Раевская Фаина

Семь божков несчастья

Фаина Раевская

Семь божков несчастья

Ну, вот опять! При взгляде на электронные часы я готова была разреветься с досады. В слабой надежде на то, что они все-таки ошибаются, я перевела глаза на настенные ходики — вещь доисторическая, доставшаяся мне по наследству от прабабушки. В семье к раритету все относятся трепетно и пребывают в полной уверенности, что только они показывают верное время. При этом никого не смущает очевидный факт — доисторические ходики хоть и работают исправно, то есть тикают и ежечасно действуют на нервы своим «бум-бум», но время показывают точнее кремлевских курантов на десять минут. Поделать с этим ничего нельзя — этот «люфт» остается неизменным либо в «плюс», либо в «минус».

Прабабкины часы тоже не утешили — по ним выходило даже хуже, оттого, наверное, что сегодня перекос у них был явно в сторону «плюс».

— Как быстро все-таки летит время, — прохныкала я, обращаясь к бесстрастному раритету, — не успела проснуться, и уже опоздала на работу…

Сказав это, я опечалилась еще больше, потому как вспомнила — сегодня вообще можно было никуда не спешить, ибо вчера меня уволили. Официальным поводом для увольнения послужила именно моя недисциплинированность, а неофициальным…

До вчерашнего дня я работала секретарем-референтом у одного депутата областной Думы. Когда моя близкая подруга Лизавета, всегда принимающая самое активное участие в моей судьбе (оттого, должно быть, она не задалась), сообщила о новом месте работы — со старого меня тоже уволили за хронические опоздания, — я задала разумный, на мой взгляд, вопрос:

— А что там надо делать?

После секундного размышления Лизка уверенно заявила:

— Раз это Дума, следовательно, там надо думать. С этим у тебя проблем нет — ты еще в школе считалась самой умной. Я, правда, всегда в этом сомневалась, но против общественности не попрешь.

Волевым решением я прекратила излияния подруги, а про себя отметила: «Уж чего-чего, а думать я умею, да и деньги предлагают вполне приличные»…

Два месяца я старательно пыталась исполнять свои новые обязанности, то есть думать. Наверное, потому быстро поняла — мои рвения депутату по барабану, как, собственно, и его обязанности в качестве народного избранника. Служба секретаря-референта ограничивалась несколькими несложными действиями: свари кофе, не суйся с вопросами, не мешай работать и «скажи жене, что я на выездной сессии». Я послушно врала, хотя прекрасно знала, куда выезжает шеф. Как правило, не дальше сауны «Клеопатра». Ко всему прочему, вызывало удивление еще одно обстоятельство: свеженького депутата Думы звали Ашот Акопович. Все бы ничего, да только мне довелось видеть его паспорт. Тут даже моего ума не хватило, чтобы понять, как человек с временной регистрацией умудрился сделаться государственным мужем. Впрочем, дело это не мое, а электората, который избрал Ашота Акоповича своим представителем.

Четыре месяца я исправно торчала в офисе депутата. Все это время только и занималась тем, что убеждала Мадину, жену Ашота Акоповича, в чрезмерной занятости супруга. Удавалось это, должно быть, неплохо. До вчерашнего вечера…

Вчера мой депутат неожиданно появился в офисе за полчаса до окончания рабочего дня. Злой, как Цербер, и пьяный, словно Бахус.

— Раздевайся, — с трудом удерживая равновесие, вымолвил Ашот Акопович.

— В каком смысле? — Я спешно свернула на компьютере очередной пасьянс.

— В прямом, — по возможности строго, натурально-начальственным голосом пояснил депутат. При этом он выписал замысловатую траекторию и, протаранив головой дверь в собственный кабинет, совершил благополучную посадку на его пороге.

Не без труда Ашот Акопович сфокусировал на моем растерянном лице свой депутатский взгляд, удивился и спросил:

— А ты хто?

Призвав на помощь все тайные резервы своей нервной системы, я по возможности толково попыталась донести до шефа положение вещей на сегодняшний день:

— Я ваш секретарь-референт. По-русски, помощник… — тут я смутилась: вдруг Ашот Акопович в русском языке не силен? Пришлось поправиться: — Вообще-то меня зовут Виталия…

Начальник удивленно моргал какое-то время. Потом, видно, в его проспиртованном мозгу что-то коротнуло, и он неожиданно, но фальшиво (на манер известной «Сулико») затянул:

Ксюша, Ксюша, Ксюша,

Юбочка из плюша…

Депутат явно веселился. Он с прилежностью первоклассника допел песню про Ксюшу до конца, после чего уснул с блаженной улыбкой на устах на полу у дверей собственного кабинета. Впрочем, через минуту он вдруг рассмеялся, воздел на меня туманные очи, нахмурился и невнятно потребовал:

— Тем более раздевайся.

Слово за слово… Короче говоря, я от всей души врезала депутату по его неприкосновенной физиономии, после чего с удовлетворением отвесила бесчувственному телу Ашота пару пинков. Телу это почему-то не понравилось. Оно на миг очнулось и со всей депутатской категоричностью поставило меня в известность:

— Ты уволена.

— А зарплата? — я обалдела от собственной наглости, но ведь с умом ничего не поделаешь! С постулатами КЗОТа я знакома не понаслышке — по этой дисциплине декан факультета твердой рукой вписал в мою зачетку «отлично».

Ашот Акопович рыгнул, вспомнил какую-то мать, после чего извлек из бумажника несколько купюр приятного зеленого цвета с симпатичным портретом улыбчивого дядьки, бросил их на пол и, теряя сознание, уточнил:

— Этого хватит?

Я пересчитала деньги. В принципе, тут была зарплата за полгода моей безупречной службы у депутата. Легко справившись с порывом вернуть излишки начальнику, я сумела убедить себя, что это — компенсация за моральный ущерб.

Примерно полчаса ушло на сборы. За это время Ашот Акопович со всей страстью горячего кавказского парня в очередной раз пал в объятия Морфея.

— Пошел ты… — пользуясь случаем, я минуты три объясняла уже бывшему начальнику особенности русского менталитета, а заодно изложила собственные соображения, обремененные высшим юридическим образованием, на тему «Начальник — похотливый козел», после чего с легким сердцем покинула логово депутата навсегда.

— Хрен с ним, — сообщила я ходикам и снова нырнула под одеяло с твердым намерением отоспаться. И тут не срослось — во входную дверь настойчиво позвонили.

Ни минуты не сомневаясь, что это явилась Лизка, я, проклиная собственную болтливость (сама вчера ей рассказала об увольнении), поплелась открывать.

Лизка ворвалась в квартиру подобно тайфуну, что при ее комплекции несложно. Подружка носит пятьдесят второй размер одежды и шестой размер бюста. Никаких комплексов по этому поводу она не испытывает, обожает сладкое и готова есть конфеты, торты и пирожные с утра до вечера с короткими перерывами на чай. Несмотря на полноту, Лизавета шустрая, как заводной веник. Мне порой даже кажется, что ее слишком много, в том смысле, будто она не одна, а целых пять.

Переждав, пока уляжется воздушный вихрь, поднятый Лизкой, я проследовала за ней на кухню. Подружка уже давно чувствует себя в моей квартире полноправной хозяйкой и потому сейчас сноровисто готовила завтрак на две персоны. Состоял он из кофе, шоколадно-вафельного торта и бутербродов. В отличие от подруги, я к сладкому равнодушна, бутерброды с колбасой не вдохновили, поэтому я ограничилась кофе и баночкой йогурта.

— Сладкое полезно для мозгов, — глубокомысленно изрекла Лизавета, уминая уже второй кусок торта. — Впрочем, тебе, пожалуй, хватит. Мужики не любят шибко умных.

— Тебе видней, — пробормотала я из-за кружки. Мужиков у подруги хватало, в отличие от меня. Последний мой кавалер, по фамилии Божко, как-то незаметно исчез с горизонта без объяснения причин. Впрочем, особого расстройства по этому поводу я не испытывала — все равно он мне не нравился.

Не обратив внимания на тонкий намек или попросту его не поняв, Лизавета принялась вдохновенно ругать моего бывшего начальника. Выходило у нее здорово, порой виртуозно настолько, что я смущенно опускала глаза. Когда с Ашотом Акоповичем было покончено, подружка принялась за меня. Я согласно кивала, заранее соглашаясь со всем, а сама думала о том, что неплохо было бы подыскать новую работу и что надо что-то делать со своей скверной привычкой везде и всюду опаздывать. Может, к психологу обратиться?

— Попробуй, только вряд ли поможет, — неожиданно услышала я Лизкин голос. Как это зачастую случается с людьми, увлеченными собственными мыслями, последнюю фразу я произнесла вслух.

— У меня есть идея получше! — Лизка хитро прищурилась, а я насторожилась, потому что идеи подруги, как правило, носят откровенно экстремальный характер. Этой весной, к примеру, она уговорила меня прыгнуть с парашютом, благо один наш одноклассник является владельцем частного аэроклуба. Я тогда как раз только рассталась с Божко, пребывала в легком унынии по поводу собственной невезучести, часто вспоминала название известной комедии Грибоедова «Горе от ума» и маетно вздыхала. Лизавета почему-то решила, что прыжок в бездну отвлечет меня от печальных дум. Как подсказывал опыт, спорить с Лизкой бесполезно, и я нехотя согласилась. Впрочем, согласие можно было считать пустой формальностью.

Всю дорогу до аэроклуба меня потряхивало от страха, а перед мысленным взором стояла картинка, пугающая своей реалистичностью: я на земле уже бездыханная, а на мне, подобно савану, парашют. На месте выяснилось, что прыгать придется не одной, а в компании с инструктором. Известие немного обрадовало, но не уменьшило моральных страданий — в страшной картинке появился еще один персонаж. Однако, как это ни покажется странным, прыжок в целом прошел нормально. Я летела с закрытыми глазами и отчетливо ощущала, откуда у человека выделяется адреналин…

Вот и сейчас, глядя в хитрющую Лизаветину физиономию, я гадала, чего еще могло взбрести в голову неугомонной подруге, но с вопросами не лезла принципиально, по опыту зная, что долго молчать она не сможет.

— Тебе ведь нужен отпуск? — Лизка начала издалека. Я неуверенно пожала плечами, подружка кивнула и сама же ответила: — Нужен. Необходимо восстановиться после моральной травмы, которую нанес тебе депутат. Нанес?

Пришел мой черед кивать, хотя, признаюсь, уходя от Ашота, я испытывала больше облегчение, чем нравственные страдания.

— Стало быть, Витка, с сегодняшнего дня будем считать тебя в отпуске.

— А тебя? — подала я голос. Лизка трудится в отделе социальной защиты на должности инспектора.

— Ерунда, — махнула рукой подруга, — у меня отгулов на неделю накопилось. Девчонки подменят. Короче, дорогая, мы отправляемся туда, — Лизкин палец с наманикюренным острым ноготком указал на пол. Я в недоумении уставилась на старенький линолеум «под паркет». Покрытие выцвело, потеряло первоначальный блеск, но для жизни вполне годилось. Квартира моя расположена на первом этаже, под ней только подвал… Неужели Лизавета предлагает целую неделю просидеть в сыром подвале?! Это, по-моему, слишком даже для экстремальной Лизкиной натуры.

— Ты уверена, что этого хочешь? — робко поинтересовалась я и попыталась воззвать к разуму подруги, хотя в последнее время стала сильно сомневаться в его наличии. — Там сыро, наверняка комаров туча, крысы… И потом, трубы опять же… Да нас сантехники мигом выгонят, а то и заподозрят в подготовке к террористическому акту. Граждане нынче бдительные стали, а уж мои соседи так чисто ФСБ, в особенности Надежда Николаевна. Ей делать нечего, вот она и бдит у окна с утра до вечера. Пока докажешь, что ты не верблюд, уже в камере будешь париться.

По мере того как я развивала свою мысль, вдохновляясь все больше и больше, Лизкина челюсть медленно, но верно сползала к коленям, повинуясь силе земного притяжения. А когда я произнесла последнюю фразу, подруга истово перекрестилась, трижды сплюнула через левое плечо и строго прикрикнула:

— Чего молотишь-то, блаженная? Накаркаешь еще! При чем тут какие-то крысы, сантехники из ФСБ?

— Не-е, крысы местные, сантехники из жэка, а ФСБ… Ну, это самостоятельная организация… В общем, все это отдельно, как бы само по себе…

— Все равно не поняла. — Лизавета пожала могучими плечами.

Призвав на помощь все оставшееся терпение, я пустилась в подробные объяснения:

— Видишь ли, я живу на первом этаже. Подо мной, как ты, наверное, догадываешься, только подвал. А там и крысы, и трубы, и сантехники. Или еще чего похуже…

— Чего? — испуганно моргнула подружка.

— Ну… Не знаю… — растерялась я. — Может, бомжи какие-нибудь особенно злые, а то и вовсе… трупы!

По выражению Лизкиного лица нетрудно было догадаться, что она всерьез подумывает о хорошем специалисте в области психиатрии. Только вот непонятно, для кого: для себя или для меня? Тут Лизка, должно быть, вспомнила о полезном влиянии сладкого на мозги, быстренько умяла очередной кусок торта, после чего, стряхнув с бюста крошки, деловито осведомилась:

— Чьи трупы?

Бестолковость подруги впечатляла. Я про себя Лизке посочувствовала, а вслух осторожно, чтобы не нанести вред ее психике, молвила:

— Пока не знаю. Только в одном сериале была подобная ситуация: в подвале обычного жилого дома прорвало трубу. Сантехники сломя голову бросились устранять аварию, а в подвале, откуда ни возьмись, труп молодой женщины! Причем такой… — Я кокетливо выгнулась и закатила глаза. Именно так, по моему мнению, делают настоящие светские львицы. — …Гламурной. Но парни из милиции — симпатичные, между прочим, и молодые — дело это на «раз-два» раскрыли.

Какое-то время Лизавета переваривала информацию. Думаю, ее впечатлил вольный пересказ очередной серии про умных ментов. Потом подруга как-то невесело улыбнулась и подытожила:

— Витка, ты дура, даром, что умная.

Я сочла правильным обидеться:

— Почему это я дура?

— По двум причинам. Во-первых, твоя святая вера в родную милицию умиляет и настораживает одновременно. А во-вторых, дружеский тебе совет — завязывай смотреть телевизор. Особенно родные сериалы. Пользы от них никакой, только вред один. Я не предлагаю тебе жить в подвале, наоборот, мы спустимся еще ниже. Иными словами, под землю!

Как дым, растаяли последние сомнения в разумности подруги. Оказывается, сладости помогают далеко не всем. Бывают редкие исключения. Неплохо бы ученым поработать над этой проблемой! Однако предложение подруги вызвало во мне определенное беспокойство, если не сказать серьезную озабоченность — как-то не хотелось во цвете лет под землю…

Я сверлила взглядом Лизавету, она, в свою очередь, внимательно разглядывала меня, после чего заржала, как лошадь, а потом, отсмеявшись, припечатала:

— Мы идем в пещеры.

Сперва я испытала облегчение от осознания того, что не придется сидеть в подвале и зарываться в землю, но затем ощутила смутное беспокойство. Какие такие пещеры? Откуда пещеры? А через секунду разозлилась:

— Лизка, по-моему, из твоего рациона категорически надо исключить сладкое, а то ты стала такая умная, что даже страшно становится!

— Чего-то я не пойму, это ты комплимент, что ли, сказала?

— Ага, точно! Переходи на солененькое, может, тогда дурацкие мысли покинут твою голову, — заметив, что Лизавета обиженно насупилась, я поспешила развить тему: — То тебя в небо тянет, то под землю! Ладно бы сама всей этой экстремальной мутью занималась, так ведь тебе одной скучно жизнью рисковать, вот и тащишь меня за собой. Хорошо, я согласна на отпуск, я даже согласна лечить моральную травму. Но почему бы нам не отдохнуть по-человечески? Где-нибудь на Черноморском побережье или на худой конец в Турции? На фига нам эти пещеры, Лиз? Да и где ты их возьмешь? Самая большая пещера, какая у нас имеется, это нора, которую вырыла во дворе соседская такса.

Лизавета впала в глубокую задумчивость. Процесс этот сопровождался меланхоличным поеданием остатков торта и бутербродов. Сильно я сомневаюсь, что подружка размышляла о цивилизованном отдыхе. Скорее всего, она соображала, где взять пещеры. В нашем провинциальном городке их отродясь не водилось, более ровный ландшафт, пожалуй, и не найдешь. Кроме вырытой таксой норы у нас появилась еще одна «впадина»: осенью неожиданно «ушла» на полметра под землю колченогая «Ока», припаркованная поблизости от строящегося дома.

Я с тревогой наблюдала за Лизкой — от принятого ею решения напрямую зависела моя дальнейшая жизнь. Тяжкие думы подруга оставила только после того, как от торта осталась пустая коробка с незначительным количеством вафельно-шоколадных крошек и пустая тарелка из-под бутербродов, в которой крошек было немного меньше.

— Турция, говоришь? — слегка затуманенный взгляд Лизаветы уперся в меня с беспощадностью сверла. Я рефлекторно съежилась, но с надеждой кивнула. — Ты, значит, желаешь отдыхать цивилизованно. Тебе, стало быть, нравится лицезреть полуголых соотечественников, которые оккупировали уже все побережье Турции?

Я радостно закивала:

— Ох, нравится, Лизонька! А еще больше нравится самой греть свои родные мощи на этом самом гостеприимном побережье. Солнце, море, сервис, красивые фигуры юношей, достойные мастерка Микеланджело…

— Кто такой? — нахмурилась Лизка.

— Ты его не знаешь. Это из Возрождения.

— Далеко-о, — подруга сокрушенно вздохнула.

— Да уж, далековато, — охотно согласилась я. — И среди всего этого великолепия мы с тобой в полной своей красе, то есть в бикини.

— В бикини и в деревне? — усомнилась Лизка. — Коров пугать?

— В какой такой деревне? — обалдела я.

— Сама сказала, в Возрождении. Это где такая?

— В Турции. На берегу моря. Там, между прочим, целых четыре моря: Черное, Эгейское, Средиземное и Мраморное. Может, еще какие имеются, да я запамятовала. Тебе что больше нравится? — я подобострастно заглянула в глаза подруге. В глубине души уже успела зародиться надежда, что нарисованная мною сюрреалистичная картина ее вдохновит.

Время тянулось невыносимо медленно. Внезапно Лизка сорвалась с места, едва не опрокинув при этом хлипкий кухонный столик, и вскоре из комнаты донеслось ее сбивчивое бормотание. Подружка с кем-то говорила по телефону. Врожденное чувство такта и воспитание, полученное от родителей, не позволяло подслушивать чужие разговоры. Однако сейчас речь шла об отпуске, оттого я, плюнув на воспитание, настроила ушки на нужную волну.

Только толку от этого было мало, потому как Лизавета в разговоре со своим тайным собеседником использовала в основном малоинформативные «да» и «нет», «ну ни хрена себе», а пару раз не то восхищенно, не то разочарованно воскликнула: «Вот ведь блин, а!»

Ну, и что я должна была понять? Когда Лизавета закончила говорить, я уже заняла исходную позицию на кухне и без особого аппетита доедала йогурт. Подруга вошла, бережно неся на мордочке выражение абсолютного счастья, оттого я снова насторожилась.

— Знаешь, Витка, твоя идея насчет Турции меня вдохновила. Я позвонила Сашке Рычкову, ну, помнишь, в прошлом году у нас был роман? Он в турфирме работает. В общем, все выяснила. Знаешь, неплохо: экскурсии, нам это неинтересно, а еще дайвинг, дельтапланы, яхты, джип-сафари, квад-сафари…

— А это что? — я готова была разрыдаться от обилия пугающих слов. Турция мне как-то сразу разонравилась, но предлагать подруге уютный дачный участок под Москвой я поостереглась — она и там отыщет заботы на свою пятую точку. Как говорится, была бы задница, а приключения найдутся!

— Это гонки на таких… четырехколесных мотоциклах, квадроциклы называются. Но сейчас не об этом. Витка, главное — в Турции есть пещеры, да еще какие!!!

Тут я со всей отчетливостью осознала — от пещер никуда не деться. Если уж Лизавета решила туда спуститься, она найдет их даже на Юпитере. И потом, лучше уж пещеры, чем все эти дайвинги и сафари вместе взятые. Однако Лизка после эффектной, почти театральной, паузы неожиданно заявила:

— Только мы туда не поедем.

В первое мгновение я даже обрадовалась, но при взгляде в Лизкины лукавые глазюки от этой затеи отказалась. Наверняка у подруги какой-нибудь хитроумный план имеется.

Как в воду глядела!

— В Турции все пещеры туристами исхожены вдоль и поперек, ничего интересного там найти не удастся. Но мы пойдем другим путем, нам нужны такие пещеры… такие… Словом, дикие! — Дикие пещеры страсть как пугали именно своей дикостью и неожиданно проснувшейся любовью к ним Лизаветы. Я зажмурилась. Подруга словно и не замечала моего смутного состояния и продолжала запугивать: — Сашка уверил, что диких пещер полно и у нас в Подмосковье, хоть лаптем хлебай! Вот туда-то мы и направимся.

Прозвучало это как приговор, который обжалованию не подлежит.

Я обвела прощальным взглядом родные стены, глубоко вздохнула, а потом обреченно проронила:

— Когда едем?

Следующие несколько дней я провела в каком-то тумане. Точно рассказать, что происходило в это время, не в силах, потому как помню смутно. С уверенностью могу лишь сказать, что Лизка куда-то меня водила. Там было много подозрительного народу, и все разговоры велись исключительно о пещерах. Как позже пояснила Лизавета, мы посещали лекции начинающих спелеологов. Примерно через две недели нам с Лизкой торжественно вручили какие-то бумажки с указанием категорий пещер, куда мы можем ходить без риска для жизни. Подруга радовалась, как дитя, пугала меня страшилками об активном отдыхе под землей и не жалела красок, рисуя ближайшее будущее. Внезапно открывшиеся перспективы нагоняли зеленую тоску. От мысли, что спускаться в недра Земли все-таки придется, я начинала заикаться и путать слова. Однажды я попыталась робко намекнуть шустрой подруге, мол, согласна на экстремальный отдых в Турции и готова на дайвинг, а заодно полетать на дельтаплане. Лизка долго смотрела на меня круглыми от удивления глазами и вроде бы даже не понимала, о чем речь. Потом, оставив попытки осмыслить сказанное, отмахнулась, как от назойливой мухи.

— Не говори глупостей! — вот и весь сказ.

Сразу после окончания курсов начался следующий, самый ответственный этап подготовки. С утра до вечера мы с Лизкой мотались по подозрительным палаткам и вполне приличным магазинам в поисках специального снаряжения для спуска под землю. Замечу в скобках, все приобретения осуществлялись на деньги, полученные от Ашота. Удовольствие спуститься под землю оказалось довольно дорогим. Деньги стремительно таяли, а обещанного счастья я все еще не получала. Назначение некоторых приобретенных вещичек так и осталось для меня загадкой. Но самое большое изумление вызвала брошюра с идиотским, на мой взгляд, названием: «Как выжить в пещере, или Пособие для начинающего спелеолога». Когда я открыла книженцию и прочитала первую попавшуюся на глаза фразу, то с трудом удержалась, чтобы не хлопнуться в обморок, плавно переходящий в кому. Да и как тут не хлопнуться, если в брошюре черным по белому написано: «Практически во всех пещерах, за исключением подводных, летучие мыши чувствуют себя вполне комфортно. Сталактиты и сталагмиты служат им надежным пристанищем и легко вписываются в общий симбиоз». Ничего более ужасного мне в своей жизни читать не доводилось. Ощущение такое, будто автор этой инструкции с русским языком знаком поверхностно и задался целью напугать новичков до смерти. Надо заметить, ему это неплохо удалось! Симбиоз сталактитов, сталагмитов и летучих мышей пугал посильнее знаменитого Фредди Крюгера с улицы Вязов.

На все мои попытки прояснить ситуацию Лизка отвечала коротко, но информативно:

— Отвянь, зануда! На месте разберемся.

Само таинственное место меня, кстати, тоже интересовало: куда на этот раз занесет нас богатое Лизкино воображение?!

И вот наконец настал черный день, когда мы с Лизаветой отправились на поиски приключений. Подруга пребывала в приподнятом настроении и всеми силами пыталась поднять мой боевой дух. Дух подниматься никак не желал, возможно, потому, что за спиной у меня болтался рюкзак со спецснаряжением, весивший никак не меньше двадцати килограммов. Разумеется, настроения сей факт не прибавлял, а будущее просматривалось исключительно в мрачных тонах. Кроме того, я искренне не понимала, зачем нам в пещере столько барахла? Мы же не собираемся провести там всю оставшуюся жизнь?

— Ну, это как повезет, — в ответ на мой вопрос философски вздохнула Лизка, заметно грустнея, но, увидев, как я медленно бледнею, весело рассмеялась: — Шучу. А насчет барахла я так тебе скажу, Виталия: надо было не сидеть на курсах с похоронным видом, а внимательно слушать, что тебе говорят умные люди и старательно конспектировать!

Тут вспомнился прыщавый «лектор» лет двадцати двух от роду, который во время лекции позволял себе такие выражения, что краснели даже стены. Да и вообще лекции он читал на молодежном сленге, щедро добавляя в него профессиональные словечки. Впрочем, особой разницы между ними я лично не заметила, и конспектировать этот бред, по-моему, не имело смысла, раз все равно ничего не понятно.

В электричке я с огромным облегчением скинула рюкзак, недолго его с ненавистью попинала, после чего задвинула под лавку. Сидящий напротив молодой человек с борсеткой в руках сочувственно мне улыбнулся:

— К бабушке в деревню?

— Мы спелеотуристы, — отчего-то сердясь, объявила Лизка, — а это спецснаряжение.

Сочувствия в глазах парня прибавилось, правда, к нему добавилась еще изрядная доля изумления. Парень сдавленно хрюкнул и демонстративно уставился в окно, но время от времени бросал в нашу сторону настороженные взгляды. Наверное, в его понимании спелеотуристы сродни шизофреникам.

Лизка извлекла из большой пластиковой сумки в клеточку, до отказа набитой провиантом, две банки пива, купленные в вокзальном киоске, ловко их вскрыла и одну протянула мне со словами:

— Пей маленькими глотками, холодное.

Трогательная забота, ничего не скажешь! Если уж она так печется о моем здоровье, лучше бы в Турцию повезла!

Полтора часа тряски в душной электричке здорово утомили, к тому же выпитое пиво (следом за первой банкой Лизка вручила вторую с тем же наставлением) дало о себе знать, и я уже не чаяла поскорее оказаться на природе, желательно среди густых кустиков. Вскоре желание стало столь сильным, что я нервно заерзала на скамейке, нервируя тем самым Лизавету.

— Ты чего вертишься, будто на ежа села? — наконец не выдержала подруга.

Краснея, я на ушко рассказала ей о своей проблеме.

— Господи, ну чисто дитя малое! Вон между вагонами пространство, тамбур называется. Там и оправься, делов-то!

От природы Лизка обладает мощным голосом, от которого иной раз испуганно приседают даже собаки, особенно ежели Лизавета гневается. Говорить тихо, а уж тем более шептать она в принципе не умеет, потому ее совет слышали почти все пассажиры вагона. Я покраснела еще больше и решила, что лучше испорчу штаны, чем на виду у почтенной публики пойду в тамбур с совершенно определенными целями. Очень хотелось разреветься от стыда или хотя бы стукнуть громкоголосую Лизавету чем-нибудь тяжелым.

Как справедливо заметил кто-то умный, все когда-нибудь заканчивается. Кончились и мои мучения. Спустя десять минут я испытала ни с чем не сравнимое чувство радости от единения с природой. Еще никогда в жизни я не любила кусты и деревья так, как в эту минуту! Лизка стояла поодаль, сосредоточенно ковырялась в своем рюкзаке и счастья моего не замечала.

Когда я подошла поближе, стало слышно ее невнятное бормотание:

— Ну где же она? Я точно помню, что положила ее вот сюда, в левый кармашек…

— Потеряла чего? — миролюбиво поинтересовалась я. Обида на Лизавету за ее «полезный» совет уже окончательно исчезла.

— Карту, — сердясь, ответила подруга.

— Политическую?

— Астрономическую, блин! Карту местности. Мне ее знакомый дал — он уже был в Киселях. Без карты мы их и не найдем ни хрена.

Про себя я подумала, что и по карте таинственные Кисели вряд ли отыщем, но вслух крамолу не высказала, лелея в душе надежду, что карту Лизавета потеряла, и вскоре мы благополучно вернемся домой. Тем не менее участие в поисках документа приняла. Лизкин рюкзак мы перетряхнули целиком, а карты так и не нашли. Надежда окрепла, но тут загрустившая было Лизавета для очистки совести полезла в кармашек моего рюкзака, и сразу стало ясно: проклятых Киселей избежать не получится.

— Ура! Нашла, слава богу. Я же помню, что в рюкзак ее убирала, — Лизка торжествующе потрясла картой в воздухе.

Хм… Если эти каракули, кружочки, черточки, малопонятные цифры называются картой, то я точно Наполеон! Все мы обучались в школе и имеем хотя бы приблизительное представление о том, как выглядит географическая карта: синенькие речки, озера, океаны; зелененькие лесочки, поля, равнины; желтенькие пустыни, коричневые горы и возвышенности с точным указанием высоты над уровнем моря, а главное — масштаб. География никогда не была в числе моих любимых школьных дисциплин. Стыдно признаться, но до девятого класса я была уверена, что Хиросима и Нагасаки находятся во Вьетнаме, и очень удивилась, обнаружив их в Японии. Но даже я понимала: два потрепанных листа стандартного формата А4 вряд ли помогут найти верный путь к пещерам. Впрочем, Лизавета была уверена в обратном. Она с полчаса внимательно изучала листочки (я все это время маетно вздыхала и молила бога, чтобы ей не удалось расшифровать эту китайскую грамоту), после чего безапелляционно заявила:

— Туда.

Подружкина рука, описав в воздухе замысловатую траекторию, указала верную дорогу в светлое будущее. Я на всякий случай уточнила:

— Ты уверена?

— На все сто. Смотри сама. — Лизка сунула мне под нос первый листок. Я, конечно, посмотрела, честно попыталась разобраться, но не преуспела в этом. Видя смятение в моих глазах, подруга внесла ясность: — Тут полно ориентиров, не ошибемся. Ты, главное, запомни азимуты: на Пахру — 330, на овраг — 270. Выучи эти цифры, как «Отче наш», поняла?

Я согласно кивнула, цифры запомнила, но внутри поселилась тревога: неужели Лизка собирается ориентироваться только по этим цифрам? А если мы заблудимся, что вполне вероятно? Как искать дорогу обратно? Аборигены, если они здесь есть, конечно, сами мигом пошлют нас по известному азимуту из трех букв, едва мы обратимся к ним с просьбой указать, где 330 или 270! Однако мы двинулись, ведомые Лизкой-Сусаниным. Она уверенно шла вперед, поминутно сверяясь с так называемой картой.

…Карта оказалась безмасштабной, сантиметры выливались в километры, а на пустых местах неожиданно возникали то деревни, то отдельно стоящие домики. Но благодаря более реальным ориентирам — винный ларек, магазин, плотина — мы прошли две трети пути. Тут первый лист карты закончился, начался второй. Я негромко, но с чувством заскулила, по моим ощущениям мы уже прошли пол-Европы. Рюкзак с каждым шагом становился тяжелее и неумолимо пригибал меня к земле. Ноги, не привыкшие к столь длительным переходам, дрожали, впрочем, руки тоже, перед глазами весело переливались радужные круги. От слабости, охватившей все тело, невыносимо хотелось плакать…

В конце концов, настал момент, когда сделать еще хотя бы один шаг по направлению к пещерам оказалось физически невозможно.

— Все! И чайник сказал утюгу: я дальше идти не могу! — прохрипев это, я повалилась прямо в траву. Рюкзак придавил сверху, но мне уже было все равно. Лизка тоже прилегла. Ее прерывистое дыхание слышалось где-то поблизости. Через минуту она молвила почти человеческим голосом:

— Витка, надо идти. Вставай, осталось совсем немного! — В ответ я лишь слабо дернулась в конвульсии — на разговоры сил уже не осталось. — Слушай, я ведь серьезно говорю, до Киселей рукой подать. Обратно идти дольше, можешь не сомневаться.

Сама мысль, что надо куда-то идти, была глубоко противна всему моему существу, однако перспектива обратной дороги пугала до судорог.

А день тем временем сменился вечером и неумолимо клонился к ночи. Еще час-полтора, и будет темно, как у негра в желудке.

— Надо искать ночлег, — выдала я более или менее здравую идею. — В темноте мы еще больше заблудимся…

Идея Лизке понравилась. Она с глухим стоном уселась, опираясь спиной на рюкзак, и нехотя признала:

— Правильно говоришь, Виталия. Сейчас посмотрю по карте, где ближайшая деревня.

При упоминании о карте я всхлипнула, потому как была абсолютно уверена: согласно ей до ближайшей деревни четыре шага, а на самом деле — как спичками до Китая!

— В трех километрах деревня Счастье, — сообщила Лизавета после того, как при свете спички разглядела закорючки на листке. — Вставай, Витка. Уж три километра как-нибудь одолеем…

А что делать? В жизни всегда есть место подвигу, пришлось его совершить, только теперь я сделалась умнее: рюкзак-убийцу взваливать на спину не стала, а, привязав к нему веревку, потащила волоком по земле. Лизка сперва ругалась, но потом махнула рукой и последовала моему примеру.

Уже совсем стемнело, когда в бледном свете луны показалось Счастье. Я пообещала себе: если останусь жива после этого марафона, то непременно отыщу того придурка, который составлял карту, натяну ему уши на задницу, вырву руки и скажу, что так и было!

