сам не знал, почему он слушался этого парня. А ведь Наташе-то хотелось, чтобы в поход пошел Толян. Каждому ясно. И вот он тоже здесь. Странный он, этот Толян, его не поймешь. Раджа таких называет чокнутыми.

Толян приволок две огромные лиственничные валежины, когда уже и чай вскипел. Ушел за хворостом да чуть и завтрак не проворонил.

Дым от костра поднялся высоким столбом, словно на склоне сопки мгновенно выросло легкое кудрявое дерево с клубящимися седыми ветвями. Туман над морем расползался по распадкам, попрятался за камнями. И открылась невероятно ровная, словно выкованная из синего металла, гладь бухты Волок.

Триста лет назад как раз там, где сидели возле костра ребята, проходил старый казачий путь. На руках перетаскивали свои кочи через береговой кряж искатели новых земель и золотого безбедного житья. Но ждала их за кряжем-перешейком другая такая же бухта, а за ней те же, что и здесь, синие увалы дальних сопок и близкая, рыжая от болотной ржавчины, тайга. Только белый венец Государя еще долго маячил в отдалении, сулил чудеса.

Толян сложил возле костра свою уже никому не нужную ношу. На его приход никто не обратил внимания. Ира, словно не видя его, протянула миску с супом. Он взял. Поставил на землю, чтобы немножко остыла. Оглянулся, ища хоть одно внимательное лицо, но ему показалось, что все были заняты супом. Только Иван Васильевич посмотрел на него вопросительно, и Толян придвинулся к нему поближе.

— Иван Васильевич, а я черношапочного сурка видел! Настоящего! — почему-то шепотом сказал Толян.

— Так и расскажи об этом всем, ведь этот зверек — огромная редкость, — громко предложил Иван Васильевич.

— Нет, я не умею… — потупился Толян.

— У него хомяки язык отъели! — неожиданно фыркнула Галя.

Все знали, что два крошечных рыжих хомячка были единственным Толиным богатством дома. О собаке мать и думать запретила. Знали и то, что Толян мечтает стать биологом, но вместо института придется ему этой осенью идти в ПТУ после восьмого класса. Отец у Толяна давно и неизлечимо болен, матери трудно одной. Но Толян никогда не жалуется. Поэтому никому не показалось смешной Галина реплика.

— Заткнись, дуреха, — бросил Ян, даже не посмотрев на Галю.

— Ян! — предупредил дальнейшее Иван Васильевич. А Толян подумал, что никому уже и дела нет до его встречи с чудесным зверьком.

Он опять вспомнил, как переползал шаг за шагом застывшую лавину камнепада. Камни стекали с самой вершины широкой рекой — их не обойти. Они могут неподвижно пролежать столетия, а могут мгновенно ожить и превратиться в гибельный поток. Тут каждый шаг должен быть единственно возможным.

Толян пригнулся среди камней так низко, что их ребристые вершины в серой накипи лишайников даже горизонт замкнули.

И вдруг из-за одной такой вершины появились глаза. Именно глаза, потому что Толян не сразу увидел, кому они принадлежат.

Маленькое круглое личико с огромными золотистыми глазами даже трудно было назвать мордой — столько в нем было человеческой выразительности и доброжелательного любопытства. Темная шапочка кокетливо сидела между короткими ушами.

Зверек ничего не делал, он просто смотрел на Толяна, опершись передними лапами о камень, как о край стола. Потом ахнул тихонько, видимо поняв, что перед ним человек, — и исчез. А Толяну стало до боли обидно, что все кончилось, что они не поняли друг друга.

Наверное, сурок радовался, что спасся, сидя где-нибудь в щели между камнями. А Толян еще долго не двигался с места, ждал. Только когда нога затекла, осторожно переступил с камня на камень.

Так и перебрался через каменную молчаливую реку, не встретив больше никого. Сырые темные щели между валунами дышали холодом, чуть слышно шелестели редкие былинки, от серо-зеленых, словно резиновых, подушек лишайника тянуло уксусной прелью…

Что делал зверек с теплыми человеческими глазами в этом скудном и знобком мире камней и чахлых трав? Этого Толяну никогда не узнать.

— Ешь свой суп, он же совсем остынет. — Наташа тронула Толяна за рукав куртки.

Совсем близко он увидел глаза Наташи и укорил себя за подозрительность.

Глаза Наташи отливали золотом, как смола на солнце. И так же, как в сгустке смолы, в них рядом жили и светлые, и темные пятна, шла непрерывная игра света и тени. Настроение у Наташи менялось, как весенняя погода на Колыме, — без предупреждения.

— Ты мне расскажешь потом, что видел, ладно? — не то приказала, не то попросила Наташа. — Я люблю, когда ты рассказываешь про своих зверят.

— И много он лично тебе пересказать успел? — кисло спросил Ян.

— Так вы же не захотели его сейчас слушать, верно, Толян?

Наташа обвела всех прямым взглядом карих глаз, и никто не решился фыркнуть или обидеться.

Иван Васильевич невольно залюбовался дочерью, но сейчас же внутренне одернул себя. Оттого голос его прозвучал нарочито бесцветно и сухо. Как на тренировке, где в сотый раз отрабатывается один и тот же удар.

— Подъем! Собрать вещи — и в путь.

Утро уже давно наступило.

* * *

Солнце наконец-то высвободилось из путаницы каменных зубцов на том берегу бухты. Тепла вроде бы и не прибавилось, но ручьи ожили в каждой щели. В кустах стланика бурно завозились птицы, засвистели бурундуки. Золотистые рододендроны, зябко охватившие стебли собственными кожистыми листьями, словно бы вздохнули с облегчением: пережили еще один ночной заморозок. Листья поднялись, распрямились темно-зеленой розеткой вокруг тугих, готовых лопнуть бутонов. На южном склоне, где ночевал отряд, уже тягуче и сладко пахло молодой лиственной хвоей.

Наташа уложила в рюкзак посуду, оглянулась: не забыли ли чего? И вдруг увидела, что из-под камня выглянул подснежник. Лиловый цветок в теплом воротнике из мохнатых седых листьев.

«Вот и лето пришло», — подумала Наташа, но цветка не тронула. Ведь пока всего один такой храбрец выискался. А пройдет два-три дня, и вся сопка оденется цветами. Неяркими, лишенными аромата и недолговечными. И вместе с ними сразу наступит лето, потому что весны на Колыме не бывает.

Наверное, от встречи с цветком мысли Наташи побежали совсем не туда, куда она хотела.

Наташа на одно плечо накинула лямку от рюкзака и шла последней. Впереди маячила чуть сутуловатая спина Толяна — опять Ян подсунул ему что потяжелее. Сам в своей канадке гарцует впереди всех. Интересно, кто же из них звонит по телефону по вечерам? Позвонит и прикажет «страшным» голосом немедленно выйти во двор под арку.

Целую неделю Наташа думала, что это Ян, и никуда не выходила. А позавчера выдался особенный, перламутровый вечер. Предвестник белых ночей лета. Вечер сумел украсить даже пятнистые от сырости стены домов, распрямил петли переулков и в неизведанные дали отодвинул обычно близкую границу городских огней. И тогда Наташа подумала: а вдруг это звонит Толян? И вышла под арку.

Никого там не оказалось. Только вечерний едкий бриз подметал шелуху «кедрашек» да бездомный котенок играл бумажкой от мороженого. Увидел Наташу и тут же сгинул в черном зеве подвального оконца.

Может, это котенок смотрел на нее потом? Наташа не знала. Она никого не видела, она только чувствовала на себе чей-то взгляд, и ей было от него знобко.

Чтобы избавиться от наваждения, она вышла из-под арки и немного прошлась вверх по улице. А потом оглянулась. И ей показалось, что перед ней открылась дверь в чудесную страну. Никогда прежде Наташа не замечала, что скрывает за собой их дворовая арка.

Наташа стояла на знакомой до последней щербинки панели и словно бы тайком заглядывала в другой мир. Там мягко струился серебристый свет и в его волнах плыли, непрерывно меняя очертания, странные дома, деревья, отроги сопок. Наташа, понимала, что это всего-навсего стекает в ложбину вечерний туман, но она не хотела себе верить. Ведь даже небо, отчеркнутое темной дугой арки, казалось в той стране синее и выше. Там все было чужим и прекрасным.

Наташа почувствовала, как в горле встал знакомый комок — сейчас заплачет. Последнее время Наташа плакала часто. Не от горя, а от внезапно открывшейся ей красоты мира. Словно в глаза ударяло солнце.

Вот и сейчас… Ну почему никто, кроме нее, не видит двери в страну чудес?

Идет по той стороне улицы женщина, арка перед ней, но лицо женщины замкнуто и печально. Мужчина пересек арку, даже не оглянувшись. Рука суетливо перебирает мелочь в кармане. Больше никого нет.

А кто же все-таки звонил по телефону?

Наташе уже не казалось, что это кто-то из знакомых ребят. Вдруг и таинственный голос пришел из того же прекрасного, открывшегося ей внезапно мира? Вдруг она этого человека совсем, совсем не знает? А он есть, он думает о ней.

Наташа медленно вернулась домой. И почти сразу же дома зазвенел телефон, и женский голос спокойно спросил Ивана Васильевича.

Наташа ничего не ответила женщине. Она просто положила трубку на рычаг. Ведь она знала, что звонит ее же собственная учительница русского языка. Милая, чудесная Аннушка.

Наташа не могла ей нагрубить, как той, что звонила отцу года два назад, но не могла и относиться к ее звонкам спокойно.

Телефон зазвонил снова, и, прежде чем Наташа решила, что делать, вернулся отец и взял трубку сам. Ничего не поняла Наташа из его разговора с Аннушкой. Лицо отца оставалось спокойным. Глядя на него, Наташа и сама постепенно успокоилась.

Наташа подняла глаза и глянула на широкую спину отца, шагавшего впереди всех, как и положено начальнику отряда, даже самого маленького. Хорошо иметь такого отца, в тысячный раз подумала про себя Наташа.

Отряд перевалил через пологую вершину сопки, где только ржавые листы морошки торчали меж камней. С вершины открылась другая бухта, а на ее берегу — рыбацкий поселок на косе.

Сверху казалось, что лодки и лодчонки облепили узкую песчаную косу, как цыплята — курицу. Редкие дымы поднимались столбом, над крышами беленых хат. Вода в бухте была прозрачная и ослепительная. Сразу вспоминалось другое, южное, море. Не зря, наверное, казаки-землепроходцы назвали эту бухту Утешной. Возле горловины бухты белым роем клубились чайки и там же покачивав лось на якорях несколько лодок.

— Корюшка идет, — сказал Ян. — А что, ребята, спустимся в поселок, может, угостят бедных странников?

— В поселок мы, конечно, спустимся, но не сейчас, — сказал Иван Васильевич. — Сначала поищем подходящее место для спортивной площадки. Оно должно быть где-то поблизости. Рюкзаки сложим возле той лиственницы — видите, с двумя вершинами? Оттуда и начнем знакомство с местностью.

— На-а-ачнем, пожалуй, — пропел Ян, скинул рюкзак и протянул его Толяну, — положи и мой заодно.

— Ян, не придуривайся, сам до лиственницы дойдешь, — остановила его Ира.

— Зануда грешная… Ладно уж! Но вы так и не узнаете, какой гениальной мыслью я хотел поделиться с вами только что.

— Переживем, — не сдалась Ира.

Наташа, опустив глаза, теребила клейкую веточку стланика. Ведь она видела, что Толян уже и руку протянул. Ну почему он такой покорный?! Ведь он умнее, лучше Яна в тысячу раз! Наташа это поняла давно. А слушается Яна, как собачонка хозяина.

Двурогая лиственница поднялась, как штандарт победителя над разрозненным войском мелкого стланика и елохи. Чуть ниже по склону подтягивались пополнения: лиственницы веками шли в наступление на высоту. А эта, первая, уцелела на клочке намытой ручьем землицы задолго до того, как в распадок пришли люди. Постепенно дерево расчистило корнями целую поляну вокруг себя. И поселились на поляне травы.

Рюкзаки очень удобно разместились в развилке корней, а отряд пристроился, кто где смог, на короткий отдых. Все молчали.

Наташа смотрела вниз на рыбацкий поселок и думала: какие там живут люди? И что они делают зимой в этой глуши? Поселок маленький, а пурги долгие.

Строй лодок в горловине бухты вдруг разбился, и одно за другим суденышки потянулись к берегу. Утренний лов кончился.

— Пошли, что ли, так до вечера просидим, — предложил Ян.

Иван Васильевич усмехнулся про себя: не понравилось парню, что Толян ближе него оказался к Наташе, А тому хоть бы что, по-видимому. Да так и должно быть, рано им заниматься любовью всерьез, успеют еще.

— Подъем! — скомандовав Иван Васильевич громко и успел заметить, как оба парня кинулись наперегонки, чтобы подать Наташе ее рюкзак. Но она, словно нарочно, оказалась ближе к Толяну. Ян опоздал. Лицо у Яна побелело, а в глазах появилось совсем не детское выражение жгучей ревности и злости. А Наташа еще и поблагодарила Толяна.

Ян начал с остервенением выкручивать ветку лиственницы. Но весной лиственничную ветвь не так-то легко сломать: она становится упругой и гибкой, как лоза.

— Что ты делаешь? — Толян схватил Яна за руку. — Ведь лиственница триста лет растет! А эта вообще редкость, она же одна уцелела…

В глазах у Толяна было недоумение и боль, словно Ян скрутил его собственную руку.

— На Янчика накатило, не видишь? — с обычным надменным спокойствием проговорила Ира.

Наташа молча взяла Яна за руку и высвободила лиственничную ветку из его пальцев. Ветка выпрямилась, а Наташа еще секунду подержала руку Яна и тоже отпустила. Никто не проронил ни слова. Маленький отряд двинулся вдоль склона сопки.

* * *

— Иван Васильич! Иван Васильич! Мы нашли площадку! Только там медведь лежит и пузо греет! — Толян прямо задыхался от восторга.

За его спиной иронически ухмылялся Ян, а смуглое лицо Раджи выражало притворную скуку: то ли мы видывали?

— Какой медведь?

— А вы посмотрите сами… рыжий, как кот!

Иван Васильевич с девочками только что вернулся к лиственнице. Они обследовали весь правый склон, но, кроме душной стланиковой чащобы и редких болотных бочагов, ничего там не нашли. Мальчишки самостоятельно обследовали левый и вот…

— Пошли посмотрим, — сказал Иван Васильевич. — Не шумите, вперед не соваться!

Левый склон почти до самого моря стекал пологим разливом песчаного оползня. Паводки скатили вниз камни, выцарапали из земли узловатые корни стланика. И теперь лезла из песка только молодая красноватая поросль кипрея да по краям осыпи кудрявилась сизо-зеленая травка с розовыми цветами, похожими на маленькие сердца. От травки шел горький, тянущий за душу аромат, но поначалу никто не обратил внимания на редкий цветок.

Посреди осыпи блаженствовал медведь. Лежал на спине, раскинув лапы крестом, и грел на солнышке облезлое старческое пузо. Выцветшая шерсть мало отличалась по цвету от песка и росла на звере кустами. На длинной, как труба, морде застыло странное, смешанное выражение удовольствия и горести.

Ветер дул от зверя, и он не сразу учуял людей: медведя можно было рассматривать, как картинку. Иван Васильевич не собирался стрелять в старика, просто на всякий случай снял с плеча ружье. Ему было жаль зверя: зубы-то у него, поди, стерлись до корешков, оттого и складка на морде горестная, да и пузо болит после зимней лежки. Худо старику в тайге.

Наверное, каждый из ребят чувствовал это по-своему, и потому все молчали.

И тут, неожиданно для всех, Ира пронзительно свистнула в два пальца. Свист словно подбросил зверя. Он умудрился взлететь в воздух, не переворачиваясь. Потом опустился на все четыре лапы и задал деру.