— Кажется, я поняла, почему деревеньке дали такое чудненькое название, — поделилась открытием Лизавета. Я с ней согласилась, а потом полюбопытствовала:

— Как думаешь, нас кто-нибудь приютит? Посторонних нынче не жалуют — террористов боятся, да и время уже около полуночи. В деревнях рано ложатся.

— Витка, ты меня удивляешь с каждой минутой все больше и больше! — Лизка уже не гремела своим громким голосом, а хрипела, словно ей накинули на горло удавку. — И почему ты всю жизнь считаешься умной?

Для ответа у меня не было ни сил, ни желания, потому что вопрос относился к категории риторических. Впрочем, подруга и не ожидала от меня ответной реплики. Она коротко пояснила, погрозив кулаком ночному небу:

— Пусть только попробуют не пустить! Это ведь деревня, тут о террористах только по телевизору слышали, и то если телевизоры имеются. В крайнем случае, денег предложим. Счастье, как ты понимаешь, небогатое! Сто рублей за ночлег двух молодых девушек — неплохая прибавка к пенсии.

Аргумент показался слабым, но свои сомнения я оставила при себе.

В неверном свете бледнолицей луны изба, у которой мы остановились, показалась мне настоящим склепом, хотя это был обычный дом-пятистенок со слегка покосившимся крылечком и реденьким штакетником по периметру. Где-то в глубине двора, учуяв чужаков, солидным басом залаяла собака, но буквально через минуту злобный лай перешел в тоскливый, протяжный вой. Мы с Лизкой замерли у хлипкой калитки. Я схватила подругу за руку и, почти теряя сознание, изрекла:

— Это к покойнику!

— Тьфу, дура! — Лизавета разом сбросила с себя очарование мистики. — И собака дура. В XXI веке подобное мракобесие просто смешно. Пошли.

Лизка решительно распахнула калитку. Однако я все еще находилась под влиянием мракобесия, оттого идти за подругой не спешила, здраво рассудив, что один покойник все же лучше двух! Если бы Лизавета могла читать мысли…

В маленьком окошке зажегся свет, и через секунду дверь в избушку-склеп со зловещим, как мне показалось, скрежетом открылась.

— Свят, свят, свят! — прошептала я, осеняя себя крестным знамением, потому как на пороге появился какой-то горбун ростом чуть больше метра. Оттого, что свет горел за спиной чудища, лица его видно не было, но я ничуть не сомневалась, что из его рта торчит страшный клык. Я попыталась вспомнить слова какой-нибудь молитвы, однако ничего толкового на ум не шло, в голове прочно засели дурацкие азимуты: Пахра — 330, овраг — 270. В общем, я стояла, крестилась, не переставая, и мысленно приказывала Лизке вернуться. Но сегодня, должно быть из-за сильных магнитных бурь в атмосфере, мои сигналы до подруги не доходили, а может, она просто оказалась намного бесстрашнее, чем я раньше думала.

Беседа Лизаветы с горбуном длилась недолго, вскоре она вприпрыжку, откуда только силы взялись, вернулась к калитке, у которой томилась я.

— Все в порядке, — обрадовала подруга. — Баба Шура согласилась нас приютить. Она даже накормит нас ужином. Я подумала, что наши припасы стоит поберечь — неизвестно еще, как там, в пещерах, обернется. Ну, что ты стоишь как «Девушка с веслом»? Хватай рюкзак и айда в хату!

Я в самом деле стояла подобно вышеупомянутой статуе, ошарашенная новостью: ужасный горбун оказался бабой Шурой! Впрочем, это ничего не меняло — старушки тоже бывают вредными, Баба-яга, к примеру. Сперва заманит к себе, а потом и съест.

— Давай, давай, Виталия, двигай поршнями, — поторопила подруга. — Сейчас покушаем здоровой деревенской пищи и баиньки. Ох, вот оно, счастье!

У меня подобной уверенности не было, я отчаянно трусила и даже начала мечтать о пещерах с милым названием Кисели, но Лизка вцепилась в мою руку и, не обращая внимания, на злобного пса, который, кстати, по виду напоминал близкого родственника собаки Баскервилей, потащила в избушку.

В сенях в нос ударил резкий запах сена и медикаментов. Сухие веники из травы висели повсюду, даже на потолке. В дальнем углу, занимая значительное пространство, стояла деревянная бочка. В таких бочках, как я была уверена, засаливают самые вкусные огурчики на свете. Но тут огурчиками и не пахло. Бочка источала малоприятный приторный аромат.

У входа в комнату, скрестив руки на обвислой груди, стояла баба Шура. При взгляде на нее я вновь испытала приступ мракобесия и уже по-настоящему затосковала по Киселям.

Старушка действительно была немногим выше метра. Это потому, что неведомая болезнь согнула ее почти пополам. Но глубоко посаженные глаза смотрели из-под густых бровей живо, хоть и недобро. Впрочем, возможно, мне так казалось в силу общего испуга и нечеловеческой усталости. В целом старушка напоминала ведьму из «Вия». Сходство довершала здоровая бородавка на носу с торчащими в разные стороны волосками. Бр-р! Крайне неприятная старуха!

— Дверь закрывай, — велела баба Шура не то мне, не то Лизке. Я накинула крючок на согнутый наподобие скобы гвоздь, а про себя подумала, что это ненадежная защита от злоумышленников, вздумай они сюда проникнуть.

— А ко мне никто не ходит, разве только такие вот охламонки, как вы, — словно прочитав мои мысли, заметила бабка.

«Точно, ведьма!» — про себя ахнула я, но, спохватившись, посоветовала себе впредь быть осторожнее с мыслями. Старуха бросила на меня злобный взгляд и приказала:

— Рюкзаки здесь оставьте, а сами в избу проходите. Сейчас поужинаете и спать. Я вам в чулане матрас на пол брошу. Уж извините, спальных мест у меня нема.

Мы с Лизаветой беспрекословно подчинились, хотя перспектива ночевки в чулане да еще на полу меня лично не очень вдохновляла.

Избушка бабы Шуры казалась такой же мрачной, как и она сама. В красном углу светелки стояло несколько икон, по виду старинных, возле которых горела лампадка. Вместе с тусклой лампочкой под невысоким потолком эта лампадка являлась единственным источником света. На окнах висели тяжелые занавески, совсем не пропускавшие света. Следом за бабой Шурой мы миновали светелку и очутились в крохотной кухоньке. Каким-то чудом в нее втиснули старую двухконфорочную плиту, обеденный стол-книжку и два стула. Ни холодильника, ни кухонного шкафа здесь не было. Раковины, кстати, тоже. Впрочем, они могли находиться за плотно прикрытой дверью.

— Разносолов не ждите, — сообщила старуха. — Живу я одна, питаюсь скромно… Хотите ешьте, не хотите — идите спать.

Признаться, мне не хотелось ни того, ни другого. Скромная еда вполне могла оказаться каким-нибудь отваром из пауков, а сон… Помните, что случилось с Хомой? То-то же! Однако Лизавета улыбнулась и поведала, что мы барышни без претензий, вполне обойдемся скромной трапезой, после чего удалимся на покой в опочивальню.

Старуха кивнула:

— Тогда мойте руки…

С этими словами она открыла таинственную дверцу. Как я и предполагала, за ней оказались остальные кухонные принадлежности, только вместо раковины на стене висел рукомойник.

— Лизка, мне страшно, — прошептала я подруге на ухо, пока она гремела рукомойником. — Бабка-то ведьма, ей-богу! А ну, как напакостит?!

— Вздор! Нормальная старуха, — отмахнулась беспечная Лизавета.

— Ничего не вздор. Она мысли читает, как ты газету! И смотрит недобро. Давай уйдем, а?

— Куда? — серьезно спросила Лизка.

Я поскребла затылок и задумалась: идти в самом деле некуда. В Кисели? Так ведь ночь на дворе, заплутаем непременно. Обратно на станцию? Где она, эта станция? Даже если случится чудо и мы ее найдем, электрички все равно уже не ходят. Выходит, ночевать у ведьмы придется. Глубоко вздохнув, я решила, что глаз не сомкну всю ночь. Буду бдеть. На всякий случай.

— Не дрейфь, Витка, — хлопнула меня по спине Лизавета. Это она так подбадривает. — Сейчас отужинаем, и все твои страхи мигом пройдут.

— Ты хоть расспроси бабку, как до пещер добраться.

— Ладно, поговорю, — пообещала подруга, и мы вернулись на кухню.

К тому моменту баба Шура уже накрыла на стол. Впрочем, накрыла — это явное преувеличение. На столе стояла эмалированная миска с кое-где облупившейся эмалью, в которой покоилась отварная картошка в мундире, трехлитровая банка молока и пучок зеленого лука с длиннющими «стрелами». Ни тарелок, ни вилок, ни стаканов… Я еще раз напомнила себе про необходимость ни о чем не думать и попыталась вспомнить первую главу учебника по криминалистике. Это занятие настолько меня увлекло, что я не сразу услышала, о чем беседуют Лизка с бабой Шурой, а когда услышала, про криминалистику тотчас забыла.

Старуха, узнав, что мы собрались штурмовать Кисели, нахмурилась.

— Гиблое это место, — после недолгой паузы покачала она головой. — И чего вас, молодежь, все туда тянет? Не боитесь?

«Очень боимся, особенно я!» — подумала я. Бабка, должно быть, снова прочитала мои мысли, потому что бросила на меня презрительно-насмешливый взгляд.

— А кого там бояться? — беспечно полюбопытствовала отважная Лизавета.

— Духи в Киселях живут. Шалят порой, — пояснила баба Шура. — Наши туда не ходят, а вот приезжие лезут. Бывает, не возвращаются…

Говорила старуха спокойно, словно делилась новостями о погоде. Не знаю, как у Лизки, а у меня сразу засосало под ложечкой.

А тут еще во дворе снова завыла собака Баскервилей. Я судорожно перекрестилась, но сию же секунду, устыдившись религиозного порыва, залилась девичьим румянцем.

— Чего лоб-то крестишь? Верующая никак? — ухмыльнулась ведьма.

Врать ей я не отважилась, оттого, еще больше смутившись, призналась:

— Не очень…

— Тогда и незачем крестом осеняться, — строго молвила баба Шура и продолжила страшный рассказ о Киселях. — Духи там в самом деле живут. В Киселях ведь раньше каменоломни были. Когда Москву строили, камни оттуда по реке на плотах сплавляли. Много в этих каменоломнях народу сгинуло! Кого завалило, кто жилы надорвал… Хоронить их не хоронили, так и пропали в пещерах. А души-то ихние до сей поры мыкаются. Не любят они, когда их тревожат, вот и куражатся. То заблудят гостей непрошеных, то камнями завалят. Надысь тоже, как вы, туристы явились. Трое ребят. Так двое так в пещерах и остались, а уцелевший парень умом тронулся.

— Это как? — пролепетала я непослушными губами. Рассказ бабы Шуры прямо-таки потряс, особенно та его часть, где бесчинствовали духи. Может, после этих ужасных подробностей в Лизке проснется инстинкт самосохранения? Однако при взгляде на довольную Лизаветину физиономию, на горящие диким огнем глаза с надеждой на лучшее пришлось распрощаться окончательно: благоразумия в Лизкиной голове отродясь не было, не стоит и сейчас ожидать его появления. Мой вопрос баба Шура будто бы даже не услышала, и вообще невзлюбила она меня почему-то. Вот как увидела, так сразу и невзлюбила! Зато Лизавета ей явно нравилась — говорила старуха в основном с подругой. Впрочем, я не обижалась ни капельки, пусть уж лучше Лизкины мысли читает, все равно в них нет ничего путного.

— И где теперь этот парень? — восторженно зажмурилась Лизка.

— Известно, где, в психушке, — охотно отозвалась баба Шура. — Наши говорят, будто бы он в самой Москве.

— Уау-у-у! — издала протяжный стон подруга. По всему видать, страшилка вызвала в ней бурю эмоций.

Баба Шура только покачала головой, а потом неожиданно заявила:

— Не суйтесь в Кисели. Худо будет. Беда вас там ждет.

Я неприлично громко икнула и принялась потихоньку стекать под стол. В мрачное пророчество горбуньи сразу поверилось. Если бы не Лизкины коленки, я бы точно обрела покой на деревянном полу, а так просто уперлась в Лизаветины ноги. Старуха тем временем продолжила кликушествовать, глаза ее при этом словно остекленели, а голос звучал ровно, как у робота:

— От черного человека на белой лошади зла ждите.

— Мама… — пискнула я и пожелала себе немедленно скончаться, чтоб, значит, не мучиться. Лизка тоже сидела с легкой бледностью на челе и удивленно моргала.

— Что это с хозяйкой? — выдавила из себя подруга. — На транс похоже…

— Лизонька, — взмолилась я, трясясь от страха, — давай уйдем отсюда, а? Ведьма же она, неужели не видишь?! Сейчас как превратит нас в свиней…

— Угу, или в козлят. Ты завязывай с фантазиями, Витка, и так тошно. Просто у бабульки приступ какой-нибудь вегетососудистой дистонии. Баб Шур! — гаркнула Лизавета своим гренадерским голосом.

Старуха вздрогнула, как от удара кнутом, и лицо ее приобрело прежнее недовольно-подозрительно выражение.

— Отправляйтесь спать, — велела ведьма. Мы с Лизкой послушно поплелись в чулан. Он оказался немногим просторнее кухни. Вдоль стен тянулись полки, сооруженные из неструганых досок. На них скопился какой-то хлам, от которого пахло не то плесенью, не то глубокой древностью, не то сушеной травой, а может, еще чем-то. Посреди чулана на свободном пятачке валялись два серых ватника. Предполагалось, что это и есть наши спальные места. Я уставилась на ватники круглыми от удивления глазами — они мало походили на обещанный старухой матрас. Впрочем, глазки мои округлились уже давно и никак не могли вернуться в нормальное состояние. Лизавета, не страдающая приступами мракобесия, со счастливым стоном растянулась на полу.

— Ты… Лизка, ты что же, собралась спать на этих… — растерянно молвила я.

— А ты предпочитаешь спать стоя, как боевая лошадь?

— Я вообще спать не собираюсь. Буду бдеть. Мало ли чего у этой ведьмы на уме.

— Бди, — великодушно разрешила Лизавета. — В случае чего, буди.

Это были последние слова, произнесенные подругой, через минуту она уже крепко спала, сопровождая этот процесс заливистым храпом. Храпела Лизка очень убедительно, с какими-то начальственными нотками, я бы сказала, с нотками секретаря райкома партии. Я слушала выводимые носом подруги рулады и отчаянно боролась со сном — накопившаяся за день усталость, помноженная на нешуточный стресс, все-таки давала о себе знать. В конце концов, я сдалась и, стараясь не потревожить Лизку, ибо в гневе она страшна, улеглась на подстилку. Еще какое-то время ушло на общение с Господом, потому как его заступничество этой ночью пришлось бы весьма кстати. Заручившись поддержкой Всевышнего, я его поблагодарила, трижды перекрестилась, после чего благополучно свалилась в объятия Морфея.

Снился мне отвратительно страшный сон, отдаленно напоминающий все того же «Вия», только адаптированный к современным условиям. Действие происходило не в старой церкви, а в пещерах. Ведьмой была, естественно, баба Шура, упырями — пещерные духи, а собственно Вием — здоровенный негр на белой лошади. Как негр умудрился пробраться в пещеры верхом на мерине, непонятно, потому как мы с Лизаветой едва протиснулись в узкий лаз. Баба Шура хохотала с совершенно безумным видом, а негр, сверкая белками глаз и демонстрируя вампирские клыки, целился в нас длинным копьем. Деваться было некуда: впереди негр-Вий, сзади — баба Шура, по бокам, сверху и снизу — каменные своды, а вокруг страшный вой потревоженных духов. Словом, полное безобразие! Чтобы его прекратить, я решила проснуться.

Возвращение в реальность облегчения не принесло. Во-первых, прямо в ухо громко храпела Лизавета, а, во-вторых, из-за отсутствия в чулане окон невозможно было определить, уже день сейчас или все еще ночь. Я решила прояснить ситуацию. Осторожно, чтобы не разбудить подругу, поднялась и отправилась в разведку.

Миновав кухню-клетку, я очутилась в уже знакомой светелке. Сквозь плотные шторы свет пробивался с трудом, но все-таки достаточно, чтобы понять — утро, слава богу, наступило. Это не могло не радовать: значит, ночь прошла спокойно, пора будить Лизку и покидать гостеприимную бабу Шуру. Я уже развернулась, чтобы вернуться в чулан и учинить Лизке побудку, как мое внимание привлекло невнятное бормотание, доносившееся из сеней. Ноги сами понесли на звук. Разум немного повозмущался, но тут же притих, раздавленный любопытством. Подобно ночному воину, неслышно ступая, я достигла сеней и припала ухом к двери. Бормотание стало громче, но по-прежнему оставалось неразборчивым. Тогда я, пугаясь собственной смелости, слегка приоткрыла дверь и уставилась в образовавшуюся щель любопытным глазом.

…Баба Шура стояла к двери в полупрофиль. Перед ней на видавшей виды электрической плитке выпускала ядовитые пары (конечно, ядовитые, раз в сенях воняло черт знает чем!) закопченная желтая кастрюля. Старуха помешивала зелье большой деревянной ложкой и все время бубнила себе под нос. Иногда она что-то бросала в котел. После такого допинга кастрюля издавала довольное бульканье. Мне бы уносить ноги подобру-поздорову, пока ведьма не обнаружила моего присутствия, но, завороженная удивительным жутковатым зрелищем, я не могла сделать ни шагу.

И тут случилось нечто совсем неожиданное: дверь под моим весом распахнулась, я, не удержав равновесия, вывалилась в сени и распласталась на полу, как цыпленок табака на сковородке. Баба Шура даже не повернула головы в мою сторону.

— Любопытство не есть грех, но большой недостаток, — спокойно изрекла старуха, отправляя в кастрюлю очередную порцию травы. — Тебе, должно быть, нелегко живется. Верно?

— Бывает, — согласилась я, подивившись доброжелательному тону бабки. Он совсем не походил на вчерашний, оттого сбивал с толку и настораживал.

— А насчет работы не расстраивайся. Оно к лучшему. Твоего начальника все равно скоро снимут…

Я, как говорится, выпала в осадок. Такого со мной еще не случалось!!!

…Лет пять назад я сильно мучилась головой. В том смысле, что болела она сильно. Причем никакие таблетки не помогали. Врачи только руками разводили, мол, патология у вас с головой, гражданочка, а это не лечится. Придется вам до конца жизни существовать с больной головой! Говорилось это таким тоном, что после первой же фразы становилось ясно — пора привыкать к земле. Приговор людей в белых халатах расстроил невозможно, но я как будто бы смирилась. Зато не смирилась Лизавета. Шустрая подруга, посоветовавшись с какими-то авторитетными товарищами (кто такие, меня в известность не поставили), заявила, дескать, на мне страшная порча на смерть, от которой надо срочно избавиться, иначе звездец. Я приуныла еще больше. Лизка, как могла, меня успокоила и потащила избавляться от проклятия в какую-то деревню под Бронницы.

Там вел прием малоизвестный народный целитель — слепой дед, от которого одуряюще пахло давно не мытым телом и перегаром. В ответ на мои робкие сетования подружка приводила примеры чудесного исцеления граждан от рака в последней стадии, от тугоухости, туберкулеза и прочих напастей. Я не особенно прониклась, потому как все это напоминало одного экстрасенса, который массово лечил народ по телевизору буквально от всех хворей. Говорят, у некоторых даже заново вырастал давно удаленный аппендикс.

«Целитель», вопреки уверениям Лизаветы о его абсолютном бескорыстии и человеколюбии, содрал за прием пятьсот рублей и потребовал пачку сливочного масла и флакон туалетной воды. Размышления накрыли меня девятым валом — я пыталась понять, а зачем, собственно, ему это нужно? Уж не придется ли пить туалетную воду и закусывать сливочным маслом, которое я с детства терпеть не могу?

Пока я строила предположения одно страшнее другого, дед заставил меня раздеться до трусов, деловито ощупал, отчего я пришла в страшное смущение, после чего усадил на деревянную лавку в холодных (дело было в начале марта) сенях. Подробно расспросив, что меня беспокоит, он глубокомысленно изрек «Ага», затем схватил мою голову обеими руками и начал крутить ее, как игрушку. Действие лекарь сопровождал невнятным чтением молитв и забористым деревенским матерком.

Лизавета присутствовала при процессе исцеления и с суровым видом наблюдала за действиями «целителя». Помотав мою голову минут пять, при этом мой вестибулярный аппарат начал возмущаться подобным хамством, дед глубокомысленно изрек:

— У тебя болит голова, — и добавил еще несколько слов, весьма далеких от медицины.

Я боялась открыть рот, потому что меня натурально одолела настоящая морская болезнь. Видя такое дело, Лизка, как настоящая подруга, пришла на выручку:

— Это мы знаем. Нам бы вылечиться…

— Процесс долгий. Порча глубоко сидит, с седьмого поколения, чтоб ей в дышло! Нужно несколько сеансов. А покамест лечись сама.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! За что же мы платили, спрашивается? Лизка уже открыла рот, чтобы вступить с дедом в дискуссию на тему «Что бывает с козлами, которые дурят народ», как тот потребовал:

— Давайте масло и одеколон.

Мы безропотно расстались с добром. «Целитель» удалился в комнату, а я, изрядно промерзнув, начала торопливо одеваться. На подругу я старалась не смотреть, потому что очень хотелось врезать ей хорошенько, чтоб душу отвести.

Вернулся «целитель». Как ни странно, масло и одеколон были целыми, даже в упаковке.

— Вот, держи лекарство, — важно изрек дед. — Масло ежедневно натощак по чайной ложке, одеколон лей на голову, как только заболит. Когда лекарство кончится, приезжайте на второй сеанс. Привезите то же самое, я заряжу.

На прощание «целитель» еще раз смачно матернулся, после чего скрылся за дверью.

Надо ли говорить, что «лекарство» я выбросила, едва вышла за калитку, на второй сеанс не поехала, а Лизавете все-таки отвесила увесистую оплеуху, которую она безропотно снесла.

Через какое-то время врачи смогли справиться с моим недугом, я добросовестно пролежала в больнице почти полтора месяца, голова теперь болит крайне редко, а целителей, ясновидящих и прочих магов с тех пор на дух не переношу. То есть не переносила до встречи с бабой Шурой. Сейчас же я стояла перед ней с отвисшей челюстью и пыталась справиться с напавшим на меня столбняком.

— Да не бойся ты, — усмехнулась баба Шура. — заметив мое сумеречное состояние, — худого не пожелаю.

— Но… откуда вы… про шефа… — пролепетала я.

— Ведунья я, знахарка, — спокойно пояснила старушка. — Травками лечу, заговорами. Наши-то, деревенские, меня побаиваются, редко приходят. По болезни разве что…

— А будущее тоже можете?

— Могу, только редко это делаю. В основном, чтобы беду отвести. Так что не спрашивай, когда замуж выйдешь, — строго сказала баба Шура. — Что вам следовало знать, я сказала вчера. Не послушаетесь — дело ваше. А теперь ступай, буди подругу. Молока вам дам, и уходите с богом.

Полчаса спустя мы с Лизаветой покидали добрую бабушку. В дорогу она дала нам литровую банку с каким-то отваром вместо обещанного молока, сопроводив туманным намеком «Пригодится». Лизка хотела было его вылить, едва хлипкая избенка скрылась из виду, но я пресекла неразумный порыв подруги и бережно упаковала драгоценную ношу в свой и без того не легкий рюкзак. После утреннего разговора я прониклась к бабе Шуре безграничным доверием, а в ответ на Лизаветино ворчание и упреки все в том же мракобесии веско произнесла:

— Раз баба Шура сказала пригодится, значит, так оно и будет. И вообще следовало бы прислушаться к советам бабули, как-никак она ведунья.

— Ну, вот! Вчера была ведьмой, от которой ты сама хотела бежать сломя голову в ночную тьму, а сегодня она уже добрая фея, и ее надо слушаться. Ты уж будь добра, Виталия, определись! — недовольно проворчала подруга. Она не выспалась, была голодна, так как кружка травяного чая для ее могучего организма — все равно что молекула в просторах Вселенной, а потому пребывала в дурном настроении.

Я вкратце изложила Лизавете недавний разговор с бабой Шурой, в особенности упирала на то, что она не только знает о моих проблемах на работе, но и о предстоящем увольнении Ашота Акоповича. Внимательно меня выслушав, Лизка сокрушенно вздохнула:

— И какой дурак сказал, что ты умная? Бабке я вчера за ужином сама поведала о твоих несчастьях. Ты, вероятно, была так напугана, что начало разговора пропустила мимо ушей. Зато, наслушавшись рассказов о Киселях, запаниковала. Эх, Витка, Витка…

Признаюсь, я сперва обалдела, но тут же испытала горькое чувство разочарования. Выходит, баба Шура все знала и просто посмеялась надо мной? Теперь понятно, почему она не стала говорить о перспективах моего замужества.

Чувствовать себя облапошенной какой-то темной деревенской старухой не слишком приятно, поэтому я разозлилась не на шутку: ах так?! Ну, погоди, горбунья, назло попрусь в пещеры, и ничего со мной не случится!

Уведомив Лизку о своем твердом намерении спуститься под землю, я немного повеселела и потребовала горе-карту. Подруга подивилась, но документ отдала. Возможно, потому, что карта попала в мои руки, до пещер мы добрались в рекордно короткие сроки, за каких-нибудь два с половиной часа.

Как вы представляете себе пещеры? В моем понимании это огромные пустые пространства в скалах или горах, с длинными извилистыми коридорами и вечно мокрыми стенами. Под сводами пещер непременно гнездятся колонии противных летучих мышей, сверху нависают острые сталактиты, а снизу торчат не менее острые сталагмиты. Может, наоборот, сути это не меняет. На стенах обязательно имеется какая-нибудь наскальная живопись, оставшаяся, несомненно, с доисторических времен. Иначе с чего бы наши далекие предки назывались «пещерными людьми»?

То, что я увидела перед собой, кардинально изменило мое видение мира в целом и пещер в частности. Небольшой холмик, поросший травкой, и где-то в центре холмика нора — не нора, дыра — не дыра, так, отверстие примерно метрового диаметра.

Сразу вспомнился мультик про Винни Пуха. Лизка стояла рядом, озадаченно скребла затылок и, судя по выражению ее лица, тоже вспоминала о симпатичном медведе и его друге Пятачке.

Первой из ступора выпала Лизавета. Она посмотрела на меня все еще очумелым, но уже более или менее осмысленным взглядом, издала какой-то сдавленный писк, после чего неожиданно заявила:

— Надо подкрепиться перед спуском.

Судьба основательно подкрепившегося в гостях у Кролика Винни стала близка и понятна и слегка обеспокоила. Как-то не хотелось повторять чужие ошибки!

— Ты собралась обедать? — уточнила я у Лизки.

— Завтракать, — поправила меня подруга. — Баб-Шурин чай давно закончился, да он, собственно, и не начинался. Разве ж это еда для меня?! Удивляюсь, как я еще ноги дотащила до пещеры!

Лизавета сноровисто накрыла «поляну». Столом служила обычная туристическая «пенка». На ней в парадном строю замерли консервы с зеленым горошком и ветчиной, буханка «чернушки», головка репчатого лука, ну, и ложки с ножом в обязательном порядке. Командовала парадом бутылка шампанского. Немного подумав, Лизка выложила «на стол» два пластиковых контейнера. В одном покоилось картофельное пюре, а в другом — толстые, уже отваренные и остывшие скукоженные сардельки, выглядевшие совсем неаппетитно.

— И это надо съесть? — я с недоверием таращилась на солидный продуктовый набор.

— Обязательно, — серьезно кивнула Лизавета, легким движением руки вскрывая банки. Глаза ее при этом горели страшным голодным блеском. Ее, судя по всему, история Винни Пуха ничуть не впечатляет.

— Но зачем?! — по правде говоря, в отличие от Лизаветы, мне есть совсем не хотелось.

Ответ подруги прозвучал как приговор:

— Чтобы не умереть от истощения, пока нас отыщут.

Я тихо ойкнула и принялась запихивать в себя еду, не испытывая при этом никакого удовольствия. Только шампанское кое-как примирило меня с жизнью. Причем чем больше я его пила, тем больше жизнь начинала нравиться.

Насытились мы довольно быстро, после чего приступили к подготовке к спуску под землю. Дело это муторное до отвращения. Ушло на него часа полтора, не меньше. Сперва, согласно полученным на курсах инструкциям, мы с Лизаветой натянули на голое тело (хорошо, вокруг в радиусе километра никого не было, и мы с Лизкой могли без опаски сверкать своими прелестями) термобелье. Затем, опять же по инструкции, комбинезон-изотермик. За умным словом скрывалась обычная теплоизолирующая одежка. Сразу стало невыносимо жарко. Обливаясь потом и невнятно матерясь, поверх изотермика мы натянули конденсатник — хлопчатобумажный костюм, который призван впитывать влагу. А когда после всех этих мучений пришлось влезать еще и в гидрокостюм сухого типа, терпению моему пришел конец.

— Я не могу больше! Чувствую себя капустой! Может, хватит? Давай уже в пещеру полезем… — взмолилась я со слезой в голосе.

— Ничего, Виточка, последний комбез остался, — «утешила» подруга. — А там еще касочка на головушку и спецботиночки на толстой подошве…

Из моей груди вырвался страдальческий стон:

— А без этого никак не обойдемся?

— Нет! — Лизка, как всегда, была категорична. — По инструкции не положено.

Инструкции для Лизаветы — дело святое, почти как Конституция, потому я перестала сопротивляться и завершила «туалет» спелеолога.

При взгляде на уже одетую Лизку мне захотелось удавиться от тоски: перед очами стояло существо, отдаленно похожее на гибрид шахтера, диггера и альпиниста. Знакомыми в этом монстре были только Лизкины глазюки, утомленные переодеванием. Вероятно, я выглядела примерно так же, разве только габариты поменьше.

— Что с этим делать? — я слабо кивнула на изрядно похудевшие рюкзаки. — Здесь оставим? Давай под камень какой-нибудь спрячем, что ли…

— С ума сошла, старушка! Там же остальное снаряжение, провизия… Хватай рюкзак, пошли в преисподнюю!

Преисподняя начиналась каким-то червячьим лазом. На мои хрупкие плечи легла нелегкая ноша первопроходца. Лизка, по обыкновению, взяла на себя тяжкое бремя главнокомандующего, который, по теории Василия Ивановича Чапаева, в трудный момент обязан находиться в арьергарде.

Перед погружением в лаз начальство вкратце обрисовало стратегическую задачу номер один — добраться до журнала.

— Он должен находиться недалеко от входа, — закончила инструктаж Лизка и, слегка подтолкнув к дырке, скомандовала: — Вперед, Витка!

Обреченно вздохнув, я сунула голову под здоровенную глыбу, нависшую над входом. Фонарь на каске высветил продолжение норы. Стало очевидно, что в ней нельзя не то что встать в полный рост или развернуться, но и сделать лишнее движение. Путь к отступлению преграждал суровый полководец, потому я смирилась с судьбой и, спустившись на колени, углубилась в нору.

Ползти пузом в отвратительно хлюпающей грязи с рюкзаком за спиной, пусть и облегченным, но все же довольно тяжелым — сомнительное удовольствие. Про себя я придумывала самые изощренные пытки для Лизки-экстремалки. Пожалуй, пытка голодом подойдет больше всего.

Лизка, сосредоточенно пыхтя, ползла следом за мной. Наконец, после пятнадцати минут передвижения по-пластунски я увидела впереди что-то вроде просторной комнаты, где можно было занять вертикальное положение и перевести дух. Об открытии я сообщила Лизавете.

— Отлично, — обрадовалась она. — Там должен быть журнал.

Так и вышло. Журнал являл собой потрепанную тетрадь в дерматиновом переплете. К ней прилагался огрызок простого карандаша.

— Ты, Витка, помнишь, какое сегодня число? — задала неожиданный, но разумный вопрос Лизавета, расправляя могучие плечи.

— Нет, — призналась я, потому как уже давно потеряла счет времени.

— Плохо. Ну, хоть приблизительно?

— Я уверена только, что на дворе июнь.

— Это я помню. Сейчас, погоди… — Лизавета начала что-то высчитывать, мечтательно закатив глаза. В конце концов ее мощный мозговой агрегат выдал результат:

— Шестнадцатое. Так и запиши, мол, Виталия и Елизавета вползли в Кисели шестнадцатого июня в… — подруга посмотрела на большие часы, надетые поверх амуниции, — в 15 часов 18 минут. А я покуда делом займусь.

Что за дело образовалось у Лизаветы в недрах Земли, я выяснять не стала, а послушно открыла журнал. М-да…

Последняя запись, выполненная высокохудожественными каракулями, гласила: «Касыч, Бодун и Башмак приперлись. Кто полезет следом, бери водяру, девок и топай к месту встречи».

Занятное послание! Я все-таки нацарапала текст сообщения, что продиктовала Лизавета, после чего не без любопытства приступила к чтению журнала. Все сообщения были примерно такого же содержания: про водку, девочек, мальчиков. Единственное, чем записки отличались одна от другой, это датами выброски и датами возвращения.

Одно сообщение меня особенно порадовало. Его, несомненно, оставил какой-нибудь глубокий интеллектуал:

«Кошкин хаус или ванна в штреке».

Лесотемны пти гортают —

Герра дзыги дзвон.

Герр метрель титри монтаю

Криклин клюк бозон…

Мною овладел полный восторг! Я обернулась, чтобы поделиться им с Лизаветой, да так и застыла на месте с отпавшей челюстью: прожорливая подружка снова сервировала «пенку». Только на сей раз вместо шампанского центральное место на импровизированном столе занимала бутылка водки.

— Лизка, ты с ума сошла! — воскликнула я изумленно.

— Это ты с ума сошла, — спокойно отозвалась подруга. — В пещерах, как и в горах, орать нельзя.

После этих слов я перешла на трагический шепот:

— Ты чего же, опять собралась подкрепляться?! Да еще с водкой?! Мы так не договаривались.

— Не митингуй, Витка, — миролюбиво улыбнулась коварная Лизавета. — Это старая традиция спелеологов. Выпить перед дальней дорогой походные 150 граммов — святое дело. К тому же, как ты, наверное, заметила, здесь довольно прохладно. Так что считай водку не водкой, а лекарством и средством «для сугреву».

Я заткнулась. Во-первых, под землей в самом теле было прохладно, а, во-вторых, нарушать традиции спелеологов немного боязно — люди все-таки годами их вырабатывали. Одно волновало: слова Лизаветы о дальней дороге. Что она имела в виду? Может, дорогу домой? А что? Она ведь и в самом деле дальняя. Под землю мы уже спустились, пузом по грязи поползали, автограф в журнале оставили, пещеру осмотрели, можно со спокойной совестью убираться восвояси. Мне почти удалось убедить себя, что так оно и будет, потому трапезничать я села в приподнятом настроении.

На «пенке» стояли три пластиковых стаканчика. Два полные почти до краев, а в третьем водка плескалась примерно на одну треть.

— На троих соображаешь? — мрачно поинтересовалась я, подозрительно обнюхивая кусок сырокопченой колбасы. Она почему-то не вызывала доверия. — Мы кого-то ждем в гости? А чего пожадничала?

— Думаю, пещерным духам хватит и столько.

— Тоже традиция? — проявила я понимание.

— Нет, моя личная инициатива, — с этими словами Лизка плеснула водку на стены пещеры. После этого священного действа она подняла свой стаканчик и торжественно провозгласила: — Буде здравы, бояре!

Выпили, закусили колбасой. Лизавета заметно подобрела, и я, сочтя момент подходящим, бодро предложила:

— Ну, что, дорогая, пора домой, наверное. Успеть бы дотемна до станции добраться. Не хочется мне что-то опять у бабы Шуры ночевать…

Вероятно, я ляпнула глупость, потому что Лизаветина физиономия вдруг перестала блаженно улыбаться и приобрела выражение искреннего недоумения.

— Как это домой? — Лизка вроде бы даже не поняла, о чем я толкую. — Мы же только пришли.

— Ну… да… Но по-моему, уже все осмотрели. Можно и возвращаться.

Подруга долго на меня таращилась, но, должно быть, не «врубилась» и потребовала объяснений. С ангельским терпением я поведала Лизке свои соображения, стараясь подбирать слова попроще, чтобы их смысл достигал сознания Лизаветы. Третья попытка увенчалась успехом — подруга захохотала, как будто увидела перед собой живого клоуна, напрочь забыв о первом Правиле спелеологов: в пещерах не орать!

Должна признаться, под землей смех звучит как-то уж очень зловеще. Он вырывается из коридоров, слегка искаженный, гулким эхом отдастся под сводами пещеры, многократно отражаюсь от стен, и кажется, что в самом деле издевательски хохочут местные духи.

Наконец, приступ веселья у подруги закончился.

— Витка, я прямо вся потрясаюсь! Вот сижу потрясаюсь твоей наивности, — утерев проступившие слезы рукавом комбинезона, молвила Лизавета. — Неужели ты полагаешь, что мы проделали такой путь, чтобы выпить на брудершафт с духами, оставить запись в журнале и вернуться домой?! И ради этого мы добросовестно окончили курсы спелеологов и грохнули кучу бабла на снаряжение?!

Я неопределенно пожала плечами, дескать, понимай как хочешь, но на самом деле именно так и думала. До этой минуты. Теперь же смекнула, как глубоко заблуждалась и что это только начало.

— Налей еще водки, — с тяжким вздохом попросила я Лизавету. — Может, полегчает?

Пока я с отвращением накачивалась сорокаградусной жидкостью, Лизавета поделилась информацией об особенностях ландшафта Киселей. Разжилась она этой информацией все у того же приятеля, который снабдил нас бестолковой картой. Его способности я уже имела несчастье узнать, потому все сказанное Лизаветой мысленно умножала на два (что касалось длины маршрута) или делила на три (ширина ходов и лазов), да и остальную информацию подвергала сомнению.

В общем, картинка выходила безрадостная, но больше всего пугала протяженность пещеры. По уверениям Лизки, она составляла 10–11 километров. Проделав в уме нехитрое математическое действие, я получила пугающий результат. Неужели придется одолеть ВЕСЬ путь?! От этой мысли мой организм впал в оцепенение, впрочем, как заявила Лизка, это от водки, которую я, в принципе, не пью.

— Хилая ты, Витка, практики маловато в деле пития! Шампанское плюс водка — испытание серьезное. Вот организм и удивился. Ну, ничего, не расстраивайся! Опыт — дело наживное, — поднимаясь, успокоила Лизка.

Я, встревоженная прогнозом, поднялась следом за ней. Меня слегка подкосило, но на ногах я все-таки устояла. Своды пещеры плавно покачивались. Мне это чрезвычайно понравилось — я смотрела на умиротворяющее движение и счастливо улыбалась. В эту минуту мне казалось, что на свете нет ничего прекраснее Киселей и что здесь стоит, пожалуй, провести всю оставшуюся жизнь. Вот только следует отыскать местечко поуютнее — тут, недалеко от входа, страшно дует, запросто можно простудиться.

— Пошли, что ли, Лизка!

— А ты знаешь, куда идти? — хитро прищурить Лизавета. — А главное, как не заблудиться?

— Спокойно! Со мной не пропадешь! — сказав это, я извлекла из рюкзака кусок мела. — Будем по ходу движения ставить крестики на стенах. Не заблудимся, авось, чай, не в тайге!

Лизка хмыкнула, но промолчала, из чего след вал вывод — ей известно что-то такое, чего неизвестно мне. Однако в тот момент я ощущала себя отважным, а главное, опытным спелеологом, которому море по колено. То есть, конечно, не море, а пещеры, и не по колено, а… Словом, по размеру.

На этот раз Лизавета шла впереди, держась левой рукой за стену. Чтобы я случайно не потерялась, подруга привязала меня к себе альпинистской веревкой. Предосторожность, на мой взгляд, лишняя, но если Лизке так спокойнее, то я не возражаю. Впрочем, после второго или третьего поворота у меня появилась возможность порадоваться Лизки ной предусмотрительности, потому как ориентацию в пространстве я утратила. Но крестики продолжала ставить через каждые три шага.

По ходу движения Лизавета, которая, в отличие от меня, прилежно конспектировала все лекции, проводила обзорную экскурсию.

— Вот, видишь, Виталия, — деловито комментировала подружка, — это шкурник.

Мы стояли уже на четвереньках перед очередной дырой-норой.

— Что такое? — без энтузиазма поинтересовалась я. За час блужданий в прохладной пещере хмель из меня почти улетучился, а вместе с ним медленно, но верно пропадало и ощущение всемогущества.

— Сейчас узнаешь, — туманно пообещала Лизавета, ныряя в дыру.

Так вот, господа, шкурник — это такая фигня, что врагу не пожелаешь! Длинный, темный, узкий тоннель. Причем настолько узкий, что проползти по нему, не повредив «шкуру», невозможно. Теперь я уже была благодарна Лизавете за то, что она заставила меня напялить на себя все спецснаряжение. В противном, случае имелись бы все шансы ободрать кожу до костей.

По шкурнику мы ползли довольно долго. Лизка, которая по размерам намного меня превосходила, виртуозно материлась, протискиваясь вперед, а я ползла молча, не забывая помечать крестиком стены. Правда, походили крестики на закорючки, сделанные хвостом непослушного осла. Ну, да не беда! Свои закорючки я уж как-нибудь узнаю.

Когда мне уже стало казаться, что проклятый шкурник заканчивается где-то по ту сторону экватора, лаз немного расширился, и дышать сразу стало легче, а вскоре «помещение» достигло таких размеров, что спокойно можно было сесть по — турецки и перевести дух. Это я и сделала, не забыв посмотреть по сторонам.

Справа, слева и прямо по курсу зияли все те же норы, разные по размеру. У правой в свете фонарика я прочитала корявую надпись, вырезанную прямо в камне: «Направо пойдешь — в очко попадешь. Налево пойдешь — в клизму попадешь. Прямо пойдешь — никуда не дойдешь, там тупик». И немного ниже: «От клизмы через два шкурника Эрмитаж».

— Это мы, что же, до Питера доползли?! — изумилась я, прочитав спелеокаракули. В принципе, могли, конечно, теоретически, но что-то уж очень быстро добрались, даже по моим ощущениям.

— Почему до Питера? — моргнула Лизка.

— Тут так написано, — я указала на надпись. Лизавета внимательно изучила стену, а для верности даже пару раз прочла написанное вслух.

— Думаешь, это тот самый Эрмитаж? — нетерпеливо спросила я.

— Вряд ли, но можем проверить. Уж лучше в Эрмитаж, чем в очко.

Тяга ко всему неизведанному, как обычно, влекла Лизавету в светлое будущее. Однако лично меня смущал тот факт, что прежде чем попасть в Эрмитаж, нужно миновать клизму и два шкурника. Ну, шкурники нам уже знакомы, а вот клизма немного пугала: как-то не ожидалось от нее ничего хорошего. Впрочем, дорога к настоящему искусству всегда была и остается тернистой.

И мы полезли по штреку, ведущему в Эрмитаж.

Очень скоро я поняла истинное значение слова «клизма», и уверяю вас, значение это не имеет ничего общего с медициной или гигиеной. Так вот, клизма — это примерно то же, что шкурник, только намного, намного хуже, то есть уже. Повороты здесь расположены в абсолютно противоположном направлении от сгибания коленей, а в ребра упираются весьма некстати торчащие выступы и крылья. Я молча ползла за Лизаветой. В голове не было ни одной мысли. Нет, одна все-таки была, но она не имела никакого отношения ни к теперешней ситуации, ни к пещерам вообще, а носила довольно абстрактный характер. Поскольку воспитанные девушки нехороших слов не знают, а хорошие я уже позабыла, озвучивать свою мысль не буду.

— Витка, кажется, пришли, — раздался голос Лизаветы.

— Пришли? — не поверила я, ибо уже не верила, что когда-нибудь выберусь из этой чертовой клизмы и смогу распрямиться.

— Ну, приползли, — поправилась подруга и пояснила: — Я вижу впереди свободное пространство. Должно быть, это и есть Эрмитаж…

Лизавета, по обыкновению, оказалась права, и я, наверное, в сотый раз за сегодняшний день, порадовалась этому. Клизма заканчивалась входом в здоровенный грот размером примерно со зрительный зал в хорошем кинотеатре. Повсюду здесь видны были следы пребывания человека, причем совсем не доисторического. Больше всего меня поразило наличие в гроте самого настоящего деревянного стола и трех складных стульчиков. Но стульчики более или менее понятно, а вот каким образом удалось протащить сюда стол?!

— Сие тайна великая есть! — важно изрекла Лизка в ответ на мое удивление. — Но нам это обстоятельство только на руку: сейчас отужинаем и будем на ночлег устраиваться…

При этом сообщении нервы мои расшатались совсем: я опустилась на колени и, обратив взор к сводам грота, громко, с чувством завыла. Лизка какое-то время таращилась на меня безумными очами, потом, опомнившись, от всей своей широкой души принялась хлестать по щекам. Очень скоро от увесистых оплеух зазвенело в ушах. Я перестала выть, пару раз шмыгнула носом, а потом мрачно спросила:

— У нас водка еще есть?

Полчаса спустя мы с Лизкой, сытые и пьяные, сидели за столом и, глядя на мерцающие свечи (фонари на касках в целях экономии выключили), делились впечатлениями. Сводились они в основном к одному: тут — это вам не там.

— Витка, а давай устроим себе экскурсию по Эрмитажу. Храм искусства как-никак. В храме положено все осматривать — картины, скульптуры…

Я согласилась — экскурсия так экскурсия.

Скульптур в гроте мы не нашли, зато живопись была представлена широко. Причем она мало походила на наскальные рисунки предков или классические полотна. К примеру, две фигурки в стиле «точка, точка, огуречик» с заметными отличиями по половому признаку никак не походили даже на шедевры импрессионизма, а подпись под «картиной» и вовсе сбивала с толку: «Тут начался Васька».

— Может, Васька — это название еще какого-нибудь грота? — робко предположила я.

— Возможно, — кивнула Лизавета и немедленно выступила с инициативой: — А давай уко… уве… уве-ко-вечим себя в камне? Пусть потомки любуются!

— Валяй! — разрешила я.

Лизка начала процесс увековечивания при помощи перочинного ножа, а я тем временем двинулась дальше, освещая себе путь огарком свечи.

…Они лежали прямо на камнях. Рядышком. Голова к голове — рыжая и белая. Головы согласно законам природы крепились к телам, которые принадлежали двум парням лет двадцати пяти. Признаков жизни ни тот, ни другой не подавали, из чего я сделала единственно правильный вывод — передо мной два трупа. Как только я осознала этот факт, заголосила так, что с потолка Эрмитажа посыпался песок вперемешку с мелким щебнем.

На зов, как джинн из лампы, явилась обремененная вдохновением Лизавета. Вдохновение, по всему видать, ее уже успело утомить.

— В пещерах не орут, — недовольным тоном напомнила Лизка. — Чего ты блажишь, как кот, которому защемили яйца? От работы оторвала. Я только начала себя в камне увековечивать! А это что? — подруга в недоумении уставилась на парней.

— Трупы! — клацнула я зубами.

— Не болтай ерунды! — строго одернула меня Лизавета. — Откуда здесь трупы?

— Н-не знаю. Наверное, д-духи пещерные пошалили. Баба Шура предупреждала. Помнишь, она рассказывала о туристах? Ну, которые были втроем? Двое, дескать, в пещерах сгинули, а один в психушку угодил? Вероятно, это они и есть!

— Не сей панику в наши стройные ряды, Виталия! Никакие это не трупы. Что я, трупов не видела, что ли?

— Разве видела? Практика в институте не считается.

— А я ее даже не проходила, если помнишь. Я сериалы регулярно смотрю. Трупы совсем не такие. Они страшные, холодные… А эти даже симпатичные. Особенно рыжий. Я думаю, это туристы-спелеологи пошутили — приволокли сюда манекены. Обрядили их в спецснаряжение, чтоб, значит, пугать кого-нибудь вроде нас. При свечах манекены выглядят совсем как люди.

— Ты сама-то веришь в то, что сейчас сказала? — усомнилась я. — Во-первых, как можно протащить через клизму такие здоровые манекены?

— По частям, — тут же нашлась Лизка.

Я зябко передернула плечами, представив, как безбашенные туристы перетаскивают то руку, то голову, то ноги… Жутковатая картинка, что и говорить!

— Хорошо, — кивнула я, — но скажи, спелеотуристы настолько богатые люди, чтобы тратить уйму денег на полное снаряжение только с целью обрядить манекены и попугать своих же собратьев?

Лизавета глубоко задумалась — мои доводы, кажется, заставили ее усомниться в собственных словах. Минуту спустя она внесла дельное предложение:

— Надо все-таки проверить.

— Как?!

Подружка загадочно подмигнула и тут же растворилась во мраке пещеры. Я на всякий случай сделала два шага в сторону: трупы это или манекены, но находиться от них в непосредственной близости все-таки неприятно. На пятом курсе института мне довелось проходить практику в городской прокуратуре, но там я в основном занималась сортировкой бумажек и участием в бракоразводных процессах. «На труп» я выезжала всего два раза, да и то трупы те были не криминальными: в первый раз от старости скончалась одинокая старушка, а во второй — трупом, воняющим в подвале, оказалась дохлая кошка. Так что опыта у меня, как ни крути, маловато.

Вернулась Лизавета с мощным диодным фонарем, а я в очередной раз порадовалась ее предусмотрительности. Помимо фонаря в руках у подруги я с удивлением обнаружила уже не перочинный, а самый настоящий охотничий нож.

— Ты… это… Нож-то зачем?! — пролепетала я, даже боясь предположить, для чего Лизавете грозное холодное оружие.

— Сейчас потыкаю в манекены, и ты сразу поймешь, что это никакие не трупы, — деловито пояснила подруга.

— А вдруг все-таки трупы, только уже окоченевшие?

— Ну и что? Разница все равно ощутима.

— Тебе бы патологоанатомом работать, а не в собесе. И зачем только юрфак оканчивала? Живодерка! — проворчала я, отходя еще дальше в сторону, потому как смотреть на жуткую процедуру не желала.

— Ты, кстати, тоже его окончила, а работаешь кем угодно, только не по специальности. И потом, я не собираюсь их вскрывать, — глухо произнесла Лизка и сосредоточенно засопела.

Через несколько секунд ее взволнованное лицо появилось передо мной. Бледное, с трясущимися губами и странно косящими глазами.

— Витка, это они, — выдавила из себя Лизавета.

— Кто? — сперва не поняла я, но на всякий случай тоже побледнела.

— Да трупы же!

Я побледнела еще больше, хотя, казалось, дальше некуда, и попятилась. Захотелось немедленно бежать отсюда на волю, на свежий воздух. Может, и убежала бы, да только сил хватило лишь добраться до стола. Дрожащими руками я разлила остатки водки по стаканам и залпом, не дожидаясь Лизаветы, махнула. Вкуса не почувствовала и махнула и Лизкин стакан. Вроде полегчало малость, но сбежать из Эрмитажа захотелось еще сильнее. Не пугали ни клизмы, ни шкурники, ни Шура.

— Что делать будем, Витка? — выбивая зубами «Танец с саблями», осведомилась Лизавета.

Пока я размышляла над ответом, она снова меня поразила: на свет появилась еще одна бутылка «Парламента».

— Ты их рожаешь, что ли?

— Так ведь я рассчитывала по бутылочке в день.

— В день?! — ахнула я. — И сколько всего?

— Было восемь. Теперь вот вместе с этой семь.

Обалдеть можно! Оказывается, экстремальная Лизавета намеревалась провести в подземелье целую неделю! Наверное, прозвучит глупо и нелепо, но в данную минуту я была благодарна трупам за их своевременное появление. Уж теперь-то Лизка точно откажется от своих намерений, потому как трупы по телевизору, по ее же словам, сильно отличаются от трупов живьем. Ну, в смысле, от настоящих.

— Так что делать будем? — повторила Лизка, как-то незаметно «уговорив» треть бутылки.

— Надо в милицию звонить.

Подруга серьезно кивнула:

— Свежая идея. Мы, стало быть, звоним в ментовку и сообщаем, так, мол, и так, тут в пещере два охлажденных тела, по всем признакам трупы. Немедленно приезжайте. Ребятки проникнутся и помчатся в Кисели, расправив крылья. А вместе с ними наши несостоявшиеся коллеги — эксперты-криминалисты и прокуратура. И вся эта шайка с удовольствием втиснет свои жирные тела в утесы, то бишь, в клизму, где они благополучно застрянут. После чего явятся спасатели и разберут Кисели на камушки.

— Да и на здоровье! — воскликнула я. — Жалко, конечно, наверное, это природный заповедник, но себя жалко еще больше.

— Вот именно. Только все это время мы с тобой будем сидеть здесь. По соседству с мертвяками Водка… — тут Лизка красноречиво посмотрела на бутылку, — быстро закончится, еда тоже, и помрем мы смертью безвременной от истощения. Впрочем, все это фигня, — неожиданно закончила подруга мрачное пророчество.

— Почему? — опешила я.

— Потому что под землей наши мобильники бесполезны и могут быть употреблены лишь в качестве будильника и то до тех пор, пока батарея не «сядет».

Чудилась в словах Лизаветы смутная правда, но я все же проверила, убедилась в истинности сказанного, а потом, в свою очередь, обреченно поинтересовалась:

— Так что же нам делать?

— Будем думать…

Думать мы уселись за стол. Процесс, как нетрудно догадаться, сопровождался распитием водки. Сперва мне было противно, потому что не лезла уже, проклятая, в мой малопьющий организм. Но после того как Лизавета убедила меня в том, что мы получили сильнейший стресс и с нам надо срочно что-то делать, дело пошло веселее. Когда я уже стала терять контакт с реальностью, Лизка приняла наконец решение:

— Здесь заночуем. Сейчас нам все равно наружу не выбраться.

— Почему? — с трудом смогла я выговорить простое слово.

— Заблудимся потому что.

— А вот и нет! — я вспомнила, что весь путь оставляла крестики на стенах. За исключением клизмы, но там что-либо изобразить невозможно в принципе.

Но моя смекалка почему-то вызвала у Лизаветы всплеск непонятного веселья, после чего она вдруг крепко меня обняла, чмокнула в висок и призналась:

— Витка, я тебя люблю! Ты такая наивная, ну чисто дитя малое. Ты хоть внимательно на стены смотрела?

Признаться, я на них вообще почти не смотрела: во-первых, потому, что целиком сосредоточилась на маршруте, а, во-вторых, там, где мы будто бы шли, вертеть головой было как-то несподручно. Зато теперь появилась возможность детально рассмотреть наскальную живопись.

К немалому моему удивлению, помимо рисунков и занятных надписей обнаружилось великое множество стрелок в никуда, каракулей, крестиков и черточек, снабженных цифрами. Можно смело предположить, что такие же иероглифы имеются повсюду.

Я растерялась, но растерянность быстро превратилась в испуг:

— Ой, Лизонька, как же мы выберемся теперь?! Я ведь свои крестики от чужих и не отличу вовсе!

— Без паники! — Лизка пьяно икнула. — Ты имеешь дело со мной. Помнишь, когда мы шли, то есть ползли, я все время держалась левой рукой за стены?

— И поворачивали все время налево, — утвердительно кивнула я.

— Соображаешь! Так вот, это так называемое правило левой руки. Теперь, когда полезем обратно, будем держаться за стену правой рукой, а поворачивать только направо.

Я с уважением посмотрела на подругу: оказывается, она тоже умная. Впрочем, что значит тоже? В данной ситуации она в нашей компании единственный умный человек, оттого, должно быть, что под землей мой ум, как и мобильники, перестал функционировать.

— А почему же тогда ты уверяешь, что мы непременно заблудимся? — не унималась я. — Раз ты знаешь, куда и как идти, то пошли быстрее отсюда! Не хочется мне почему-то провести ночь в компании с мертвяками! — я с опаской покосилась в сторону, где лежали тела.

— Мы не в пещере заблудимся, — пустилась в объяснения Лизавета, — а на воле. Сейчас там уже ночь, темно, как… Ну, ты поняла.

Подружка приводила все новые и новые доводы, которые должны были убедить меня заночевать в Эрмитаже. Но меня не покидало ощущение, что Лизка хитрит и таит в уме план очередной авантюры. В конце концов я не выдержала и, прервав поток аргументов, сказала Лизавете напрямую.

— Ты что-то задумала, подруга.

По тому, как забегали у нее глазки, я поняла, что попала в самую точку.

— Ух, и умная же ты, Витка, аж страшно делается! Следователь из тебя классный получился бы! — польстила подруга и чистосердечно призналась: — Имеются кое-какие мыслишки…

— Новое дело затеяла! — ахнула я, замирая от страшной догадки.

— Есть маленько. Я вот думаю…

— Даже слышать не хочу! — я в отчаянии закрыла уши ладошками. — Как только ты начинаешь думать, по всей Земле случаются катаклизмы! Не-ет уж, хватит с меня! Я больше в твоих авантюрах участвовать не желаю. У меня еще остались кое-какие деньжата Акоповича после того, как мы приобрели профессиональное снаряжение спелеологов. Махну, пожалуй, в Турцию, а потом, помолясь, начну новую работу искать. Сама, слышишь? Без твоей помощи! Может, даже по специальности. — Лизка слушала мое пламенное выступление, согласно кивала и смиренно улыбалась, будто бы даже соглашаясь, но при этом в глазах ее плясали канкан разбитные нахальные черти. — И водку больше пить не буду, так и знай!

Аудитория бурно зааплодировала. Когда овации смолкли, она, аудитория то есть, в лице Лизаветы, спокойно сообщила:

— Надо еще раз осмотреть трупы. Только повнимательнее. Вспомни все, чему нас учили… Интересно все же, почему они умерли? И как давно?

Господи, ну зачем, зачем ты определил мне в подруги это недоразумение с вечным двигателем ниже поясницы?! Неужели у тебя в запасе не оказалось никого поспокойнее?! Господь промолчал, оттого, наверное, что имелись у него дела более важные. Стало быть, придется мне мыкаться с Лизкой до конца дней своих. Впрочем, имея в подругах такой экземпляр, надеяться, что жизнь будет долгой, по меньшей мере наивно.

Устало опустившись на какой-то валун, я с печальным вздохом сообщила:

— Лично я никого осматривать не буду. И вообще, я помню только половину первой главы из учебника по криминалистике, так что толку как от эксперта от меня ни хрена! Сейчас вот протрезвею малость и на волю поползу. Надоела мне эта пещера до смерти! Ничего здесь интересного нет. С парашютом прыгать и то веселее было.

— Витка, нам необходимо раскрыть тайну убийства этих парней, — перешла в наступление неугомонная Лизавета, не обратив внимания на woe заявление.

— Почему это необходимо? Мне вот… Постой-ка, ты сказала «убийство»?

— Разумеется, убийство. Не своей же смертью они умерли.

— А может, все-таки своей? — против воли увлекшись, предположила я. — Один от разрыва сердца, к примеру, а второй… Ну, тоже естественной смертью скончался. Может, духов пещерных испугался.

Лизка сморщилась, будто ее внезапно одолел приступ зубной боли:

— Вот только не надо снова этого мракобесия!

Сколько мы с тобой здесь торчим? Ты хоть одного духа видела?

— Ты же сама их водкой напоила, — напомнила я. — Как протрезвеют, сразу появятся.

— Ладно, пусть являются. Я им еще водки дам. Давай вернемся к трупам. Я имею в виду, к причине их смерти. Если бы они умерли своей смертью, при них непременно оказалось бы их снаряжение. Раз его нет, стало быть, кто-то его спер. А кто мог спереть? Только тот, кто их убил. Тащить тела через клизму и шкурники нереально, а дохлые рюкзачки, типа наших, можно. Все просто, как теорема Пифагора!

Определенная логика в Лизкиных словах присутствовала, но меня все равно терзали сомнения.

— Необязательно, — упрямо возразила я. — Они неожиданно умерли, с ними кто-то был в тот момент. Этот «кто-то» сообразил, что приятели преставились, решил не возиться с телами, а рюкзачки прихватил по причине жадности, дескать, им дорогостоящее снаряжение уже без надобности, а ему еще пригодится.

Со словами «В твоей версии что-то есть» Лизавета впала в глубокую задумчивость. Я тоже даром времени не теряла — потихоньку собирала рюкзаки. На всякий случай. Вдруг Лизка все-таки даст «добро» на возвращение наверх?

— А почему твой «кто-то» не сообщил в милицию о трагедии? — очнулась от дум Лизавета. — Или родственникам? Сама знаешь, по закону, менты на трупы должны моментально выезжать. И шкурники с клизмами им по хрену в таких случаях.

— Испугался. Ты же смотришь сериалы, наверняка знаешь: к ментам только попади — чихнуть не успеешь, как окажешься в уютной камере-люкс на сорок персон.

— А чего бояться, раз не виноват? — хитро прищурилась подруга. На это мне возразить было нечего, потому я сконфуженно заткнулась и с версиями больше не возникала.

— Все, Витка, пошли к нашим трупам! — Лизавета решительно рубанула рукой воздух.

— Тьфу, тьфу, тьфу! Что говоришь-то?! К каким НАШИМ?

— Я имею в виду, к нашим найденышам. Коль уж мы их нашли, стало быть, они наши.

Мы напялили на себя каски с фонариками, прихватили диодный фонарь и, перекрестившись, отправились осматривать покойников: я крайне неохотно и лишь потому, что отпускать подругу одну к трупам побоялась, а Лизавета с заметным воодушевлением.

За время нашего отсутствия ничего не изменилось — парни по-прежнему лежали голова к голове и даже не двинулись с места.

— Вот еще два духа к местным прибились, — печально заметила я. — Как думаешь, Лиз, ребят приняли в компанию?

— Ага, бродят где-нибудь, болезные. Помоги-ка, Витка…

Лизавета схватила за ногу блондина с явным намерением оттащить его от рыжего. Едва не падая в обморок от непереносимого страха, я все же вцепилась мертвой хваткой молодого бультерьера в другую ногу трупа. Однако Лизка немедленно зашипела, недовольная моей «прытью»:

— Отцепись от конечности, Виталия! Бери чувака за руки — нужно тело в сторону отнести!

— Зачем? — проскулила я, не отпуская ногу покойника.

Подруга ответила громким страшным рыком:

— Не рассуждай, философ, блин!!!

После подобной «поддержки» я, сдавленно всхлипнув, вцепилась в холодные руки блондина. На счет «три» мы его подняли и отволокли метров на пять от рыжего. Дальше нести было тяжеловато, ибо телосложением и статью юноша удался на славу. Против воли я залюбовалась покойником. Правильные черты лица, высокие скулы, красиво очерченные брови… А пальцы! Ей-богу, Николо Паганини скончался бы от зависти при виде столь изящной кисти…

— Твою мать! — нецензурно простонав, я все-таки свалилась в обморок. Буквально за миг до этого я увидела, как изящная ручка трупа слегка шевельнулась.

Когда-то в школе я пыталась читать довольно нудный роман классика под названием «Живой труп». Первые три страницы кое-как одолела, а на четвертой уснула богатырским сном. Роман — увы! — так и остался непрочитанным, но из названия произведения я сделала вывод — это ужастик. Позже, когда в нашу жизнь ворвались новые технологии и я посмотрела по видику целый ряд ужастиков, роман классика занял второе место после триллера «Живые мертвецы». Во всяком случае, названия очень созвучны…

Одним словом, я отключилась, а когда спустя некоторое время приоткрыла глаза, то первое, что увидела, — это перекошенную изумлением физиономию Лизаветы.

— Ты чего это, Витка? Решила пополнить число покойников? — проявила интерес подруга.

— Лизка, он живой! — содрогнулась я, вспомнив причину обморока.

— Кто?

— Блондин! — и, видя непонимание во взоре Лизаветы, объяснила: — Он рукой шевельнул!

Чего, спрашивается, так на меня смотреть? Ну, не привыкла я к оживающим мертвецам, и все тут! Минут пять ушло на разъяснения, после: его Лизавета с присущей ей энергией приступила к реанимации блондина. Я, признаюсь, впала практически в кому — искусственное дыхание рот в рот» впечатляло. А когда Лизка всей своей кассой навалилась на грудную клетку парня, я не выдержала:

— Что ты делаешь? Ты же ему ребра переломаешь! Первым делом его надо обогреть. Тут холодно, парень и так уже практически остыл. Давай разведем костер.

— Из чего? — задала резонный вопрос Лизавета.

Я огляделась. В Эрмитаже после пребывания туристов-спелеологов скопилось энное количество мусора. Быстро собрав его в одну большую кучу, я потребовала у подруги спички.

— Думаешь разжечь костер? — хмыкнула Лизка.

— Обязательно.

Кажется, у подруги имелись какие-то сомнения в моих способностях, однако возражений с ее стороны не последовало. Я по-честному пыталась запалить костерок, но все мои попытки ни к чему не привели.

— Кислорода не хватает, — авторитетно заявила я после сто первой попытки.

Тогда Лизка извлекла из своего рюкзака литровую бутылку с какой-то мутной жидкостью и, покачав головой, задумчиво изрекла:

— Это керосин. Я не знаю, Витка, почему иду у тебя на поводу. Обогревать на костре покойников мне еще не доводилось!

— Но в лекции по судебно-медицинской экспертизе…

— Уймись! — сказано это было таким тоном, что я немедленно заткнулась. — Мы сейчас их согреем, а заодно и сами тоже… что-то мне нехорошо после искусственного дыхания. Некомфортно, знаешь ли… Пацан немного прохладный… Сейчас!

Подруга словно лунатик двигалась по Эрмитажу, но это не мешало ей ловко управляться с керосином и мусором. Ее действиям позавидовал бы любой профессионал, будь он спелеологом, каскадером или пиротехником.

Лизавета облила керосином кучу мусора, а дальше… Где только она этому научилась? Если на курсах спелеологов, то я пойду туда снова (в том случае, конечно, если выберусь из пещеры) и буду, растопырив ушки, трепетно внимать каждому слову лектора.

Словом, облив мусор, Лизка провела «дорожку» из горючего вещества в штрек, за поворот. Все по правилам, по технике безопасности. Только не учла Лизавета одного: в замкнутом пространстве керосин не горит. Он взрывается. Ну не знали мы с Лизкой, что может наделать литр керосина в гроте!

— Витка, поджигай! — приказала подруга, выглядывая из-за моей спины. Я хоть и пребывала в коматозном состоянии из-за всего пережитого, «включить» запал побоялась:

— Почему сразу я?

— Потому! Я покойнику твоему блондинистому «рот в рот» делала? Делала! А идея насчет костра твоя, вот ты и рискуй!

— У меня зажигалки нет… — выдвинула я слабый аргумент.

Лизка (чтоб ей провалиться со своей предусмотрительностью!) молча протянула коробок спичек.

…Побежал огонек. Я как завороженная следила за голубоватой змейкой, пока Лизавета не дернула меня за ногу:

— Ща полыхнет. Тут не только покойники согреются, нам тоже мало не покажется, Ты бы схоронилась, что ли… На всякий случай.