Зверь бежал отчаянно, с той переливающейся, бесшумной стремительностью, какой наделены только медведи.

Вот желтый обвислый зад мелькнул еще раз в стланике на том; краю осыпи, а через минуту даже и ветки больше ре шевелились на месте, где только что пробежал зверь.

Иван Васильевич повернулся к Ире:

— Зачем ты его так испугала? Старика инфаркт мог хватить…

— Ну и пусть! — Ира зло сощурилась. — Пусть бы сдох! Зачем он живет такой противный, старый? Пристрелить его надо было, а не жалеть!

Надменное овальное лицо с прекрасным рисунком глаз и рта стало вдруг злым и неприятным.

— Если бы моя воля, я бы и людей-калек убивала. Ну… нет, не из ружья, а сделала бы так, чтобы они умерли незаметно, ничего не боясь. Разве лучше им оставаться в живых, если в жизни им ничто не принадлежит?

— Как это ничто? А Островский? — вмешалась Наташа.

— Ну и что Островский? — пожала плечами Ира. — Он родился писателем. А если бы он не мог писать, кто бы знал о нем? И что дало бы людям его мужество?

— Дало бы, Ира, — вмешался Иван Васильевич. — Пусть бы людей этих было немного, только те, кто оставался около него. Но Островским все равно восхищались бы, в кому-то даже молчаливый подвиг помог бы в трудную минуту. Не бывает иначе!

— Молчаливый подвиг? — Ира пожала плечами. — Я не думала об этом и не о том хотела сказать. Может быть, вы и правы насчет Островского… Ну, еще нескольких таких же больших людей. А я говорю про убожество, внешнее и внутреннее. Ненавижу его, понимаете?! Впрочем, извините — разговор не к месту.

И словно темную штору опустили на окно, в котором только что горел тревожный красный свет. Лицо Иры застыло в привычной надменности. Она отвернулась и пошла вниз по склону вдоль осыпи, словно намереваясь измерить ее шагами.

Толян тут же помчался туда, где только что лежал медведь, словно вмятина в песке и клочья зимней свалявшейся шерстя представляли невесть какую ценность. Наташа и Галя увидели, наконец, розовую пену цветов и заахали от восторга:

— Фиалки! Уже фиалки расцвели!

Ян и Раджа втихомолку лакомились среди камней зимовалой брусникой.

Иван Васильевич посмотрел вслед Ирине. Плохо, что она не захотела высказаться до конца. Значит, сам не сумел сказать то, что нужно было. Трудная девочка… Она теперь может месяц прожить словно в маске и ни разу не заговорит о том, что ее на самом деле мучает. Единственная дочь в очень обеспеченной семье, родители — старые колымчане.

Вспомнилось, как вместе с инспектором Клавдией Семеновной они заседали недавно на комиссии по делам несовершеннолетних. Среди тех, о ком шел разговор, была и Ира. Других ребят вызывали за мелкие кражи, за бессмысленное хулиганство. Иру — за драку в общественном месте. Страннее для девочки ничего не придумаешь, да еще такой хорошенькой. К удивлению Ивана Васильевича, выяснилось, что это не первый случай.

На комиссию вызвали Ирину мать. Отец был, как всегда, в командировке.

Мать Иры сказала, тоненько сморкаясь в невесомый платочек:

— Направьте девочку в спортивный лагерь, очень прошу! Дома она ведет себя с некоторых пор возмутительно! Никакие добрые слова на нее не действуют. Может быть, жизнь в коллективе изменит ее. Господи, страшно сказать: она мечтает об армии! Девочка!!! Моя дочь!

Дама в норковой шубке еще раз деликатно высморкалась в платочек и вдруг сразу успокоилась. Словно отбыла некую тягостную повинность.

Немолодая, но очень умело молодящаяся женщина. Таких много в этом денежном городе, где женщины часто не работают, а заняты только собой и по мере сил семейными делами.

Иван Васильевич слушал Ирину мать, а сам смотрел на дочь, и ему казалось, что он начинает что-то понимать, Ира родилась и выросла на Колыме, где испокон века живет особая мера добра и зла. На Колыме с человека спрашивают очень много, но зато готовы и многое прощать ему. Если только слабости не переходят в подлость. А Ира казалась на редкость смелой и независимой. Вероятно, была какая-то тяжелая, крайняя причина, озлобившая девочку. Ивану Васильевичу уже тогда захотелось во всем разобраться. Так Ира попала в поход.

В осыпь врезался клин молодых лиственниц, Ира обошла его и остановилась. Теперь ее не видно и можно заплакать. Но слезы только накипали где-то в глубине, сжимали обручем горло… Глупо, до чего глупо! Ей стало обидно до слез оттого, что все пожалели старого облезлого медведя и никто не догадался хоть раз пожалеть ее, Иру. Понять, что у нее на душе, почему ей хочется злить тех, кто пытается ее воспитывать.

Надо успокоиться и вернуться к ребятам, чтобы никто не приставал с расспросами. Даже Иван Васильевич. Он добрый и верит в добро. А еще, Ира знает, он ухаживает за их классной руководительницей, которую в школе любят и зовут Аннушкой. Наверное, это Аннушка и уговорила его взять в поход разных ребят из своего класса. «Молчаливый подвиг…» Слова! Красивые слова! А если в жизни все иначе? Ведь, наверное, и Аннушка, и Иван Васильевич считают, что семья у Иры прекрасная и ей только птичьего молока недостает. Если бы так!

Правда, пришла к Ирине не сразу. Очень долго она жила, как все, только немного скучнее, потому что братьев и сестер у нее не было. Ира начала рано задумываться над окружающим, оценивать поступки людей своей меркой, а не предложенной. И увидела, что ее со всех сторон теснят большие и маленькие лжи.

Сколько себя помнит Ира, родители ее собирались уезжать на «материк» следующим летом… И каждый раз после отпуска вновь возвращались на «опостылевшую» Колыму. Они называли себя «старыми колымчанами», но так и не поняли, не полюбили землю, на которой жили. С годами у отца начало сдавать сердце, и теперь он лгал еще и сослуживцам, притворяясь неунывающим бодрячком. Он боялся потерять обременительную, но высокооплачиваемую должность в дорожном управлении.

Мать делала вид, что занимается только домом и воспитанием дочери, а сама целыми днями мастерила бумажные кладбищенские цветы для магазина и зарабатывала на них ничуть не меньше отца.

Собственно, во всем этом не было бы ничего предосудительного, если бы при своих высокомерных приятельницах Ирина мать не осуждала громогласно свою соседку, вдову с двумя детьми, для которой эта же работа была куском хлеба.

— Вы только подумайте, — возмущалась она, — вдова инженера, а занимается базарным промыслом! Не хватает только того, чтобы она пошла на рынок со своими розочками! Удивительно, как люди не умеют себя уважать!

Приятельницы, многие из которых тоже втихомолку подрабатывали тем или другим способом, шумно одобряли Ирину мать. Ложь в их обществе царила безраздельно.

Ира же занималась всем, чем вздумается. От возни с колючей стружкой и мокрой бумагой она отказалась наотрез, и мать ее не неволила. Наверное, побаивалась злого Ириного языка.

Дороги, подвластные отцу, с каждым годом уходили все дальше на север, они насчитывали уже тысячи километров, и отцовские командировки делались все длиннее. Вернувшись, он занимался только собой и своими тайными болями. В доме надолго воцарялся душный запах знахарских снадобий и нерпичьего жира.

Однажды, когда отец уехал в командировку, пришли «те». Ира и внимания сначала не обратила на гостей матери — бывали в их доме всякие люди при отце и без отца. Но потом ее, почти неосознанно, поразило несоответствие этих людей друг другу, хотя они старались казаться близкими. Высокий красивый летчик и неловкая полная женщина с постоянной и ни к кому не обращенной улыбкой.

Они приходили к матери раз за разом. Иногда женщина звонила и просила позвать к телефону Людмилу Павловну. Летчик не звонил никогда. И никогда не появлялась эта пара в их доме при отце.

Обычно Ира уходила к себе в комнату и ей дела не было до того, чем заняты эти люди. В гостиной звенели бокалы и сладким козинским голосом пел магнитофон.

Как-то раз, выйдя на кухню, Ира столкнулась с летчиком в тесном полутемном коридоре. Она почувствовала, как его рука воровато коснулась ее плеча, и невольно вскрикнула. Сейчас же тяжелая портьера на двери всколыхнулась и появилась мать.

Летчик торопливо отдернул руку, даже спрятал ее за спину, и посмотрел на Иру блестящими прищуренными глазами:

— Ты смотри, Люлюша, какой у тебя колобок вырос. Чудо! На уровне мировых стандартов!

Белое лицо матери исказила гримаса:

— Бог знает что ты говоришь, Леонид! Ира еще ребенок, ей вовсе незачем слушать твои глупости. Иди гулять, Ирина!

— А если я не хочу? — Ира и сама не понимала, отчего ее душит такая злость. — Вы же не идете?

— Ну, с тобой не сговоришься. — Мать слабо махнула рукой в сторону дочери, а сама все теребила, дергала за рукав летчика, тянула его за собой в комнату, где неведомо чем утешалась в одиночестве ее странная подруга.

Сначала Ира хотела все рассказать отцу, но он вернулся из командировки такой жалкий и настолько занятый своими болезнями, что она промолчала. Заметила только про себя, что теперь за общим столом о летнем отъезде на «материк» говорил один отец. Его слова успели так обкататься за многие годы, что он и не нуждался в ответах матери. А мать молчала.

Несколько дней спустя Ира, впервые в жизни, ударила человека по лицу. Случилось это на школьном вечере. Ее и раньше часто приглашали мальчики из старших классов. Ира хорошо танцевала.

На этот раз пригласил парень вроде бы из десятого класса. Совсем незнакомый. Руки у него были уверенные, а глаза холодные. И вдруг в самой их глубине возникло что-то знакомое, острое, а рука точно так же воровато заскользила по Ириному плечу. Ире показалось, что она вновь в темной прихожей… И она со всего размаха ударила парня по лицу.

Был шум и всеобщее недоумение, но как-то обошлось. Через неделю Ира, сама не зная зачем, ввязалась на катке в чужую драку и кому-то угодила коньком по лицу. После этого Ира познакомилась с детской комнатой милиции. Пожилая женщина с добрыми глазами долго и тщетно пыталась выяснить, за что Ира избила незнакомого мальчика. Ира молчала. Не могла же она сказать, что драка словно бы ослабляла туго, до предела натянутую пружину внутри ее самой. Не задумываясь, Ира ударила и того нахального парня возле кинотеатра. Этот хоть заслужил…

А вообще к весне Ира успела до смерти устать от самой себя. Возможность поехать в лагерь подвернулась внезапно, и пока Ира еще не решила, что это: новый обман или избавление? И, как всегда, ни с кем ни о чем не хотела говорить.

…Чуть ниже лиственничного клина осыпь растеклась вдоль подножья плоским и длинным языком. Готовая спортивная площадка, но на ней теснятся старые рыбачьи балаганы, чернеют кострища, путаются под ногами обрывки сетей и лезут отовсюду острые листья сорных ирисов.

— Ребята, сюда! — крикнула Ира. — Тут место хороше-е-е!

— Идем! — ответил за всех Иван Васильевич.

Ира уселась на скелет сельдяного бочонка и стала ждать, бездумно глядя на море и совсем уже близкий поселок.

* * *

— Что ж, пойдемте на поиски местного начальства, — сказал Иван Васильевич. — Думаю, что с колхозниками договоримся, освободят они эту росчисть.

— Можно здесь и лагерь разбить, а для спортплощадки еще поищем место, — Раджа неторопливо, по-хозяйски осмотрелся по сторонам. — Хибары ломать не надо. Подремонтируем — и пусть в них девчонки живут. А мы — в палатках.

— Поселок близко… не интересно как-то… — протянул Ян.

— Плевать на поселок! Что он тебе? Зато море под боком, летом ветер с него, комара не будет. Выше-то по склону зажрет мошка, — не сдавался Раджа.

— И зверям мы тут не помешаем, — застенчиво поддержал его Толян. — Мало ли кто на сопке живет?

— Правильно придумано, — согласился Иван Васильевич. — Рыбацкие балаганы стоит использовать.

— Только пусть и живут в этих развалюхах те, кому они по душе пришлись! Я предпочитаю палатку! — Ира строптиво отвернулась от Раджи и первой пошла к поселку.

Незаметная Галя радостно заторопилась следом. Она пошла в поход только из-за Иры, потому что преклонялась перед ее смелостью. В сопках она чувствовала себя неуютно.

Деревянный мостик через глухую протоку старчески заскрипел у девушек под ногами, и они вступили на единственную улицу поселка. Улица ныряла в море, наверное, в старину коса была длиннее, чем теперь. Да и людей жило на ней побольше: тут и там виднелись полусгнившие срубы в бархатной крапивной поросли. Уцелевшие дома теснились к подножью сопки, явно побаиваясь близости моря. А по виду они принадлежали только этому краю. Нигде больше не встретишь среднерусскую избу-пятистенку с украинскими глинобитными стенами.

Вместо белья сушилась во дворах на веревках корюшка, и облезлые за зиму куры ощипывали рыбьи хвостики. Бледные всходы редиски на высоких грядах надежно защищала от куриных набегов рыбацкая сеть. За каждым домом темнела скупая полоска земли, оставленная под картошку. Люди здесь жили веками, но почти ничего не смогли отвоевать у тайги.

На улицах поселка навечно поселилась тишина. Оттого что рядом шумело море, она только сильнее давила на уши. Девушки невольно замедлили шаг, и ребята догнали их где-то на середине пути.

Наискось через дорогу стояла такая же беленая полухата, но возле нее в палисадничке набирали силу два тополька, а над крыльцом спокойно повис флаг.

Из дверей выглянула старуха с нерусскими раскосыми глазами на темном узком лице, повязанная по-русски белым платком.

— Вы к кому, желанные? — спросила чуть нараспев.

— К начальству вашему, — ответил Иван Васильевич.

— Да какое у нас начальство? Все оно в городе…

— А председатель ваш тоже там? Вызвали, что ли, зачем? — допытывался Иван Васильевич.

— Пошто его вызывать? Дома. Поди, в бондарной. Да какой он начальник, Данил-то Ерофеич? Он тутошний…

— А у вас тут что, другая держава? — не выдержал Ян. Ему надоело стоять посреди улицы и вести слишком уж неспешные переговоры с бабкой.

— Держава, чай, у всех одна, — нисколько не обиделась старушка. — Но вы городские, а мы — тутошние. Мы от веку здесь жили и живем! Триста лет назад, говорят, пришел сюда казак Данило Ерофеич с товарищами. С тех пор и люди тута живут, и его имя среди них живет.

В голосе бабки прозвучала нескрываемая гордость за свой род, идущий от первых казаков-землепроходцев.

— А к председателю-то я вас провожу, идемте…

Они тронулись вниз по улице, к морю. На полдороге свернули во внезапно возникший переулочек. Та же вековая тишь провожала отряд, даже разговаривать не хотелось.

— Хоть бы вы собак завели, что ли, все — было бы веселее, — пошутил Иван Васильевич.

— А пошто они нам? Охотников у нас нет, одни рыбаки. Воров тоже нет. Пошто зря брех собачий слушать? Один вот держит, ездит на них зимой, так он на отшибе живет, он не нашего роду…

Переулок вильнул туда-сюда и вдруг выбежал к морю. Словно в прятки поиграл да и бросил. Открылась широкая песчаная коса, а на ней длинный сарай бондарной мастерской. Громоздились сквозные штабеля сельдяных бочек и бочонков, и пахло древесной сыростью. Мелкая светлая волна тихонько, как ребенок игрушки, перебирала чурбаки, гнутые гвозди и сломанные обручи. Но хлам этот не завлекал, и волна откатывалась, шурша от обиды. Валялся по берегу седой от соли плавник, бегали в его дебрях вечно спешащие куда-то серые трясогузки.