Все, наверное, знают, что бывает, если костер в лесочке или на даче разжигать с керосином — пых! и столб огня. Мы с Лизкой с замиранием сердца ожидали того же. Однако ожидания не оправдались: там, где должен был загореться веселенький костерок, громыхнул взрыв, то есть я сначала его увидела, а потом вроде бы даже услышала. Огненная дорожка заканчивалась огненным шаром. Он разбухал на глазах, меняя цвет от ярко-белого до какого-то синеватого, переходящего в желтый. В ушах не то засвистело, не то зажужжало… Рот у меня неприлично распахнулся, а глаза вместо того, чтобы зажмуриться, широко раскрылись и не спеша полезли на лоб. Камни полетели, множество маленьких иголочек забарабанило по каске, а некоторые умудрились ударить в лицо. И тут только стало понятно, что я лечу. С неотвратимой неизбежностью приближалась стена грота с дурацкой надписью «Тут начался Васька».

«Ну, здравствуй, Вася», — успела я обреченно подумать. Стена оказалась совсем рядом, вдогонку ударило теплым потоком, и я погрузилась в спасительное небытие…

Когда я открыла глаза, то обнаружила, что лежу много дальше от штрека. Лизавета лежала рядом и смотрела на меня выпученными от удивления глазищами.

— Ну, ты Юрий Гагарин! — прокряхтела Лизавета, поднимаясь с земли. — Летела так, что я аж испугалась.

— А уж как я испугалась! — глухо отозвалась я, ощупывая организм в поисках повреждений. Вроде все цело. Правда, со слухом наметились кое-какие проблемы, но, слава богу, Лизкин голос слышно хорошо. Влекомая любопытством, я подползла к повороту в Эрмитаж. Там вовсю бушевал огонь. Ему, кажется, кислорода хватало.

— Ну, согрели покойничков? — ухмыльнулась подруга. На ее черном от копоти лице светились непонятным светом только глаза, ошалевшие от переживаний. — Устроила тут крематорий!

Упрек был справедлив, оттого я вступать в пререкания не стала, а лишь виновато понурила голову.

Тем временем едкий дым заполнял пространство подземелья, создавая тем самым определенные трудности с дыханием. Времени для раздумий не оставалось. Мы с Лизаветой схватили рюкзаки и ринулись к выходу, подгоняемые жаром и потрескиванием пламени.

Мощности фонариков едва хватало, чтобы прорезывать дымовую завесу, а большой диодный фонарь сгинул в адском пламени вместе с покойниками. Но все равно мы с Лизаветой шустро перебирали конечностями, свято соблюдая правило левой руки. То есть теперь, конечно, правой.

Возможно, я заблуждаюсь, но обратная дорога показалась намного короче. Клизму и шкурники мы преодолели не в пример быстрее. На выходе согласно инструкциям оставили отметку в журнале, мол, покинули пещеру, отбыли домой в полном здравии. Хотя насчет здравия несколько преувеличивали — у меня, к примеру, в ушах все еще шумело.

— Смотри, Виталия, — Лизавета ткнула грязным пальцем в страничку журнала.

— Это я уже видела, — равнодушно пожала я плечами, едва глянув на знакомый автограф Бодуна. Того самого, который звал гостей и девок с водкой в Эрмитаж.

— Тут нет пометки о том, что Бодун с приятелями из пещеры выбрались, — пояснила подруга.

— Забыли? — предположила я.

— Нет. Это железное правило: пришел — запишись, вышел — отметься. Его спелеологи свято соблюдают. Знаешь, я думаю там, — Лизка мотнула головой в сторону Эрмитажа, — лежит Бодун и один из его приятелей. А может, Бодун смылся, а два приятеля остались. Словом, покойники из этой команды. И явились они сюда, между прочим, только позавчера. Вот почему трупы выглядят свеженькими. И холод подземелья способствует…

— Выглядели, — я печально вздохнула.

— Чего? — опешила Лизка.

— Они выглядели вполне прилично. До взрыва, а теперь… Наверное, совсем никак не выглядят.

Подружка почтила память усопших скорбной минутой молчания, после чего сделала неожиданное признание:

— Я чувствую себя виноватой.

— Я тоже. Теперь даже если мы позвоним в милицию, нам в лучшем случае просто не поверят, а в худшем пошлют, а в самом худшем — посадят…

— Точно, — со вздохом согласилась Лизавета, — у них ведь разговор один: нет тела — нет дела. Или начнут криминалисты копать, обнаружат останки, а тут мы как подарок судьбы… Вроде как убийцы…

Я совсем приуныла: мало того, что ребят было жалко, так к чувству жалости прибавилось еще чувство вины, словно это мы их убили.

— Кстати, Лизка, ты успела осмотреть тела? — вспомнила я причину, которая привела ко всему этому безобразию.

— Немного.

— И что?

В ответ на мой нетерпеливый вопрос Лизавета отчего-то разозлилась:

— При них обнаружился целый пакет документов: паспорта, водительские удостоверения, справки из вендиспансера и результаты анализов.

— Это ты так шутишь? — обалдело моргнула я.

— Ничего из вышеназванного у трупов не обнаружено, — немного остыв, официальным тоном ответствовала подруга. — Зато в кармане комбинезона у Рыжего я нашла вот это…

С этими словами Лизавета разжала кулачок, и моему любопытному взору предстала миниатюрная статуэтка восточного божка. Толстенький пузатый мужичок, говорят, приносит счастье и исполняет желания, если его пузо потереть большим пальцем по часовой стрелке триста раз. Подобных игрушек в любой сувенирной лавке имеется видимо-невидимо. Этими сведениями я поделилась с Лизаветой, на что она раздумчиво протянула:

— Не скажи-и, Виталия. Сдается мне, это не простой сувенир. Интуиция какая-то точит…

Интуиция подруги вызвала у меня уважение, поэтому вступать в дискуссию я не стала, а просто промолчала, предавшись вполне понятному унынию.

…Утро мы встретили, сидя возле входа в пещеру и стуча зубами не то от пережитого, не то от утренней прохлады. По понятным причинам костер разводить не решились и согревались хорошо известным народным средством, которое Лизка прихватила в достаточном количестве. Им же, кстати, и умылись. Как только рассвело, мы стянули с себя все снаряжение, облачились в цивильное и потопали на станцию. Шли молча. Усталость от бессонной ночи и от стресса давала о себе знать с каждым шагом все сильнее. Ноги сделались чугунными, и я наконец взмолилась:

— Если мы сию минуту не сделаем привал, я умру на твоих глазах. Давай передохнем немного!

Лизавета возражать не стала, потому как сама едва передвигалась.

— Пить охота, — пожаловалась Лизавета.

— Водки попей, — дала я подружке дельный совет, привалясь спиной к рюкзаку.

— Не, водкой не напьешься.

— Угу, ею только наешься. — Рюкзак оказался страсть каким неудобным.

— Ты чего вредничаешь, Витка?

— Я устала, я хочу спать, я чувствую себя убийцей! Этого мало? А еще какая-то хрень в ребра упирается! — с этими словами я полезла в свой рюкзак. Раз первые три раздражающих фактора ликвидировать не получится, то устраню хотя бы последний.

Очень скоро выяснилось, что мешавшая мне хрень, не что иное, как банка с баб-Шуриным отваром. Несколько секунд я глазела на банку как бог на несчастную черепаху — свое неудачное творение.

— Лизка, — наконец изрекла я задумчиво, — а горбунья-то была права. Она знала, что в пещерах с нами беда случится. Интересно, что за зелье бабка приготовила? Попробуем?

— Вот и пробуй, а меня что-то жидкость цвета мочи молодого поросенка не вдохновляет.

Можно подумать, я от нее в восторге! Но зачем-то ведь баба Шура дала нам баночку?

Осторожно, словно в банке был тротил в жидком эквиваленте, я открыла крышку и с опаской принюхалась.

— Травой пахнет, — сообщила я Лизавете, наблюдавшей за моими действиями с неподдельным интересом.

— Травка тоже разная бывает, — глубокомысленно изрекла подруга. — Есть и такая, от которой люди мрут.

— Вряд ли баба Шура хотела нас отравить. Зачем ей это?

— Ну, пробуй тогда. Чего ждешь?

— И попробую! — В меня словно вселился дух противоречия. На самом деле пробовать зелье было все-таки боязно, но отступать не хотелось, и я сделала пару маленьких глотков.

По вкусу отвар напоминал холодный зеленый чай. Противным он точно не был, скорее наоборот, приятным, поэтому я уже без опаски выпила еще.

— Ну, как? — заинтересованно глянула на меня подруга. Наверное, она ожидала, что я превращусь в козленочка или у меня немедленно вырастут ослиные уши. Жаль разочаровывать девушку, но придется:

— Нормально, даже вкусно. Жажду утоляет классно. И знаешь, кажется, сил прибавилось. Во всяком случае, я чувствую прилив бодрости.

Лизавета с явным недоверием отнеслась к моим словам, но банку все-таки забрала, несколько секунд подозрительно обнюхивала ее содержимое, после чего, перекрестившись, выпила. У нее уши тоже не выросли, и вообще никаких видимых изменений не случилось. Зато силенок прибавилось, и мы веселее зашагали к станции.

На этот раз шли без карты, потому как она куда-то пропала, однако шли так уверенно, словно исходили здешние места вдоль и поперек, и через полтора часа добрались до железнодорожной платформы. Еще через двадцать минут подошла электричка, и мы с заметным облегчением наконец взяли курс к дому.

Народу в вагоне было довольно много, но к нам никто не подсаживался. Оно и понятно: кому охота ехать в компании с грязными лохматыми девицами, от которых за версту несет водярой! Нам с Лизаветой компания и вовсе не нужна была — мы молчали, уткнувшись в окно невидящим взглядом, но думали об одном и том же. Оттого, должно быть, когда Лизавета подняла на меня глаза, полные идей, я уже знала, что она сейчас скажет, и заранее приготовилась возражать, впрочем, больше по привычке.

— Меня волнует это убийство, Витка, — проговорила Лизка.

— Какое? — уточнила я. — То, которое было, или которое мы сотворили?

По вагону пронесся какой-то невнятный шелест, после чего в радиусе метров трех от нас образовалось свободное пространство.

— Ты чего орешь-то?! — прошипела Лизка, и я перешла на драматический шепот:

— Так какое убийство тебя интересует?

— Которое до нас.

— С чего такая озабоченность?

— Совесть мучает, — мрачно буркнула Лизавета. — Вроде мы ни при чем, а вроде как бы и виноваты. Предлагаю разобраться в этом деле.

Сопротивление, как вы понимаете, бессмысленно, да и волнения определенные на эту тему у меня тоже имелись, но из принципа я возразила:

— Я не хочу ни в чем разбираться. Я в Турцию хочу.

— Они являться будут, — предупредила подруга.

— Пусть являются, — великодушно разрешила я. — Я им объясню ситуацию.

— Витка, я же вижу, ты характер демонстрируешь. Только сейчас не ко времени. Давай договоримся: раскроем преступление — и сразу в Турцию.

Предложение понравилось, я мысленно на него согласилась, но на всякий случай уточнила:

— Расследование требует много времени и денег. У тебя они есть?

— Нет, — счастливо улыбнулась Лизка. — Откуда деньги у социального работника? Но ведь Акопыч тебе много бабулек отслюнявил?

— Мы на пещеры треть спустили.

— Осталось еще две трети.

— Это мое!

— Я и не претендую, — пожала плечами подруга.

Минут пять ехали в полном молчании. За это время я уже успела распрощаться и с деньгами, и с мечтами об отпуске на Средиземноморском побережье, и морально подготовиться к предстоящим авантюрам. Лизка стоически молчала. Лишь изредка она бросала в мою сторону многозначительные взгляды. Они достигли моего сознания, и я в конце концов сдалась:

— У тебя есть план?

Утро следующего дня застало меня в родной уютной постельке, и встретила я его с комфортом, который предлагает нынешняя цивилизация. До этого мой уставший организм полтора часа отмокал в душистой пенной ванне, потом я выпила кружку молока с печеньем, после чего с чувством ни с чем не сравнимого счастья повалилась на кровать и через минуту спала безмятежным сном младенца.

Я вполне могла бы предаваться этому приятному занятию и дальше, но помешал звонок городского телефона.

— Пускай звонит, — проворчала я, пряча голову под подушку.

Телефон не унимался. Его противная трель была слышна даже из моего укрытия. Я уже подумывала прекратить мучения ударом молотка, как внезапно аппарат умолк. Однако радость длилась недолго — залился мелодичным перезвоном могильник. Ни о каком сне, разумеется, уже думать не приходилось.

— И кто это у нас такой настырный? — недовольно молвила я, хотя абонент был прекрасно известен.

Мобильник тоже не удостоился моего внимания. Еще раза три телефоны трезвонили то одновременно, то по очереди, после чего оба разом загнулись. Тогда я, гордая маленькой победой, выбралась из-под одеяла, сыграла на губах бравурный марш и отправилась умываться. За этим занятием настырный абонент меня и застал.

— Ты чего к телефонам не подходишь? — с порога набросилась Лизавета.

Выглядела она в буквальном смысле слова сногсшибательно: дико-желтая юбка до колен, приятно обтягивающая все Лизкины впуклости и выпуклости, красный топ, слегка ошалевший от количества вложенного в него богатства, и красная же шляпа, которую подруга кокетливо сдвинула набок. Венчали наряд малиновые босоножки на высоченной платформе, отделанные стразами, как новогодняя елка. Пальцы Лизаветы украшал кроваво-красный маникюр. О макияже умолчу, потому как слов, способных передать буйство красок на лице Лизаветы, в русском языке пока еще нет. Коренные жители какой-нибудь Гвинеи-Бисау удавились бы от зависти при виде боевой раскраски подруги. Ну, или сожрали бы ее в сыром виде, приняв за опасного врага.

При виде подобной красоты я поперхнулась зубной пастой и закашлялась. Лизка тут же от души замолотила ладонью по моей спине, отчего позвоночник в ужасе содрогнулся, и повторила вопрос:

— Так чего ты трубки не берешь?

— Не слышала, — нагло заявила я.

— Не ври! Ложь — есть самый большой грех, — нравоучительно изрекла подруга.

Я хитро прищурилась:

— Больше чревоугодия и прелюбодейства?

— А при чем тут прелюбодейство?

— Просто ты вырядилась, словно на панель. Извини, — лицо у меня под пристальным взглядом Лизаветы приобрело свекольный цвет.

— Ты ничего не понимаешь! Это крутой прикид. В антикварный магазин только в таком и ходят.

Настала моя очередь удивленно хлопать ресницами. Заметив мою растерянность, Лизка с укором попеняла:

— Видать, что-то у тебя с головой после взрыва приключилось.

Вероятно, Лизка была права, потому что до этой минуты мое сознание пребывало в счастливом забытьи относительно случившегося в пещерах. При упоминании о взрыве я, что называется, вспомнила все, и помрачнела:

— Что мне следует помнить?

— Ну, как же! — оживилась Лизавета. — Мы сегодня едем в антикварную лавку.

— Зачем?

— У тебя все-таки точно что-то с башкой произошло. Или ты не с той ноги встала.

— Не с той ноги встала, говоришь? Да я вообще не с той ноги родилась, раз имею дело с тобой! Напомни, будь любезна, о чем речь.

Подруга с таким видом закатила глаза, словно я и вправду страдала хронической амнезией. Но что странно — я ведь по-настоящему не помнила, с какой целью мы направляемся к антиквару! Состояние памяти здорово обеспокоило, поэтому я в волнении уточнила:

— Мы о чем-то договаривались?

Лизка просверлила меня строгим взглядом, я его стоически выдержала, и тогда подруга будто нехотя призналась:

— В принципе нет.

Вздох облегчения непроизвольно вырвался из моей груди, а Лизавета тем временем продолжила:

— Но после ночи, проведенной без сна, я решила начать расследование именно с визита к антиквару, потому как нэцке не дает мне покоя. Ты ведь помнишь, что мы все-таки беремся за это дело?

— Это я помню… — сокрушенно вздохнула я, жалея о собственной слабохарактерности. Вчера, когда мы возвращались из Киселей, Лизавета составила примерный план действий, но к тому моменту действие баб-Шуриного эликсира закончилось, и я откровенно дремала. Впрочем, Лизка, увлеченная разработкой тактики и стратегии предстоящего расследования, этого не заметила. Я послушно кивала, соглашаясь со всеми предложениями, хотя смысл их понимала слабо.

— Так вот, дорогая моя, мы посовещались, и я решила: найденную нэцке следует отнести антиквару. Он ее оценит, ну, и если повезет, удастся выудить из оценщика кое-какую полезную информацию. Коль вещь окажется ценной, выясним, кому она принадлежала, кто ею интересовался, зацепимся за какую-нибудь ниточку и размотаем весь клубок! Одним словом, дел у нас масса! Хорошо бы обзавестись собственным средством передвижения, а то ведь расследование — дело хлопотное, затратное! На такси да на общественном транспорте не наездишься. А вдруг придется за кем-нибудь следить? А он на машине? Представляешь, объект на колесах, а мы на трамвае?

Каждой клеточкой я ощущала, как расследование уже затягивает меня в свои сети, будто липкая паутина доверчивую муху. Жертва, как правило, обреченно кладет голову на плаху злодея, я же попробовала сопротивляться, впрочем, совсем не веря в положительный исход сопротивления.

— И где же мы возьмем собственное средство передвижения? — задавая вопрос, я старательно изучала угол кухни, куда мы к тому моменту переместились. Прожорливая Лизка с завидным аппетитом поглощала яйцо, зажаренное в куске белого хлеба, и запивала все это свежесваренным кофе (дорогим, между прочим!). Хоть я и делала вид, что не понимаю Лизаветиных намеков, но понимала прекрасно, о чем идет речь.

Дело в том, что в гараже у папеньки уже который год томится жеребец далеко не первой свежести, но зато шестой модели по имени «Жигули». Папа, заядлый автомобилист в прошлом, после переезда в деревню вдруг решил, что стальной конь в деревне много уступает обычной лошадке, справил доверенность на мое имя и взвалил бремя заботы о полуторатонной груде железа на мои плечи. Я исправно платила вмененные государством налоги, раз в год проходила ТО (хотя с каждым разом делать это становилось труднее и требовались все большие затраты), но использовала машину не чаще одного раза в год, когда требовалось перевезти папины заготовки из деревни в город.

Сейчас Лизка чересчур прозрачно намекала на допотопный «жигуль», а я упрямо делала вид, что внезапно отупела — после взрыва, не иначе! — и намек совсем не понимаю. Тогда подруга перешла к более решительным действиям:

— Витка, настало время оседлать твоего Боливара.

— Он не выдержит двоих, — обреченно возразила я. Лизка быстро смекнула, что крепость пала и тоном маршала Жукова, посылающего армию на подвиг, приказала:

— Собирайся! У меня уже пятки зудят от нетерпения. Кстати, надо бы вину снять с наших душ, а то я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что это мы убили парней…

Словом, очень скоро мы с подругой тряслись в моем Боливаре по дороге в известный антикварный магазин.

— Стой, — внезапно скомандовала Лизавета.

Я послушно затормозила на обочине против городской церкви и с непониманием уставилась на подругу.

— Давай сперва в церковь зайдем, — с серьезным видом пояснила она. — Попробуем грех с души снять.

— Каяться будем? — деловито осведомилась я.

— Подождем покуда. Для начала свечки за упокой убиенных поставим.

— Может, выясним, убили их или они сами умерли? А то там, — я подняла палец вверх, указывая на потолок машины, за которым предполагалось наличие неба, — путаница получится.

— Разберутся. Мы же просто поставим за упокой, без объяснения причин.

Я заперла автомобиль, и мы ходко потрусили к церкви. Попадавшиеся по пути мужчины столбенели при виде Лизаветы и дружно роняли свои челюсти. Впрочем, Лизку, избалованную вниманием сильного пола, это ничуть не смущало — она гордо несла свою роскошную фигуру в храм божий.

У кованых ворот тусовались перманентно пьяные личности, сильно смахивающие на бомжей. Один, слепой, должно быть, потому как стоял в черных очках с протянутой рукой и просил «на лечение», заметив Лизавету, поперхнулся жалостливыми словами и тоже малость остолбенел. Из чего я сделала вывод, что чудо исцеления от слепоты случилось, и сотворила его моя подруга. Гордость немедленно заполнила всю меня с головы до ног, и я не без трепета преодолела три ступеньки, ведущие в храм.

К счастью, служба уже закончилась. Народу внутри церкви было немного: в основном служки да несколько бабулек в белых платочках. Они окружили высокого бородатого батюшку, изнурённого бесконечными постами до такой степени, что безразмерная риза едва сходилась на его внушительном чреве, и о чем-то с ним таинственно перешептывались.

Лизка практически строевым шагом направилась почему-то именно к этой группе, вместо того чтобы тихонько купить свечи в церковной лавке справа от входа, быстренько поставить их перед какой-нибудь иконкой и незаметно удалиться. Я следовала за подругой на почтительном расстоянии, а когда она приблизилась к батюшке, и вовсе замерла перед иконой и принялась усердно креститься.

— Здрасте, святой отец! — гаркнула Лизавета, выказывая безразмерную радость от встречи с духовным лицом.

Старушки разом вздрогнули и оглянулись. Лизка улыбнулась и им, но они почему-то испуганно осенились крестом, после чего неслышно удалились, оглядываясь на каждом шагу.

Батюшка в смятении таращился на Лизавету, однако быстро взял себя в руки.

— Здравствуйте, — мягко сказал он, — прошу вас, говорите тише! В храме не следует кричать, Господь и так вас услышит. Чем могу быть полезен?

Поскольку Лизка тихо говорить вовсе не умеет, она перешла на свистящий шепот, который эхом отдавался в самых отдаленных углах церкви, и доверительно сообщила:

— Нам бы за упокой, батюшка!

— Отпевание? — уточнил священник.

— Не-е, уже отпели… Свечку бы поставить, да в молитвах заупокойных упомянуть.

— Хорошо. Купите свечи в лавке и там же оставьте записку с именем усопшего, — с этими словами батюшка небрежно перекрестил нас, после чего покинул, оставив Лизку в замешательстве. Она энергично скребла затылок, глядя вслед батюшке вопросительно-круглыми очами.

— Витка, ты знаешь, кому за упокой свечки ставить? — наконец молвила подруга.

— Вообще-то, нет. Но мне соседка — набожная старушка — говорила, дескать, когда не знаешь, кому ставить свечку, нужно ставить Всем Святым, они там сами сообразят.

Так и поступили. А вот с записочкой заминка вышла: имен то парней мы не знаем! Писать клички? Но опять же, кто погиб в пещере — Бодун и Касыч? Напишешь, к примеру, за упокой Бодуна, а он возьмет и живым окажется! И наоборот. И третий тип, что в дурке, неизвестно кто.

Судили, рядили так и сяк, и в конце концов решили: записок никаких не оставлять, а чтоб не ошибиться, кто жив, а кто помер, поставили свечки еще и за здравие погибших. Звучит, конечно, нелепо, а может, даже и страшновато, но иного выхода мы не нашли.

Церковный дворик Лизавета покидала с таким же шиком, как и входила в него. Чудесно исцелившийся слепой бомж, не таясь, таращился на подружкины прелести и счастливо улыбался.

— Смотри, Виталия, какой жизнерадостный человек, даже несмотря на тяжелую жизненную ситуацию и суровый недуг, бери пример! — Лизка остановилась возле «слепого» и уже извлекла из кошелька десятирублевую купюру, как вдруг слепой заговорил:

— Я не жизнерадостный, просто у меня уже истерика! Девушка, можно за вас подержаться? Я хорошо заплачу!

От взрыва моего хохота с окрестных деревьев испуганно сорвалась стайка ворон и с негодующим карканьем унеслась прочь. Смех душил, мешая нормально дышать. Я в изнеможении опустилась прямо на горячий асфальт и продолжала хохотать уже сидя. По щекам побежали слезы, но и они не помешали мне увидеть, как Лизавета от души врезала нахальному бомжу по физиономии. Увесистый кулак подруги угодил ему аккурат в переносицу. После такого удара «фонари» обычно появляются очень быстро и сразу под обоими глазами. Однако даже этот чрезвычайно весомый аргумент, выдвинутый Лизкой, настырного бомжа не впечатлил.

— Ну, хоть потрогать! — не унимался он, размазывая по лицу грязным рукавом побежавшую из носа кровь.

Я уже стала понемногу приходить в себя, но после этих слов снова свалилась с приступом гомерического хохота. Лизка рывком поставила меня на ноги и потащила прочь от «слепого». Усаживаясь в «жигуль», она грозно прошипела:

— Ни слова!

— Так ведь я и так молчу, — смех все еще душил меня, но я мужественно с ним боролась. Без особого, впрочем, успеха. — Только не понимаю, чего ты сердишься? Тебе гордиться собой надо: не каждому дан дар исцеления больных одними только формами. А что было бы, если б он к тебе прикоснулся? Страшно подумать!

— Витка! — сатанея, завопила подруга.

— Все, все, все, молчу, — я прикусила губу, чтобы снова не рассмеяться, и завела машину.

Всю дорогу до антикварного магазина Лизавета сердито хмурила брови, а порой даже ругалась. Успокоилась она только войдя в магазин.

Бывать в заведениях подобного рода до сегодняшнего дня мне не доводилось, потому как коллекционером старинных безделушек не являюсь, да и цены на эту старину, судя по информации в СМИ, такие, что моей жизни не хватило бы, чтобы заработать на какую-нибудь невзрачную вещицу.

Хоть я и догадывалась, какие здесь цены, все равно безмерно удивилась, когда увидела четырех-, пяти-, а то и шестизначные числа.

— Неужели есть такие дураки, которые здесь что-то покупают? — прошептала я в самое ухо Лизавете. Говорить громко я побоялась — кто ж в музеях говорит во весь голос?

— А то! Полно таких! — воскликнула подруга.

На звук откуда-то появился солидный дядька лет пятидесяти в безупречно сшитом костюме-тройке. Даже мне, человеку неискушенному, было понятно — костюмчик этот стоит ох как недешево.

— Добрый день! Ицхак Соломонович Зильберштейн, — представился дядечка и сложил мясистые губы в приветливую улыбку. — Чем могу быть полезен столь очаровательным гостьям?

Хоть Ицхак Соломонович и улыбался, но глаза его оставались серьезными и цепко ощупывали нас с Лизаветой. Очень скоро антиквар сосредоточил свое внимание исключительно на подруге, посчитав, вероятно, мою персону незначительной и не вызывающей интереса.

— Елизавета Петровна, — несколько жеманно произнесла Лизка, протягивая Ицхаку руку. Тот с достоинством прикоснулся к ней губами и не преминул заметить:

— Императрица!

Я громко фыркнула, тут же смутилась и принялась внимательно изучать узорчатый паркет под ногами. Тоже, наверное, старинный.

— Господин Зильберштейн, — к моему удивлению, трудную фамилию антиквара Лизка выговорила с первой попытки, — мы бы хотели получить консультацию специалиста по поводу одной вещицы…

— С удовольствием вас проконсультирую, Елизавета Петровна. Что за вещица?

— Нэцке.

— Нэцке? Любопытно! И что, она, по-вашему, представляет какую-то ценность? — в глазах антиквара мелькнул алчный огонек.

— Несомненно! — Я бы на месте Лизаветы не была столь категорична, потому как лично у меня ценность статуэтки вызывала определенные сомнения, но, как говорится, «жираф большой, ему видней».

— Что ж… Прошу! — Ицхак Соломонович сделал приглашающий жест рукой.

За витриной с посудой обнаружилась небольшая дверь, которую не сразу и заметишь. Антиквар открыл ее, и мы очутились в просторном кабинете, обставленном с капиталистической роскошью. Хозяин кабинета уселся в кресло, обитое пурпурным бархатом с золочеными вензелями дома Романовых. Нам были предложены не такие роскошные сидячие места — всего лишь полукресла красного дерева с гнутыми резными ножками и ситцевой обивкой в веселеньких цветочках.

— Итак? — Соломоныч сложил пальцы рук домиком и устремил заинтересованный взгляд на Лизавету. Меня он по-прежнему не замечал.

Не спеша, Лизка извлекла из сумочки найденную в кармане погибшего Рыжего нэцке. Я, затаив дыхание, наблюдала за выражением лица антиквара. Сперва оно выражало лишь вежливое любопытство, потом вдруг вытянулось и приобрело слегка офигевшее выражение: Ицхак смотрел на миниатюрного божка так, словно тот собрался его укусить.

Реакция Зильберштейна на сувенир не ускользнула от бдительного ока Лизаветы. Она, пользуясь временным отупением Ицхака, со значением глянула в мою сторону, торжествующе подмигнула, дескать, вот видишь, Витка, я, как всегда, оказалась права, после чего нетерпеливо спросила:

— Ну, что скажете, уважаемый Ицхак Соломонович?

— Откуда это у вас? — сдавленно произнес Зильберштейн.

— Неважно.

— Откуда у вас эта вещь? — упрямо повторил антиквар.

Лизавета с досадой качнула шляпой:

— Вот неугомонный старик! Ну, хорошо, это подарок покойного дедушки, известного коллекционера. Я его незаконнорожденная внучка. Умирая, дед вспомнил о моем существовании и оставил нэцке. Удовлетворены?

Тут с Соломонычем стали твориться совсем уж невероятные вещи: он побледнел, рывком ослабил узел галстука, после чего нервно икнул и, вытаращив глаза, изумленно выдохнул:

— Петр умер? А вы его внучка?

— Дочка, — поправила Лизка, окончательно запутавшись в родственных связях с каким-то Петром.

Антиквар медленно, но верно стал сползать со своего трона. Лишь своевременная Лизкина помощь помешала ему расплыться на полу. Я, честно говоря, никак не ожидала подобной реакции на скромную статуэтку. Может, она все-таки куплена не в сувенирной лавке?

Спустя две минуты после того, как Ицхак Соломонович хлебнул виски и пришел в себя, он поведал нам довольно любопытную историю.

В любом городе есть странные люди — любители истории и ценители старины. Они готовы отдать последние штаны, чтобы стать владельцем той или иной старинной штучки.

Петр Петрович Симкин относился как раз к таким любителям раритетов. Всю свою жизнь он мотался по миру в составе археологических экспедиций. Сначала рядовым членом, а потом и их руководителем. Где только не побывал Петр Петрович! Египет, Италия, Дания, Китай, Япония… Вот Япония-то и стала его большой любовью. Он наизусть знал имена всех императоров, в совершенстве владел искусством приготовления чая, суси, сасими, наизусть цитировал миллион хокку — словом, был настоящим японоведом. Однако подлинной страстью Петра Петровича стали нэцке. Его коллекции могут позавидовать как лучшие музеи мира, так и известные аукционные дома. Несколько раз от аукционных домов поступали предложения о продаже коллекции, но Петр Петрович ни за какие деньги не соглашался с ней расстаться. Всего коллекция насчитывает около полутысячи статуэток…

— Петр знает историю каждой из них, и к каждой у него имеется либо хокку, либо целая танка, — закончил говорить Зильберштейн и пристально посмотрел на Лизку своими цепкими глазенками. — Фигурка божка Хотэя — любимая нэцке Симкина. Датируется серединой XV века, изготовлена из слоновой кости, а принадлежала она императору Китано… Елизавета Петровна, давайте откровенно: откуда у вас статуэтка?

Подруга заерзала в полукресле, явно не зная, что ответить любопытному антиквару, но тут, должно быть, вспомнила, что является незаконнорожденной не то дочкой, не то внучкой, и нахально заявила:

— Это подарок.

На что Ицхак Соломонович печально покачал головой:

— Это ложь, девушка.

— Почему это?! — возмутилась подруга.

— У Петра нет ни жены, ни детей, ни тем паче внуков, а свою коллекцию в случае смерти он завещал музею. Не помню точно, кажется, Эрмитажу…

Хм, в общем-то, как ни странно, нэцке в Эрмитаж не попала. Зильберштейн тем временем продолжал выводить Лизавету на чистую воду:

— Я могу сию же минуту позвонить Петру и поинтересоваться, не пропадала ли из его коллекции фигурка Хотэя. И я вам не завидую, если окажется, что она-таки пропала.

— На понт берете, господин антиквар? — сощурилась Лизка. — Может, это вовсе не та фигурка? Не из коллекции Симкина? Может, мы ее в переходе купили?

— Уверяю, голубушка, это та самая нэцке. Я ее знаю ничуть не хуже, чем любую вещь в собственном магазине!

— С чего бы такая осведомленность? — не утерпела я и влезла в разговор.

— Все просто: мы с Петром давние приятели. Признаться, он никогда не жил богато, а было время, когда и вовсе перебивался с хлеба на воду.

Я хотел купить у него несколько фигурок. Хорошие деньги сулил, но он ни в какую.

— Ага! Значит, у вас свой интерес имеется? — торжествующе воскликнула я, неизвестно отчего начиная подозревать Зильберштейна.

— Разумеется, я же антиквар, — кивнул тот, — но даже ради того, чтобы получить эксклюзивную нэцке, на преступление не пошел бы.

При этих словах я вздрогнула и, кажется, слегка побледнела: о каком это преступлении он толкует? Когда парни в пещере взлетели на воздух, они уже были мертвы. По крайней мере, один из них точно. А нэцке мы прихватили, чтобы хоть что-нибудь о ребятах узнать.

Тут меня посетила новая мысль. Если Зильберштейн прав, и Петр Петрович ни за какие пряники не расстался бы ни с одним экспонатом своей коллекции, как Хотэй оказался у Рыжего?

— Ну, так как же мы с вами поступим, барышни? — улыбнулся Соломоныч с таким видом, будто перед ним сидят два несчастных кролика, а сам он голодный удав. — Звоним в милицию?

При упоминании о милиции я побледнела еще больше, а Лизка, хоть и было ей заметно не по себе, с вызовом произнесла:

— Зачем это в милицию? Мы ничего противозаконного пока не совершили.

— И это ложь. Вы украли у Симкина нэцке, представляющую несомненную ценность.

Мне уже чудились люди в погонах с суровыми лицами, и даже показалось, что ощущаю на запястьях прохладный металл наручников.

— Не крали мы нэцке! Мы даже ни разу не видели Петра Петровича, а фигурку нашли в пещере! — торопливо пояснила я, нервно потирая запястья.