В неведомые времена забросило на косу ствол огромного дерева, врос он до половины в песок и стал чем-то вроде лавочки у ворот сарая. На бревне сидели двое: огромный человек с рыже-пегой бородой и девочка. Грудь у мужика выпирала колесом, и борода лежала на ней, как на блюде. Девчушка рядом с ним выглядела травинкой возле ствола лиственницы. Круглолицая, с такой тонкой кожей, что лицо ее напоминало фарфоровую чашку, налитую рябиновым соком. Ивану Васильевичу вдруг подумалось, что оно может светиться в темноте. А ведь некрасивое лицо — скуластое, с узкими карими глазами и широковатым носом. Некрасивое… и невыразимо прелестное.

— Данилушко, к тебе гости-то, привечай! — пропела старушка и отошла в сторону.

— Вы здешний председатель? — спросил Иван Васильевич, все еще, почти помимо воли, не отводя глаз от лица девочки.

— Был, — коротко ответил мужчина. — Теперь просто бригадир. Это баба Мотя все меня по старой памяти величает. Объединились мы с соседним колхозом. Но для вас это, наверное, роли не играет. Туристы, поди?

— Нет. Скоро соседями вашими будем. Передовой отряд будущего спортивного лагеря «Черский».

— А… Слышал о вас, говорили мне в городе. — Лицо Данилы Ерофеевича не выразило особого восторга, но держался он вежливо.

— Лагерные? — вдруг оживилась баба Мотя. — Это что же теперя замки покупать надоть?

— Ну, какие там, бабуля, замки, если я за пять минут любой сейф беру, — совершенно серьезно заявил Ян. — Замки! Какая архаика!

— А что у вас тут, монет много? Ведь надо же знать, на что рассчитывать, — поддержал его Раджа.

— Уймитесь, налетчики! — остановил расходившихся парней Иван Васильевич. — Что за языки у вас…

— Шутить изволят-с! — не глядя на ребят, проговорила Ира.

— Это я вижу, — кивнул Данила Ерофеевич. — А сейчас-то помощь от нас нужна или так пришли?

— Присмотрели место, где у вас старые балаганы стоят, спросить хотим, не уступите ли нам это добро, — вернулся к деловой беседе Иван Васильевич.

— На Студеном ключе? С радостью! Наши ими давно не пользуются, а по летам наползают туда… всякие. Берите, с радостью уступаем.

Лицо Данилы Ерофеевича даже подобрело.

— Значит, вы не в самом поселке жить хотите?

— Нет. На сопке. Там на Студеном ключе и обоснуемся, — окончательно разъяснил недоразумение Иван Васильевич. — В лагере будет шесть отрядов. В поселке нам делать нечего.

— Ну, а коли так, то и ладно, — удовлетворенно кивнул Данила Ерофеевич. — Вот я думаю, сейчас-то пошто вам с рюкзаками таскаться? Устраивайтесь у нас в доме приезжих, никого там сейчас нет. Вон где контора была, флаг висит… Налегке потом и сопку обойдете и на маяк заглянете, коли захотите.

— Идея! — Раджа громко щелкнул пальцами от удовольствия. — Иван Васильевич, как вы смотрите?

Ира пожала плечами, Наташа никак не откликнулась — она глядела на море, кажется, даже не слышала того, о чем толкуют. Галя покосилась на Ивана Васильевича с тихой просительной улыбкой. Ян молча, надменно вздернул подбородок, словно говоря: «Ничего более интересного я от вас и не ожидал».

А Толян исчез. Совершенно непонятно, как и куда. Только что стоял рядом — и след простыл.

— Спасибо, пожалуй, так будет лучше, — согласился Иван Васильевич, — только где у нас…

— Тот мальчик, да? — спросила незнакомая девочка и встала с бревна. — А он возле гнезда. Там гнездо есть чаечье… — Она махнула рукой куда-то в сторону сопок. Выпрямилась, очень плавно, красиво перекинула на спину толстую русую косу.

И тут же Иван Васильевич понял, что в ее облике не давало ему покоя: он же видел ее сегодня на рассвете!

— Ты иди, Люба, мы после потолкуем, — ласково сказал Данила Ерофеевич, положив ей на плечо тяжелую, как якорная лапа, руку.

Сразу же за бондарным сараем берег круто уходил вниз, в узкий распадок, где, наверное, пряталось устье Студеного ключа. Там еще бродили последние клочья ночного тумана и лежали мокрые тени. И оттуда, из сырой мглы, раздался вдруг такой же осипший сырой голос:

— Агафья! Где тебя черти носят? Домой иди!

— До свиданья, Данила Ерофеич, я пойду, — сказала Люба. Кивнула на прощанье всем остальным и скрылась за углом.

— Пойдемте, коли… — сказала баба Мотя, которая так и не ушла никуда от гостей. — Устрою вас, как сумею, хоромы-то наши не ахти, но уж не обессудьте.

— Пошли! — скомандовал всем Иван Васильевич. — Толе дорогу покажут. И выговор ему обеспечен за самоуправство!

— Папа, но Толян не может иначе, неужели ты не понимаешь? — вступилась Наташа.

— Понимаю, — сказал он строго. — Но есть еще и дисциплина. Это вы все тоже должны понимать.

«Господи, как нудно я говорю, — подумал про себя. — Бедные ребятишки! А не получается сегодня иначе… Мысли мешают. Давние, тяжелые, как снежные тучи, что опоясали горизонт. Но тучи ведь могут и рассеяться, а от мыслей куда денешься?»

Сам воспитал дочь так, что для нее отец — весь свет в окошке. И мысли не допускал, что в их жизнь войдет другая женщина. А оказалось, что жизнь не кончена, можно любить, можно быть счастливым… Но как объяснить это дочери? Чтобы не осудила, не рванулась, закусив удила, как Ира. Он же понимает, что и у той девочки все не просто: беда нагрянула в дом. А вот попробуй, поговори с ними, сегодняшними…

Наташа обиделась, что ее заступничество не имело успеха. Ушла вперед и даже не оборачивается. Вид оскорбленный и независимый.

— Да, скажите, пожалуйста, — обратился Иван Васильевич к бабе Моте, — а почему вашу девчушку зовут разными именами?

— Любу-то, что ль? — переспросила баба Мотя. — Так и не разными вовсе, а одним. Это отец ее позвал — большо-ой баламут он у нее! А по святцам-то Любовь, Агафья — имя одно. Он когда злой — Агафьей дочку кличет, а когда добрый — Любой. Мать так же звали. Померла, царство ей небесное, вот уж скоро пять будет тому.

Баба Мотя истово перекрестилась, глядя в далекие небеса.

Когда они поднялись на крыльцо, их встретил истошный, несмолкаемый дребезг телефона. Старушка засеменила в прихожую, где-то там, в полумраке, сняла трубку.

— Да, слушаю я, слушаю… Чего?

Обернулась к столпившимся на пороге ребятам:

— Валериян есть тута?

Ян вздрогнул, нехотя кивнул и выступил вперед. Мелькнула мысль: милиция ищет! За ту историй с машиной. Только бы без отца обошлось…

— Ну, вота он, нашелся, — обрадованно сообщила кому-то баба Мотя, — чичас я ему трубку передам.

Иван Васильевич услыхал в трубке женский голос, нахмурился, но ничего не сказал. А что он мог сказать по телефону этой женщине, на которую вообще никакие слова не действовали? Женщине, у которой, кроме сына, не было в жизни ничего. Не только дела, но даже крошечного увлечения?

Ян, тоже поняв, кто звонит, небрежно взял трубку:

— Привет! Не утерпела все-таки? Но мы же договаривались…

Некоторое время слушал, потом вдруг дернул плечом.

— Да брось ты со своими заботами! Надоела! — и швырнул трубку на рычаг.

Баба Мотя ошеломленно смотрела на парня, беззвучно шевеля губами — может, молитву шептала?

Ира резко, отрывисто рассмеялась:

— Молодец, Янчик! Люблю эгоистов!

— А ведь ты негодяй, Ян, — протянула Наташа с тихим изумлением. — Да если бы у меня была такая мать…

Наташа запнулась и смолкла, по-детски поднеся руку ко рту, словно хотела удержать опасные слова. Нельзя было при Яне и Радже вспоминать о матери, которая когда-то бросила свою новорожденную дочку и уехала неизвестно куда. Мальчишки могут не понять, поднимут на смех. У этой парочки принято высмеивать все, даже вовсе не смешное.

Галя напряженно замерла, переводя взгляд с Наташи на Яна и не решаясь ничего сказать. Но Иван Васильевич видел: если бы у нее хватило решительности, она приняла бы сторону Яна. Ира, теперь уже молча, презрительно улыбалась, вприщур глядя на Наташу. Явно была не прочь поссориться.

— Вот что, — сказал Иван Васильевич, — надо поговорить. Что-то, друзья, у нас не ладится. Мне это не по душе. А вам?

* * *

Ребята устроились на старом диване и на подоконниках. Садиться на свежезастланные кровати баба Мотя запретила настрого. В комнате царила нежилая чистота.

Иван Васильевич, чтобы видеть всех сразу, присел на табуретку возле тумбочки.

— Что получается, сами посудите, — продолжал он, помогая себе неспешным движением раскрытой ладони, — один уходит куда вздумается, ни слова не сказав. Другой — отвратительно, недопустимо хамит матери.

— Хамит? — Ян немедленно соскочил с подоконника. — Интересно, а вот вы стали бы мастером спорта, если бы у вас была такая маменька?

Он что-то сделал с лицом, и Иван Васильевич чуть не фыркнул — так точно возникло вдруг знакомое надменно-обиженное выражение: «Сыночка, ты не простудишься там? Сыночка, в управлении мне сказали, что возможна буря со снегом… Это же такой ужас!»

— Шагу ступить не дает, все боится за своего сыночку! Вот и живите с этим, как хотите, — закончил Ян уже своим обычным голосом. — Вы бы смогли?

— Я бы постарался смочь, — серьезно, без улыбки, ответил Иван Васильевич. — Хотя бы потому, что ты один у матери. Не о ком ей больше заботиться.

Он замолчал на секунду, потом словно бы отвел от себя что-то плавным движением руки, чуть нахмурился:

— Да… не люблю вспоминать об этом, но скажу. У нас семья была большая, но в мои семь лет не стало ее: война прикончила. Рос я в детдоме. В хороший попал, не жалуюсь. Но знаешь, что я вспоминал все эти годы? Обиды своей матери, которые мы, дети, наносили ей. Мало ли что бывало. И так хотелось исправить хоть пустяк, хоть что-нибудь! Нет… поздно. Даже и сейчас, бывает, вспоминается материно лицо в слезах. Ах, черт! Зря я это, наверное!

Ян молчал, глядя в пол, но на лице его не было и тени обычной иронии. Кто знает, о чем он размышлял?

— А насчет бури это правда или ты сейчас придумал? — после долгой паузы спросил Иван Васильевич.

— Нет, не придумал, она сказала… — тусклым голосом подтвердил Ян. — Только когда у нас весной не ждут бури? Каждый день. А на улице — солнце. Да и вообще моей маменьке верить…

— Нельзя же так, нельзя! — не вытерпела Наташа. — Ведь сказано же: она любит тебя, потому и заботится, а ты…

А я подлец и плесень, ясно?: И мне это нравится! Ян уселся на подоконник и демонстративно стал смотреть в окно.

За окном ничего примечательного не происходило. По вытоптанной прошлогодней клумбе бегали две трясогузки, а от забора к ним напрасно подкрадывался большой белый кот с черным, словно чужим, хвостом. Несколько ребятишек трусило к бухте, где одна за другой подходили к причалу тяжелые рыбацкие лодки, И низко, чертя землю крестом тени, парил над всей этой деревенской тишью белохвостый орлан.

— Поймите, ребята, — снова заговорил Иван Васильевич, — я не требую от вас ангельского поведения. Но в лагере вас будет много, а не шесть человек, как сейчас. Что же получится, если и тогда каждый станет вести себя так, как вздумается? Вот Толя… Я ничего не могу о нем сказать плохого, но сегодня ему сурок встретился, потом гнездо чаечье… и он тут же забывает обо всем и обо всех. А Раджа сам еще не решил: то ли ему в лагере лето провести, то ли на «шалашовку» податься.

— Я?! — Раджа приложил руку к сердцу, словно бы насмерть сраженный несправедливостью. — Да чего я там не видел на этой «шалашовке»? Что я — дурной?

Иван Васильевич смотрел только на Раджу и потому, не заметил, как по лицу Иры пробежала тень, а Галя вдруг покраснела до самой шеи.

— Но ведь бегал уже, было дело.

— Молод был и глуп. Детство! — по-актерски вздохнул Раджа и закатил глаза.

Ира незаметно показала Гале кулак: молчи, Но та и без предупреждения не решалась даже шелохнуться, не то чтобы слово сказать.

…Бывают на Колыме обманные оттепели. Иногда в апреле погода стоит, как в Подмосковье: звенят, капели и розовое солнце купается в лужах. На сопках оттаивает и поднимается стланик, расползаются черные звезды проталин.

В городе ручейковыми голосами перекликаются пуночки и растревоженно каркают деловитые черные вороны. Все ждут несбыточного чуда.

В этом году весеннее безвременье держалось чуть не месяц и перепутало наблюдения фенологов за многие годы. А еще растревожило ребячьи души.

Отчасти именно погода и была виновата в том, что неугомонную Иру потянуло на «шалашовку». Отчасти же — донельзя напряженная атмосфера дома. Кажется, отец все же что-то узнал о летчике, и теперь родители бурно ссорились тайком от дочери, а при ней сидели со злыми раскаленными лицами, но молчали. И под любым предлогом выставляли Иру на улицу — к подругам, в кино, куда угодно…

Ира даже не знала толком, что означает слово «шалашовка». Услыхала его мельком и решила, что это нечто вроде вольного ребячьего поселения в сопках. Не хотят люди никому подчиняться — вот и уходят из города и живут как вздумается.

Долго уговаривала Галю: не хотелось идти одной. Не от страха — просто было скучно. Обещала, что пойдут они днем и сразу вернутся. Никто даже и не узнает о их походе. Недалеко ведь: по слухам, «шалашовники» обосновались на сопке, что над портом. Там каждый камень до блеска подошвами выглажен, бояться нечего.

— Дуреха ты, — сердито уговаривала подругу Ира, — мы же им и на глаза не покажемся. Посмотрим осторожно из-за камней и уйдем. Но ведь интересно же!

— Тебе всегда интересно то, что нельзя, — не соглашалась Галя. — А вдруг там бандиты прячутся?

— Какие бандиты? Пацаны! — не сдавалась Ира. — Я же слышала: уходят из дому на сопку и живут там в шалашах, а кто — в землянках. А чуть что — побросали все, и нет их! Потом снова возвращаются… И никто им не указ, а живут по справедливости.

В конце концов она уговорила Галю.

Ире всегда удавалось ее уговорить, если чего-то очень хотелось.

Воскресным днем девушки надели лыжные костюмы и вышли из дому, сказав, что идут в парк. Сами же переулком незаметно свернули к сопке, которая спящим зверем возвышалась над портом.

Очень скоро они убедились, что обжитых сопок не бывает. Только подножье горного кряжа испятнали неровные заплаты картофельных огородов. Дальше начиналась тайга. Обломанная, низкая, исхоженная грибниками и все равно неожиданная и почти непроходимая. Никаких следов жилья в ней не обнаруживалось. Валялись ржавые консервные банки, торчали из-под неглубокого подтаявшего снега жухлые клочья бумаги, чей-то рваный ботинок, память о коротких летних набегах грибников и ягодников. Там и тут, фыркая и шурша, отрывались от земли потревоженные лапы стланика. А больше ни звука. Только далеко внизу бессонно шумел порт.

— Ну и зачем ты меня сюда завела? Кого мы ищем? — скоро начала ворчать Галя. — Вечно ты выдумываешь не знаю что…

Но Ира, может быть назло ей или самой себе, упорно карабкалась вверх по склону. И молчала. Она всегда злилась молча.

Снег на сопке не держался, а теперь сошел и тот, что был, но земля не растаяла, наст под кустами заледенел намертво. Можно было обойтись без лыж. Только ботинки скользили предательски и на камнях и на мерзлых проталинах. Приходилось хвататься за что попало — чаще всего за ветки стланика. Руки быстро облепила смола. Галя совсем скисла.

— Ладно, — вздохнула Ира, — возвращаемся. Летом я еще раз сюда приду. Сейчас просто рано.

И вот тут выяснилось, что обратной дороги нет! Где-то совсем близко осталась в стланике широкая просека, пропаханная бульдозером во время летнего пожара. Где-то совсем близко бурлили городские улицы, грохотал и скрипел лебедками порт. Но вокруг теснилась непроходимая стланиковая чащоба, и не было из нее выхода.

Девушки пробовали продираться сквозь стланик напролом — узловатые гибкие ветви опутывали их, как канаты, и отбрасывали назад. Пробовали нырять под ветвями — не хватало места: ведь не по-пластунски же ползти по мерзлой земле и камням!

А короткий предвесенний день таял. Из-под корневищ стланика, из-за ребристых камней поползли сумеречные тени, путали расстояния, обманывали глаз кажущейся близостью городских огней.

Галя тихо плакала, Ира сквозь зубы ругалась, и обе они уже одинаково отчаялись, когда наконец-то нашли бульдозерную просеку. Ту, первую, или какую-то новую — в темноте было не разобрать. Важно, что вела она вниз, а значит, к городу. Скользя и спотыкаясь, они побежали по обмерзшим колеям.

Казалось, конца не будет бесконечным извилинам бульдозерного следа и никогда они не выберутся из этого царства тьмы и хищных скрюченных ветвей, хватающих за одежду. Но след внезапно оборвался, словно в землю ушел, прямо перед ними смутно зачернел какой-то непонятный частокол, а впереди и очень далеко на крутом вираже шоссе вдруг вспыхнули огни машины. Свет фар ослепил и погас, но обе девушки успели заметить, как тронутые световой волной на миг засияли жестяные венки на крестах и металлические обелиски.

В темноте они обогнули сопку и вышли на кладбище! Теперь, чтобы попасть на дорогу, надо или очень долго огибать его, ломая ноги на кочковатом болоте, или идти напрямик. Крепкого забора у этого места ни в какие времена не бывало, пройти можно. Только где набраться храбрости?

Пока шли по сопке, не замечали, что к ночи ударил порядочный мороз, лед под ногами начал похрустывать, а плечи под курткой словно обручем сковало.

— Пошли! — решилась Ира. — Иначе мы замерзнем и век не выберемся отсюда! Нечего реветь, не поможет!

— Да… сама заманила, а теперь еще и через кладбище идти… — хныкала Галя. — Выводи на дорогу как хочешь!

— И выведу. Пойдем, — потянула ее за рукав Ира. — Ты что, маленькая — покойников бояться? А не пойдешь — одна уйду, а ты как знаешь!

И такая жестокая решимость прозвучала в голосе Иры, что Галя больше не сопротивлялась: покорно полезла в заборную дыру.

Машины по шоссе проходили довольно часто, и девушки, петляя, шли на их свет. Было тихо и очень темно — не рассмотреть могил, и потому дорога эта скоро стала казаться Гале такой же трудной и бесконечной, как в сопках, но не более страшной. Не все ли равно, что смутно чернеет в темноте по сторонам: тайга или неразличимые кресты и обелиски? Больше пугает то, что можешь рассмотреть.

Первой шла Ира, Галя за ней, держась за руку. Ее охватило тяжкое сонное оцепенение. Она чувствовала только чужие пальцы в своей руке, и больше ничего. И вдруг эти пальцы напряглись и словно окостенели.

Ира не вскрикнула, она просто остановилась и замерла, дыхание стало коротким, будто ей не хватало воздуха. Галя почувствовала: впереди страшное. Сонную одурь как рукой сняло, но она не видела и не слышала ничего!

Вот мелькнула на повороте еще одна машина, и тут Гале показалось, что темная стрелка обелиска впереди словно бы раздвоилась и что-то, тоже черное, бесшумно двинулось, как бы отплыло в сторону.

— Гадина! Что ты делаешь?! — закричала Ира и рванулась куда-то вперед, выдернув руку из ослабевших Галиных пальцев.

Больше Галя не помнила ничего. Пришла в себя от того, что Ира терла ей снегом лицо и ворчала сердито:

— Дура, вот дура-то! И надо мне было гнаться за этой гадиной… Она же тут каждый поворот на память помнит.

— Что… кто это? Какая гадина? — тихо спросила Галя и поднялась с земли.

— Воровка. Цветы обирает с могил. Те самые цветочки за рупь шестьдесят, — проговорила Ира с каким-то странным выражением, но Галя почти не слышала ее.

— Идти-то можешь? — обеспокоенно спросила Ира. — Нам совсем ведь немного осталось. Ты… прости меня, ладно? Держись за плечо, я тебе помогу.

И что-то до того ласковое и доброе послышалось в сильном голосе Иры, что Галя вновь готова была брести за ней хоть на край света.

Но далеко идти не пришлось: на повороте шоссе их подобрала машина с рыбозавода. Шофер сначала пытался выведать у девушек, откуда они взялись в таком месте и в такую темень? Потом отступился и замолчал, только насвистывал сквозь зубы вновь вошедшего в моду «Бродягу».

Дома попало обеим, хоть и по-разному. Ире долго и нудно читал нотацию отец, а мать молча картинно вздыхала. Тихие родители не менее тихой Гали были просто ошеломлены внезапным исчезновением дочери. Так или иначе, правды взрослые не узнали.

…Ира повернулась к Радже:

— А что там, на «шалашовке», было интересно?

Раджа недобро усмехнулся:

— Ага… очень. Как в кино. Только в кино бьют других, а ты смотришь, а здесь лупят тебя, а смотрят другие. Ясно?

Ира неопределенно пожала плечами.

Иван Васильевич поднял руку:

— Хватит! Так мы вовсе в сторону от дела уйдем. Кстати, «шалашовки» давно и в помине нет, бегать вам некуда… Что касается Яна, — Иван Васильевич чуть заметно улыбнулся, — если я потребую, чтобы он извинился перед матерью, то это мало что изменит в ваших отношениях, Ян, верно?

— Янчик на матери и отыграется, будьте уверены! — съязвила Ира.

— Я подумаю, — с неожиданной серьезностью ответил Ян. — До возвращения в город. Хорошо. Боюсь, что там найдется, о чем поговорить и без этого.

Он махнул рукой и замолчал, пристально посмотрев на Раджу. Но тот никак не ответил на этот взгляд, и Иван Васильевич опять почувствовал, как нечто неуловимое прошло мимо него. Но как узнать, что означал этот взгляд Яна?

— Трудно с вами толковать, друзья, — вздохнул Иван Васильевич. — Сами вы не знаете, что захотите через минуту. Ну что же? Еще вопрос: в поселковую столовую обедать пойдем или костер будем жечь на сопке?

— А зачем мы продукты тащили тогда? Пошли на сопку! Надо, чтобы все по закону, — первым откликнулся Раджа.

— Да, традиции — великая сила, — лениво потянулся Ян и встал. — На сопке даже баночный рассольник романтичнее, чем в местной пищеточке. Не так ли?

— Актер! — бросила Ира.

— Еще один гол в мою пользу! — обворожительно улыбнулся Ян, — Кем я еще сегодня не был, подумайте-ка?

— Самим собой, — тихо подсказала Наташа и первой пошла к двери.

— Продукты в один рюкзак — и идемте отсюда поскорее, а то вы все перессоритесь, — подвел итог Иван Васильевич. — Да вот еще что, я задержусь на минуту. Мне надо с городом поговорить. Догоню вас на тропе. Пока за старшую Ира. Все.

— И ничего, кроме смрадных костей, от них наутро не осталось! — продекламировал Ян.

— Каких еще костей? — Иван Васильевич с недоумением посмотрел ему вслед.

— А это у Салтыкова-Щедрина на тему женского самовластия сказано, — раскланялся Ян в дверях.

Иван Васильевич только покачал головой.

* * *

На мостике отряд остановился. Рюкзак с продуктами и посудой, конечно, нес Толян. Остальные успели прихватить кто прутик, кто сухой прошлогодний колосок лисохвоста и тащили все это, неведомо зачем, просто по школьной привычке занимать чем-то руки.

— Пойдемте на осыпь, где медведя видели, — предложил Толян.

— Думаешь, он там тебя в гости ждет? — иронически ухмыльнулся Раджа.

— Лучше на перевал… — сказал Ян.

— Там же ветер, — возразила Галя.

— На маяк, — твердо сказала Ира. — Мы все равно хотели его посмотреть. На берегу и костер разложим, там наверняка плавник валяется. Пошли!

— Ребята, вы идите, я вас догоню, — вдруг словно что-то вспомнила Наташа. Ира пожала плечами:

— Как знаешь… Смотри, мы во-он той тропой двинемся. Видишь над берегом?

— Вижу. Не беспокойтесь, я не отстану.

Наташа повернулась и быстро пошла обратно к поселку. Когда ребята скрылись в распадке — побежала.

К бывшей конторе она подошла легко, чуть ли не на цыпочках, и бесшумно приоткрыла дверь. Щеки у нее горели от стыда, но она ничего не могла поделать с собой! Ей нужно было знать, с кем и о чем хочет поговорить без свидетелей отец.

С того самого вечера, когда Наташа бегала на таинственное несостоявшееся свидание, ее томило тяжелое предчувствие. Внешне отец оставался прежним — ходил на работу к себе, в спортшколу. Если не вызывали на комиссию по делам несовершеннолетних, где он заседал уже не один год, шел куда-нибудь с Наташей. С ней одной, как прежде, как всегда. Но что-то все равно изменилось. Словно бы отцовские привычки потеряли неколебимую прочность.

Наташа не видела, а чувствовала, как с каждым днем приближается какая-то перемена.

Наташа замерла на пороге, почти не дыша. В пустом доме голос отца слышался далеко, да он и не старался говорить тихо.

— Нет, ты напрасно беспокоишься, твои ребята пока молодцом. Да… и Ян тоже. Его мать? Она и сюда звонила. Да… я понимаю, но все же… Трудно, конечно. Нет… он не спортсмен, в этом-то вся и беда. Не переоцениваю, нет. Наташа? Как всегда, по-моему. Да… возраст такой, вспомни себя саму. Было иначе? Не думаю… Конечно, соскучился. Очень! Но ведь мы договорились: следующее воскресенье наше! Да, да… ты сама знаешь. До свиданья, родная, до встречи.

Звякнула положенная на рычаг трубка. Два-три раза чиркнула по коробку спичка. Отец закурил. Это случалось с ним очень, очень редко. Наташе хотелось кинуться к нему, спросить, что же будет теперь… и она не смела.

— Наталья, где ты там? — вдруг очень буднично, спокойно проговорил отец, — Иди сюда, я же все равно знаю, что ты пришла.

Она медленно перешагнула через ставший вдруг неодолимо высоким порог и замерла, опустив голову. Отец вышел ей навстречу из темной прихожей и стал напротив, опершись плечом о косяк двери.

Он курил и молчал, а Наташа украдкой наблюдала за ним, и ей вдруг показалось, что из глубины знакомого отцовского лица словно бы медленно выплывает другое, незнакомое и очень значительное.

Отвердел взгляд добрых серых глаз, четче прорезались крылья короткого, чуть вздернутого носа, глубже стала круглая ямка на подбородке. Отец становился почти красивым, Наташа никогда его таким не видела, и ее это испугало. Показалось, что этот полузнакомый человек может просто прогнать, ничего не объясняя…

— Ну, так что же ты хотела услышать? — спросил отец. — Сама не знаешь? Хорошо, выслушай тогда меня.

Он закашлялся от непривычной глубокой затяжки и сердито выбросил сигарету за дверь.

— Твоя мать ушла, когда ты была малышкой, ты даже не помнишь ее. У меня осталась ты, работа и спорт. Позднее ты, работа и чужие судьбы. Всех этих ребят: Яна, Раджи… да сколько их прошло за эти годы, не сосчитать. Своей судьбы у меня не было, а ты росла и, наверное, думала, что так и должно быть всегда. Верно?

— Я… просто не задумывалась над этим, па, — тихо проговорила Наташа.

Отец кивнул и продолжал:

— Через два года ты кончишь школу, у тебя впереди — целая жизнь. Своя. И в ней мне почти не останется места.

Наташа торопливо, предупреждающе подняла руку, но он упрямо качнул головой, отстраняя ее жест.

— Не спорь! Ничего тут страшного нет. Мы не станем чужими, мы просто отдалимся друг от друга. Это неизбежно, если у тебя счастливо сложится личная жизнь. А со мной… пусть останется Анна Владимировна. Она хороший человек, ты ведь и сама это прекрасно знаешь. Вот и все. И незачем в прятки играть. Я не прав?

Наташа оглянулась, словно ища поддержки извне, но перед ней стоял отец, а за спиной она слышала тишину пустой улицы и далекий голос моря.

— Ты прав! И я… я совсем тебе не нужна! Не завтра — теперь! — выкрикнула Наташа и опрометью бросилась прочь.

Она проскочила мостик, прежде чем подумала, куда же дальше? Но легкий шум близкого моря успокаивал. Наташа сначала замедлила шаг, потом вовсе остановилась.

Оглянулась вокруг.

Вдоль берега моря по кряжу извивалась причудливая тропа и по ней уходил отряд. В чистом, морском воздухе фигуры только уменьшались с расстоянием, но не таяли. Наташе показалось, что она видит даже недовольное выражение на лице Гали, бредущей позади всех.

Вот уж кто предпочел бы обед в столовой! Понять невозможно, чего ради эта серая девчонка таскается везде за Ирой? Ей бы в кружок кройки и шитья ходить. А Толяна не видно… нет, показался. Нырял куда-то под обрыв, опять, наверное, гнездо усмотрел.

Надо догонять. И совсем, совсем не хочется! Ира сейчас же пристанет с расспросами, где задержалась да почему… Ну их всех, никому ведь, в сущности-то, дела до нее нет. Лучше попробовать пройти к маяку другой дорогой, через сопку. Наташа решительно свернула в сторону и начала карабкаться вверх по склону.

Сопки всегда словно заманивают человека: нижние склоны их пологи и надежны. Сглаженные, смирившиеся камни, мелкий березняк между ними, брусничные поляны и зеленые купы рододендронов.

Вначале Наташа даже не замечала, что поднимается вверх. Поворот склона скрыл от нее поселок. Обернувшись, она увидела только тропу и на ней — спортивную, подтянутую фигуру отца. Он шел вроде бы и не спеша, но Наташа знала емкость отцовского шага: отряд он догонит очень скоро. А тогда…

Что-то похожее на смутное сожаление о неосторожных словах тронуло душу девочки, но она тут же внутренне взъерошилась: «С чего он взял, что я оставлю его когда-то.? Мы бы всегда были вместе, если бы он сам не оттолкнул. Пусть теперь поищет. Нарочно не приду вместе со всеми!»

Наташа шагала, не очень выбирая путь, а сопка начала между тем показывать зубы. Не встретила ее непролазная стланиковая чащоба, не попался опасный камнепад. Казалось, что идти по этому почти безлесному склону можно легко. Все как на ладони: море и тропа внизу, чуть позади — рыбацкий поселок и распадок Студеного ключа с одиноким домиком на склоне. Впереди дрожит в теплом мареве полудня башня маяка, ее отовсюду видно. Но чего только не встретился по пути!

Вдруг на крутом склоне откуда-то взялась мочажина, заросшая лопушистой сочной зеленью. Ноги вязнут в черной жиже, и не обойти мочажину никак — болото тянется вдоль всего склона. Пришлось карабкаться вверх, чуть не до вершины водораздела.