— В пещере? — вроде бы искренне удивился антиквар.

— Да-да, в пещере. В Киселях. Мы с Лизкой, то есть с Елизаветой Петровной, спелеотуристы. Любим, знаете ли, на досуге под землей поползать. На днях вот ездили в Домодедовский район, где эти самые Кисели. И вот там-то в Эрмитаже, это грот так называется, статуэтку и нашли, — возможно, я со всеми красочными подробностями поведала бы внимательно слушавшему Соломонычу историю нашего приключения, но Лизка пребольно наступила мне на ногу, и я немедленно заткнулась. Наверное, все-таки не стоит быть совсем уж откровенной с незнакомым, в сущности, человеком.

Несколько мгновений Зильберштейн молчал, переваривая услышанное. Все это время я пребывала в страшном напряжении, потому как от того, поверит он или нет, зависело наше с Лизаветой ближайшее будущее.

— Все это настолько невероятно, что похоже на правду, — наконец молвил Ицхак, и я облегченно перевела дух:

— Конечно, правда!

— Но как нэцке попала в пещеру?

Мы с Лизаветой дружно пожали плечами, мол, сие науке неизвестно, причем подруга выглядела очень убедительно, чего нельзя сказать обо мне: краска стыда все-таки слегка подрумянила мои щеки.

— Ладно. Поступим так: я заберу у вас Хотэя и лично отвезу его Симкину, — вынес решение антиквар.

В ответ Лизка продемонстрировала ему внушительный кукиш, сопроводив демонстрацию словами:

— Вот уж фиг вам! Мы уже поняли, что у вас бубновый интерес к статуэтке имеется. Мы сами отвезем Симкину нэцке. Раз он ваш приятель, адрес вы знаете, телефон тоже. Мы сейчас отправимся к нему, а вы, если угодно, можете позвонить Симкину и выяснить, доехал ли Хотэй до места назначения.

— Разве я могу вам доверять? — поднял бровь Зильберштейн.

— А мы вам? — в свою очередь, поинтересовалась Лизавета. — Вдруг вы нэцке себе присвоите? Вы-то хоть проверить можете, а мы никак.

— Но я друг Петра!

— Такой же, как я внучка… — Соломоныч мигом смекнул, что имеет дело с прожженной бестией в мини-юбке, оттого молчал, зло сверкая глазюками. — Кстати, можете милицию вызывать, — неожиданно заявила бестия. — Уверена, Петр Петрович подтвердит, что нас видит впервые в жизни, а вот ваш интерес к его коллекции будет выглядеть странно, если не сказать, подозрительно.

Мысленно я удостоила сообразительную Лизку бурными аплодисментами — надо же, как ловко она «развела» старого еврея! Он пару секунд обалдело моргал, а потом, тонко усмехнувшись, заметил:

— Вам палец в рот не клади, Елизавета Петровна.

— Это точно, — вякнула я со своего места.

— Хорошо, поступим, как предлагаете вы, — наконец выдавил из себя Зильберштейн. По тому, каким тоном он дал согласие, я поняла, что Лизавета была права: антиквар преследовал свои корыстные цели. У меня появился еще один повод гордиться подругой, чем я немедленно и занялась. Гордость выражалась в торжествующих взглядах, которые я бросала в сторону Соломоныча.

Он тем временем снял трубку старинного телефонного аппарата и набрал номер. Однако на том конце провода ему никто не ответил.

— Опять, должно быть, в кабинете заперся, книжный червь, — сморщился Зильберштейн. — Хотел его предупредить… Ну, ладно. Вот адрес Петра. Вы поезжайте, а я буду ему периодически звонить.

Сказав это, он протянул нам листок с адресом господина Симкина, и мы с Лизаветой гордо выплыли из магазина, оставив уважаемого Ицхака Соломоновича досадливо кривить губы.

Петр Петрович Симкин жил в южном микрорайоне на улице с непонятным названием Зольный тупик. Почему ее так назвали, не знает, наверное, ни один абориген, потому как тупиков здесь отродясь не наблюдалось.

У старенькой девятиэтажки, прозванной в народе «китайской стеной» за бесчисленное количество подъездов, мы остановились, пытаясь сообразить, в каком из них находится квартира № 179.

— Надо посмотреть на таблички, — внесла я дельное предложение. — Обычно над подъездами пишут, с какой квартиры начинается отсчет, а какой заканчивается.

Успеха затея эта не принесла, потому что на «китайской стене» висели синие жестянки, указывающие только порядковый номер подъезда. Заходить в каждый и проверять — дело хлопотное и трудновыполнимое: все двери были снабжены домофонами.

— Кого потеряли-то? — раздался рядом старческий голос.

Мы с Лизкой дружно повернули головы на голос. Перед нами стояла пожилая женщина в домашнем халате и тапочках с мусорным ведром в одной руке и поводком в другой. К поводку был пристегнут рыжий, невероятно толстый котяра, размером примерно с раскормленного бульдога. Даже непонятно, зачем несчастному животному поводок — с такими габаритами он не то что на дерево, на ступеньку крыльца не заберется! Машинально отметив про себя, что ведро у старушки пустое, я пояснила:

— Мы ищем 179-ю квартиру. Не подскажете, в каком это подъезде?

— А зачем она вам? — подозрительно прищурилась хозяйка рыжего монстра, да и сам он, как мне показалось, глянул на нас настороженно.

— Нам нужен Симкин Петр Петрович, — терпеливо ответствовала Лизавета.

Смирение обычно несдержанной подруги объяснялось очень просто: коты, кошки и котята вызывают в подруге прямо-таки детский восторг. Вот и сейчас она сидела перед рыжим котярой на корточках и умильно щерилась, предоставив мне право вести переговоры самостоятельно.

— A-а, понятно, лоботряски, стало быть, — проявила «понимание» женщина. Зато я при этом неожиданном заявлении слегка опешила:

— Почему это мы лоботряски?

— А то кто же? У всех нормальных людей уже каникулы, а вы все «хвосты» сдаете. Петровичу даже дома покоя от вас нет. Небось весь семестр по дискотекам да по барам шарахались, а теперь вот донимаете человека… И не трогай Гейтса! — прикрикнула тетенька на Лизку, которая вознамерилась почесать кота за ушком. Котик вроде был не прочь получить порцию ласки от шикарной женщины, но после окрика хозяйки сердито зашипел. Лизка руку убрала, а я снова подивилась на старушку, обнаружившую вдруг знакомство с основателем компьютерной индустрии. Неудивительно, что она разбирается в «хвостах» и не путает сессию с семестрами. Однако сравнение с лоботрясками мне показалось обидным, и я принялась вдохновенно врать:

— Между прочим, мы с подругой отличницы и даже получаем повышенную стипендию. А к Петру Петровичу пришли записаться в экспедицию.

Вышло складно. Во всяком случае, выражение лица у женщины изменилось с неприветливо-брезгливого на уважительное.

— Петрович — сосед мой, в третьем подъезде живет. Пойдемте, мы с Гейтсом вас проводим. Да погладь его, погладь, вижу ведь, кошатница ты! — разрешила женщина прикоснуться к своему сокровищу.

Лизка с радостью провела по рыжей шкуре кота, отчего тот сразу же довольно заурчал солидным, почти шаляпинским басом.

«Господи, как же он в марте орет?! — с испугом подумала я. — Впрочем, скорее всего, он не орет, потому как наверняка кастрирован. Иначе с чего бы такие невероятные размеры?»

Пока мы дошли до третьего подъезда, Лизка успела выяснить родословную Гейтса до третьего колена, а заодно и образ жизни, который ведет господин Симкин. Как оказалось, крайне замкнутый, если не считать визитов студентов, как правило оболтусов, являвшихся подчищать «хвосты». Петр Петрович преподает в университете, заведует кафедрой истории народов Востока, а специализируется по истории Японии. Изредка к нему приезжает на шикарной машине старинный приятель…

— Противный такой еврейчик, — женщина явно имела в виду Ицхака Соломоновича. — Мне он не нравится. Вежливый, ласковый, а на самом деле — жулик. Без бинокля видно.

— А жена? — полюбопытствовала я. Антиквар говорил, что Симкин бобыль, но проверить информацию все же стоит.

— Петрович на науке своей женат, — махнула рукой женщина. — Как ни зайдешь — я по хозяйству ему помогаю: постирать чего, прибрать, обед приготовить… А то ведь он может целый день кефир молоком запивать! Да, так я как ни приду, Петрович все в кабинете работает. Вы небось и сами знаете, какой он трудоголик, раз у него учитесь. Ой, — вдруг спохватилась разговорчивая соседка, — чего это я со студентами личную жизнь преподавателя обсуждаю!

Больше из нее не удалось выудить ни слова, касаемо Симкина. Что ж, и на том, как говорится, мерси, достаточно для начала. Стало быть, есть вероятность, что Рыжий мог приходить к Симкину в качестве «хвостатого» студента. А в один прекрасный день бес его попутал или по какой другой причине, но он прихватил Хотэя. Может, даже не только его.

Я очень надеялась, что Петр Петрович прояснит ситуацию, но он почему-то дверь открывать не спешил.

— Дома, наверное, нет, — печально констатировала я, крайне раздосадованная этим обстоятельством.

— Дома он. Наверное, опять за книгами заснул… — женщина загремела ключами, и вскоре мы уже входили в квартиру Симкина. Я была несколько удивлена скромностью обстановки квартиры человека, обладающего коллекцией нэцке стоимостью в сотни тысяч долларов, а то и в миллион.

В прихожей вместо вешалок из стены торчали несколько гвоздей. На одном из них висел старенький болоньевый плащ, придавленный шляпой. Просторный коридор заканчивался двумя дверьми, скорее всего, в туалет и в ванную, и сворачивал вправо. Там, скорее всего, кухня. Все скромно, без излишеств. Впрочем, чего можно ожидать от человека, увлеченного наукой? Полагаю, все свои деньги он тратит на близкую сердцу Японию и нэцке.

— Петрович, это мы с Гейтсом и твоими студентками! — с порога крикнула сопровождавшая нас тетушка. Молчание было ей ответом. Тогда женщина решительно шагнула в глубь квартиры. Бог знает почему, но мне вдруг сделалось жутковато, даже мурашки пробежали вдоль позвоночника.

— Не нравится мне все это, — шепотом поделилась я страхами с Лизаветой.

— Что? — переспросила она невнимательно, потому как в эту минуту гладила Гейтса, оставленного ей на попечение.

— Тишина эта… И запах. Ты чувствуешь, как здесь пахнет? Лизка, глянь на Гейтса! — удивленно воскликнула я.

Кот, до сего момента благосклонно принимавший знаки внимания со стороны Лизаветы, сейчас вел себя странно: прижал уши, всю шерсть от кончика хвоста до загривка поставил дыбом и страшно зашипел. Такое впечатление, что котик напуган до чрезвычайности.

— Что это с ним? — озадачилась Лизка, пораженная поведением кота.

Ответ неожиданно последовал из кабинета, куда удалилась хозяйка Гейтса.

— А-а-а! Убили-и-и! — истошно завопила она.

Полагаю, если бы мы с Лизаветой не совершили столь трудное паломничество в Кисели и не пережили бы того, что там случилось, то бросились бы на вопли соседки господина Симкина со всей возможной скоростью. Но пещеры закалили нас, и мы с Лизкой, переглянувшись, одновременно посетовали:

— Так я и знала.

Уважаемый дядька прилег на собственный письменный стол на какую-то книгу в позе человека, утомленного чтением. В области виска у Симкина зияла аккуратная дырочка, из которой натекла небольшая лужица крови. Кровь потемнела и покрылась пленкой. Значит, Симкин мертв уже довольно давно.

У двери кабинета прилипла к стене соседка, соревнуясь в бледности со свежевыпавшим снегом. Дрожащей рукой она указывала на труп Петра Петровича.

— Ну, что делать будем? — деловито осведомилась Лизавета, внимательно осматривая тело.

— В милицию надо звонить, — внесла предложение соседка. Надо же, потрясенная, а соображает в нужном направлении. То есть нужном ей, а нам милиция вроде как и ни к чему. Я досадливо сморщилась: конечно, встречи с органами не миновать, раз мы в какой-то мере законопослушные граждане, но уж больно не хочется! Начнутся вопросы, допросы, подозрения…

— Вот вы об этом и позаботьтесь, — посоветовала подруга перепуганной женщине. Лизку, должно быть, тоже одолевали невеселые мысли по поводу предстоящей встречи с представителями правоохранительных органов. — А мы покараулим…

— Кого? — опешила женщина.

— Не кого, а что, — важно пояснила Лизавета. — Место преступления, чтоб улики не затоптали.

Понимающе кивнув, тетка вышла из кабинета.

— Что-то много трупов стало появляться в нашей жизни, тебе не кажется? Меня это немножко тревожит, — посетовала я.

Лизавета пропустила мою жалобу мимо ушей — в данную минуту она тщательно изучала означенное место преступления, иными словами, таращилась на труп круглыми глазищами.

— Это не самоубийство, — указала подруга на дырку в голове. — Во-первых, нет следов пороха на коже. Как правило, вокруг раны, если стрелять с близкого расстояния, остаются характерные ожоги, а здесь их нет. А во-вторых, нет самого главного…

— Главного? — спросила я, проникаясь уважением к подруге, явившей близкое знакомство с криминалистикой, которой она в студенческие годы предпочитала свидания с перспективными «мажорами».

— Оружия нет.

Я огляделась. В самом деле, ни на столе, ни на полу ничего, что хоть отдаленно напоминало бы пистолет, не было.

— Интересно, а где Симкин хранил свою замечательную коллекцию? — задумчиво протянула Лизавета и переместилась от стола к шкафу-купе со створками из матового стекла. Неужто она думает, что Петр Петрович стал бы хранить ценную коллекцию вот так запросто, без каких-либо супернавороченных замков? На мой взгляд, это верх неблагоразумия. Тем более если в доме бывали студенты-раздолбаи. Кстати, Рыжий вполне мог принадлежать к их когорте.

— Ты что же, собираешься шмон устраивать? — обратилась я с вопросом к Лизке, уже протянувшей руку к створке шкафа явно именно с этой целью.

— А что? — Лизкина рука на миг застыла в воздухе.

— А отпечатки оставишь? Сейчас менты приедут, они все проверять начнут. Им твои пальчики как подарок к Рождеству. У старика наверняка имеется опись нэцке, и если Хотэй действительно из его коллекции… — я умолкла, дав подружке возможность закончить мысль. Лизка с этим справилась и проворчала:

— Не учи ученого, — с этими словами она достала из сумки носовой платок: — Иди, соседку отвлекай, чтоб она сюда не сунулась, а я тут осмотрюсь малость. А то менты припрутся, все улики затопчут…

Я послушно отправилась в коридор, где на полу возле телефона негромко скулила соседка Петра Петровича. Гейтс сидел рядом и тоже издавал какие-то малопонятные утробные звуки.

— Вы в милицию позвонили? — дрожащим голосом спросила я у напуганной женщины. Не переставая скулить, она энергично закивала. Мне стало жаль старушку.

— Может, водички? — проявила я человеколюбие.

Соседка Симкина затрясла головой еще интенсивнее. Я быстренько сгоняла на кухню и вернулась со стаканом в руках. Только попить женщине не удалось: едва она поднесла стакан к губам, как на столике разразился неприятным трезвоном старенький телефон. Взбудораженная нервная система соседки не выдержала, и она, пульнув стаканом в стену, с воплями бросилась вон из квартиры. Следом за ней покинул нас и ее рыжий питомец. Причем с проворностью, неожиданной для его комплекции. Несколько секунд я раздумывала, взять трубку или нет, но в конце концов все-таки решила ответить.

— Елизавета Петровна? — поинтересовалась трубка голосом Зильберштейна.

— Нет, это Виталия…

— Какая еще Виталия?

— Я с Лизаветой сегодня у вас была. Мы нэцке приносили.

— A-а, стало быть, вы ее уже отдали Петру?

— Не совсем, — промямлила я, напрягая весь ум в поисках подходящих слов.

— Что значит «не совсем»? Не морочьте мне голову! — рыкнул Соломоныч. — Позовите немедленно Петра!

— М-м-м… Боюсь, он не может подойти к телефону.

— Почему? Его нет дома? А как же вы проникли в его квартиру?

— Вообще-то, Петр Петрович дома, только как бы и нет его. Словом, он труп, — я наконец смогла произнести правду.

В эфире повисло продолжительное молчание. Я будто даже видела, как Ицхак Соломонович рвет на себе галстук и удивленно моргает своими колючими глазками.

— Нехорошая шутка, барышня, — сдавленно молвил Зильберштейн. — Я так понимаю, договоренности вы не соблюли. Будьте любезны, оставайтесь у Петра, милиция скоро приедет.

— А мы как раз милиционеров и ждем! — порадовала я антиквара. — И еще «Скорую».

На этот раз молчание длилось еще дольше. За это время Лизка выплыла из кабинета Симкина с довольной физиономией и хотела было поделиться новостями, но я сделала страшные глаза и показала ей кулак. Не думаю, что подруга впечатлилась, но зато поняла, что сейчас лучше рта не открывать. Молчание антиквара уже начало тяготить: с минуты на минуту ожидается прибытие милиции, а нам еще надо было ликвидировать следы нашего пребывания в квартире покойного и прикинуться бедными напуганными овечками. И кстати, неплохо бы решить, что следует говорить органам, а о чем лучше промолчать.

— Э-э… девушка… как вас там?

— Виталия, — с готовностью подсказала я.

— Ну да, Виталия. Я так понимаю, что до Петра вы все же доехали, раз я с вами говорю по его домашнему телефону…

Мне почудилось, будто Зильберштейн разговаривает со мной, словно с малолетним ребенком-дауном. Это показалось обидным, оттого я сердито засопела в трубку. Впрочем, Соломоныч не проникся. Он продолжал говорить вкрадчиво и настороженно:

— Но по какой-то причине вы нэцке ему не отдали. Я могу поинтересоваться, по какой?

Ну, и у кого из нас проблемы с головой? Уж точно не у меня!

— Говорю же вам, Петр Петрович сейчас уже не с нами! — досадуя на бестолковость антиквара, воскликнула я.

— Как вы попали в его квартиру?

— Соседка нас впустила.

— Соседка?

— Да! Она с Гейтсом гуляла, а тут мы. Мы с Лизкой малость подрастерялись — вы же не сказали номер подъезда. Кто ж знал, что Симкин в «китайской стене» живет?

— Короче, пожалуйста, — нетерпеливо попросил Ицхак Соломонович. Чувствовалось, что терпение у него на исходе. А чего, спрашивается, так тревожиться? Я и так излагаю в предельно краткой форме. Ладно, хочет покороче — сделаем!

— Мы вошли, а Петр Петрович в кабинете за своим столом сидит. Мертвый… — зловеще сказала я.

— Мертвый сидит? — уточнил Зильберштейн.

— Ага. Словом, мы с Лизаветой думаем, что его убили. Теперь вот сидим и ждем ментов. Ой, в смысле милиционеров.

— Говорил же, оставьте Хотэя мне! — в величайшей досаде воскликнул Зильберштейн, но тут же спохватился и задал главный (разумеется, для него) вопрос: — А что с остальной коллекцией?

Ответа на него я не знала, потому как пресловутую коллекцию даже и не видела. Впрочем, ответить все равно не получилось бы — входная дверь открылась, и моему взору предстали сперва зеленоватая от испуга соседка с истошно орущим Гейтсом, а потом и долгожданные органы в лице неулыбчивого майора лет сорока и двух сержантов с автоматами весьма угрожающего вида. Я имею в виду автоматы, конечно, сами парни были довольно симпатичными, но по долгу службы хмурились и, кажется, готовы были сию секунду нас арестовать. За их спинами с потерянным видом топтался какой-то мужик с невероятно длинным носом. Одет он был в штатское, но отчего-то ощущалось, что он тоже из органов. За ним маялась толстая тетка в линялом халате и мужик в серой майке, которая, как ни старалась, не могла скрыть бесформенного пивного брюха.

Дальнейшие события я помню лишь приблизительно, потому что пребывала почти в бессознательном состоянии. Только после того, как тело Симкина вынесли из квартиры в черном полиэтиленовом мешке, а потом кто-то сунул мне под нос ватку с нашатырем, я смогла вернуться к действительности и обнаружила себя сидящей на кухне с сигаретой в руке, хотя до этой минуты не курила и запаха дыма не выносила.

— Как вы себя чувствуете? — казенным голосом поинтересовался майор.

Я помнила, что милиции по возможности надо говорить правду, поэтому честно призналась:

— Голова болит, — на что майор, грустно улыбнувшись, порадовал:

— Раз голова болит, значит, она еще на плечах. Пока.

Что-то я не поняла: это шутка такая или противный мужик делает прозрачные намеки? А может, успокаивает? Я с надеждой заглянула в глаза милиционера, но ничего хорошего там не нашла, и оттого закручинилась пуще прежнего.

— Меня зовут Иван Иванович Сидоров. Я следователь… Впрочем, название отдела и отделения вы все равно не запомните. Итак, хотелось бы задать вам несколько вопросов, касающихся смерти гражданина Симкина, а главное, получить на них развернутые ответы.

Я беспомощно всхлипнула и поискала глазами Лизавету. Ее поблизости не оказалось. Полагаю, она тоже сейчас имела неприятный разговор с органами. Мысль покаяться уже родилась в моей голове, но тут с воплем: «Это они его убили!» в помещение ворвался Соломоныч.

Даже не переведя дух, он с ходу начал давать показания. Я слушала его и отчетливо понимала — остаток своей жизни проведу за колючей проволокой.

По словам Зильберштейна, выходило, будто мы с Лизаветой — главные злодеи и кровожадные убийцы. Мы, оказывается, убили уважаемого Петра Петровича с целью завладеть его уникальной коллекцией нэцке. После чего имели наглость заявиться лично к нему, Ицхаку Зильберштейну, лучшему другу Симкина, с просьбой оценить одну из украденных нэцке.

— Они придумали совершенно нелепую историю про какие-то пещеры. Они меня загипнотизировали. Да-да, теперь я понимаю, почему я им поверил. Арестуйте их немедленно, товарищ майор! Только будьте осторожны, а то они и вас загипнотизируют, — закончил Соломоныч, с ненавистью глядя в мою сторону.

— Жулик! — ухмыльнулась я, выслушав словоблудие антиквара. — Сам хотел Хотэя к рукам прибрать, да только Лизка не позволила. У нее глаз — алмаз, пройдох с первой попытки определяет. Товарищ майор, — обратилась я к органам, — этот тип, то есть господин Зильберштейн, давно зуб точит на коллекцию Симкина. Как увидел у нас Хотэя, аж затрясся весь. Я сильно подозреваю…

Сперва мне показалось, что на кухне что-то взорвалось, но когда я открыла глаза, оказалось, это майор шибанул кулаком по кухонному столу. Стол у Симкина оказался не приспособленным к таким перегрузкам, поэтому обрушился на пол со страшным грохотом.

— Товарищ майор! — вбежал один из сержантов. — Оружие нашли. Стандартный ПМ. Гильзу ищут…

— Убийцы! — прошипел Соломоныч, с ненавистью глядя в мою сторону. — Арестуйте их, товарищ майор!

— Еще неизвестно, кто из нас убийца, — парировала я, посмотрев на антиквара с неменьшей «приязнью».

Милиционер собрался было еще раз шарахнуть по столу и даже сжал кулак, но тут вдруг обнаружил, что молотить уже не по чему, поэтому он ограничился лишь грозным рычанием:

— Молчать!

Мы с Соломонычем разом умолкли, но продолжали буравить друг друга взглядами, полными ненависти.

— Значит, так, — распорядился майор, — вы, гражданин, подождите покуда. Мы с девушкой побеседуем, а там, глядишь, и до вас очередь дойдет. Итак? — обратился ко мне следователь, когда Зильберштейн нас покинул.

Вздохнув, я приступила к покаянию. Рассказ вышел коротким, но интересным и складным. Во всяком случае, майор слушал, не перебивая.

По моим словам, выходило, что фигурку Хотэя мы с Лизаветой чисто случайно нашли в пещере, подумали, что она представляет историческую ценность, и решили вернуть ее хозяину, который наверняка горевал о пропаже. Да вот незадача — опоздали малость…

О найденных в пещере трупах я, разумеется, промолчала: чего ж о них говорить, раз все равно от парней ничего не осталось? Да и не пролезли бы менты через клизму при всем своем желании!

Майор задал еще несколько малоинтересных вопросов, но меня порадовал тот факт, что он заинтересовался Зильберштейном. Будет знать старый мошенник, как оговаривать честных людей!

Однако к чувству торжества справедливости примешивалась изрядная доля беспокойства, касалось оно Лизаветы. Как бы она не проболталась о трупах! А то выйдет не совсем красиво: вроде как я лгунишка, и в связи с этим у следователя могут возникнуть сомнения в моей откровенности.

Но, как оказалось, тревожилась я напрасно. Лизавета слово в слово повторила мою версию, майор остался доволен и, кажется, даже очаровался подружкиными прелестями. Иначе чем объяснить его блуждающую улыбку и странным образом косящие глаза? Причем косили они исключительно в сторону шикарного бюста Лизаветы. Сама Лизка как будто была не против и активно демонстрировала свои выпуклости. Закончилось дело тем, что милиционер назначил ей свидание. Правда, место для встречи оказалось чересчур экзотичным — городская прокуратура. Причем на свидание он пригласил и меня. Странные фантазии, честное слово! Ума не приложу, чем я могу им помочь?

Когда мы покидали квартиру Симкина, милиционер приступил к допросу Соломоныча. Очередная порция живительного бальзама пролилась на мою душу: сразу чувствовалось, взялись за антиквара конкретно.

— Расследование зашло в тупик, — усевшись в машину, с грустью констатировала я.

— Это почему же?

— Сама посуди: парней размазало по Эрмитажу, нам о них ничего неизвестно… Была зацепочка — нэцке, но теперь и этого нет. Господин Симкин уже ничего не скажет. А еще менты, мать их в душу! — тут я даже всхлипнула от жалости к себе. Ну, и к Лизке заодно.

— Что менты? — насторожилась Лизавета.

— Ну как что? Они теперь нас непременно начнут подозревать, допросами замучают…

— Глупости! С чего бы им нас подозревать? Оружие нашли за окном, в кустах сирени валялось, отпечатков наших на нем нет, в квартиру мы вошли вместе с соседкой. Она наше алиби, так что беспокоиться не о чем, мы не при делах. Но на допросы несколько раз сходить придется, тут ты права. А вот твой пессимизм, Витка, меня огорчает. Расследование только начинается, а среди тебя уже бродят упаднические настроения. Выше голову, подруга, нас ждут великие дела!

Какие такие дела нас ждали, мне было неведомо, но я посоветовала себе не задавать лишних вопросов — раз Лизка так уверенно говорит, значит, у нее имеются на то веские причины, и она непременно ими поделится со мной, но позже, когда вдоволь насладится моим томлением.

— Куда едем? — коротко утончила я, заводя двигатель.

— Домой. Нужно хорошенько обдумать план кампании, — скомандовала подруга, заметно разочарованная моей нелюбознательностью.

Всю дорогу до дома я принципиально молчала, сосредоточенно глядя перед собой. Лизавета ерзала на сиденье, как вошь на гребешке. Флюиды ее нетерпения — конечно, поделиться информацией с умным человеком не только правильно, но и полезно! — заполнили салон «жигуля» до отказа. Один раз она даже открыла рот в попытке заговорить, но из вредности захлопнула его снова.

Тяжкое испытание закончилось лишь после того, как мы переступили порог моей квартиры. Первой не выдержала Лизавета:

— Витка, а почему ты ничего не спрашиваешь?

— О чем? — с притворным равнодушием пожала я плечами.

— Ну, хотя бы о результатах осмотра места преступления в квартире Симкина.

— Ах, да! И каковы результаты? — вроде бы спокойно, а на самом деле изнывая от любопытства, поинтересовалась я.

— Коллекция Симкина пропала…

Честно признаюсь, я не сильно удивилась, потому что чего-либо подобного ожидала. Ведь не просто так убили ученого, не ради баловства. Однако из упрямства решила немного поспорить:

— А может, и не пропала вовсе? Он же неглупый человек, понимал, наверное, что хранить в доме коллекцию небезопасно. Симкин вполне мог арендовать ячейку в банке.

— Не мог, — убежденно помотала головой Лизавета. — Аренда ячейки в банке денег стоит. Откуда они у простого ученого? Сама знаешь, наука нынче в глубокой заднице. И потом, я своими глазами видела место, где нэцке стояли. Там следы остались.

— Чьи следы? — не поняла я.

— От фигурок. На полочке в шкафу пыли полно, а где нэцке стояли, пыли нет. А еще там опись была… — Лизка внезапно умолкла и сорвалась с места. Вернулась она через минуту, неся в руках старую папочку с тесемками и надписью «Дело».

— Улику уперла?! — всплеснула руками я.

— И ничего не уперла, не уперла! — набычившись, возразила Лизавета. — Просто прихватила в интересах следствия. Теперь ведь нэцке из коллекции Симкина начнут в продаже появляться. Ну, на черном рынке, естественно. Попытаемся отследить, кто их продает.

Настала моя очередь удивляться:

— Зачем? — в отличие от умной подруги сладкого я не люблю, возможно, оттого мозг отказывался функционировать в нужном направлении, и я по-настоящему не понимала, что нам это даст.

— Не врубаешься? А между тем все просто: кто «шляпку спер, тот и старушку убил». Иными словами, кто фигурки продает, тот и старичка замочил. Классика жанра! С ребятками из пещеры, боюсь, потруднее будет… Но и тут у меня кое-какие идейки имеются.

— Урожайный нынче год на твои идеи, — усмехнулась я. — Поделишься?

— Обязательно, только потом. А сейчас давай чего-нибудь съедим? Я голодная, как пиранья. Ты приготовь чего ни то, а я пока в ванне поплаваю — у меня дома опять горячая вода отсутствует. Все чинят, чинят чего-то, а толку никакого! Зато денег дерут уйму. И никого не волнует, есть горячая вода, нет ее… Ну, погодите, козлы коммунальные, дайте только с убийствами разобраться. Доберусь я до вас, мало не покажется!

Лично у меня сомнений в том, что коммунальщикам в скором времени придется несладко, сомнений не было: Лизавета, ежели чего удумала, выполнит непременно, в особенности если дело касается кровавых разборок. Продолжая раздавать щедрые обещания в адрес ЖКХ, подруга уединилась в ванной, а я послушно потащилась на кухню, чтобы попытаться создать кулинарный шедевр из продуктов, которые сумею обнаружить в холодильнике.

Большой белый друг, интимно урчащий в углу кухни, разнообразием не порадовал. Вернее, не порадовал ничем — в нем удалось обнаружить только холод, совсем как во времена активной перестройки.

— Душераздирающее зрелище, — попеняла я холодильнику, после чего закрыла его, сосчитала до пяти и снова открыла, ожидая, что внутри агрегата каким-нибудь волшебным образом произошли изменения в лучшую сторону. Ничего подобного не случилось, и я с грустью констатировала: — Никакой положительной динамики!

Зато в ящике для овощей я нашла несколько малость скукоженных картофелин и одну морковку. Ее я тут же слопала (раз она одна и на двоих ну никак не делится), а картошку решила пожарить. За этим мирным занятием и застала меня Лизавета, величественно выползая из ванной. На голове подруга царственно несла тюрбан из полотенца и распространяла вокруг одуряющий запах моего парфюма. На миг сердце у меня сжалось, но потом я решила, что пенять подружке по этому поводу все же не стоит — у нее нервный стресс, а в таком состоянии ароматерапия здорово помогает.

— Это все? — недовольно сморщилась Лизка. — Негусто, однако! Витка, а давай в ресторан махнем?

— Хватит мои деньги разбазаривать! — строго одернула я подругу. — Мне еще в Турцию ехать. Ешь, что дают, и не выпендривайся!

Хоть и кривилась Лизавета на румяную картошку, но уплетала ее будь здоров. Я с волнением следила за процессом и с тоской понимала, что мне за ней нипочем не поспеть и перспектива скончаться от голода уже маячит на горизонте.

— Знаешь, Витка, на сильном подозрении у меня Соломоныч, — с набитым ртом пробубнила подруга.

Я кивнула, соглашаясь, и проворнее заработала вилкой, потому как смотреть, как жареная картошка стремительно исчезает в необъятных просторах Лизкиного желудка, уже не могла.

— Сдается мне, — продолжала рассуждать прожорливая подруга, — он-то и замочил Симкина. Голову даю на отсечение, Соломоныч и есть убийца!

— Смотри, головы лишишься.

— Ерунда! Сама посуди: антиквар давно на нэцке Симкина принтер настроил. Уговаривал дружка хоть одну продать. А тот ему дулю сделал. Тогда Зильберштейн удумал всю коллекцию экспроприировать. Для этого нужно было всего лишь расправиться с ее хозяином, то бишь с Симкиным.

— Ицхак, конечно, мерзкое насекомое, но на убийцу как-то не тянет. И потом, он сам ведь хотел отвезти Хотэя Симкину. Значит, он не знал, что тот мертв.

— Тянет, не тянет! Много ты в убийцах понимаешь! — скривилась Лизавета. — Соломоныч мог нанять кого-нибудь, благо денег у него, что тараканов в институтской столовке. Почерк вполне профессиональный: пуля в голову, пистолет за окно. А насчет его желания лично отвезти нэцке Симкину я тебе так скажу: Зильберштейн и не собирался вовсе к нему ехать. Просто заполучил бы недостающую фигурку и все дела, а потом продал бы всю коллекцию оптом на каким-нибудь аукционе.

Лизка, кажется, была в полном восторге от своей версии. Картошка к тому времени уже закончилась, и теперь подруга с удовольствием уплетала клубничное варенье прямо из банки. Сладкое, как известно, положительно влияет на ее ум. Я сладкое не люблю, но это не мешает мне иметь собственные соображения.