А там под ноги попало кладбище сгоревшего стланика. Пепельные, изогнутые колесом ветви, опаленный мох, рассыпающийся под ногами, глубокие норы между камней, похожие на ловушки. Гарь выматывала силы, а обойти ее тоже нельзя. С трудом выбравшись оттуда, Наташа решила спуститься вниз, на тропу. Она устала до того, что и обида прошла.

Но впереди откуда-то взялся густой хлесткий рябинник. Кусты раскинулись по камням широкими розетками. Кое-как уживалась с ними только елоха, больше ничему тут не осталось места. Опять идти в обход? Но в какую сторону?

Наташа остановилась, оглядываясь. Не может быть, чтобы не нашлось тропы, ходят же сюда люди по ягоды осенью…

— Ты заблудилась? — послышался сзади высокий распевный голос.

Наташа резко обернулась: на камне, чуть покачиваясь, стояла круглолицая девочка с красивой косой. Через секунду Наташа ее узнала — видела в поселке, ее Любой зовут.

— Я давно за тобой наблюдаю, — сказала Люба, накручивая косу на палец, — и не пойму, куда ты идешь? А они, наверное, уже ищут тебя. — Люба кивнула в сторону маяка.

Наташе стало неловко перед странной девчонкой, но она не знала, что сказать.

— У нас так никто не делает, — продолжала Люба, словно и не замечая Наташиного настроения. — Если куда пошли вместе, так уж и до конца вместе. Тайга выучила. В городе у вас, наверное, иначе… Может, я и не понимаю чего? Не сердись. Я провожу тебя, ладно? А то одной тебе долго не выбраться.

— Идем, — согласилась Наташа с радостью.

— И все-таки я не понимаю, — повторила Люба, — почему ты ушла одна?

— С отцом поссорилась, — нехотя ответила Наташа. Она не умела промолчать, когда ее спрашивали о чем-то.

— Он у тебя тоже пьет? — живо заинтересовалась Люба.

Она нашла среди камней и зеленых мочажин неприметную тропу, спускающуюся к морю, и теперь уверенно вела по ней Наташу.

— Пьет? — Наташа приостановилась. — Мой отец никогда не пьет! Он — спортсмен. Ну., сейчас уже тренер, сам не выступает на ринге, но это ничего не меняет. В спорте пить нельзя.

Люба тоже остановилась и уставилась на Наташу во все глаза.

— Так почему же ты с ним ссоришься?!

Она покачала головой:

— Если бы мой отец не пил, знаешь как бы я его любила? А я и теперь люблю… Он ведь не с радости — с горя пьет. И не всегда, а только когда тоска за горло берет. Это он так говорит. Маму он очень любил… Она умерла.

Наверное, именно сходство судеб родило в душе Наташи порыв доверия, когда человек может рассказать о себе все. Ведь обе они выросли без матери…

— А если бы твой отец надумал жениться, что бы ты сделала? — спросила она, пристально глядя в лицо новой подруги. И удивилась: Любино лицо вдруг расцвело.

— Если бы так! Как бы я обрадовалась! Ведь тогда было бы кому заботиться о нем, а то все я да я одна. Но отца в поселке чужаком считают, кто за него пойдет? Здесь все рыбачат, а он — охотник. И живут тут испокон века артелью, а он — сам за себя. Да еще и на базар ездит в город — вот уж чего здесь не любят-то! Нет, трудно ему найти жену… А со стороны не хочет приводить, потому что мама была здешняя.

— Так ведь если он женится, он не тебя уже будет любить, а свою жену! — попыталась отстоять свое мнение Наташа.

— Дедушка говорит: две любви у человека по двум тропкам рядом бегут, а света друг другу не застят. Одна — к жене, другая — к детям. Дед у меня — у-умный! Он — смотритель маяка, куда ваши пошли. Пойдем и мы, а то разыщутся еще тебя-то…

Тропа нырнула в рябинник, но не терялась, сколько ни петляла между камнями и кустами. Наташа машинально разводила в стороны красноватые, налитые весенним соком ветви, а в голове у нее была полная неразбериха. Никогда бы не подумала, что можно и так посмотреть на женитьбу отца!

Кусты впереди отчаянно затрещали, и из них не вышел, а выломился Толян. Вид у него был такой отчаянный и несчастный, что Наташа, забыв про все на свете, схватила его за плечи:

— Что… что случилось?

— Нашлась… — тихо проговорил Толян, обернулся и заорал в кусты: — Ребя-а-ата! Она зде-е-есь! Сю-да-аа!

Наташа опустила руки и ошеломленно села на камень. Глаз не поднять на Толяна, даже волосы закручиваются штопором над ушами от стыда: как же это она о нем-то не подумала?

Люба спокойно стояла в сторонке и покусывала клейкую рябиновую почку.

* * *

Все смотрели на Наташу, точно она не с сопки пришла, а из-за границы приехала. А отец не смотрел. Неторопливо вбивал колышки для котелка в скользкий галечник отмели. Дело это требовало сноровки, мелок слой гальки и земли над вечной мерзлотой.

Шипели мелкие волны близкого моря, остро пахли йодом золотисто-коричневые водоросли. Болталась на волнах, похожая на вынутый из тарелки студень, медуза. Серые комья медуз и коричневые водоросли плотно облепили и подножье маяка, застряв среди дикого камня. На неширокой полосе берега валялось неисчислимое множество плавника и рыбацкого хлама. Отряд словно бы потонул в этом отжившем мирке. Может быть, оттого Наташе и казалось, что все смотрят на нее одну.

Но отец на нее не смотрел. Он вбил колышки, утвердил на них палку-рогульку, примерил, не слишком ли низко повиснет котелок над костром. Только после этого обернулся к ребятам:

— Укладывайте плавник, можно разжигать.

И впервые скользнул взглядом по настороженной фигурке Наташи. Выражение его лица она понять не сумела: не злость, не досада, скорее, сожаление или боязнь. Но чего бояться сейчас, когда она вернулась?

— Нет, так не загорится, — сказала Люба.

Она пришла вместе с Наташей на берег и осталась с отрядом так естественно, словно именно ее и не хватало среди ребят.

Мягкими шаманскими движениями рук Люба переместила сучья и щепу, обломок доски убрала вовсе, корявый сучок добавила. Чиркнула спичкой, закрыв ее от ветра прозрачно-розовыми ладонями.

Казалось, не успела поднести огонь к костру, как он занялся с веселым треском.

— Гениально! — заявил Ян без малейшей рисовки.

— Нас учат этому в школе, — объяснила Люба.

— А для чего? — заинтересовалась Ира. — И в каком классе ты учишься?

— В восьмом. А учат потому, что в нашем интернате много детей оленеводов, им это нужно уметь.

Люба все еще продолжала возиться с костром и не видела, как недоуменно посмотрел на нее Иван Васильевич, Он же считал ее маленькой!

— Так мы же ровесницы! — ахнула Наташа и подсела к костру. Помогать Любе было незачем, ей просто хотелось привлечь внимание отца.

Иван Васильевич поднялся. Зачем-то посмотрел на далекий горизонт, по-прежнему опоясанный черной полосой тучи. За все это время туча нисколько не сдвинулась с места. Лежала за горизонтом, как никем не открытая, мрачная земля.

— Вот что, друзья! — сказал Иван Васильевич. Вы слушайте меня, и, пожалуйста, без возражения. Сейчас мы пообедаем, осмотрим маяк. Если успеем, найдем новое место для спортплощадки. А дальше я попрошу у Данилы Ерофеевича машину, и мы все отправимся домой, в город.

— Ка-аррамба! — проскандировал ошеломленный Ян.

— Иван Васильевич, но почему? — взвилась Ира.

— Потому, что мне не нравится эта туча на горизонте. Она может принести снег.

— Да она же нисколько не движется! До лета там простоит! — возмутился Ян. Видно было, что ему очень не хочется возвращаться в город. Но попробуй угадай — почему? — Нет, я знаю, в чем дело, — не сдавался Ян. — Вы остались в поселке, чтобы с моей маменькой потолковать, и она вам бог знает каких страстей насулила. Так вы же ее знаете, разве можно ей верить?!

— Я не говорил с твоей матерью, ты ошибаешься, — возразил Иван Васильевич, — а вот что такое шторм со снегом — мне известно давно. Так что будет по-моему, уж извини.

Наташе показалось, что все опять покосились в ее сторону. Еще подумают, что это из-за нее отец страхуется… Она невольно опустила голову. Кто-то тронул ее за плечо.

— Пойдем, что я тебе покажу, — тихонько сказал Толян. — Очень интересное!

Наташа глубоко вздохнула и осмотрелась. Никто, кроме Толяна, не смотрел в ее сторону. Все были расстроены решением Ивана Васильевича. Только Люба удобно примостилась возле костра на пустом консервном ящике, смотрела в море и словно ждала чего-то.

* * *

— Что же ты хочешь мне показать? — спросила Наташа у Толяна. — Опять в сопки идти?

— Нет… здесь рядом.

Они встали и пошли к молчаливому, безлюдному даже издали, маяку. Тяжелая башня на мощном цоколе из дикого камня напоминала скалу-останец. Казалось, что сделали ее не люди, а природа.

Берег быстро сужался на пути к маяку, в прилив, наверное, тут и вообще не останется суши. Волны бьют прямо в отвесный каменный обрыв. Сейчас шел отлив и светлая полоса тугого, пружинящего под ногами песка делалась все шире.

В подножии обрыва морю еще в давние времена попался мягкий камень. Вода вымыла его начисто, выдолбив на его месте широкую каменную чашу с пологими краями. Даже в глубокий отлив в чаше оставалась вода.

— Смотри, — сказал Толян.

Наташа наклонилась и ахнула: на черном дне чаши распускались белые цветы! Нежнейшие, почти прозрачные лепестки реяли в неподвижной воде, словно бы тянулись к солнцу. Наташа подняла руку — резкая тень упала на воду… и цветы исчезли! Только серые комочки остались на каменистом дне.

— Не пугай их, — предупредил Толян, — это же актинии, они живые. Видишь, ты убрала руку, и они опять раскрылись, ждут.

— Чего ждут?

— Добычи. Все уже забыла, что учили по зоологии, — чуть грустно улыбнулся Толян. — Они ведь хищники, питаются тем, что море к ним в ловушку забросит.

— Вот противные! — сморщилась Наташа.

Лицо Толяна погасло. Он посмотрел на нее с печальным недоумением. Может быть, он впервые подумал о том, что не так-то просто открыть для Натащи его собственный мир. А Наташа чувствовала, что сказала не то, что нужно, но не хотела признаться в этом и нарочно не смотрела больше на море. Но говорить-то надо было о чем-то, иначе сразу делалось не по себе, оттого что они вдвоем ушли от всех.

— А вон смотри, там фиалки расцвели! — показала Наташа на обрыв.

— Не фиалки, а сердечник грустный, — поправил ее Толян и тоже посмотрел вверх.

Обрыв был крутой, неприступный, и растения селились на нем этажами. Каждая случайная водомоина идя щель — чье-то жилье.

Ниже всего, там, где в сильный прибой наверняка доставали волны, уцелел только неистребимый девясил. Толстые ростки в беловатой шерстке лезли из-под каждого камня. Чуть выше поселились ирисы, голубой журавельник и розовая княженика. А еще выше, на желтом языке крошечной осыпи, цвел сердечник, чьи сиреневатые цветы действительно напоминали разбитое сердце. И везде, где только находилась хоть малейшая трещина, цеплялись плети колымского ломоноса, бугрились сизые камнеломки. Поздним летом вспыхнет по всему обрыву прощальный пожар кипрея и желтой рябинки, заколосится радужный лисохвост…

— Я хочу те фиалки, — почти приказала Наташа. — Ты мне их достанешь?

Толян неловко поежился, потом посмотрел ей в лицо:

— Достать я могу. Но я не буду. Они ведь не нужны тебе. А сердечник — большая редкость. Его и так скоро переведут базарные торговки. Не сердись на меня!

Наташа некоторое время смотрела на Толяна, как на чужого, потом вздохнула:

— Господи, какой ты странный… Вот Ян давно бы уже лез на обрыв!

— Да, — согласился Толян, — он бы лез. Но ведь ему не только цветов — ему и людей не жалко. И не ради тебя бы он на кручу карабкался, а ради себя.

Толян помолчал, потом уже другим голосом сказал!

— Пойдем, пора возвращаться.

Они побрели обратно, не глядя друг на друга.

— Насекретничались? — поинтересовалась Ира, как и утром, она заправляла стряпней у костра.

— Держу пари, что он ей морского восьминогого паука подарил! — съязвил Ян.

— У пауков всегда восемь ног, а морские пауки, не пауки, а крабы, — спокойно ответил Толян, присаживаясь на плавник возле костра.

Ира громко расхохоталась, Галя тихо фыркнула» Ян почувствовал, что сейчас ему не удастся подчинить себе Толяна. На берегу моря он был сильнее и независимее, чем в городе. Здесь был его мир, неподвластный Яну. И оттого Яну захотелось немедленно чем-то привлечь к себе внимание. Он поднял и далеко забросил в море плоскую гальку. Хотел «испечь блин», но почему-то не удалось, Камень сразу пошел на дно. Раскачал и вывернул из кучи плавника рогатую корягу, превратив ее в кресло-качалку. Никто не обратил внимания, не позавидовал. Ира и Галя так увлеклись стряпней, что и глаз не поднимали. Наташа опять о чем-то шепталась с Толяном.

Раджа задумался и не вмешивался в игру. Вдруг он спросил Любу:

— А где у вас в поселке Скоробогатов живет?

Люба ответила не сразу, точно спросил он о чем-то неприятном.

— Это мой отец. Зачем он тебе?

— Письмо у меня есть, передать надо, — нехотя объяснил Раджа и отвернулся.

Люба не спросила больше ни о чем, и никто не обратил внимания на их короткий разговор, потому что сразу же после этого Люба громко сказала:

— Дед возвращается! — и показала на море.

День выдался не пасмурный и не погожий. Солнце светило сквозь почти невидимую пелену облаков и обливало мир небывалым золотистым светом.

Круглая чаша бухты отсвечивала медью, а скалы вокруг нее казались бронзовыми. Словно все богатство северной земли вдруг выступило на поверхность. Не в такой ли весенний день создали люди золотую сказку Колымы?

Лодка, показавшаяся вдали, не плыла, а словно бы скользила по поверхности расплавленного металла. След ее немедленно гас в сонной неподвижности вод, и звука мотора не доносилось. Вместо него вдруг послышалась песня. Нерусские тягучие голоса старательно исполняли под аккомпанемент неведомых инструментов «Подмосковные вечера». Звуки вязли в тишине.

— Смотрите, смотрите! — первым всполошился Толян. — Лодку провожают нерпы! Много…

И действительно, когда лодка развернулась, стали видны темные пенечки нерпичьих голов — нерпы неспешным строем провожали лодку.

— Дедов зверинец, — пояснила Люба. — Повезло ему на рыбалке — вот нерпы его и провожают. Сейчас они уйдут, они не признают чужих людей.

— А музыка зачем? Магнитофон там у него, что ли? — спросил Толян.

— Да, японский. Маленькая такая коробочка, а звук — на всю бухту. Нерпам нравится, они музыкальные, — усмехнулась Люба.

— Им, кажется, по душе ансамбль «Да-Дак»? — иронически осведомился Ян.

— Вот представь себе, да! — серьезно кивнула Люба. — Пробовали нашу запись крутить — не нравится, ныряют. А с этой, смотри, почти до самого берега проводили.

Тут уж рассмеялись все, даже Иван Васильевич, и нерпы опомнились — одна за другой скрылись под водой. Мелькнули глазастые морды с кошачьими встопорщенными усами — и исчезли. Лодка подошла к берегу, Иван Васильевич помог высокому старику вытащить ее на отмель. Только после этого поздоровались. Лицо у старика было костяное и замкнутое. Он неторопливо обвел взглядом серых выпуклых глаз ребячий бивак.

— Добрались, значит, и сюда… туристы? А может, ты привела? — Взгляд недобро остановился на лице Любы.

— Дедушка, что с тобой, зачем ты так?! — всполошилась она. — Это не туристы, это ребята из города. Они ничего плохого не делают. Хотели твой маяк посмотреть.

Дед вздохнул.

— Посмотреть… отчего же? Это можно. А вот у меня седни нерпушку убили. Ни за чем, просто с дури. У гирла ее на камни выбросило. Третью уже за одну неделю. А какой с них прок, ежели шкуру не брать? Они твари любопытные и к человеку с доверием, а им — пулю. Пошто?

— Я понимаю вас, — посочувствовал Иван Васильевич. — Сам ненавижу ружейное лихачество.

— Во, во… лихачество! Правильно! — оживился дед. — Лихой человек, у него и ружье лихое.

— Садитесь с нами обедать, — предложила Наташа и встала, уступая свое удобное место.

— Благодарствую! — Лицо деда наконец-то оттаяло. — Я ведь, коли внучка не забежит, кондер себе на неделю варю. А горячее — дело хорошее. Похлебаю. Да возьми-ка, Люба, корюшки у меня в лодке, пожарь на углях по-нашему. Знатно она рыбу жарит, как матка ее, покойница, царство ей небесное.

Старик не перекрестился, но секунду крестное знамение как бы реяло в воздухе.

Воспользовавшись тем, что все заняты новым человеком, Раджа отошел в сторону и спрятался за огромным пнем, принесенным морем из неведомых земель. Порылся в кармане куртки, добыл смятую грязную бумажонку, развернул. Косыми, сталкивающимися буквами на ней было нацарапано:

«Привози корушка одын пят».

Ничего таинственного для Раджи записка в себе не содержала. Ее текст означал всего-навсего, что корюшка на базаре подорожала и можно получить рубль за пять штук. Лучше писать мать его ни на одном языке не умела, но ее понимали все, кто, как и она, любил деньги.

Раджа догадывался, что произойдет после того, как он отдаст записку незнакомому человеку, Любиному отцу.

Рыбу он привезет, мать выгодно продаст ее и примется «гулять» день, два, три… Раджа будет опаздывать в школу и приносить двойки, а младшие Раджаповы разбредутся по соседям. Потом все кончится, и тогда ему за двойки попадет. Мать вызовут на педсовет, и она опять будет колотить себя по лбу черным сухоньким кулачком и причитать нараспев:

— Несы-част-ная я, несычаст-ная! У всех деты как деты, а у меня кто? И послушай, чего я ему делаю: палто купил, куртка купил, ботынки — одна, другая — купил. Чего надо? А он? Одыны двойка!

— Ты бы мне лучше перчатки боксерские купила, — сказал Раджа на последнем педсовете. И пожалел о сказанном.

— Перы-чат-ка? Убыть хочишь, да-а? — взвыла мать. И ругалась так долго, что и сами учителя были не рады ее приходу.

И перчатки эти до самого похода отравляли Радже существование.

Раджа сердито засопел: порвать, что ли, это «письмо»! Нет, нельзя, узнает. И будет еще хуже — изобьет. Раджа встал и поплелся к костру, еле волоча ноги.

А там царило веселье. Любин дед оказался человеком презанятным. Он, не разжимая губ, пищал котенком, скулил щенком и даже устраивал котячью и щенячью драку. А сам в это же время недоуменно оглядывался и спрашивал своим обычным голосом, куда же девались драчуны. Ребята покатывались со смеху.

Потом все встали и пошли на маяк. Одна Люба осталась хозяйничать возле костра и жарить рыбу.

Дверь в нижнее помещение была закрыта тяжелым железным прутом, просунутыми две петли.

— Тута жилуха моя, — кивнул дед, не останавливаясь, — не от людей — от медведей берегусь. Ши-ибко они любопытные!

Дверца, что вела наверх, не запиралась вовсе, трое мальчишек переглянулись с одной и той же мыслью: неужели современная осветительная аппаратура стоит дешевле дедова барахла? Но сказать ничего не успели, потому что набухшая дубовая дверца открылась со скрипом, и ребята оказались у подножия узкой винтовой лестницы с каменными ступенями и железными фигурными перилами, выглядевшими здесь неуместно. На лестнице густым слоем лежала пыль пополам с птичьим пометом. Веяло от всего этого печалью запустения. Все невольно притихли.

А наверху гулял знобкий ветер, и никаких чудес техники там не оказалось. Древний фонарь и отражатели. Все оковано позеленевшей корабельной бронзой.

Подошли к перилам площадки. Бухта внизу как на ладони, но даже на горизонте не маячат пароходные дымы. Только нерпы кувыркаются в странной тускло-золотистой воде. Целое нерпичье стадо…

— А нерпы-то совсем непуганные, — заметил Толян, — Там, где пароходы, такого не увидишь.

— Действительно, кому же светит ваш маяк? — заинтересовался и Иван Васильевич.

Старик вздохнул.

— Он, паря, давно уже не работает, маяк-то. Обмелела наша бухта. Один я тута остался.

— А кто же вам деньги платит тогда? Не за «спасибо» ведь здесь живете? — вдруг вмешалась Ира. — На Колыму даром не ездят.

— Это вы ездите, а мы тута живем. — Старик посмотрел на нее с сожалением. — Первым-то смотрителем на маяке дед мой был, царствие ему небесное. А деньги что? Море кормит. Мое оно. И земля моя. А в своем месте жить те-епло. Где оно у тебя-то, ась?

— Не знаю, — тихо ответила Ира, — я ведь тоже на Колыме родилась. Но… не считала ее своей землей. Не сердитесь на меня за глупый вопрос, если можете.

Иван Васильевич с удивлением смотрел на Иру. Что-то новое проступило сквозь привычную надменную замкнутость ее лица. Как проталина на снежной целине.

Их никто не видел и не слышал. Остальные, убедившись, что на верхней площадке маяка ничего необыкновенного нет, с шумом помчались вниз по лестнице. Засмеялась Наташа, пискнула Галя, Наверное, кто-то из мальчишек дернул ее за жиденький конский хвостик, болтавшийся поверх куртки.

— Ого-го-го! — вдруг закричал Ян.

Ира словно и не слыхала всего этого шума. Стояла, опершись на перила, ловила ветер чуть приоткрытыми губами и хороша была в эту минуту несказанно. Иван Васильевич подумал, что слишком мало знает о ней, о ее душе. Вот ведь и не подозревал, что она может быть такой…

— Вы счастливый человек? — вдруг спросила Ира старика и глянула на него строгим, не допускающим шуток взглядом.

— А всякий, — не задумываясь ответил дед. — Совсем-то счастливых людей, думаю, не бывает, все равно как чистого вёдра. Где солнце, а где и туча набежит… А счастливее других те, кто не завистлив да не корыстен. Жизнь у них не уходит на то, чтобы чужие радости и достатки считать.

Ира кивнула.

— Да, я знаю, это ужасно: жить в чужом кармане. Душно, темно. И ничто не радует: ведь не свое, чужое! Мне казалось, что на Колыме все так живут. Оказывается, есть и другие люди, такие, как вы. Нет, конечно, вы счастливый человек!

— Вот и ладно, коли так, — улыбнулся дед. — Пойдемте, однако, корюшку есть, поспела, поди… А то огольцы-то ваши все приберут, ничего не оставят!

Иван Васильевич тихонько тронул Иру за локоть и улыбнулся ей, как заговорщик:

— Может быть, ты не будешь так скора на расправу теперь? Если люди-то на Колыме разные, так можно и друга ударить ненароком, а?

Ира засмеялась и последней ступила на узкую гулкую лестницу.

Туча, полдня прождавшая за горизонтом ветра, медленно заклубилась и протянула по небу черные щупальца, как огромный оживший осьминог. Но заметила эту перемену только Ира, спускавшаяся по маячной лестнице, но и та не обратила внимания. Тучами на Колыме никого не удивишь.

…Рыба, испеченная Любой, таяла во рту. Корюшка сохранила даже свой неповторимый огуречный запах. Любу все хвалили, а она только медленно краснела и улыбалась. Возле костра царил мир.

Иван Васильевич отошел в сторонку — он не любил близкого жара. Уселся на плоский камень под обрывом и оттуда смотрел на ребят. Какие они все сейчас дружные, какие у них беззаботные, по-настоящему ребячьи лица.

Наташа тихонько подсела поближе к отцу:

— Ты больше не сердишься на меня, а? Я очень глупая, верно?

Он пожал плечами.

— Ты не глупая. И я не сердился, мне просто грустно и немного страшно за тебя. Ты — собственница, Наталья. Это хорошо: не будет половинных чувств. Но и опасно: можешь остаться одна. Только сейчас разговор этот не к месту. Дома потолкуем.

Наташа задумчиво кивнула: она ожидала чего-то совсем иного, но чего — не знала и сама. Отблески костра плясали на серых скалах, вспыхивали и гасли в серых глазах отца.

* * *

— Слушай, — сказал Ян Радже, — а ведь из этого лагеря надо рвать когти, пока не поздно. Порядочки в нем будут детские: сюда нельзя и туда нельзя. Словом, дети до шестнадцати лет не допускаются.

Они шли последними, замыкая далеко растянувшуюся вдоль берега цепочку, и их никто не слышал.

— Рви, если можешь! — усмехнулся Раджа. — Тебе что? Предки богатые, хоть в Лоо, хоть в Палангу отправят. Только захоти. А по мне, лучше уж здесь летом придуриваться, чем дома редиску на базар таскать.

Со стороны обрыва послышался задыхающийся треск мотоцикла, и мимо ребят мелькнул парень в черной кожанке со сложенным ружьем за плечами. Он проскочил по камням и водомоинам так, словно мотоцикл его не умел падать.

Раджа восхищенно ахнул:

— Во дает! Это я понимаю.

А Ян неожиданно резко отстранился и даже побледнел, когда мотоцикл пролетел мимо. Раджа заметил эту перемену:

— Ты чего? Испугался, что ли?

Ян криво усмехнулся:

— Я не испугался, а просто… Вот послушай, ты никогда не задумывался над тем, что окружающие думают и чувствуют не так, как мы сами?

— Чего, чего? — не понял Раджа и даже остановился.

— Ну, вот, например, этот парень. Ты видишь, что он едет тебе навстречу, и не боишься, потому что невольно ставишь на его место себя. Ты ведь не наедешь на человека? Значит, и он должен поступить так же. Но он-то другой, он не ты! И никто, кроме него, не знает, что он думает, что чувствует! А может, ему на все наплевать? И на страх, и на закон?

— Дури-и-ило! — с чувством проговорил Раджа. — Это же надо до такого додуматься! Что он тебе, чокнутый, на людей наезжать? Ты иногда дело говоришь, а иногда…

Некоторое время шли молча. Потом Ян заговорил снова:

— А помнишь тот перевал? Когда машину мы угнали?

— Не «мы», а ты, — поправил Яна Раджа.

— Ну, всё равно, пусть я, не в этом дело, — гнул свое Ян. — А как ты думаешь, что бы вышло, если бы прицеп не занесло?

— Откуда я знаю что? — пожал плечами Раджа. — Может, загремели бы с обрыва. Да чего ты мелешь, я не понимаю? Сам же сдрейфил и руль выпустил. А туда же: «Махнем на перевал». Маменькин сынок, вот ты кто после этого! Чуть что — сразу и раскис.

— Ну, ты не очень-то! — ощетинился Ян. — А то ведь знаешь, за такие слова!..

Он уже, видимо, жалел о сказанном.

Раджа только присвистнул насмешливо: Попробуй! Я тебе не Толян…

Ян некоторое время смотрел на него зло, но ударить так и не решился. Прибавил шагу и догнал остальных.

Рядом с Иваном Васильевичем шла Люба и рассказывала:

— У нас интернат новый. В Атаргене все новое, колхоз богатый. Не то что в нашем поселке. У них даже не клуб, а Дворец культуры построен. Мы и в кино теперь ходим в Атарген.

— Далеко ведь… — удивился Иван Васильевич.

Вовсе недалеко, если берегом моря. По отливу пройти легко. Мы привыкли. А сегодня во Дворце культуры танцы…

— Вероятно, ты на этих танцах нарасхват? — недобро поинтересовался Ян.

— Что ты! Я вовсе на танцы не хожу! — ничуть не обиделась Люба.

Ян насупился: ни на ком не сорвешь зла.

Они подошли к знакомому оползню, и невольно все посмотрели вверх: не появился ли там снова желтый медведь? Но даже клочья шерсти успели растащить птицы.

— Сюда! — позвала всех Люба и повела вдоль распадка Студеного ключа.

Внизу шумела узкая бурная струя бесцветной воды. Ключ становился то бурым, попав на пучок прошлогодней осоки, то зеленым, встретив затопленную лапу стланика, то черным или белым от камней и песка. Вода в нем была настолько чистой, что не имела цвета. Остро пахло влагой и илом.

На камнях возле самой воды уже цвели лиловые примулы и ползучие неприметные фиалки. Но стебли их были так коротки, что никто из девочек даже и не пытался их сорвать.

— Вот, привела. — Люба остановилась и махнула рукой направо.

Там, скрытая со стороны распадка невероятным раскидистым кустом стланика, лежала почти гладкая поляна. Наверное, это тоже был древний оползень, успевший зарасти травой и карликовой березой. Лучшего места для спортивной площадки не придумаешь.

— Ого… да тут хоть в футбол гоняй! — удивился Раджа, — А мы-то рядом ходили, а просмотрели!

— Спасибо, Люба, большое спасибо! — Иван Васильевич, как взрослой, пожал ей руку.

Люба быстро глянула на него и покраснела:

— Не за что! Мне это ничего не стоило. И я буду рада, что летом сюда приедут ребята. Можно и не ходить в Атарген, а так у нас здесь летом скучно. Все на путине.

Они постояли еще некоторое время молча. Все понимали, что Любе пора идти домой, а всем остальным — собираться, ждать машину и ехать в город. Но словно связала всех невидимая нить и не давала разойтись.

Первой все же попрощалась Люба. Махнула всем на прощание рукой и исчезла в кустах.

— Что ж, пора возвращаться и нам, — вздохнул Иван Васильевич. Кажется, и ему не хотелось уходить.

— Иван Васильевич, — вкрадчиво начала Ира, — а может быть, мы все же переночуем в поселке, а завтра утром уйдем пешком? Так хочется еще раз по сопкам пройтись! В городе-то дышать нечем от копоти.

— Действительно, — поддержал ее Ян, — велика ли разница? И потом, машину надо просить, а ее могут и не дать…

— Вот если не дадут. — дело другое, — сказал Иван Васильевич, — а так решение остается прежним.

— Гуго Пекторалис… железная воля, — пробормотал Ян себе под нос.

— Что, что ты сказал? — спросила Ира.

— Ничего. Литературные ассоциации. Это не для тебя, ты же классиков читаешь по хрестоматии!

— Подумаешь какой начитанный!.. — обиделась Ира. — А сам у Толяна задачи по химии списывает!

— Ребята! — усталым голосом остановил их Иван Васильевич, — неужели вам не надоело цепляться друг к другу по пустякам? Вы же сами себя лишаете радости. Место нашли чудесное, людей хороших встретили, а вы?

— А пусть не задается! — огрызнулась Ира и пошла вперед. Плечи развернуты, подбородок независимый, не идет, а вытанцовывает. Опять она прежняя девчонка-задира.

Распадок кончился, вот и древний мостик, а за ним все такой же тихий поселок. Но что-то изменилось в небе. К золоту примешалась горькая хинная желтизна, а воздух стал густым и тяжелым. По коричневой воде бухты побежала мелкая рябь. Возле берегов залегли черные тени. Но туча на горизонте почти не сдвинулась с места. Только клубилась деловито, словно бы там, вдали, перестраивались воинские порядки.