— Не все так просто, — покачала я головой. — Со смертью Симкина его коллекцию на аукционе не продашь.

— Как так? — удивленно моргнула Лизка и даже на миг оторвалась от варенья.

— Понимаешь, Лиз, все крупные коллекции — неважно, какие: яйца Фаберже, картины или, как в нашем случае, нэцке — аукционным ломам хорошо известны так же, как их владельцы. Продать коллекцию может только хозяин, его полномочный представитель или законные наследники. Если вдруг коллекцию у хозяина украли, об этом сообщается во все аукционные дома, музеи и крупные антикварные магазины. Эти заведения очень дорожат своей репутацией, а потому никогда не выставят на торги ни одну вещь из украденной коллекции. А уж если хозяин убит… Соломоныч прекрасно знает законы, так что воровать коллекцию ему смысла нет — все равно не продаст.

Я старалась быть убедительной, однако Лизка отличается редкостным упрямством, поэтому она внимательно меня выслушала, а затем поделилась новыми соображениями:

— Ты говоришь о законных путях, а ведь есть еще незаконные. Существуют отдельно взятые коллекционеры, которые с удовольствием купят коллекцию, несмотря на ее темное прошлое.

— Это конечно, — согласно кивнула я. — Только таких мало.

— Но они есть, — упрямо возразила Лизавета. — И смею тебя заверить, что Соломонычу они прекрасно известны.

Поняв, что переубедить подругу не получится, я оставила в покое вопрос о возможностях и моральных устоях антиквара и перевела разговор на другую тему:

— Между прочим, убийцей вполне мог быть Рыжий.

— И тут мимо, Витка. Мой тебе совет: начинай срочно любить сладкое. Если бы Рыжий убил Симкина, он бы взял всю коллекцию, а не одного Хотэя. Не надо быть министром экономики, чтобы понять — часть меньше целого.

— Так он и взял, — снисходительно дернула я плечом. — А в пещеру только Хотэя прихватил. Вроде как на счастье и удачу. Удача в пещерах — вещь крайне необходимая. Остальные нэцке лежат сейчас в каком-нибудь укромном месте…

Лизавета крепко задумалась. Итогами размышлений она поделилась со мной. Выходило, что Рыжий — темная лошадка и вместе с Соломонычем попадает в разряд подозреваемых.

— Неплохо бы установить его личность, — согласно кивнула я. — Но как это сделать? Ты говорила, что у тебя имеются кое-какие идеи на этот счет.

— Имеются, — не стала капризничать Лизавета. — Мы сегодня же отправимся на курсы спелеологов. Навестим нашего лопоухого «лектора». Может, он и расскажет что-нибудь интересненькое.

Я снова кивнула и отправилась собираться.

В машине мы продолжили спор о том, кто мог спереть коллекцию нэцке у Симкина, а его самого убить. Сошлись во мнении лишь в одном: и Соломоныч, и Рыжий вполне годятся на роль ужасного злодея.

— Особенно Соломоныч, — резюмировала подруга, а потом неожиданно брякнула: — А все-таки мы с тобой молодцы, Витка! Может, даже герои.

Такое заявление меня слегка удивило — за какие такие подвиги Лизка произвела нас в герои?

— Почему это? — спросила я, с испугом прижимаясь к обочине дороги, потому что в боковое зеркало увидела, как стремительно приближается шикарный «Феррари» цвета свежевыпавшего снега. Еще миг, и чудесное авто, весело мигнув габаритными огнями, скрылось за линией горизонта. Завистливо вздохнув, я повторила вопрос.

— Ну, может, и не герои пока, но молодцы точно, — счастливо улыбнулась Лизка.

— Да почему?!

— Во-первых, полезли в пещеру. Не всякая девушка решится на это. Признаюсь, я страсть как боялась. Если бы не ты…

— Я?! — изумлению моему не было предела. Мне-то казалось, что в пещеры хотела именно Лизавета, а уж я, по заведенной традиции, смирилась. Теперь же выходит, подруга отправилась в подземелье якобы из-за меня. Вот еще новости!

— Ну да, чего тут удивляться? — пожала округлыми плечами Лизка. — Я ведь ради тебя старалась. Нужно же как-то разнообразить твою жизнь? Да и порция адреналинчика не помешала бы.

— Спасибо, конечно, за заботу, — я отвесила подруге легкий поклон, полный сарказма. — Адреналин у меня еще после прыжка с парашютом не выветрился, а теперь я вообще могу только им питаться до конца дней своих! Ну а во-вторых, позволь полюбопытствовать?

— А во-вторых, мы скоро разбогатеем.

— Откуда же нам ожидать богатства?

— Мы раскроем убийство Симкина, отыщем коллекцию нэцке, сдадим ее государству, и нам дадут положенные двадцать пять процентов от ее стоимости. А это немалые деньги, между прочим. Вполне возможно, даже в газетах о нас напишут, дескать, так поступают настоящие… настоящие…

— Пионеры, — подсказала я. Оптимизм Лизаветы огорчал и радовал одновременно. Радовал просто потому, что он у нее еще остался, в отличие от меня, а огорчал… Что-то мне подсказывает — спокойной жизни придется дожидаться очень долго. Хорошо, если она ближе к пенсии наступит, а то ведь так и помрешь в постоянных поисках приключений и с адреналином вместо крови.

Я так опечалилась безрадостной перспективой, что совершенно случайно надавила на педаль газа немного сильнее. Старый верный Россинант вспомнил молодость и рванул вперед со страшной силой. Этот маневр железного одера не остался незамеченным для невесть откуда взявшегося инспектора ГИБДД. Он стоял на обочине и делал энергичные взмахи рукой, отягощенной полосатой палочкой. Метрах в трех от него в кустах притаилась машина с пугающей надписью ДПС.

— Стервятники! — прокомментировала Лизавета появление инспектора. Мысленно я с ней согласилась и обреченно притормозила. Инспектор приближался к нашему «жигулю» слегка небрежной походкой. Я нацепила на лицо подобострастную улыбку и уже потянулась за кошельком, как вдруг произошло нечто, что лишило гаишника заслуженной мзды.

Откуда-то из-за поворота на запредельной скорости выскочила измотанная жизнью, дорогами и дураками «Тойота». Инспектор отчаянно замолотил палочкой по воздуху. «Тойота» с визгом затормозила, но, видать, водитель чего-то не рассчитал, вильнул вправо, и машина нежно, очень нежно пришла в соприкосновение с ментовской «девяткой». Палочка инспектора, совершив замысловатое движение, враз увяла, а ее хозяин замер со свистком во рту. Раздался характерный звук, словно смяли жестяную банку из-под пива, после чего из салона «Тойоты» выпал… Сказать, что водитель автомобиля был пьян, я не могу. Он был не пьян. Он был НИКАКОЙ! Кажется, мужчина даже не понял, в какую историю вляпался. Вывалившись с водительского места прямо в кусты, прилично одетый мужчина тюкнулся носом в траву и заплетающимся языком душевно попросил:

— Мужики, только не надо ментов! Я все оплачу…

Лизка стекла с кресла от хохота. Несколько раз она пыталась что-то сказать, но, поняв бесперспективность затеи, махнула рукой и продолжила изнывать от впечатлений практически уже на полу.

Строгий инспектор, который еще минуту назад хотел обобрать бедных девушек, со всех ног бросился к покалеченной служебной машине. Мне показалось, что ждать его возвращения не стоит, и потихоньку тронулась с места катастрофы. Конечно, катастрофы, а как же?! Если вы никогда не шли в лобовую атаку с гаишником, то катастрофы вы не видели! Гибель «Титаника» в сравнении с тем, что предстоит испытать пьяному владельцу «Тойоты», — детские игры в песочнице.

Наше исчезновение, к счастью, осталось незамеченным. Примерно километра три я ехала как курсант школы автолюбителей. Кусты закончились, и «Жигули» вырвались в чистые поля. Просторы родины, а главное, полное отсутствие гаишников слегка меня приободрили, и я снова перешла на свободное пилотирование. Впрочем, ненадолго: Лизавета потребовала экстренной остановки. Дескать, клоуны в форме здорово ее развеселили, и теперь последствия веселья требуют выхода.

— Эх, блин, хорошо-то как, Витка! — блаженно потянулась подруга, справив нужду. Она уселась в машину, но дверь оставила открытой и мечтательно сказала: — Мужика бы сейчас! Погоди, Витка, не газуй, дай отчизной насладиться… Поле, русское по-о-оле!

Правильно говорят в народе: будь осторожнее в своих желаниях, ибо они имеют привычку исполняться.

Отчизна нахлобучила Лизку велосипедом, которым управлял эпатажного вида мужичок. Его габариты намного превосходили габариты моей Лизаветы, которая совсем не маленькая. Несмотря на теплую погоду, на дядьке были стеганая телогрейка и шапка-ушанка. Всадник мчался по самой кромке дороги и словно не видел препятствия в виде открытой двери «жигуленка». Бах, трах! И дверца отделилась от моей машины, а сам, с позволения сказать, велосипедист очутился на земле. В голове у меня тотчас заработал калькулятор — я прикидывала, во что обойдется ремонт автомобиля. С учетом древности «Жигулей» и дороговизны запчастей для него выходила довольно кругленькая сумма. Стало быть, надо либо срочно разбогатеть, либо распрощаться с мечтами об отпуске. Последнее наиболее реально, оттого в глазах сразу закипели слезы.

Лизка, видя такое дело, бросилась на обидчика с целью восстановления справедливости.

— Ах ты, гад! Жук навозный! Бычий цепень консервированный! — по этическим соображениям я привела здесь наиболее литературные высказывания Лизаветы. — Да ты знаешь, сколько стоит эта тачка?! Это же раритет! Одна фара стоит как твое убогое жилище! Ну, мужик, ты попал! Ты еще не знаешь, как ты попал! Готовь денежные знаки, болезный, или мы вызовем ментов. Они тут как раз поблизости пасутся…

На мой взгляд, Лизка поторопилась с «наездом» на чудного мужика, ибо, как уже упоминалось, он имел значительное весовое превосходство. Это подтвердилось после того, как дядечка скинул с себя ничуть не пострадавший в аварии велосипед и мою малость помятую дверь, поднялся во весь свой гренадерский рост и, оглядевшись, изумленно молвил:

— Ну, ни хрена себе! Что это было?

— Ты угробил нашу машину, вот что! — прорычала Лизавета, снова бросаясь в атаку. Со стороны это напоминало нападение блохи на пик Килиманджаро. Не поворачивая головы, мужик точным ударом железного кулака отправил взбесившуюся подругу в нокаут, после чего небрежно бросил: «Ну, бывайте» и отбыл по собственной надобности в неизвестном направлении.

Минуту спустя в салон влезла Лизавета. Ее левый глаз стремительно набухал и наливался приятной синевой. Сама подруга пребывала в угрюмом состоянии, поэтому я не стала комментировать происшествие, а лишь мрачно озадачилась:

— Как теперь ехать?

Русское поле — это, конечно, хорошо. Но хорошо оно в абстракции. То есть, ты знаешь, что поле есть, но конкретно тебя оно не трогает. Лично я, глядя в телевизор, любила всей душой и нивы с колосящимся урожаем, и русские деревни… Особенно умиляли гуси, лениво шастающие по главному деревенскому «прешпекту», и пятнистые коровки. Однако теперь, когда волею судьбы мы застряли аккурат посреди отчизны, я опечалилась. Необъятные просторы, тщательно перепаханная земля, птички… И никакого автосервиса поблизости. А без двери между тем далеко не уедешь.

Не могу пожаловаться, что загородная дорога была совсем пустынна. Мимо проносились легковые автомобили, грузовики, даже трактора и сенокосилки, но никто почему-то бросаться на помощь терпящим бедствие девушкам не торопился. Даже Лизкины формы не впечатляли. Должно быть, на скорости разглядеть их было проблематично, а может, заплывший глаз подруги отпугивал потенциальных спасателей. Я шустро нарезала круги вокруг «Жигулей» и буквально рвала на себе волосы. На шестьдесят седьмом витке в поле моего зрения появился — не поверите! — «Феррари» цвета свежевыпавшего снега. Он не просто появился, он сбросил скорость и секунду спустя остановился бампер в бампер с моими «Жигулями».

Первое, что я увидела, это тридцать два ослепительно белых, как в рекламе зубной пасты, зуба. К зубам прилагались два бирюзовых глаза на смуглом лице, божественная фигура и голова с черными кудрями.

— Терпите бедствие? — приятным голосом поинтересовался пришелец.

Ответом ему послужила оглушительная тишина, нарушаемая только шумом двигателей машин, проносящихся мимо, и стрекотом кузнечиков. Лизавета почему-то потеряла дар речи, что для нее нехарактерно. Она глубоко дышала и обалдело моргала здоровым глазом. Что касается меня, я вообще увяла еще до того, как «Феррари» затормозил у моих убогоньких «Жигулей».

— Помощь нужна? — проявил понимание белозубый.

«Да, да, да! — мысленно завопила я, потому как вслух смогла произнести только невнятное сипение. — В особенности психиатрическая, потому как от такой красоты моя крыша съехала окончательно и бесповоротно. — Хорошо хоть Лизка сохранила присутствие духа. Впрочем, кажется, и ее красота подкосила…»

С обычно уверенной в себе подругой, поднаторевшей в делах сердечных, творились совсем уж невероятные вещи: полтора ее глаза упорно сползали к переносице, грудь взволнованно вздымалась, а губы растянулись в несколько глуповатой улыбке. Красавчик тем временем обошел скульптурную композицию «Две жертвы Амура» и, глянув на оторванную дверь «Жигулей», изумленно присвистнул:

— Ух ты! Не слабо! С трактором столкнулись?

— С ве-велосипедом, — заикаясь, молвила я, а про себя тихо порадовалась, что снова могу разговаривать. А заикание — это ничего, это скоро пройдет. Как только красавчик уедет, так и пройдет.

— Большой, видать, велосипед был, — засмеялся белозубый. — Все, отбегался старичок. Восстановлению не подлежит.

— Совсем? — сникла я.

— Ага. На него и запчастей-то уже не выпускают. Далеко ехали?

Тут и Лизка пришла в себя, правда, привести в порядок глаза ей пока не удавалось.

— В Москву, в Политехнический музей, — страстно простонала подруга.

— О как! В музей! Ну, в музей так в музей. Прошу вас, дамы! — красавчик гостеприимно распахнул дверцу «Феррари».

У меня аж дыхание перехватило: это что же, он предлагает нам прокатиться на этой шикарной тачке?! Ох, ты ж господи, как бы пережить такое счастье и не скончаться!

— Ну что вы, что вы, — засмущалась Лизавета. — У вас, наверное, свои планы на сегодняшний день.

— Да никаких планов, — улыбнулся парень, чем опять меня смутил. Я покраснела до слез и опустила голову, чтобы скрыть смущение. — Я мустанга своего объезжаю. Купил недавно. Так что не стесняйтесь.

Дольше упрямиться Лизка не стала. Радостно пискнув, она влезла в салон, а я продолжала внимательно изучать придорожную пыль и садиться в «Феррари» не торопилась.

— Ты чего, Витка, примерзла, что ли? — послышался из машины недовольный голос подруги.

Я посмотрела на нее полными нечеловеческого страдания глазами:

— Я не поеду.

Все мое существо изнывало от мысли, что красавец на «Феррари» сейчас умчится в прекрасное далеко, и я больше никогда его не увижу, но оставить верные «Жигули» в чистом поле я не могла. Совесть настоятельно рекомендовала не бросать друга.

— Я понял. Вы боитесь за свою машину? — проявил чудеса телепатии красавчик. В ответ я угрюмо кивнула, сопроводив действо печальным вздохом.

Благородный мачо, ни слова не говоря, открыл капот моей машины и принялся там копаться. Лизка наблюдала за его манипуляциями из салона «Феррари». Чувствовалось, что устроилась она там основательно, и никакие катаклизмы не заставят ее покинуть шикарное авто. Время от времени подруга бросала на меня неприязненные взгляды. А я при чем? Ну, не могу я предать свою машинку! Хоть и покалеченная, ездить-то она может. Какой-нибудь умелец угонит ее и без запчастей приделает дверь на место. У нас ведь в России каждый второй сам себе Левша.

— Готово, — наконец вылез из-под капота красавчик. В руках у него был мой аккумулятор, то есть не мой, конечно, а «жигулевский». — Теперь никуда ваш конь не денется.

— Внутренности разворуют, колеса упрут, — спрогнозировала я дальнейший ход событий и печально закончила: — А еще в багажнике домкрат лежит, канистра, запаска и нейлоновый трос почти новый. Лизка, ты поезжай, а я тут покараулю. Вызову спасателей, они отбуксируют меня вместе с машиной домой.

— Ты уверена? — уточнила из «Феррари» Лизавета.

— Угу, — судорожно всхлипнула я.

И только красавчик-мачо ничего не сказал. Он снова залез под капот. Мы с Лизкой, обменявшись недоумевающими взглядами, уставились на его… кхм… атлетические ноги, сексуально торчавшие из-под капота. Минут пять спустя к ногам присоединился не менее сексуальный торс.

— Не надо спасателей, — по-прежнему улыбаясь, заверил молодой человек. — Я поеду на вашей машине. Довезу вас до дома, а потом отправимся в музей.

Терпению красавчика позавидовали бы и индийские йоги, а энтузиазму — легендарный Алексей Стаханов.

— Кто из вас водитель?

Я, как первоклашка, подняла руку.

Парень внимательно осмотрел меня, отчего в душе со страшной силой взыграло смятение, и вроде бы даже удовлетворился результатами осмотра. Во всяком случае, он кивнул, после чего распорядился:

— Поведете мою машину, я поеду следом за вами. Только не гоните — на «Жигулях» мне за вами не угнаться.

Перспектива порулить «Феррари» вдруг открылась передо мной во всей красе. Руки зачесались от предвкушения сладкого мига. Я на секунду зажмурилась, но, опомнившись, открыла глаза и на всякий случай уточнила:

— Может, я сама? В смысле, на «Жигулях»? Потихонечку…

— Нет. Я джентльмен и не могу позволить рисковать очаровательной девушке. Кстати, меня зовут Джон.

— Как?! — одновременно обалдели мы с Лизкой.

Должно быть, Джон привык к подобной реакции на свое имя, оттого рассмеялся и пояснил:

— Родители были фанатами «Битлз». Вот и назвали меня в честь Джона Леннона. Экзотично, конечно, но полное имя звучит несколько… м-м… странно. Джон Ааронович.

— Да уж, повезло, ничего не скажешь, — не то позавидовала, не то посочувствовала Лизавета. Подруга выглядела разочарованной. Еще бы! Ей-то, я уверена, мечталось, что Джон, вдохновившись ее пышными прелестями и подбитым глазом, с ходу сделает ей предложение руки и сердца, а заодно и кошелька. Лизавета моя — девушка воспитанная, к тому же отягощенная принципами. Юные повесы с дырявыми карманами не имеют никаких шансов стать второй половинкой Лизаветы, какими бы раскрасавцами они ни были. Лизка твердо стоит на той позиции, что мужчина должен быть мужчиной, а не альфонсом. А если к состоянию прилагается еще более или менее смазливая мордашка, это вообще идеальный вариант. Счастливый обладатель новенького «Феррари» имел, судя по всему, и то, и другое, а потому приобрел у подруги статус потенциального кавалера. Охмурить Джона Аароновича Лизка наверняка сочла делом чести, потому и пригорюнилась маленько, когда стало ясно — в светлые дали она поедет со мной, а на меня ее чары ну никак не действуют.

— По коням? — очередной раз ослепил белозубой улыбкой Джон.

С замиранием сердца я уселась за руль мустанга. Да простят меня мои «Жигули», но когда руки легли на руль, а попа уютно устроилась в анатомическом кожаном кресле, авторитет отечественного производителя окончательно рухнул. По крайней мере, в части автомобилестроения.

— Не увлекайся, Виталия, — ворчливо посоветовала подруга со своего места. К этой минуте она незаметно переместилась на соседнее с водителем место. — Вечно ты портишь мне жизнь. Подруга называется! Все жизненные планы нарушаешь!

— Какие планы, Лиз? — весело осведомилась я, осторожно трогаясь с места. В зеркале заднего вида отразился Джон Ааронович на моих «Жигулях». Смотрелся он в них, конечно, комично. Словно потрясающей красоты розу сунули в коровью лепешку, однако улыбаться юноша не перестал и даже приветливо помахал рукой в открытое окно, что внушало определенно доверие.

— Такие! — буркнула подруга и неожиданно заявила: — Не нравится он мне!

Вот уж новости так новости! Мне-то казалось, Лизавета уже мысленно детишек их общих окрестила, а оказывается, Джон ей не нравится. Разумеется, я потребовала разъяснений.

— Не может мужик быть таким положительным, — охотно пояснила Лизка. — Почему он остановился? Только не говори, что так поступил бы любой на его месте. Сколько их мимо промчалось? Не считала? Восемнадцать, не считая пьяного тракториста и трех дальнобойщиков. Даже они не тормознули! А этот нарисовался… Почему он терпеливо сносил все твои капризы?

— Какие капризы? — возмутилась я и робко предположила: — Может, влюбился с первого взгляда?

— Такие, как он, не влюбляются ни с первого взгляда, ни со второго, ни даже с пятого. Такие, как он, используют женщин в своих корыстных целях. А с тебя какой прок?

— Он джентльмен, — напомнила я подруге, но она вроде бы и не услышала реплики и задумчиво закончила:

— Имя у него чудное…

Мне, ослепленной счастьем управления крутой тачкой, осталось только рассмеяться в ответ. Однако, как показали дальнейшие события, это был смех ну о-очень преждевременный.

Когда мы подъехали к моему дому, у меня появился еще один повод для радости. На скамеечке напротив подъезда сидел сосед сверху — тридцатилетний балбес Андрюха. Вообще-то, балбесом Андрюха стал недавно, когда сломал пятку, а до этого он успешно трудился в какой-то фирме средней руки. Работа у него наглухо завязана с компьютерами. В том смысле, что Андрюха не то программист, не то системщик — словом, интеллектуальная элита. Мозги у парня, безусловно, имеются, только в мирной жизни он пользуется ими от случая к случаю. Иначе чем объяснить сломанную пятку? Ну, поссорился с девушкой, с кем не бывает? Но зачем же со второго этажа прыгать? Теперь вот сидит на скамеечке, как пенсионер со стажем, бренчит костылями да пивко потягивает. А еще я Андрюху терпеть не могу за то, что он никогда не упускает случая посмеяться над моей машиной. Ехидный сосед по-всякому обзывает «Жигули», называет их доисторической телегой, а меня ее рабыней. Теперь понятно, почему я тихо радовалась, подъезжая к дому на «Феррари» Джона.

Со спектаклем «Выход главных героев из шикарной машины» мы с Лизаветой справились блестяще. Подобрав упавшую челюсть, Андрюха изумленно присвистнул:

— Опаньки! Вот это агрегат! Угнала, что ли, Витка?

— Махнула не глядя, — одарила я соседа высокомерным взглядом.

Тут к «Феррари» подкатил Джон на «Жигулях» без дверцы, и у Андрюхи появился еще один повод ронять свою челюсть. Уж и не знаю, чему он больше удивился — плачевному состоянию моей машины или появлению красавца Джона. Впрочем, удивлялся Андрюха недолго. Уже через секунду к нему вернулся весь его сарказм.

— Совсем развалилась твоя карета прошлого, как я погляжу, — хлебнув пива для бодрости, с усмешкой молвил вредный сосед. — Укатали Сивку крутые горки.

— Увянь, — от всей души пожелала я болтуну и направилась навстречу Джону.

Снабдив его ключами и объяснив, где находится мой гараж, мы с Лизаветой спешно направились домой, готовить какой-нибудь обед для дорогого гостя.

Лизавета раздраженно гремела дверцами кухонных шкафов, жалея о нарушенных планах. Я, как могла, ее успокаивала.

— Чего ты нервничаешь, Лизка? Сейчас поедим, и Джон отвезет нас в музей. Джентльмены всегда держат слово.

— Поедим… Чего поедим-то? Опять твою картошку? Надоело! Мяса хочу!

Внимательно посмотрев на подружку, я поняла истинную причину ее раздражительности: она просто голодная. Наверняка хитрая Лизка рассчитывала на посещение не только музея, но и на ужин в каком-нибудь кафе. За мой, разумеется, счет, ибо: «Откуда деньги у социального работника?» Посоветовав себе не обращать внимания на нытье подруги, я собралась чистить картошку, которая, к слову сказать, мне тоже порядком надоела. Однако не без удивления обнаружила полное отсутствие продукта. Что ж, видать, кафе сегодня не миновать!

Пришел Джон Ааронович. Я в который раз загляделась на красоту. Иными словами, замерла в коридоре в позе суслика и таращилась на Джона влюбленными глазами, разве что слюни не пускала. Лизка величественно выплыла из кухни, хмурясь больше обыкновенного.

— Все в порядке, — отчитался Джон, — машина в гараже, гараж на замке. Руки где можно помыть?

Опомнившись, я проводила гостя в ванную и неожиданно для себя радостно сообщила:

— А у нас еды нет! Как-то закончилась вся… неожиданно.

— Не беда, пообедаем в ресторане. Но сперва я отвезу вас в музей. У вас там, кажется, какое-то дело? Новая экспозиция?

Благородство и щедрость Джона буквально сбивали с ног. Пришлось опереться о стену, чтобы сохранить равновесие. Лизавета в предвкушении халявы малость повеселела и принялась нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, как боевая лошадь, рвущаяся в бой.

Сопровождаемая насмешливыми взглядами Андрюхи, который к тому моменту приканчивал уже третью банку пива, наша троица загрузилась в «Феррари».

Джон привычно-белозубо улыбался, чем несказанно меня тревожил и здорово волновал Лизавету. Кажется, подруга напрочь забыла о сомнениях, терзавших ее еще четверть часа назад, а может, просто махнула на них рукой. Она вплотную приступила непосредственно к процессу охмурения. Мне оставалось только вздыхать, потому как супротив Лизки шансов у меня не было никаких.

— Я не покажусь нескромным, если спрошу вас о целях посещения музея? Да еще политехнического! Насколько мне известно, там уже давно нет никаких новых экспозиций и почти весь музей сдается в аренду под офисы…

— У нас там курсы, — томно улыбаясь, проворковала Лизавета.

— Курсы? Курсы домохозяек или вязания крючком?

Я сердито засопела со своего места: неужели мы с Лизкой похожи на глупых клуш, для которых вся жизнь заключена в стенах родного жилища? А может, Джон таким образом намекает, что вовсе не прочь обзавестись домашним очагом?

— Домохозяйки из нас и без курсов великолепные, — мурлыкнула подружка, а я смущенно зарделась, вспомнив, как не смогла накормить нашего благодетеля ужином по причине полного отсутствия продуктов. — Мы на курсы спелеологов едем.

— Спелеологов? — вроде бы удивился Джон. — Необычное увлечение для девушек. Значит, собираетесь спуститься под землю?

Лизавета, призвав на помощь весь свой шарм, улыбнулась так, что даже у меня мурашки встали дыбом:

— А мы уже спускались. В Кисели… Ну о-очень острые впечатления!

Вспомнив об этих самых впечатлениях, я поперхнулась воздухом, мучительно закашлялась и ткнула кулачком в Лизкину спину. Как бы она, одолеваемая страстью, не наговорила лишнего! Подруга небрежно дернула плечом, дескать, ситуация под контролем, не мешай, пожалуйста, устраивать личную жизнь. Я заткнулась, предоставив Лизке полную свободу действий, а сама отдалась во власть размышлениям.

Итак, что мы имеем на сегодняшний день? А имеем мы три трупа, что само по себе безрадостно. А если учесть, что тело Симкина обнаружили именно мы с Лизкой (хозяйка Гейтса не считается) и милиционеры в покое нас не оставят, то и вовсе грустно. Однако оставим пока Симкина в покое, ибо мотивы его убийства более или менее понятны: коллекция нэцке. А вот с убийством ребят в Киселях ничего не ясно. За что их убили? Кто и как? Зато ясно, что все убийства связаны между собой. Фигурка Хотэя, найденная у Рыжего, несомненно, из коллекции Симкина. Вот и Соломоныч в этом уверен. Ишь, как он позеленел, когда увидел нэцке! Как Хотэй попал к Рыжему? Впрочем, тут как раз долго ломать голову, пожалуй, не стоит — парень наверняка был студентом Симкина и знал о коллекции. Студенты, знаю по опыту, народ бедный, а Хотэй стоит кучу реального бабла, вот и прихватил Рыжий статуэтку с целью сбыта. Вот только зачем он понес ее в Кисели? А если именно там у него была назначена встреча с покупателем? Мысль эта настолько мне понравилась, что захотелось немедленно поделиться ею с Лизкой, оттого я энергично заерзала на своем месте. Очень хотелось услышать мнение подруги на этот счет, но она в данный момент находилась в любовной нирване — охмуреж развивался по полной программе. Как говорится, «под сладкий лепет мандолины», то есть в сопровождении сладкоголосого Энрике Иглесиаса. Таким образом, осталась я со своими мыслями один на один. А мысли… Как в сказке: «от напряга скисли», потому что ответов было намного меньше, чем вопросов, которые напоминали популярную телеигру «Что? Где? Когда?» Что послужило причиной убийства троих человек, где остальная коллекция Симкина, и когда все это закончится и я наконец смогу бросить свои кости на гостеприимное побережье Черного или Средиземного моря. Причем уверенности в том, что на море я все-таки попаду, не было, оттого я расстроилась и даже заволокла глаза слезой.

…Тем временем Джон благополучно доставил нас до места назначения. Иными словами, к Политехническому музею. Я почему-то подумала, что на этом миссия спасения закончится. Естественно, мне малость взгрустнулось по этому поводу, но, оказалось, напрасно: благородство Джона Аароновича просто не знало границ. Он вызвался сопровождать нас, и это обстоятельство немного беспокоило, потому что разговор с «лектором» никак не предполагал присутствия посторонних ушей, пусть даже очень симпатичных.

Публика, собравшаяся в душной аудитории, умиляла своим разнообразием. Тут были и подростки, жаждущие приключений, и обремененные жизненным опытом и высшим образованием солидные мужи, и дамы средних лет, и даже невесть каким ветром занесенный сюда божий одуванчик в лице хрупкой старушки лет семидесяти. При виде Джона этот одуванчик встрепенулся — вспомнила, должно быть, бабулька комсомольскую юность — расправила плечи и кокетливо поправила воздушную прическу.

Лектор, по счастью, оказался прежним. Тот самый прыщавый юноша, который совсем еще недавно просвещал нас с Лизаветой, теперь пудрил мозги новым курсантам.

Когда мы появились в аудитории, лекция уже началась. Пришлось терпеливо дожидаться ее окончания. На сей раз я добросовестно слушала лопоухого «лектора» и вскоре сделала неутешительный вывод: иногда все же следует включать мозги. Если бы в свое время я была внимательнее, то ни в какие пещеры не полезла бы! Оказывается, Кисели имеют третью категорию сложности. Следует соблюдать определенные меры безопасности, чтобы в них спуститься и пройти маршрут без ущерба для здоровья. Лизка же в силу бесшабашности и общей отмороженности организма эти самые меры сочла излишними. Ну, погоди, подружка милая! Вот разберемся с делами, я придумаю что-нибудь экстремальное до такой степени, что пресловутый адреналин попрет у тебя из всех дыр!

Против воли я увлеклась изобретением способов мести, а Лизка тем временем продолжала строить глазки Джону, что грозило обернуться хроническим косоглазием. К счастью, лектор вскоре сообщил об окончании занятий, и курсанты гуськом потянулись к выходу, оживленно обсуждая полученные знания. Лизавета с трудом оторвала томный взор от лица Джона и, нацепив дежурную улыбку на физиономию, величественно завиляла бедрами в сторону лектора. Я к ней присоединилась, а Джон, как и полагается джентльмену, остался сидеть на месте.

— А я вас узнал, — обрадовал лектор, едва мы к нему приблизились. — Вы из предыдущего выпуска. Хотите получить какую-нибудь дополнительную информацию?

— Хотим, — одновременно сказали мы с Лизаветой.

Лектор мигом сообразил, что разговор пойдет не о пещерах, вернее, не о подготовке к их штурму, и нагло заявил:

— Это за отдельную плату.

Лизкина улыбка моментально увяла. Я, признаться, тоже малость прибалдела от наглости юнца: во дает, зеленая поросль!

— Чего-чего?! — подружка угрожающе надвинулась на юношу. Она терпеть не могла шантаж в любых его проявлениях, почти ничего не ела с утра, получила в глаз от незнакомого мужика, а потому злить ее сейчас было опасно для жизни. На всякий случай я слегка отодвинулась — запросто можно схлопотать за компанию!

Юноша опять-таки каким-то невероятным образом почувствовал опасность и дал задний ход.

— Я пошутил, — скривил он губы.

— Не шути с нами, мальчик, не надо, — ласково посоветовала Лизавета и приступила к допросу, причем по всем правилам криминалистики.

— Как тебя звать-то? — прозвучал первый протокольный вопрос.

— Клим Борисович Чумаков.

— А по-настоящему?

Парень очумело заморгал, явно придя в замешательство от вопроса.

— Я имею в виду, среди спелеологов, — пояснила Лизавета. — У вас ведь положено кликухи иметь… Как на зоне…

— Андер.

— Угу. Скажи-ка нам, Андер, бывал ли ты в Киселях?

— Доводилось, — настороженно кивнул юноша.

— Хорошо, — в свою очередь качнула головой Лизавета. — А знаешь ли ты Касыча и Бодуна?