Навстречу отряду от бывшей конторы ковыляла баба Мотя, махала рукой.

— Звонили уж, звонили… — начала еще издали, — Машина за вами вышла из городу. Евонный отец звонил, — показала она на Яна. — Буря, говорит… и чтобы беспременно вечером были дома.

— Что ж, — сказал Иван Васильевич, — вот наш спор и разрешился сам собой. Дождемся машины — только и всего.

— Иван Васильевич, — шелковым голосом попросил Раджа, — можно, я к Любе домой схожу, мне очень нужно!

Он проговорил это тихо, так, чтобы, не дай бог, не услыхала злоязыкая Ира.

Иван Васильевич посмотрел на него удивленно, но согласился:

— Иди, конечно, если нужно, время еще есть. Машина придет часа через два, не раньше.

Раджа незаметно исчез за углом. Остальные лениво потянулись к дому.

* * *

Тропинку в овраг он нашел не сразу. Видно, не часто ходили по ней люди. А Раджа помнил, что Любин отец живет в низине возле Студеного ключа. Так говорила Люба.

Поплутал среди пустых картофельных огородов, где каждая полоска земли была аккуратно обложена камнями, забрел на задворки бондарной мастерской и пожалел, что город далеко, — такие тут хорошие плашки валялись. Прямо для самоката! Давно ведь обещал сколотить младшим братишкам самокат. Но в городе где доски взять?

Потом услыхал редкий собачий лай и пошел на него. Раджа помнил и то, что других собак в поселке нет.

Узкая, заросшая седой прошлогодней колючкой тропа нырнула вниз с разбега. Если бы не ребристые камни, прочно вросшие в землю, по ней и козе не спуститься. Внизу прямо к обрыву прилепился очень странный дом: словно полдесятка кубиков разной величины, составленных вместе. Пристройки, сараюшки — все в одной куче. Огорода возле дома нет. Только вдоль завалинки тянется узкая насыпная грядка с прошлогодними гремучими головками мака. Неподалеку бежит светлый и чистый ключ, а дом вплотную обступили красновато-сизые кусты елохи и шиповника. Никого не видно и не слышно. Собаки смолкли.

Раджа спустился вниз и не очень уверенно пошел к дому. Не поймешь, где у них тут вход?

Дорогу ему молча загородил огромный пес в медвежьей клочкастой шерсти. Раджа в жизни не видел таких собак! Морда у пса тоже медвежья: короткая, с крошечными глазками и круглыми, утонувшими в шерсти ушами. Пес не залаял, даже не зарычал, только еле приметно наморщил губы. Но Раджа понял: с места двигаться нельзя, и замер, проклиная себя за то, что пошел сюда. Ну подумаешь, попало бы лишний раз от матери за то, что записку потерял. Впервой, что ли…

— Шурик, ко мне! — позвал из-за кустов низкий мужской голос, и пса как не бывало на тропинке, — Какого это гостя нам бог послал, покажись!

Раджа сделал несколько шагов вперед, все еще не видя, кто отозвал собаку.

— Э… да это, никак, сынок малопочтенной Ханифы Бекбулатовны? Так, что ли?

Кусты раздвинулись, и перед мальчиком оказался мужчина вполне под стать своему псу. Раджа не зря мечтал о боксе, он понимал, что такое сила, и мог ее рассмотреть в человеке с первого взгляда. Он втайне преклонялся перед спортивным разрядом Ивана Васильевича, уважал его. Но этот человек, подумалось, мог бы, наверное, сшибить их командира одним движением руки. Невысокий, кряжистый, весь какой-то дремучий, словно вековая лиственница, выросшая на ветру.

— Идем уж в дом, коли пожаловал, — не слишком-то дружелюбно пригласил он Раджу. — Собак не бойся, при мне не тронут.

Они нырнули в низкую, обитую нерпичьей шкурой дверь и оказались в чистой и довольно просторной горнице. Половину горницы занимала огромная беленая печь, а на лавках лежали мохнатые волчьи шкуры. Солнце отражалось в медном боку самовара, стоявшего на столе.

— Агафья, где ты там? — тем же недовольным тоном позвал хозяин. — К тебе, что ли, гость-то пришел? Встречай…

Из-за печи спокойно вышла Люба, улыбнулась Радже, и ему стало легче — в обиду не даст.

— Ну, чего ты, отец, пугаешь его? Вот глупый… — сказала Люба, — Сегодня ведь и не пил ты ничего. Принеси-ка лучше икры и балыка с погреба, я гостя чаем угощу.

— Не надо мне чая, я ненадолго! — заторопился Раджа, — Мне только письмо передать.

Он вынул все ту же скомканную записку я отдал ее Любиному отцу. Тот посмотрел, усмехнулся в бороду:

— Одын-пят, значит? Добрая цена! Погреет руки Ханифа Бекбулатовна! Ты как считаешь? Небось и тебе с того барыша перепадет малая толика?

— Ничего мне не перепадет! И вот что… вы не говорите так о матери, понятно? — достаточно твердо потребовал Раджа. — Нас ведь у нее шестеро, а она — одна. От батьки два года и писем нет, не то чтобы денег. А вы… «погреет руки»!

Раджа и сам не знал, откуда у него вдруг смелость взялась? Может, помогло молчаливое сочувствие Любы?

А отец ее вдруг громко расхохотался:

— Ох-хо-хо! Вот за это люблю! Вот это по-мужски! Нет… за такое дело и выпить не грех! Любаша, собери-ка там чего ни того, а я на погреб слазаю.

Люба тихо и сноровисто заходила по комнате, и Раджа оглянуться не успел, как стол был уже накрыт. Оказалась на нем рубленая морская капуста с луком, вареная оленина, копченая медвежатина. А потом еще янтарная кетовая икра и балык. Среди всего этого — вполне городская бутылка со спиртом. Ведерный самовар поставил Любин отец — не дал дочке и с места его стронуть.

— Однако хоть ты и мужик что надо, спирта я тебе не дам. Рано, — сказал Любин отец и налил полстакана одному себе. — Возьми-ка вот лучше на конфеты. Бери, бери! Я не обеднею.

Он неловко протянул Радже пятерку. Но напрасно волновался, что тот не возьмет, — Раджа и не представлял, как это можно отказаться от денег, да еще таких больших.

— Спасибо, — сказал Раджа и поскорее убрал деньги подальше: не передумал бы этот странный человек.

Бородач посмотрел на него пристально и чуть принахмурился, но тут же поднял стакан и выпил, не поморщившись, все до дна.

Самовар вскипел, Люба налила Радже чаю и сама уселась рядом с ним. Она совсем не стеснялась присутствия чужого мальчика. Радже вначале было неловко от такого соседства, но кетовая икра оказалась такой вкусной, что он забыл про все и только успевал намазывать ее на хлеб.

Между тем Любин отец добавил еще раза два по полстакана и вдруг загоревал:

— Любонька моя, доченька родная, сердишься на меня, да? Не сердись, золотко! Я же не с радости пью… А что на базар с рыбой езжу — так и это ведь все для тебя! Чтобы не говорили люди, что ты сирота бедная. Не нравится это Данилу? Да и леший с ним! Нужен он мне…

— Отец, — попросила Люба, — не надо сейчас! У нас гость, ты забыл? И все это ты говорил уже тысячу раз, И столько же раз я тебе отвечала, что деньги мне ни к чему. Лучше бы жили мы, как все люди в нашем поселке. Да что с тобой толковать? Ничего ты понять не хочешь!

— Агафья, цыц! — вдруг стукнул кулаком по столу бородач. — Как с отцом разговариваешь?!

Лицо у него потемнело, стало гневным.

Раджа тихонько поднялся из-за стола. Бежать бы отсюда, но как? На дворе собаки… Но Люба не испугалась нисколько, и это успокоило его. Больше того, она спокойно взяла со стола и унесла куда-то бутылку с оставшимся спиртом. Вернувшись, ласково погладила отца по кудлатой голове.

— Уже и развоевался… Ложись-ка спать! А я гостя провожу. Идем, — кивнула она Радже.

Он повиновался с радостью.

За порогом их окружила целая собачья стая, но огромного пса Шурика среди дворняг не было. Словно поняв мысли Раджи, Люба сказала:

— Шурика ищешь? Он не придет, пока эти здесь… Он их презирает. Это — ездовые собаки, отец на них зимой в город ездит. А Шурик — медвежатник, эвен. Очень редкая порода. Он гордый, живет один. Но ты не беспокойся, я тебя до верха оврага провожу, а там собачьи владения кончаются.

Они пошли по той же крутой тропинке, и верно — даже на полдороге собаки уже отстали. Шурик так и не появился. Люба остановилась, по привычке перекинув косу за спину.

— До свидания, Рахим. Желаю тебе всего доброго!

Раджа удивился — откуда она узнала и запомнила его имя?

— Мне Наташа сказала, как тебя зовут, — опять ответила на его мысли Люба, — я не люблю, когда людей кличут, они же не собаки! У тебя хорошее имя, Рахим.

Раджа постоял на тропинке немного, жалея, что Люба так быстро ушла. Потом махнул рукой и пошел своей дорогой. Лучше все-таки держаться подальше от здешних непонятных людей.

* * *

Ян сидел на завалинке и злился. Не хватало того, чтобы и отец начал плясать под маменькину дудку! Ясно, что вся эта дурацкая затея с машиной, дело ее рук. Но послать-то машину мог только отец! А вдруг и та история открылась? Что тогда? Матери Ян не боялся, но вот с отцом говорить о таких вещах вовсе не хотелось.

В бурю Ян не верил. С утра ворочается на горизонте туча, что из этого? Там и до завтра останется. Ветра нет. Зачем же устраивать аврал?

Он представил себе начальственное лицо отца, где каждая складка подчеркивала властность натуры, а рядом свою мать с лицом девчонки, которая шагнула в старость прямо из юности. Никогда Ян не мог понять, что связывает его родителей, кроме него самого? И вообще, что в жизни их семьи подлинно?

Испокон века в кабинете отца на тонконогом столике стояла огромная фигура шахматного коня, память о юношеской победе на турнире. Она каждому вошедшему лезла в глаза первой и заслоняла собой все: дорогой ковер, изысканные японские акварели и три действительно великолепных ружья. С годами дурацкий конь стал казаться Яну символом их семьи.

…На штакетник возле клумбы неловко уселся большой черный ворон. Долго хлопал крыльями, устраиваясь. Потом вытянул шею и закаркал на Яна, точно дразнясь. Ян швырнул в птицу мелкой галькой, не попал, а ворон и не подумал взлететь. Толяна бы сюда.

Но остальная компания пошла к морю, а Иван Васильевич о чем-то толкует с Данилой Ерофеевичем возле крыльца. Их видно, но не слышно.

Неуловимо тянется заблудившееся время, не понять, минута проскочила или час прошел? Яну ничего не хочется делать, но и невыносимо скучно. Мир вокруг растерял все краски, кроме черной и белой. Черные сопки смотрятся в серую воду, белые хатки сбегают к бухте. И все та же давящая тишина словно прижимает к завалинке, не дает шевельнуться.

Из-за угла вдруг выставилась рука и поманила Яна заговорщицким крючком пальца. Ян встрепенулся: это еще что за диво? Рука исчезла на миг, но тут же появилась вновь, и палец заработал еще энергичнее. Потом мелькнули черные встрепанные волосы. Ян понял: там Раджа и он не хочет, чтобы его маневры заметил от крыльца Иван Васильевич. Ян встал и тоже нырнул за угол.

— Во! — сказал Раджа и показал скомканную пятерку. — Любкин старик раскошелился!

Ян решительно протянул руку:

— Давай сюда!

— Ты чего? — возмутился Раджа. — Деньги мои, что хочу, то и делаю с ними.

— Деньги… велико богатство — пятерка! Были бы мы в городе, я бы тебе показал, что такое настоящие деньги!

Раджа промолчал, потому что знал: Ян не хвастается, в городе у него бывают в руках такие суммы, о которых в их классе никто и мечтать не смеет.

— Давай сюда свою пятерку, я в городе больше отдам! — уже просительно сказал Ян, и Раджа согласился:

— На, бери, отдашь, сколько брал. Мне твоего не надо. Ты что-то задумал?

— Увидишь! — коротко пообещал Ян.

…Наверное, Иван Васильевич очень устал от своих подопечных. Камнем на сердце легло и неловкое скороспелое объяснение с дочерью. Все не вязалось в нем: место, стечение обстоятельств, сказанные слова. Потому И расслабился внутренне, перестал думать о каждом в отдельности. Стоял возле крыльца, курил и вел неспешную сельскую беседу с Данилой Ерофеевичем.

Наблюдал за тихой, но деятельной жизнью рыбацкого поселка. Нужно было только присмотреться, чтобы понять: дома не вымерли, они полны труда. Просто у людей, что здесь жили издавна, были мягкие, ладные движения и негромкие голоса. Они вплетались в несмолкаемый шум моря и гасли в нем, никого не тревожа.

На косе возле бондарной играли в мяч. То ли его отряд; против местных школьников, то ли местные против пришлых. Издали не разберешь. Но мяч летал высоко и напористо отскакивал от азартных ладоней.

Вынырнуло солнце и осветило зеленовато-прозрачную неглубокую бухту и нестерпимо синий остаток неба над головой. Остальное незаметно подмяла под себя теперь уже не черная, а угрюмо-серая туча. Во всех дворах наперебой заорали петухи, словно только и дожидались солнечного подарка.

Мяч на берегу угодил в воду, и ребята дурашливо толкались возле пенной полосы отлива, споря, кому за ним лезть.

Данила Ерофеевич говорил, покуривая трубку, и дым напрасно и долго искал выхода из его усов и бороды.

— Всякие люди есть, верно. Но от некоторых я бы прятал детей. Их же собственных детей! Вот как от Скоробогатова… Ума не приложу, как при эдакой-то изгальной его жизни девка у него такая ладная растет? А уж забавница, уж выдумщица!

Никто не прошел улицей мимо двух мужчин у крыльца. На берегу отняли мяч у игравшей им волны и он снова летал над головами, блестящий и радужный, как мыльный пузырь.

Жизнь казалась прекрасной, а возможности ее — неисчислимыми. Ян, размахнувшись, зашвырнул пустую бутылку на другой берег Студеного ключа, и она далеко в камнях брызнула осколками.

— Нечего тут время давить! — заявил он Радже. — Пошли в Атарген на танцы!

— А что… — протянул тот, расплывчато ухмыляясь. — Идея! Покажем им, как двигаться. А то они, поди, не шейк дают, а как крабы елозят по песку… Ха!

Он подумал о чем-то, морща лоб, потом его, видимо, посетила блестящая идея. Он весь расцвел:

— Девчонок наших надо взять, вот что!

Ян недоверчиво покачал чуть менее пьяной головой:

— Не пойдут. Наташка не пойдет.

— А зачем Наташка? Гальку позови, эта — куда хошь… Ирку не надо, вредная. Ты Гальку позови, она за тобой — куда хошь! — настойчиво повторял Раджа.

— Топаем, старик. Я позову, — решился Ян. — Только бы Иван не засек…

— Так он возле конторы, а мы распадком и прямо к морю. Гальку позовем — и ходу! — Радже все казалось легким и достижимым. Если бы решили друзья, что им срочно надо на Луну, он бы придумал, как и на Луну попасть…

А солнце светило ярко, безмятежно, с почти летней силой. Ключ бурлил на перекатах, спешил к морю и торопил людей. Близкая туча словно бы отступила, исчезла с глаз.

* * *

Галя всю жизнь была предпоследней. Она считала, что предпоследнему — хуже всего. О Звездном пути первых она не мечтала — слишком обременительно. Конечно, не хотела быть и самой последней в классе. Однако часто думала, что двоечников все клянут, а все равно поневоле о них помнят. А кого в классе волнует ее судьба? По трудным предметам Галя «твердая троечница», по легким — «хорошистка». Не злая и не добрая, не красавица и не урод. Очень аккуратная, чистенькая и словно бы выгоревшая на солнце: неопределенно русая и голубоглазая.