Невинный, казалось бы, вопрос произвел странное впечатление на Клима Борисовича: он вдруг сделался белым, как простыня, нижняя губа затряслась, глазки забегали, а потом совершенно неожиданно Клим ринулся к двери. Возможно, ему и удалось бы сбежать, потому как мы с Лизаветой, удивленные подобной реакцией, молча столбенели, но Джон оказался на редкость проворным и уже у самого порога схватил Андера за шиворот и водрузил за кафедру, откуда Клим читал лекцию. Поступок Джона удостоился благосклонной улыбки Лизаветы. Мачо улыбнулся в ответ, после чего, посчитав долг исполненным, благородно удалился на свое место.

Статус-кво был восстановлен, и подруга продолжила беседу. Причем она почему-то перешла с языка официального протокола на скверную манеру дореволюционного присяжного поверенного, который, уцепившись за какое-нибудь словечко, уже не выпускает его из зубов.

— Испугался? — ехидно заметила Лизка. — Витка, видела? Отважный спелеолог, профи, можно сказать, а испугался, как младенец. И чего же ты, Клим Борисович так испугался?

— Вы из милиции? — обреченно молвил Андер. Мне почему-то стало его жалко, но подруге чувство жалости не знакомо, оттого она насмешливо осведомилась:

— Мы и милиции боимся? Ах, как интересно! И что тому причиной, что виной? Уж не мучает ли нас беспощадная совесть?

— Ничего меня не мучает, — неожиданно зло отозвался Андер. — И милиции я не боюсь. Задавайте свои вопросы!

Лизка продолжила:

— Итак, вернемся к началу. Только предупреждаю — не стоит больше совершать бессмысленных телодвижений! От нас сбежать невозможно, у нас длинные руки!

«И язык», — мысленно заметила я, но вслух ничего не сказала, справедливо рассудив, что Лизкины мозги, насквозь пропитанные сладким, знают, что делают.

Спелеологи — люди ненормальные. В смысле, настоящие спелеологи — настоящие ненормальные. Психически здоровые, но малость с приветом. Задумайтесь на минуту, как мы живем? Дом — работа, работа — дом, изредка случаются какие-нибудь аттракционы в виде праздников, банальных отпусков, семейных дрязг и выяснения отношений с начальством. Рутина! С учетом среднего возраста спелеологов, лет восемнадцать — двадцать два, добавьте сюда полную идеологическую несовместимость с родителями, а также учебу и случайные заработки, и получите идеальный портрет «детей подземелья». Только попав в пещеры, они обретают столь желанную свободу в их собственном, разумеется, понимании.

Бодун, в обычной жизни Леха Алексеев, и Касыч — Саня Потапов — были идейными вдохновителями стихийного движения «Настоящая жизнь под землей».

— Почему были? — проявил любопытство Джон. Он как-то незаметно присоединился к нашей интимной беседе с Андером и проявил к ней заметный интерес.

Глазки у Андера метнулись из стороны в сторону, на миг остановились на двери, но вспомнив, должно быть, о полученном предупреждении, обреченно вздохнул и признался:

— Они пропали…

— Когда? — восторженно пискнула Лизка. Полагаю, восторгалась она собственной проницательностью, а не фактом исчезновения парней. В ответ Андер неопределенно пожал плечами:

— Не знаю, я сам только позавчера узнал. Мы в Саяны готовимся, собрались, чтоб маршрут обсудить, то-се… Там и узнал.

— Ясно, а ты можешь описать внешность?

— Чью? — малость обалдел Клим Борисович.

— Антонио Бандераса, блин! — злясь, всплеснула руками Лизавета. — Дружков твоих, естественно.

— Да че их описывать? Обыкновенные. Касыч рыжий, длинный, заикается слегка, — мы с Лизкой многозначительно переглянулись, а Андер тем временем продолжал: — Бодун — вроде блондин… Говорю же, обыкновенные!

Все сошлось! Я даже загрустила: ну выяснили мы личности трупов, но ни мотива их убийства, ни самого убийцу не знаем. Впрочем, если подойти к расследованию с умом, удастся выяснить и это. Вот только где столько ума взять? Может, начать есть сладкое? Едва я об этом подумала, как в голову пришла гениальная, как мне показалось, идея.

— А ты знаешь, где Касыч с Бодуном живут? Жили, то есть… — поправилась я. — Адрес есть?

— Ага. Значит, у Касыча — Каспер 01, «собака», Бк, точка Ру, а у Бодуна…

— Ты чего лепишь-то, убогонький? — насторожилась Лизавета, заметив внезапно наступившую у меня растерянность.

— Вы же адрес просили, — вроде бы удивился Клим.

— Домашний адрес, тетерев!

— На фига мне их домашний адрес? Я что, в гости к ним ходил? В случае надобности мы или по мобильнику связывались или по электронной почте. Еще по «аське» в реале общались, на форуме торчали…

От обилия специальных терминов я пришла в легкое замешательство, а потом и вовсе расстроилась, потому как компьютером хоть и владею, но на уровне продвинутого «чайника». Мне известно, что существуют такие умельцы, которые по «ящику» могут вычислить адрес его владельца. Однако к великому сожалению, я к их числу не принадлежу, и среди моих знакомых мастеров подобного рода нет. Лизавета продолжала терзать несчастного Андера вопросами, Джон изредка тоже о чем-то спрашивал, выяснил телефоны ребят, а я предавалась унынию и за ходом беседы не следила.

Вскоре мы уже покидали аудиторию, причем с разным настроением. Подружка чему-то счастливо улыбалась. Чему, спрашивается? Может, тому, что ее под локоток нежно поддерживал Джон Ааронович? Сам кавалер выглядел довольным и откровенно пялился на Лизаветины формы. Складывалось ощущение, что у этой парочки возникло полное взаимопонимание. Стало быть, в ближайшее время мне придется стать свидетелем их головокружительного романа и сутками напролет слушать лепет влюбленной подруги. Сей факт только добавил печали моему и без того безрадостному настроению, оттого я вяло ковыряла вилкой какую-то рыбу в дорогом ресторане, куда привез нас Джон Ааронович.

— Витка, ты чего? Уснула, что ли? — достиг сознания Лизкин голос. По тому, как удивленно она на меня таращилась, можно сделать вывод, что последние минут пять она тщетно пыталась завладеть моим вниманием.

— Задумалась, — со вздохом призналась я.

— О судьбах человечества? — серьезно спросил Джон.

Несмотря на его серьезный тон, мне послышалась в голосе скрытая насмешка. Я пристально посмотрела в его жгуче-красивые глаза, ничего подозрительного там не обнаружила и, еще раз вздохнув, отозвалась:

— Не-е, так масштабно я не мыслю…

— Скажите, Виталия, а нэцке у вас? — вопрос Джона потряс меня до глубины души: разболтала-таки дорогая подружка! Первому встречному разболтала! Эх, видать, сладкое как-то неправильно влияет на ее мозги!

— Ну, что ты так на меня смотришь? — забеспокоилась Лизка. — Джон — отличный парень, а в нашем деле мужская помощь будет весьма кстати. Дело-то опасное, неужели ты этого не понимаешь?

— Отличный парень — это не профессия. К тому же твое мнение о Джоне очень и очень субъективно, — прошипела я, начиная потихоньку заводиться. Тот факт, что говорили мы о Джоне так, словно его тут «и не стояло», ничуть не смущало ни меня, ни Лизавету. — Он, конечно, красавчик, мачо и все такое…

— Благодарю, — Джон отвесил легкий поклон в мою сторону и сногсшибательно улыбнулся. Я, по-прежнему не обращая на него внимания, продолжила:

— …но кроме этого ты ничего об этом типе не знаешь. Сама недавно терзалась сомнениями, и сама же все разболтала практически незнакомому человеку. Кто он? Чем занимается? Может, он главарь мафии? Или иностранный шпион?

Два сердитых взгляда, мой и Лизкин, скрестились, как два клинка дамасской стали. Еще миг — и в разные стороны посыпались бы искры, а то еще и похуже чего могло случиться, но тут Джон со словами «Брек, сестры Кличко» остановил поединок. Теперь он не улыбался, а выглядел сосредоточенным и даже серьезным.

— Уважаемые дамы, — официально обратился к нам виновник спора, — чтобы устранить сомнения и подозрения, вполне закономерно возникшие у Виталии, и чтобы впредь они не беспокоили вас, я готов дать показания, пояснения, то есть…

— Ну-ну, было бы интересно, — хмыкнула я. Только вот не надо думать, будто во мне взыграло отвратительное чувство ревности! Разве похожа я на старого глупого мавра?! И если у Лизаветы с Джоном все срастется… Почему бы и нет? Впрочем, лукавлю я немного, ибо красавчик Джон смог-таки произвести на меня впечатление.

— Итак, имя мое вам известно, — начал Джон задушевно, — так же, как и история его происхождения. Возраст… хм… почти пушкинский.

— Ты не темни, — посоветовала Лизка. — Не девица, чай, чтоб возраст скрывать.

— Тридцать восемь. Живу за городом, имею небольшой бизнес, который приносит приличный доход. Он позволяет жить… м-м… не думая о завтрашнем дне и не отказывая себе в маленьких удовольствиях.

— Что за бизнес? — проявила я интерес, вспомнив роскошную машину Джона. Если это называется «маленьким удовольствием»…

В ответ Джон обвел глазами ресторацию, широко раскинул руки и застенчиво молвил:

— Вот…

— В каком смысле? — пролепетала Лизавета, балдея от догадки и от открывавшихся в связи с этим перспектив.

— Разве не ясно? — нахмурилась я. — Товарищ работает ресторатором, иными словами, владеет этой столовкой.

— Точно! — просиял Джон. — И еще тремя.

— Отпад! — застонала Лизка.

— Семейное положение? — строго поинтересовалась я, желая опустить подругу с небес на грешную землю, однако и тут не преуспела, потому как ответ Джона не порадовал меня, зато подарил надежду подруге:

— Разведен. Два года назад жена… бывшая жена, ушла к другому.

«Вот дура-то!» — явно читалось в Лизкиных глазах, а Джон Ааронович тем временем сделал существенную поправку:

— Официально мы еще не разведены, сейчас адвокаты как раз занимаются процедурой развода. Но вместе уже давно не живем. Пацанов своих я ей не отдал, да они ей и не нужны…

— Большие детки-то? — впечатлившись жизненной ситуацией любимого, Лизка пустила одинокую слезу, печально скатившуюся по ее щеке. Мне она показалась ненатуральной, зато Джон проникся. Он накрыл Лизаветину лапку своей мужественной ладонью и заглянул ей в глаза.

— Сеньке семь, Вовке девять. На меня похожи, — самодовольно заметил Джон Ааронович и с достоинством добавил: — Особенно Сенька. Еще вопросы есть?

— А… — начала было я, потому как вопросов накопилось множество, но Лизавета меня перебила:

— Нет, все ясно. Ты герой без страха и упрека, и мы с Виткой тебе полностью доверяем. Правда же, Витка?

— М-м… в общем-то… положительные герои меня настораживают.

— Постараюсь оправдать доверие Виталии и Елизаветы Петровны… — взгляд, вздох, колыхание груди. — Итак, Виталия, нэцке у тебя?

— Нет, — я покачала головой и даже печально вздохнула, вроде как сожалея, что пришлось разочаровать милого юношу.

И Лизка, и Джон одновременно удивились:

— А где?!

— В милиции, — пожала я плечами. — Забрали в качестве вещественного доказательства.

— Доказательства чего? — округлил глаза Джон.

— Убийства, наверное, — я опять пожала плечами.

— Но ведь вы не сказали, что нашли нэцке в пещере! Или сказали?

— Мы нет, а Соломоныч настучал, гад. Оно и понятно, Хотэй хороших денег стоит. А тут такая фортуна — Симкин мертв! Да только коллекция-то его тю-тю, один Хотэй и остался. Обломался Соломоныч, оттого разозлился и доложил следователю, что Хотэй у нас. Глупый старик, право слово! Предложи он нам его выкупить, нетто мы б не сговорились? А теперь вот ни Симкина, ни коллекции, ни Хотэя… — высказавшись на эту тему, я махом выпила бокал белого вина и энергично заработала вилкой, решив расправиться с рыбой. Раз халява, чего ж не воспользоваться?

Рыба неожиданно оказалась вкусной, я против воли увлеклась трапезой, поэтому не сразу заметила, что Лизка вместе с Джоном не ужинают, а глядят на меня квадратными от удивления глазами. Что это, интересно, их так проняло? Я перестала жевать и в свою очередь уставилась на сотрапезников с немым вопросом на лице.

— Так ты правда отдала Хотэя ментам? — первой опомнилась Лизавета.

— Можно подумать, они спрашивали на то разрешения.

— О каком убийстве идет речь? Кто такие Симкин и гад Соломоныч? Они как-то связаны с ребятами из пещеры? — заговорил Джон, а я в который раз глубоко вздохнула: опять вопросы! Похоже, вся жизнь состоит из вопросов, а так хочется, чтобы она состояла из ответов, причем исключительно положительных.

— Расскажи ему, — велела я подруге, снова приступая к ужину. Должно быть, от переживаний и стрессов, которые последние дни стали привычными, во мне вдруг проснулся зверский аппетит. Пришлось даже потребовать у официанта продолжения банкета.

— Витка, я у тебя переночую, — тоном, не терпящим возражений, заявила Лизавета, когда мы, довольные жизнью, покидали ресторацию.

— А по мне хоть всю жизнь живи, раз человек хороший! — сыто икнула я. Вкусная еда и энное количество выпитого вина сыграли со мной скверную шутку: я возлюбила весь мир, а в Лизавете так и вовсе души не чаяла. Впрочем, настороженность в отношении Джона не исчезла.

Джон Ааронович вызвался доставить нас до места назначения, не забыв проявить предусмотрительность и прихватить кое-какой снеди. Словом, продолжал гордо нести звание джентльмена, чем окончательно покорил сердце Лизаветы.

— Кофе с нами попьешь? — Лизка неприлично интимно приникла головой к плечу кавалера, когда тот совсем по-джентльменски довел нас до двери моей квартиры.

— С удовольствием, — расплылся в улыбке Джон, а я подумала, уж чего-чего, а удовольствие он получит исключительно от кофе, а в остальном — сплошные проблемы.

Я долго копалась в сумочке в поисках ключей. Лизка, утомленная страстью, сытым ужином и алкоголем, в изнеможении прислонилась к двери и тут же со страшным грохотом повалилась в коридор. Для полноты ощущений она еще прикрылась тумбочкой для обуви. Сперва я даже не поняла, что произошло и почему моя тумбочка страшно матерится Лизкиным голосом, но после того, как Джон изумленно присвистнул и ринулся на помощь своей зазнобе, сознание мое малость просветлело. Этого просветления вполне хватило, чтобы понять — в наше отсутствие кто-то побывал в квартире. Причем не просто побывал, а изрядно повеселился: все шкафы буквально были выпотрошены, одежда валялась повсюду, даже на люстре в коридоре грустно белели мои, пардон, трусики.

— Что-то я не догоняю, Витка, — заняв вертикальное положение, молвила Лизавета. — Тебя ограбили, что ли?

— Похоже на то, — кивнул Джон. Тут до меня окончательно дошел смысл произошедшего, я, тихо охнув, сползла по стене на пол и горько заревела. Подружка кое-как устроилась рядом и принялась гладить по голове, словно добрая бабушка обиженную внучку. Тем временем Джон Ааронович вызвал милицию, за что ему большое человеческое спасибо, потому как в горе своем я совсем не знала, что следует предпринять: либо начать наводить порядок в поруганном жилище, либо нажаловаться ментам, либо напиться от отчаяния и лечь спать, благо спиртного наш джентльмен захватил в изобилии. Лизка, наверное, тоже решила, что рюмочка коньячку в данной ситуации лишней не будет.

Поддерживаемая с обеих сторон заботливыми друзьями и продолжая судорожно всхлипывать, я с грехом пополам добрела до кухни. Там, как и во всей квартире, царил вселенский хаос. Осторожно ступая по осколкам посуды, Джон не без труда обнаружил три разнокалиберные чашки, чудом уцелевшие после погрома, и сноровисто разлил в них «Хеннесси». Дожидаться закуски я не стала: залпом проглотила дорогой, но все равно вонючий коньяк, даже не почувствовав его вкуса. Всхлипывать перестала, зато принялась совершенно неприлично икать с невероятной быстротой.

— Это у нее от стресса, — предположила Лизка. — Плесни-ка еще чуток…

Джон послушно наполнил мою чашку, а я так же послушно снова ее опустошила. После третьей дозы «лекарства» погром в квартире уже не казался непоправимым бедствием и даже начал забавлять. Особенно почему-то веселили трусики на люстре… двое трусиков, похожих друг на друга… Глядя на них, я хохотала до слез, до боли в животе, но тут прибыла опергруппа, и у меня появился новый повод для веселья.

— Что это с ней? — удивился симпатичный дядечка лет сорока, облаченный в серую форму и отягощенный капитанскими погонами.

— Стресс снимает, — пояснила «погонам» Лизавета.

— Ясно. Ну, кто тут ограбленный?

— Она и есть ограбленная.

Несколько секунд «погоны» со товарищи изучали мою хохочущую персону, словно прикидывали, в состоянии я сотрудничать с органами или нет.

— Что пропало? — вздохнув, спросил милиционер.

— Все пропало, — с трудом смогла выговорить я, и тут же истерический смех превратился в не менее истерические рыдания.

— Может, ее в отделение отвезти? — предложил один из прибывших милиционеров.

— Уж лучше в вытрезвитель, — капитан красноречиво покосился на пустую бутылку коньяка.

Перспектива оказаться в вытрезвителе в компании каких-нибудь пьяных бомжих не вдохновляла, оттого я враз перестала биться в истерике и испуганно пролепетала заплетающимся языком:

— Ик… н-не надо м-меня в вытр… ик… зви-тель! Я сама… ик все скажу!

Капитан кивнул:

— Для начала хотелось бы узнать, что у вас пропало.

Следующие десять минут мы с Лизаветой, сопровождаемые милицией, слонялись по разгромленной квартире и добросовестно пытались сообразить, чего я лишилась. Проверив все тайники, шкатулочку со скудным содержимым драгоценностей, я растерянно констатировала:

— Все на месте…

— Вы уверены? — вроде бы не поверил капитан. В ответ я лишь кивнула не то с сожалением, что не оправдала надежд представителей власти, не то с облегчением.

— Странно! А может, никакого ограбления и не было? — осторожно предположил милиционер.

— По-вашему, мы сами все это натворили? — злобно прошипела Лизка. — Просто, знаете ли, повеселиться захотелось! От безделья, не иначе! Жизнь уж больно скучная…

Тут я невнятно бормотнула: что да, то да, скучновато стало жить, особенно в последнее время — трупы появляются с привычной периодичностью.

— Раз ничего не пропало, значит, нет состава преступления, — вынес вердикт капитан. — А вас еще и оштрафовать следует за ложный вызов.

С этими словами оперативники, качая головами, нас покинули. Лизавета, страшно раздосадованная преступным невниманием правоохранительных органов, металась по квартире, жутко матерясь. Я наблюдала за ней с апатичным равнодушием, а Джон с немалым изумлением — он явно не ожидал от подруги такого мастерского владения «великим и могучим».

Внезапно Лизка заткнулась на самом интересном месте очередного виртуозного пассажа, похлопала ресницами и вдруг заявила:

— Витка, они искали нэцке…

Отупение, вызванное алкоголем и визитом ментов, мигом с меня слетело. Я уставилась на подругу, она на меня… Примерно с минуту мы пялились друг на друга, силясь осознать открытие, а потом одновременно воскликнули:

— Соломоныч!

Мне версия о причастности гада-антиквара казалась если не блестящей, то стоящей уж точно. В самом деле, раз ничего ценного не похитили (хотя ценностей у меня раз — два и обчелся), стало быть, искали нэцке. А кому нужна нэцке? Тому, кто знал о ее существовании, а также о ее реальной стоимости. Мы с Лизкой не считаемся, Джон совсем недавно узнал о Хотэе, к тому же он весь день провел с нами. Остается один Соломоныч.

Лизавета, судя по всему, придерживалась того же мнения, чего не скажешь о Джоне.

— Если я правильно понял, — мягко начал он, — Соломоныч — тот самый антиквар, который присутствовал вместе с вами на допросе после обнаружения тела Симкина и который сдал вас ментам? То есть милиционерам…

— Сволочь, — кивнула, соглашаясь, Лизка. По тому, как недобро сверкали ее глазки, я поняла: окажись Зильберштейн сейчас здесь, она бы порвала его на сотню маленьких Соломончиков. Я бы, конечно, помогла ей с превеликим удовольствием.

— Тогда это точно не он, — убежденно заявил Джон.

— Как так? — недовольно нахмурилась я. Мне-то как раз версия казалась убедительной, и расставаться с ней не хотелось. Джон охотно пояснил:

— А так. Соломоныча допрашивали одновременно с вами. Следовательно, он знал, что нэцке менты… кхм… милиционеры экспроприировали. Зачем, в таком случае, переворачивать вверх дном квартиру Виталии? Не-ет, это сделал кто-то другой, заинтересованное лицо, так сказать.

Появление еще одного заинтересованного лица не понравилось ни мне, ни Лизке. Мне потому, что неизвестный враг, хуже трех известных. Почему Лизавете — не знаю, но она упрямо продолжала настаивать на причастности антиквара к «квартирному безобразию».

— Кроме нас троих и Соломоныча, никто не знал о нэцке, — вслух высказала подруга мысль, посетившую меня немного раньше.

— Выходит, кто-то все же знал, — развел руками Джон, после чего, сделавшись вдруг серьезным, неожиданно заявил: — Вот что, дамы. Здесь вам оставаться небезопасно.

— Почему?! — дружно обалдели мы с Лизаветой, а я так даже поежилась от мысли, что мой дом уже не моя крепость.

— Гости, побывавшие здесь, ничего не нашли, значит, вернутся непременно. И тогда…

— Что? — одними губами прошептала я.

В ответ Джон лишь многозначительно-печально потупился, а Лизка, сердясь на мою внезапную бестолковость, резко бросила:

— Допрос учинят! С пристрастием! И фиг ты им докажешь, что нэцке менты забрали.

Допрос с пристрастием как-то не вписывался в мои планы на будущее, но и надежного укрытия поблизости не имелось. Да что поблизости! Необъятные просторы родины, как мне думалось теперь, вовсе не являлись надежными и безопасными.

Я жалобно всхлипнула, готовясь утопить друзей в водопаде горючих слез, а заодно решить, как лучше свести счеты с жизнью, чтоб, значит, не напрягать лишний раз супостатов — все равно больше пяти минут допроса с пристрастием мне не вынести. Кстати, нужно еще официальный некролог составить, а то ведь Лизка в скорби своей от тяжелой утраты ничего путного обо мне не скажет. Словом, сейчас поплачу немного, а потом примусь за работу. Дел по горло! Н-да, умирать-то, оказывается, хлопотное занятие…

— Спокойно, Виталия! — несколько нервно воскликнул Джон, как видно, всерьез опасаясь второго всемирного потопа. — Не надо мокрухи… Я хотел сказать, слезы сейчас не ко времени. Надо сыграть на опережение. Предлагаю такой план действий: сейчас мы едем в мой загородный дом. Там есть охрана, посторонние как на ладони… Кроме того, мои пацаны за вами присмотрят. Вы поживете какое-то время в праздном безделье, а я тем временем попытаюсь кое-что выяснить по своим каналам.

— Да? — мысли об официальном некрологе на время меня оставили, но словам Джона я покуда верить не спешила. Какие такие у него каналы? Что именно собрался он выяснять? И, по правде говоря, сомнительно, чтоб пацаны семи и девяти лет могли составить конкуренцию матерым злодеям! Неизвестные «заинтересованные лица», как выразился Джон, представлялись мне по меньшей мере отъявленными головорезами якудзы, коза ностры и прочих солидных организаций. Да и охрана из поселка — известное дело! — продажная до мозга костей, весь вопрос в цене…

Мои сомнения не остались незамеченными: Джон малость обиделся по этому поводу, но быстро справился с эмоциями и, таинственно сверкнув глазами, туманно пообещал:

— Сами все увидите. Ну, что, едем?

Лизавета всеми частями своего роскошного организма пыталась меня вразумить, дескать, завязывай кочевряжиться, подлюка! Тут такие возможности открываются!

«У него же дети, Лиза!» — послала я мысленно SMS на внутренний мобильник подруги. К счастью, абонент был на связи, поэтому Лизка незамедлительно ответила:

«У всех свои недостатки! А дети — вообще цветы жизни. Я их воспитаю, как родных!»

Знала бы Лизка, на что подписывается!!! Хорошо всем известный «Вождь краснокожих» — невинное дитя в сравнении с Сенькой и Вовкой. Но тогда ни я, ни Лизавета не предполагали, чего следует ожидать от жизни за городом, поэтому, малость повздыхав для приличия, дали согласие на временное поселение в вотчине Джона Аароновича.

В процессе недолгих сборов я обмолвилась, дескать, неловко как-то обременять… э-э… благородного джентльмена, раз в арсенале имеется Лизкина однушка. В ответ пришлось выслушать коротенькую лекцию с намеком на мои умственные способности — Лизкин адрес злодеи выяснят без проблем, после чего не замедлят явиться в гости и учинят допрос с пристрастием.

В справедливости данного утверждения мы имели несчастье убедиться четверть часа спустя, когда заехали к подруге за «кое-какими дамскими штучками».

— …! — изощренно выругалась подруга, когда мы переступили порог ее квартиры.

— …! — согласилась я, обозревая место преступления равнодушно-наполеоновским взглядом.

В Лизаветиной квартире разгром был примерно такой же, как и в моей, трусы, правда, на люстре не висели — они лежали на кухне, в центре обеденного стола.

— Шустрые ребята, оперативно сработали, — оценив ситуацию, подвел итог Джон. — Ментов вызывать будем?

— На хрен они нужны! Толку чуть, а головной боли прибавится. Тьфу! — в сердцах сплюнула Лизка и, быстро побросав кое-какие вещи в дорожный баул, скомандовала: — Поехали, что ли…

В элитный коттеджный поселок с обнадеживающим названием «Светлое» мы прибыли глубоко за полночь. Дорога прошла в тягостном молчании. Первое время Джон пытался было развеселить нас, рассказывал анекдоты, забавные случаи из жизни, но быстро понял, что на веселую волну мы не настроены, и заткнулся.

Солидные металлические ворота на въезде в поселок и высокий кирпичный забор успокоили меня намного больше, чем вид двух охранников. Первый, парень лет двадцати двух с открытым лицом рубахи-парня и довольно щуплым телосложением, надежным не казался. Второй страж был постарше, покрупнее, но с такой зверской физиономией, что я невольно поежилась, сразу вспомнив Кинг-Конга.

Подруга тоже обратила внимание на охранника.

— От такой рожи все злодеи разбегутся.

— Хм… сомневаюсь я что-то. Злодеи, они, знаешь ли, не из пугливых.

Судя по заспанным лицам, охранники не слишком напрягались в несении своей нелегкой службы. Наконец ворота разъехались в стороны, и навстречу нам с громким лаем выскочил… лохматый теленок. У самой машины он притормозил, страшно клацнул зубами, после чего вполне дружелюбно завилял хвостом. Чудо природы, которое я поначалу приняла за теленка, оказалось кавказской овчаркой. Собаки этой породы сами по себе немаленькие, а этот пес обладал поистине невероятными размерами и, судя по всему, отличался редкостным добродушием. Во всяком случае, Джон, ничуть не опасаясь, потрепал собаку по лохматому загривку со словами:

— Привет, Вулкан! Сторожишь? — Вулкан с готовностью отозвался коротким «гав». — Благодарю за службу. К моим оболтусам заглядывал?

Вы не поверите, но умный пес едва заметно кивнул и будто бы даже заговорщицки подмигнул. Я в изумлении смотрела на псину, а Джон тем временем завершил беседу с Вулканом туманным обещанием:

— Молодца! Утречком забегай, у меня для тебя кое-что имеется…

Вулкан сперва покосился на нас, как бы оценивая, потом снова гавкнул, как мне показалось одобрительно, затем махнул хвостом из стороны в сторону и убежал по своим собачьим делам.

— Да уж! — уважительно протянула Лизавета, провожая Вулкана теплым взглядом. — Вот это я понимаю, охранник! Не то что двуногие… Этого за взятку не купишь.

— Факт, — серьезно кивнул Джон. — У чужих даже мясо не возьмет. И за парнями моими присматривает. Ответственный пес.

— А что, кроме Вулкана за твоими ребятишками и присмотреть некому? — не удержалась я от вопроса, в котором присутствовал легкий намек на сарказм.

— Ну почему же? Есть гувернантка, она же няня, она же домоправительница. Клара Карловна — удивительная женщина. Да вы с ней сейчас познакомитесь.

— Она спит уж небось, — недовольно проворчала Лизка. Она страсть как не любила домоправительниц у одиноких перспективных мужиков. По ее мнению, такие женщины, особенно незамужние, хуже родных мамочек. Если маман еще можно как-то приручить или выдрессировать, то с домоправительницами подобный номер не пройдет. Все они бдят своих холостых подопечных лучше, чем надзиратели в тюрьмах самого строгого режима.

— Клара Карловна не ложится спать, пока не дождется моего возвращения, — несколько самодовольно заметил Джон, а я печально вздохнула: кажется, Лизкина теория относительно домоправительниц в очередной раз нашла блестящее подтверждение.

Поколесив какое-то время среди роскошных особняков и выслушав пояснения Джона, кто там живет, мы затормозили у глухого бетонного забора, украшенного миниатюрными башенками.

Из-за забора были видны только верхний этаж да крыша.

Не выходя из машины, Джон нажал какую-то кнопочку на брелоке, и гаражные ворота бесшумно поползли вверх.

— А если гости без машины? — полюбопытствовала я.

— С другой стороны парадный вход.

— Слышь, Лизка? Парадный вход! Прям как у Некрасова! «Парадный подъезд»… — черт знает, почему, но во мне заговорила вредность. От зависти, должно быть, потому как моя хибара в сравнении с этим доминой — банка для таракана.

Лизавета не ответила. Присмотревшись к подруге, я поняла — ее обуял восторг при виде трехэтажного особняка из белого камня с балконами, зимним садом, бассейном во дворе и дорожками, причудливо выложенными морской галькой и освещенными голубоватым светом невысоких фонариков.

На первом этаже в одном окошке горел свет. Должно быть, это Клара Карловна дожидается своего обожаемого опекаемого мальчика.

Кстати, насчет парадного входа… Джон оказался прав — назвать как-то по-другому отделанное черным мрамором крыльцо, от которого к кованой калитке ведет широкая мощеная дорожка, язык не поворачивался. Причем дорожку прерывал горбатый мостик с деревянными перилами, а под ним, судя по звукам, журчала не то речушка, не то ручеек.

— Мама дорогая! — негромко простонала Лизка. Подозреваю, мысленно она уже прогуливалась по мостику в полупрозрачном пеньюаре с бокалом шампанского в руке. И никакая Клара Карловна не помешает Лизке осуществить свою мечту, потому что подруга отличается редкостным упрямством и прет к цели, как БТР, сметая все на своем пути.

Негромко переговариваясь, мы подошли к крыльцу. Дверь тотчас распахнулась, и на пороге возникла худосочная женщина лет пятидесяти в строгом, наглухо застегнутом платье из тонкой шерсти. Голову Клары Карловны (без сомнений, это была именно она) украшала затейливая прическа а-ля Юлия Тимошенко. Каждый волосок располагался строго по ранжиру и не выбивался из строя, да и весь внешний вид Клары Карловны был безупречен, словно на дворе не ночь, а самое что ни на есть начало дня.

Домоправительница открыла дверь с приветливой улыбкой на лице, но при виде нас улыбочка заметно скисла.

— Клара Карловна, знакомьтесь: Лизавета Петровна и Виталия, — представил нас Джон в ответ на изумленно взметнувшиеся брови женщины. — Они поживут у меня какое-то время. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

Клара Карловна попыталась нацепить на физиономию приветливое выражение, не преуспела, нахмурилась и скрипучим голосом пригласила:

— Добро пожаловать. Ужинать будете?

Н-да, любви, кажется, между нами и Кларой Карловной не случится. Таким образом, Лизкино предчувствие оправдалось на все сто. Однако подружка, ощутив азарт укротителя, шагнувшего в клетку с диким зверем, сдаваться не собиралась. Напротив, выглядела она вполне по-боевому: брови домиком — обычно она ставит их так, когда охотится за очередной добычей, — грудь вздымается больше обыкновенного, в глазах светится необыкновенная решимость преодолеть все препятствия на пути к собственному счастью. Стало быть, вызов принят. Однако, когда моя Лизавета ступает «на тропу войны», я малость пугаюсь, потому как в таком состоянии она может наломать дров. Впрочем, до сих пор бог миловал, авось и теперь обойдется.

Не дождавшись ответа, Клара Карловна повернулась к нам кормой и величаво уплыла.

— Кажется, мы ей не понравились, — со вздохом заметила я.

— Все нормально, — не слишком уверенно подмигнул Джон. — Просто Клара Карловна в силу своих убеждений к девушкам в моей жизни относится крайне подозрительно. Она считает, что все современные девицы — хищницы, охотящиеся за деньгами.

— Хм… — глубокомысленно изрекла Лизка, вложив в это замечание все свои соображения на этот счет.

…Ужин прошел как в Кремле, то бишь в «теплой дружественной обстановке», если таковой можно считать ледяное молчание, царившее за столом. Даже Джон, которого Клара Карловна почему-то называла Димочкой, чувствовал себя немного неловко.

Всеобщие мучения завершились часа через полтора. Клара Карловна проводила нас на третий этаж в спальни для гостей и, процедив сквозь зубы что-то о приятных снах, оставила нас в покое.

— Мерзкая тетка, — вынесла я приговор, изо всех сил борясь со сном.