Ее никто не замечал, никто не предлагал ей дружбы. Оруженосцем Иры она стала сама. Та лишь милостиво ей это разрешила. Кроме того единственного случая на кладбище, Ира никогда не говорила ей ласковых слов, но Галя терпела.

Дома жизнь ее мало чем отличалась от школьной. Ее родители поженились поздно. Зарабатывали немного, а тратили еще меньше: собирали на кооператив. Мысли о счастливом будущем на «материке» настолько отвлекали их от настоящего, что дочерью они почти не занимались. А потом родился Славик, и Галю вообще предоставили самой себе.

В классе же появился Ян. Говорили, что мать перевела его из другой школы, чтобы спасти от дурных знакомств. Может быть, так оно и было, Галя об этом не задумывалась, но ей показалось, что в сумеречную комнату, где не рассмотреть углов, влетела жар-птица.

Ослепительному видению нет дела до Смутных теней, прячущихся по углам, жар-птица светит сама себе. Ей не тепло и не холодно от того, что тени ловят отблески ее крыльев… Галя была из тех, кто с юности любит безнадежно.

Ей скоро надоела игра в мяч. Слишком Много собралось на косе ребят, а она терялась в толпе. Галя пошла вдоль берега, отыскивая по пути красивые раковины. На полосе прибоя под тонкой пленкой воды они светились живым розовым светом. В руках моментально гасли. Попадались среди камней коричневые, Сборчатые по краям ленты морской капусты, черные горбатые мидии, суетливые рачки-отшельники в чужих раковинах. Охотились между камнями большие белые чайки, шныряли пестрые топорки с попугайными клювами. И светило солнце.

Ян вырос перед ней внезапно. У Гали перехватило дыхание и выпала из ослабевших пальцев последняя розовая раковина.

— Привет! — Ян небрежно откозырял Гале. — Есть предложение пойти на танцы в Атарген. Ты как?

— Я… я не знаю. А остальные? — растерялась Галя.

Ян никогда не заговаривал с нею наедине. И никогда она не видела у него таких блестящих пристальных глаз.

— Причем тут остальные? — Он досадливо отмахнулся. — Я приглашаю именно тебя!

— Но… как же Иван Васильевич?

— А никак. Он — сам по себе, мы — сами по себе. Пойдем — и все тут. Любка ведь говорила, что берегом моря близко.

Из-за камней, насвистывая, появился Раджа, и Галя вдруг поняла: он выпил. Они оба выпили. Вот почему у Яна так блестят глаза.

— Я… я никуда не пойду с вами, мальчики. — Она сопротивлялась изо всех своих малых силенок.

Но Ян небрежно полуобнял ее за плечи. В ней все замерло, и сердце провалилось куда-то от властного прикосновения его руки.

— Пошли, старушка! Ну, надо же и тебе когда-то начать жить? Не живешь, а киснешь, как чайный гриб в банке!

И Гале показалось, что он прав! Она ведь и впрямь не живет, а вот сейчас, с этой минуты может начаться незнакомая, обжигающая опасной вседозволенностью жизнь. Надо только решиться и не трусить. Вспомнив Ирину повадку, она попыталась так же небрежно закинуть голову и расправить плечи.

— Пошли, мальчики!

Раджа хлопнул себя по груди от восторга:

— Во дает! Ну и тихоня!

Они пошли вдоль берега, скрытые береговым обрывом от глаз всего посёлка. Идти по упругому, выглаженному отливом песку было легко. Солнце светило им в спину, и на песок падали три неровные тени. Галина опережала остальные две.

Игра в мяч надоела всем, и ребята потянулись в поселок. Знали, что спешить некуда: еще не меньше часа придется ждать машину. Утром они прошли кратчайшей дорогой через водораздел, а шоссе огибает целый горный массив, прежде чем скатится к морю.

Иван Васильевич глянул на приближающихся ребят сначала спокойно. Он уже в одиночестве сидел на крылечке и курил.

— А что это я не вижу Гали? — спросил он у подошедшей Иры.

— Гали? — Ира недоуменно оглянулась. — Она с нами была только что…

— Нет, не только что, — поправила ее Наташа. — Она давно уже пошла на берег, я видела. Наверное, и сейчас там.

— Радже тоже пора бы вернуться… — скорее, сам себе, чем окружающим, проговорил Иван Васильевич и встал, — Кстати, а чем там Ян занимается?

Через пять минут выяснилось, что все трое исчезли. Их не нашли ни в поселке, ни на берегу моря.

У Ивана Васильевича потемнело в глазах: как он мог забыть, с кем имеет дело?

Подошел и встревоженный Данила Ерофеевич. — Парни ваши в Атарген подались и девчонку сманили. Больше некуда.

Он покосился на небо. Там вроде бы ничего не изменилось. Из синего колодца выглядывало солнце, а туча замерла, словно чего-то выжидала..

— Догонять надо, дело худое. — Данила Ерофеевич кивнул в сторону бухты. — Так высветлило, что жди беды, малым штормишкой не обойдется. А мотоцикл у нас только у фельдшера есть, да нет его сейчас в поселке. На дальний участок укатил с утра. Пошли пешком, — решил Данила Ерофеевич. — Да еще одного рыбачка прихвачу, парень надежный. А пойдем верхом по сопкам. Так мы их скорее перехватим — видно далеко… Эх, только бы буря не рухнула!

Ира, стоявшая все это время молча рядом с Иваном Васильевичем, вдруг решила вмешаться:

— А почему нас не берут? Мы, умеем ходить не хуже здешних рыбаков. Если идти, то всем!

Иван Васильевич видел, что и Наташа, и Толян думают то же самое. Он повернулся к ним, каждому заглянул в глаза, словно пытаясь достать дна их души.

— Ребята! Я очень вас, прошу, очень! Хватит своевольничать и играть во взрослую самостоятельность! Сейчас вы должны остаться в, поселке. Вот тут, в этом доме. И ни шагу из него! Очень прошу: не мешайте, не заставляйте думать еще и о вас!

Он говорил знакомые слова незнакомым голосом, и у всех троих тревожно забились сердца. Наташа шагнула к отцу:

— Папа, ты не беспокойся! Мы никуда не уйдем! Ты только возвращайся поскорее…

Данила Ерофеевич вернулся с неторопливым белокурым гигантом в скрипящей кожаной куртке и рыбацких сапогах.

— Семен, — представился тот коротко.

Трое мужчин свернули на еле приметную тропу, уходившую в сопки. Трое ребят остались возле крыльца дома.

Лучи солнца приобрели последний жалящий накал. На бухте исчезла даже мельчайшая рябь. Женщины во дворах неторопливо, но споро снимали с вешалов рыбу, загоняли в сараи кур. Мужчины крепили причал и вытаскивали лодки подальше на берег. Обкладывали их камнями.

…Машина, идущая в поселок, поднялась на перевал и неожиданно угодила в слепую снежную круговерть. Шофер сначала включил фары, потом остановился.

…В городе женщина с лицом состарившейся девчонки снова попросила соединить ее с конторой поселка. Ей никто не ответил.

* * *

Буря настигла троицу на полпути к Атаргену. Они уже не шли, а стояли и спорили, что делать дальше. Хмель, у парней прошел, остался озноб, головная боль и щенячье чувство беспомощности. Да еще зряшная злость на никому не нужную девчонку, которая изо всех сил старалась не дрожать и не плакать.

Солнце исчезло, мир утонул в серой мгле, темнее тумана и глуше облаков. Исчезли расстояния между предметами, все стало недостижимым.

— Надо возвращаться, может быть, еще успеем, — неуверенно проговорил Ян совсем трезвым голосом. Глаза его больше не блестели, и в серой мгле лицо тоже посерело.

— А вдруг Атарген ближе? — заколебался Раджа. Он напоминал сейчас мокрого, взъерошенного вороненка, и его непрерывно бил крупный озноб.

Галя молчала, у нее никогда не было своего мнения.

А в небе все еще царила тишина. Только словно из неизмеримой дали моря медленно приближалась огромная волна. Невидимая в серой слепой мгле, она близилась, нарастала, обессиливала душу страхом неведомого.

А потом внезапно сверху, снизу, со всех сторон обрушился на ребят вихрь из дождя и мокрого снега.

Отражение электрической лампочки в черном стекле вздрогнуло и снова вернулось на место.

— Смотри! — Наташа схватила Иру за руку. — Стекло прогибается под ветром! А папа там на сопках. И ребята. Мне страшно!

— Молчи, не распускай слюни! — остановила ее Ира. — Думаешь, я такая смелая, что и не боюсь ничего? Дудки! Мне тоже страшно. Но надо ждать. Вон даже телефонный провод оборвало.

— А как там дед на маяке? Он ведь один… — раздумчиво проговорил Толян.

— Он привык, а башня здоровая. Сам видел, — возразила Ира. — Хотела: бы я знать, дошли они до Атаргена или не успели? Люб, как ты думаешь?

Люба, четвертая в комнате, печально покачала головой:

— Навряд… Если уж очень ходко шли? Но они не умеют и дороги не знают.

— И чего это Галину понесло с ними? — спросил Толян недоуменно, скорее, сам себя, чем девчат.

— Влюблена, как кошка, в нашего Янчика, вот и пошла! — резко ответила Ира. — Чувства, понимаешь, жить не дают… тренди-бренди!

Люба, расплетавшая и заплетавшая конец косы, опустила руки и внимательно посмотрела на Иру.

— Зачем нехорошо говорить про любовь? Моя мать была местная, а здесь испокон века женились на своих. А отец — пришлый, чужак, и она ушла к нему, потому что очень любила. И была счастливая… А он не может ее забыть, ему без нее на земле тесно… Я его понимаю. Это любовь. Зачем же ты говоришь злые слова о той девчонке?

Наташа вскочила, подбежала к Любе и поцеловала ее в щеку. Ира промолчала.

Буря за окном выла и гремела, словно собрала со всего света и стиснула в кулак шум моря, грохот заводов, рев пароходных гудков — все голоса земли. Порой в ее вопли вплетались вовсе невероятные звуки, которым уши отказывались верить. Ребята знали, что в поселке нет собак, но вдруг в вое ветра послышался словно бы глухой собачий лай.

Люба насторожилась, встала с табуретки, уставилась в слепое черное окно:

— Это Шурик.

— Какой Шурик? — не поняла Ира.

— Вожак отцовской упряжки…

Лай стих и больше, не повторялся. Ветер нес только безжизненный грохот обвалов и скрежет рвущегося металла. В комнату бочком вошла баба Мотя.

— Чайку я скипятила, пойдемте-ка, милые… Чего тута сиднем-то сидеть?.

* * *

Море обрушилось на берег со свирепой радостью победителя: буря за один миг вернула все, что отнял, долгий отлив. Седые клокочущие валы рухнули на отмель, ударили о камни с пушечным победным громом.

Ребята уже карабкались вверх по обрыву, до них долетали только брызги. Серый гранитный массив, казалось, уходил в бесконечность. Видна лишь та трещина, за которую уцепилась рука, доступен лишь камень, который тебя сейчас держит. Впереди — клубящаяся серая мгла и неизвестность. Но надо ползти вверх, только вверх… Где-то там, во мгле, прячется пологая вершина берегового кряжа.

Первым полз Ян, он был самым сильным, за ним Раджа и последней — Галя, о которой в эту минуту забыли, как о Вальке-Морковке в кабине угнанной машины.

Чем выше, тем меньше делалось спасительных трещин-морщин. Широкий лоб утеса разглаживался, молодел. Как широкая кустистая бровь, выступала в недостижимой высоте грядка елохи. Но пути к ней не было. Ян повис на руках, прижавшись лицом к мокрому камню. Снег ледяным панцирем одел плечи и волосы, силы иссякали…

Мужество покинуло его еще на берегу. Он полз первым не потому, что хотел показать дорогу другим, а потому, что испугался сильнее всех.

Давний мгновенный страх в кабине «Татры», оказывается, не был страхом. Тогда пришел испуг. А вот теперь его гнал страх.

Ян отлепил голову от камня, глянул вверх и вдруг рванулся изо всех оставшихся сил. Впереди мелькнул карниз! Узкая, вымытая ливнями щель, где, наверное, когда-то пыталось расти дерево, но одна из бурь вырвала его с корнем и унесла… Паводки и ливни докончили дело.

Коченеющими от холода пальцами Ян уцепился за край карниза, подтянулся, поднялся на ноги. И почти в ту же минуту рядом с ним оказался Раджа. Ноги их встали плотно, ступня к ступне, плечи вжались в камень, и остался лишь краешек карниза, пядь земли и мокрой глины, где ни за что не уместиться еще одному человеку!

А прямо возле своих ног Ян увидел тонкие испачканные пальцы Гали, вцепившиеся в жухлый куст прошлогодней травы. Не лицо — одни пальцы: немеющие, жалкие, отчаянные…

— Места нет… видишь, места нет! — забормотал Ян, стараясь плотнее вжаться в скалу и отступить от этих рук, не видеть их больше. Они были лишними, они грозили Яну! Он их ненавидел…

Раджа молча нагнулся, втащил Галю на карниз, а сам повис рядом с площадкой, только одной ногой держась на твердой земле. Ян понимал, что первый же снежный заряд сошвырнет его оттуда, но все равно не мог двинуться, не протянул руки.

Галя, кажется, не чувствовала уже ничего.

Над их головами странно близко послышался собачий лай. Словно пес лаял с неба… Что-то более хлесткое, чем снежная крупа, ударило Яна по лицу и скользнуло в сторону.

Веревка! Надежная, толстая, из витого капрона… Ян потянулся к ней всем телом и не понял, что произошло, откуда боль?

— Гад! — хрипло крикнул Раджа. — Подлый гад! Женщин… первых. Забыл?!

— Помогите! — не закричал — завыл протяжно Ян в полной уверенности, что его хотят оставить.

— Не ори, дурак! Слышу, — откликнулся сверху басовитый мужской голос, — Девчонку-то давай, девчонку…

Как он оказался наверху, Ян не помнил. Просто выяснилось, что он лежит на колкой шкуре ягеля, забитого мелким льдом, а над ним наклонился незнакомый бородач и изо всех сил трет ему щеки. Рядом юлит большая лохматая лайка.

— Очухался? — спросил этот человек недобрым голосом. — Выдрать бы тебя, сукиного сына, ну, да это успеется.

Ян приподнялся и сел. Собака вдруг насторожилась и метнулась куда-то в снежную круговерть с задиристым лаем. Расплылось и исчезло пятно света, кто-то выругался:

— Пошел, черт!

Из темноты вышли трое. Передний приостановился, словно споткнувшись.

— Вона что… Ты, Дмитрий? Как же упредить-то нас сумел?

Мужчина, наверное, усмехнулся, но рассмотреть лица было нельзя, насмешка прозвучала только в голосе:

— Заведи собак, бригадир. Они не только воров ловят… А мне, по браконьерному моему делу, как же тайных-то тропок не знать? Опять же грех на мне: денег парнишке дал.

Данила Ерофеевич только крякнул досадливо.

Иван Васильевич хлопотал возле Раджи. Поднял его, поставил на ноги, крепко обнял за плечи.

— Дойдешь?

Тот несколько раз молча кивнул. Могучий Семен взял на руки неподвижную Галю.

— А ну, вставай и топай! — приказал Яну Любин отец. — Допрыгаешь как ни то… Я ведь все видел сверху.

— Кстати, и за угнанную машину ответ будешь в городе держать, — добавил Иван Васильевич. — Ты думал, я не знал об этом? Знал. Ждал, что сам скажешь. Да с такого, как ты, спрос… — он махнул рукой.

И Ян покорно шагнул следом за мужчинами в воющий белый мрак.

Content

Гуссаковская Ольга Николаевна Порог открытой двери

Ольга Гуссаковская Порог открытой двери