— Не беда, — сладко зевнула Лизавета, — вот увидишь, через неделю она будет нам пятки лизать…

Сомневаюсь я что-то! Клара Карловна что по виду, что по содержанию — кремень. Однако спорить с подругой ни сил, не желания не было. Пожелав ей спокойной ночи, я добрела до огромной кровати и вскоре заснула крепким сном без сновидений.

Разбудило меня малоприятное чувство жжения на лице. Не открывая глаз, я машинально провела по лицу рукой и завопила от ужаса. Мои пальцы увязли в чем-то липком, прохладном, неприятном… Сонная одурь мгновенно улетучилась, я кузнечиком проскакала в ванную и… столкнулась там с Лизаветой. Она, стоя перед зеркалом, злобно материлась.

— Колись, подруга, твоя работа?! — с нешуточной угрозой в голосе возопила подруга, но тут же умолкла, а потом захохотала, как сумасшедшая.

Бесстрастное зеркало отразило мою заспанную мордочку, украшенную какими-то затейливыми узорами, напоминающими боевую раскраску индейцев.

— Лиза… — очумело простонала я, дивясь на собственное отражение.

— Ты что, никогда в пионерском лагере не отдыхала, что ли? — подруга шустро драила дорогое мне лицо мягкой губкой. — Тебе пастой морду никогда не мазали? Ну, прям девственница, ей-богу!

В лагере я была, боевое крещение зубной пастой прошла, но и тогда на моське проступила страшная аллергия. А ведь в те времена паста была не в пример натуральнее нынешней!

Через пять минут паста с лица исчезла, оставив после себя бордовые полосы. Словом, боевая раскраска с физиономии никуда не делась, а лишь поменяла колер.

Из-за двери ванной послышался довольный детский смех и топот удаляющихся ног.

— Сенька с Вовкой шалят, — с гордой уверенностью, словно это были ее отпрыски, заявила Лизавета. — Знаешь, Витка, я их уже люблю.

— Воспитывать надо лучше, — едва не плача с досады, попеняла я подруге. — Что ж мне теперь, так и ходить?!

Лизавета примерно с минуту изучала мое лицо, после чего посоветовала воспользоваться ее тональным кремом «страшной силы» и не забивать голову всякой ерундой.

Совету я последовала, лучше не стало, оттого к завтраку я вышла в скверном расположении духа.

В просторной столовой за большим столом собрались все обитатели дома: сам Джон Ааронович в умопомрачительно сексуальном домашнем костюме, Клара Карловна собственной персоной все с тем же выражением недовольства и брезгливости на лице и два юных чада мужского пола, поразительно похожих на хозяина особняка.

Физиономии взрослых вытянулись, едва мы с Лизкой вошли в столовую. Подозреваю, что именно моя «боевая» раскраска, неумело замаскированная тональным кремом, вызвала изумление у зрителей. Детишки при виде нас переглянулись, радостно хрюкнули, после чего принялись внимательно изучать пустые тарелки из тончайшего фарфора.

— Доброе утро! — широко улыбнулась Лизавета, я присоединилась к ее приветствию невнятным бормотанием, потому как для меня утро добрым не было, а Клара Карловна, не разжимая губ, сухо заметила:

— В доме Димочки не принято опаздывать к столу.

— Придется вам перенести время завтрака. И то, к слову сказать, рановато. Тем более у детей каникулы. Им бы поспать подольше, да поиграть на воле… — Лизка явно шла ва-банк, стремясь завоевать авторитет в стане малолеток.

Надо заметить, что тактика, избранная подругой, пацанам понравилась. Во всяком случае, пару благодарных взглядов в свою сторону она заполучила. Успех следовало закрепить, поэтому Лизавета во всеуслышание заявила:

— Сегодня едем в парк развлечений и отдыха. Будем отдыхать и развлекаться, пока хватит сил и денег. Вопросы есть?

— Никак нет! — хором отрапортовали Сенька и Вовка, оживленно блестя очами. Им Лизкино предложение явно пришлось по душе, зато у остальной части электората имелось свое мнение на этот счет. В том числе и у меня, как ни странно. По моему глубокому убеждению, нам с Лизаветой сейчас совсем не до развлечений и аттракционов, потому как наши первейшие задачи — раскрыть тайну гибели парней в пещере, а также причину загадочной смерти Симкина, вывести гада Соломоныча на чистую воду и ликвидировать оставшиеся незначительные проблемы, чтобы жизнь засияла новыми свежими красками. Ой, чуть не забыла! Еще надо в Музей Востока заглянуть: там в конце концов найдутся независимые эксперты, уж они-то смогут реально оценить Хотэя!

Ну, да, да! Нэцке у меня… Неужели я могла отдать единственную улику в мохнатые лапы правоохранительных органов?!

Маска ненависти, намертво прилипшая к Кларе Карловне, явно свидетельствовала о ее несогласии с Лизкиной программой-минимум, да и сам Джон Ааронович энтузиазма по этому поводу не явил.

— Э-э… Клара Карловна, уверен, с удовольствием составит вам компанию, а я, к сожалению, должен провести сегодняшний день менее насыщенно. В ваших же, кстати, интересах, — туманно намекнул Джон. — В общем, девочки и мальчики, отдыхайте сегодня без меня. Кстати, мой джип в вашем распоряжении. Шофер нужен?

— Нет, — бодро ответствовала Лизка, — управимся как-нибудь.

— Отлично, — просиял Джон Ааронович, — я в Москву.

— Я тоже, — негромко, но твердо поставила я в известность народ.

Если кто и удивился новости, так только подружка. Впрочем, удивление ее было заметно лишь мне, остальные никак не отреагировали, а Джон даже совсем по-джентльменски предложил:

— Я тебя довезу. Только скажи, куда.

— В Москву. До ближайшей станции метро.

— «Текстильщики», — уточнил Джон, пристально меня разглядывая.

— Годится, — кивнула я, малость рдея под взглядом его жгучих глаз.

После завтрака все расползлись по своим комнатам собираться.

— Ты чего удумала? — поинтересовалась Лизавета, едва мы остались одни.

— Не собираюсь тратить лучшие годы своей жизни на компанию малолетних хулиганов и грымзу Клару Карловну. Она источает столько яду, что я боюсь захлебнуться. Лучше уж делом заняться…

— Каким таким делом? Уж не задумала ли ты моего Джона охмурить? Ишь, в Москву она решила податься! — обеспокоилась подруга.

— Упаси господи, и в мыслях не было! Больно он нужен мне с таким приданым! — истово перекрестилась я. — В музей пойду.

Лизка изумленно присвистнула:

— В музе-ей! Что-то ты зачастила в культурные заведения. Никак тяга к прекрасному проснулась?

— Вроде того. Решила я, Лизка, Хотэя нашего независимым экспертам показать. Соломоныч, может, и профессионал, но доверия не внушает. Интерес у него, сама знаешь, бубновый…

Лизавета в тот момент, когда я делилась планами на день, наводила красоту на свое прекрасное лицо, а после моего сообщения ее рука с патрончиком губной помады поползла куда-то вверх и в сторону вместе с бровями.

— Так ты… Это… А менты?! Хотэй у тебя? Но как?! — не обращая внимания на подпорченный макияж, простонала Лизка.

Примерно с минуту я наслаждалась оглушительным триумфом и пыталась не обращать внимания на изнывающую от любопытства подругу, после чего смилостивилась над ней и поведала, каким образом мне удалось сохранить нэцке.

В общем-то, ничего сложного. Нэцке, как известно, миниатюрная фигурка размером всего лишь три-четыре сантиметра со сквозными отверстиями для шнура, с помощью которого к поясу кимоно прикрепляются трубка, кисет и другие мелкие вещи. Необходимый предмет привязывали к шнурку, а другой конец шнура затыкали за пояс и, чтобы он не выскальзывал, прикрепляли к нему брелок нэцке.

Одним словом, согрешила я против закона, граждане! Раскаяния по этому поводу почему-то не испытываю. К счастью или к сожалению — не знаю, но факт остается фактом: продела я в Хотэя веревочку и повесила себе на шею, а следователю заявила, дескать, потеряла божка в суматохе жизненной. Наверное, я была убедительна, во всяком случае, дотошный мент к вопросу о важной, но утерянной улике больше не возвращался.

Мой нехороший с точки зрения закона поступок вызвал одобрение со стороны подруги. Дала она и согласие на независимую оценку Хотэя в музее, после этого отбыла развлекаться с маленькими Джоновичами и дрессировать Клару Карловну, а мы с Джоном отправились в столицу.

Пока мы ехали, Джон все допытывался, какие такие неотложные дела требуют моего присутствия в Москве. Я, как могла, избегала разговоров на эту тему, чем только подогревала любопытство спутника. Вот уж не догадывалась даже, что маленький безобидный женский недостаток столь гипертрофирован у мужчин.

В конце концов, Джон решился на неожиданный шаг: после некоторого замешательства он робко предложил:

— Вита, я могу тебя доставить, куда тебе нужно. Ну, в смысле, не только до метро.

— А как же твои важные срочные дела? — удивилась я.

— Не такие уж они и срочные. Час-полтора роли не сыграют, а тебе мороки меньше. Не надо в метро давиться, общественный транспорт штурмовать в такую-то жару. Ну, куда везти, принцесса? — Джон всем своим видом демонстрировал готовность везти меня как минимум на край света, а как максимум — в долгосрочную экспедицию на Марс. В какое-то мгновение я уже было согласилась, представив ставшую уже привычной давку в метро, духоту в маршрутке, но тут же подумала о не менее известных московских пробках, а также о странном любопытстве Джона и со словами благодарности и глубоким внутренним сожалением отказалась. Если красавец мачо и был разочарован, то виду не подал. Разве только в глазах мелькнула тень досады. А может, мне просто показалось…

Самые худшие ожидания оправдались, едва «Феррари» Джона притормозил у станции метро «Текстильщики». На входе волновался людской океан, конца-краю которому видно не было.

— Не передумала? — поинтересовался Джон, скептически обозрев толпу.

— Спасибо, — обреченно молвила я, с большой неохотой выбираясь из машины.

Спустя несколько минут я слилась в экстазе с невыспавшимися, а оттого злыми народными массами.

Музей Востока встретил меня гулкой тишиной, спасительной прохладой и полным отсутствием посетителей. Сперва мне пришлось томиться в ожидании у окошка кассы, потом дожидаться на входе ответственного лица, которое, явившись, порвало мой билет и небрежно кивнуло в глубь зала, иди, дескать, горемыка. И я пошла.

Японский зал обнаружился сразу за китайским. С удивлением я сделала вывод, что искусство двух этих стран необычайно схоже. Я даже растерялась, потому как нэцке имелись и в китайском зале тоже.

Женщина-смотритель, заметив мою растерянность, поспешила на помощь.

— Вы ищете что-то конкретное? — голосом прапорщика в отставке поинтересовалась она.

Я кивнула:

— Ага. Специалиста по японской миниатюрной пластике.

— Японской? Так это в следующем зале. Постойте, вы сказали специалиста?

Я снова кивнула, пояснив:

— Для консультации.

Смотрительница ненадолго задумалась, а потом, жестом пригласив следовать за собой, решительно миновала японский зал, свернула еще в какой-то, где я с удивлением и испугом обнаружила монгольского воина на лошади в натуральную величину, и остановилась возле малоприметной двери без каких-либо пояснительных надписей.

— Вадим Сергеевич, — благоговейным шепотом произнесла тетка, после того как, соблюдя приличия, просунула кудлатую голову в образовавшийся проем. — Вы заняты?

— Что такое? — услышала я из-за двери не слишком приятный скрипучий голос, который мог принадлежать мымре вроде Клары Карловны, но никак не мужчине.

— К вам тут девушка за консультацией, — доложила тетка.

Повисла пауза, во время которой из-за двери слышались звуки какой-то возни, потом дверь резко распахнулась, и передо мной возник… Эйнштейн собственной персоной. Сначала я маленько испугалась, но вспомнила, что Эйнштейна зовут как-то по-другому, а вовсе не Вадим Сергеевич, и облегченно выдохнула:

— Здрасте…

— Добрый день, чаровница! — игриво повел мохнатыми бровями Вадим Сергеевич Эйнштейн. — Какой счастливой случайности обязан встрече с вами? Маргарита Павловна, вы можете идти…

Смотрительница ушла, оставив нас наедине. Старый ловелас самым бесстыдным образом разглядывал меня с ног до головы, заставляя краснеть не то от досады, не то от смущения. Бог знает почему, но в эту минуту в своей короткой юбочке и почти прозрачной блузке я чувствовала себя крайне неуютно, совсем как микроб под микроскопом ученого. Не дождавшись ответа, Эйнштейн схватил меня за руку и втащил в свой кабинет. Впрочем, тесное помещение, заваленное бумагами, книгами, какими-то экспонатами, можно было скорее назвать складом, но никак не кабинетом. Стол и два стула едва угадывались в куче барахла.

Историческая пыль мгновенно проникла в организм. Я громко чихнула и наконец смогла сформулировать причину своего визита:

— Мне нужна консультация.

— Да понял я, понял! Проконсультирую в лучшем виде. Только не могу понять, чем могу помочь такой чаровнице? Я ведь, знаете ли, в некоторой степени научный работник… Гламурные проблемы далеки от меня, как, в общем-то, и от всего народа. Чаю хотите?

От чая я отказалась и порадовала Эйнштейна целью своего визита. Молча, стараясь не обращать внимания на масленые взгляды ловеласа, сняла с шеи Хотэя и положила его перед Вадимом Сергеевичем.

Романтический флер с моего собеседника как ветром сдуло. Он смотрел на добродушного божка так, словно перед ним не миниатюрная нэцке, а по меньшей мере ядовитая африканская змея мамба.

— Это… Что это? — вопрос я скорее прочла по серым губам Вадима Сергеевича, чем расслышала. Испуг или растерянность моего визави привели меня в чувство, я приободрилась, вновь обрела свойственную мне самоуверенность и, расправив плечи, с усмешкой заметила:

— Странно слышать подобные вопросы от научного сотрудника Музея Востока, вам так не кажется? Я дилетант, обыватель, если угодно, но даже мне эта фигурка знакома. Это, Вадим Сергеевич, Хотэй — один из японских богов. Датируется статуэтка серединой XV века, изготовлена из слоновой кости и принадлежала императору Китано… — блеснула я эрудицией, практически слово в слово процитировав гада-Соломоныча.

Однако мое выступление не произвело впечатления на ученого мужа. Вернее, произвело, но совсем не то, которого я ожидала.

— Вы сумасшедшая! — не без труда выдавил из себя Вадим Сергеевич.

Я обиделась:

— Почему это?

— Кто вам сказал всю эту чушь?

— Специалист, естественно, — пожала я плечами, начиная сомневаться в истинности слов Зильберштейна.

— Хреновый… кхм… простите! Плохой специалист, видать, вам попался. Только дилетанты, подобные вам… Уж простите старика, чаровница, — к Вадиму Сергеевичу, похоже, вернулся весь его природный кобелизм. Я насупилась, а Эйнштейн тем временем продолжил лекцию: — Это действительно Хотэй, и он исполнен из слоновой кости. А остальные сведения, которыми вы обладаете, по меньшей мере недостоверны.

— То есть? — малость обалдела я.

— Ну, во-первых, культура нэцке в Японии начинает развиваться лишь в XVII веке. Впервые о нэцке упоминается в энциклопедии «Киммо дзуи», вышедшей в свет в 1690 году. Впрочем, некоторые ученые полагают более раннее появление нэцке в Японии, что связано с походами Тоётоми Хидэёси в Корею и в Китай, где носили чжуй-цзи, прототип нэцке. Впрочем, это не имеет отношения к теме нашей беседы. А во-вторых… кто такой Китано?

— И-император японский, — как школьница, ответила я, впрочем, уже без особой уверенности.

— Увы, чаровница, такой императорской фамилии Япония не знает. А вот теперь, что касается вашего… — тут Вадим Сергеевич пронзил меня взглядом, от которого по моей спине пробежали колючие мурашки, — Хотэя. Эта катабори…

— Это нэцке, — важно поправила я.

— Чаровница, каким образом вы влипли в это дело? — неожиданно спросил ученый.

— Не отвлекайтесь, пожалуйста. Я к вам пришла не отвечать на вопросы, а задавать их.

— Хорошо, хорошо. Итак, термин «нэцке» означает брелок или противовес, с помощью которого у пояса носили кисет с табаком, связку ключей или инро, коробочку для трав. Этот брелок мог быть разной формы: катабори, кагамигута, мондзю… Впрочем, не буду утомлять вас терминами, а поясню: катабори — небольшая резная статуэтка с отверстием для шнурка, изображающая людей, животных, многофигурные группы. То есть ваш Хотэй и есть катабори.

Вадим Сергеевич наслаждался моей растерянностью. Еще бы не растеряться!.. Но чтобы не показаться совсем уж невеждой, напустила на себя умный вид и даже пару раз согласно кивнула.

— Судя по клейму, это школа резьбы Я моде, и, скорее всего, фигурку можно отнести к середине XVII века, потому как именно в этот период школа Ямоде вошла в пору расцвета.

После этого сообщения я пришла к единственно верному выводу: ни хрена Соломоныч в нэцке не разбирается, хоть и строит из себя крупного знатока. Впрочем, может, он просто хотел запудрить нам мозги.

— А дорого ли стоит эта… — я запамятовала, как правильно называется фигурка, попыталась вспомнить, не преуспела и, сердясь на себя за это, закончила: — Этот Хотэй.

— Сами по себе катабори не слишком дорогие — от пятнадцати тысяч долларов до пятидесяти. Но вся коллекция «Ситифукудзин — семь богов счастья» стоит больше четверти миллиона долларов. Ну а по отдельности… Самый дорогой — Фукурокудзю, — что-то около пятидесяти трех тысяч, а этот Хотэй всего лишь тысяч двадцать — двадцать пять… А я ведь знаю, чаровница, из чьей коллекции эта катабори, — покачал головой Вадим Сергеевич и неожиданно спросил: — Уж не вы ли убили Петра?

Я даже подпрыгнула на месте от подобной наглости — это ж надо до такого додуматься!

— Да вы в своем уме, уважаемый?! — завопила я, наступая на Эйнштейна.

— Тихо, тихо, вы все-таки не на рынке. Но ведь кто-то убил Симкина? И коллекция его пропала. Почему бы вам не быть убийцей? Тем более Хотэй у вас. Может, стоит позвонить в милицию?

— Еще один псих на мою голову, — досадливо сморщилась я, вспомнив, что гад Соломоныч тоже предлагал нечто подобное. — С милицией я уже встречалась, так что оставьте намеки при себе. Кстати, у меня встречный вопрос: откуда вам известно об убийстве? Может, это вы грохнули Симкина и украли его коллекцию?

Вадим Сергеевич не стал в волнении бегать по кабинету, рвать волосы, бить себя в грудь и взывать к моему разуму. Он лишь покачал головой и ласково молвил:

— С Петром мы были не только коллегами, но и приятелями, поэтому товарищи из милиции меня тоже навестили. Кстати, их вполне удовлетворило мое алиби.

— Ха! — я презрительно скривилась. — Это вы ментам про алиби заливайте: они по закону работают, а я…

— А вы?

На какое-то мгновение я задумалась, а потом брякнула:

— А я по понятиям! — тут же поняла, что прозвучало это двусмысленно, и поправилась: — В смысле, по человеческим понятиям. То есть я хочу сказать, что алиби — это еще не стопроцентное доказательство вашей невиновности, его еще проверить надо!

— Проверяйте! — с этими словами Вадим Сергеевич достал из ящика стола коричневую кожаную папку, на которой золотыми буквами было оттиснуто: «Всемирный конгресс историков-востоковедов. Стокгольм».

— Ну и что? — не поняла я.

— Откройте папочку, чаровница. Там лежат моя аккредитация на вышеозначенный конгресс, фотографии, расписания докладов, билеты на самолет…

Да, все так и есть. Внимательно изучив содержимое папки и сопоставив даты, я вынуждена была признать, что в день убийства Симкина Вадим Сергеевич выступал на конгрессе с докладом. Более того, даже в день предполагаемого убийства Бодуна и Касыча уважаемого профессора Кондратьева B.C. в России тоже не было.

— Это еще ничего не значит, — продолжала упрямиться я, но уже не так энергично. — Вы могли нанять киллера. Сейчас это не проблема.

— Возможно. Но я, как вы знаете, в некотором роде ученый, мне ни к чему и некогда заниматься подобными глупостями, — пожал плечами господин Кондратьев, потеряв, как видно, надежду меня переубедить.

Кабинет Вадима Сергеевича я покидала со смешанным чувством досады, разочарования и растерянности. Досада объяснялась просто: расследование зашло в тупик, а у нас появился еще один подозреваемый, но я не знаю, что с этим делать. Впрочем, в запасе имеется еще Лизкина голова, может, она и сообразит что-нибудь.

Выйдя из музея, я решительно направилась к уютному с виду кафе, которое находилось буквально в ста метрах. Мне требовалась срочная релаксация, потому как беседа с Вадимом Сергеевичем оставила глубокое разочарование в моей душе. Да и Лизкину теорию о влиянии сладкого на умственную деятельность следовало проверить — вдруг поможет? Ну если не сладкое, то еда, в принципе, должна внести ясность в мои мозги.

Народу в этот час в кафе было немного. Оно и понятно: кто ж в такую погоду будет сидеть в душной Москве? Нормальные люди сейчас на дачах или на берегу каких-нибудь прохладных водоемов. Только экстремалы вроде меня таскаются по музеям и потеют.

К счастью, в помещении работал кондиционер, так что мне удалось на какое-то время забыть о жаре. Устроившись у огромного окна, я сделала заказ и в ожидании его с тоской уставилась на почти пустынную улицу. Мимо проходили редкие прохожие с кислыми от жары лицами. От раскаленного асфальта поднималось легкое марево, которое, казалось, проникает в голову и вызывает там сумбур. Призвав себя к порядку, я запретила предаваться унынию, а вместо этого попробовать разобраться в ситуации.

Итак, Соломоныч (гад, он и есть гад!) ловко водил нас с Лизаветой за нос. Но зачем? Хотел показаться умнее, чем есть на самом деле или… Или что? Зачем ему завышать стоимость коллекции Симкина? Ведь, казалось бы, чего проще: скажи, что Хотэй стоит пять копеек в базарный день, нешто мы бы не поверили? Впрочем, едва ли — слишком уж неадекватная у него была реакция на нэцке. Зачем же он хотел убедить нас в обратном? А может, он решил, что мы впечатлимся сиропом о его братской дружбе с Симкиным, о трепетной любви ученого к собственной коллекции нэцке, о страданиях по утраченному Хотэю и отдадим статуэтку? Но ведь Зильберштейн — не просто коллекционер. Он акула антикварного бизнеса. Ценность товара в глазах Ицхака Соломоновича определяется количеством долларов. Мог Соломоныч убить Симкина ради полной коллекции настоящих… этих… блин, как их? Каких-то бори… Определенно, мог. Теперь предположим, Зильберштейн убил друга, украл его коллекцию и вдруг с удивлением обнаружил отсутствие в ней Хотэя. Как он поступит? Начнет искать статуэтку. Предположим, он вышел на след нэцке, узнал, что она у Бодуна с Касычем, выследил их до Киселей, убил ребят… Но почему, убив их, не забрал Хотэя? Не нашел? Но Лизка-то нашла! Нет, что-то тут не сходится. Есть у меня подозрения, что Соломоныч — не убийца. Слишком уж… трусливый. Вон как он стремился обвинить нас в убийстве Симкина, лишь бы на него самого не пала тень подозрения!

Симпатичный официант принес заказ. Пришлось на время оставить размышления и сосредоточиться на трапезе.

Солянка пришлась мне по душе: наваристая, ароматная, вкусная. Я наслаждалась едой, поэтому не сразу обратила внимание на долговязого парня хипповатого вида, который стоял на другой стороне улицы и, как показалось, внимательно меня разглядывал. Мне это совсем не понравилось. Вообще-то здоровенные стекла в кафе были тонированы, парень вполне мог попросту любоваться своим отражением, но все равно такой пристальный взгляд здорово нервировал.

Аппетит враз улетучился, но я продолжала возить ложкой в тарелке и делать вид, будто ничего особенного не происходит. Однако заставить себя не коситься в сторону подозрительного субъекта не могла — глаза как-то помимо воли обращались к окну.

«Ну, чего он не уходит? — с тоской и легкой нервной дрожью думала я. — Дел, что ли, больше никаких нет? Пошел бы хоть пивка попил! Ой, а вдруг это какой-нибудь тайный поклонник?! Кажется, я его уже где-то видела… Уж больно рожа знакомая…»

Я поковырялась в памяти, но спустя полминуты вынуждена была признать, что в моем ближайшем окружении ни тайных, ни явных поклонников не наблюдается. Стало до слез обидно, но тут же я разозлилась: «Все! Мне надоело! Вот сейчас пойду и накостыляю этому хиппарю по его тощей шее. Только досчитаю до десяти и пойду!»

На счете «четыре» парень вдруг гаденько ухмыльнулся, вытащил руки из карманов безразмерных штанов и замахнулся…

Следующие несколько секунд растянулись, как в замедленной киносъемке: вот в руке парня волшебным образом появился какой-то предмет. Потом этот предмет очень медленно полетел в мою сторону… «Бомба!» — первое, что пришло в голову. Могучий инстинкт самосохранения загнал меня под стол. Там я, как учили в школе, прикрыла голову руками. Раздался звон бьющегося стекла, колючим дождем посыпались осколки. Я мысленно отсчитала четыре секунды, после чего попросила прощения у господа за все совершенные и несовершенные грехи, и приготовилась отбыть в мир иной. Однако ничего не произошло. Взрывное устройство, что ли, не сработало?

— Хулиганье!

— Ужас какой!

— Господи, да я теперь вовек не расплачусь с хозяином!

В мозг ворвался нестройный хор голосов. Я сперва приоткрыла один глаз, потом оба и с удивлением поняла, что никакой бомбы не было, а был обычный камень, который сейчас валялся на полу в десятке сантиметров от меня. Обычный-то обычный, да не совсем: камень был завернут в бумагу. Пользуясь тем, что внимание малочисленной публики и персонала кафе сосредоточилось на разбитом окне, я быстро схватила камень и, бог знает почему, непринужденным движением руки спрятала его в сумочку.

— Девушка, с вами все в порядке? — обеспокоенно склонился надо мной официант.

— Да, если не считать, что я чуть в обморок не грохнулась, — поднимаясь, проворчала я. — Все настроение испортил, паразит! И обед, кстати, тоже…

— Мы готовы заменить вам заказ. За счет заведения, разумеется, — поспешно заверил меня официант.

— Нет уж, спасибо, что-то аппетит пропал, — сказала я чистую правду. — Сколько я должна вашему заведению?

— Что вы, что вы, нисколько! Брать с вас деньги за испорченный обед и тем паче настроение — это по меньшей мере бесчеловечно. Вы уж извините за… хм… это маленькое недоразумение. Обычно у нас все спокойно, — официант, подобострастно извиваясь, проводил меня до двери и с облегчением распрощался.

Постояв немного на крылечке, я перешла на другую сторону улицы и остановилась на том месте, где недавно стоял хиппи. Еще какое-то время ушло на разглядывание разбитой витрины кафе, а потом в голове сам собой сложился вывод:

— Он не просто так… Он… это из-за меня… — уверенно произнесла я. Придя к такому умозаключению, я извлекла из сумки «орудие преступления».

Как уже говорилось, это был обычный булыжник, обернутый в бумагу. Дрожа от непонятного волнения, я освободила его от «элегантной» упаковки…

«Вирнити нецки, сучки! Это только начало, дальше будет хужи. Вечиром ждити звонка. Получети энструкции строго следуйте им, иначи оттяпоем бошки». Для убедительности автор, пожелавший остаться неизвестным, весьма художественно изобразил череп и скрещенные кости, совсем как на табличке «не влезай — убьет» или на пиратском флаге.

— Тоже мне, капитан Флинт! — фыркнула я и погрузилась в размышления. С одной стороны, грамотность анонима заставляла сомневаться в серьезности его намерений. Но с другой… Этот невежда знает о Хотэе. Раскинув умом в одну, в другую сторону, я отшвырнула булыжник, а записку спрятала обратно в сумочку — покажу Лизавете, как-никак ее это тоже касается.

Неожиданно выяснилось, что идти я не могу. Вернее, могу, но очень неуверенно, потому как везде мерещился хиппарь, возможно даже, с дружками — ведь в записке ясно написано «оттяпаем»! Во множественном числе, стало быть, он не один.

Страсть как захотелось сию минуту оказаться дома, но кстати вспомнилось, что дом — уже не крепость, и стало совсем фигово. Куда податься несчастной жертве?! К Джону! Там, наверное, уже ждет меня Лизавета, Вовка с Сенькой и милая, добрая, гостеприимная Клара Карловна. А главное, там есть лохматый Вулкан.

Мелкими перебежками, припадая к каждому кустику, деревцу и столбу, я направилась в сторону метро.

Должно быть, со стороны мои маневры выглядели если не забавно, то подозрительно уж точно. Во всяком случае, милиционеру, невесть откуда взявшемуся в такую жару, именно это и пришло в голову. Характерно сощурившись, он, поигрывая резиновым «демократизатором», направился в мою сторону, а я принялась лихорадочно соображать, при мне документы или нет.

— Добрый день. Лейтенант Волосюк, — лениво растягивая слова, представился милиционер и тут же строго потребовал: — Ваши документы, гражданочка!

Паспорт, к счастью, оказался на месте. Я, дрожа и вздрагивая, протянула его Волосюку со словами:

— Да свои мы, товарищ генерал!

«Генерал» зачем-то заглянул мне за спину, потом с интересом посмотрел по сторонам и осторожно поинтересовался:

— А сколько вас?

Я, в свою очередь, тоже зыркнула вправо — влево: ничего подозрительного в радиусе пятидесяти метров не наблюдалось. Собачки, занимающиеся ликвидацией демографического кризиса в стране, равно как и здоровенный рыжий кот, индифферентно наблюдавший за процессом с березы, естественно, не считаются. Малость приободрившись, я посмотрела на милиционера более осмысленно и шепотом уточнила:

— В каком смысле?

В глазах Волосюка наметилось незначительное движение мысли, разбавленное легкой паникой. Оно продолжалось минут пять. Все это время мне пришлось маетно топтаться на месте, потому как мой горячо любимый паспорт гражданина Российской Федерации Волосюк все еще тискал в руках.

— В смысле, вас «своих» тут много? — вообще-то Волосюк производил приятное впечатление. По крайней мере, мне он очень даже глянулся: форма такая… красивая, дубинка резиновая приятной округлости, кобура на поясе… тоже ничего, фуражка на голове классно смотрится. Словом, юноша, приятный во всех отношениях и, что немаловажно, внушающий доверие, поэтому я принялась задумчиво загибать пальцы:

— Значит, так… Я, Лизка, Сенька с Вовкой… нет, Вовка с Сенькой, Вулкан… Теперь уже, наверное, и Клара Карловна, если Лизка с ней справилась, в чем я лично, честно говоря, здорово сомневаюсь… Джон? Еще не определилась — любопытный уж он очень! А это напрягает…

Волосюк озадаченно почесал фуражку и проникновенно молвил:

— Ага… Ну а чужие имеются?

— Дык, — радостно оскалилась я, — Зильберштейн, Эйнштейн, Клара Карловна, если Лизка с ней не справилась, Сенька с Вовкой, нет, Вовка с Сенькой — а что делать?! Субординация, блин! А еще хиппи с коллегами… Кстати, этот хиппи теракт в кафе устроил полчаса назад. Требуется срочно принять меры, генерал.

Подозреваю, моя феноменальная отвага диктовалась элементарным страхом. Во-первых, в жизни появились новые проблемы, и довольно серьезные, а во-вторых, как любой законопослушный гражданин я не люблю общаться с правоохранительными органами, но в последнее время почему-то именно они, эти органы, стали моими постоянными собеседниками.

Впрочем, всего этого Волосюк не знал, а потому смотрел на меня квадратными от удивления глазами, решая сложную задачу с двумя неизвестными: отпустить меня восвояси или отвезти в участок «до выяснения».

Здравый смысл, в моем понимании этого слова, победил профессиональное рвение. Волосюк в очередной раз тщательно сверил фотографию в паспорте с оригиналом, различий не нашел, после чего вернул документ со словами «Можете идти» и собрался было отправиться по своим милицейским делам, как я, обнаглев до беспредела, помешала осуществлению его благородных намерений.

— Товарищ генерал, вы меня до метро не проводите? — я лапшой повисла на руке милиционера и игриво повела очами.

Сложная гамма чувств заметно перекосила физиономию Волосюка. Кажется, он сейчас с большим удовольствием отправился бы голыми руками брать воровскую «малину» или какого-нибудь серийного маньяка, чем конвоировать беззащитную девушку, меня то бишь, до входа в метро. Однако мой взгляд был столь чист и беспомощен, столь наивен и пронзителен, что Волосюк почувствовал себя не только представителем закона, но и в какой-то мере мужчиной, и галантно, но немного нервно прижал мою лапку к кобуре.

Триста метров мы преодолели в рекордно короткий промежуток времени, после чего представитель органов элегантно и с видимым облегчением приложил руку к фуражке и, неуверенно пожелав мне удачи, отбыл в направлении пенсионерки, торгующей собственноручно связанными носками, а я на автопилоте спустилась под землю. И вот там, совсем некстати, приперлось озарение: а ведь мне по большому счету ехать-то некуда! Домой нельзя, к Лизке — тоже… А как ехать к Джону, я просто не знаю!

По всем моим сосудам сразу же заструился животный страх, превращая кровь в ледяную жидкость. Оживившееся воображение принялось вдохновенно рисовать комиксы из серии «Кошмар на улице Вязов» с моей персоной в роли главной жертвы. Руки сами собой потянулись к мобильнику: надо срочно звонить Лизавете! Уж она-то точно знает, «кто, куда, чаво и как»!

Как назло, вместо телефона под руку попадался всякий хлам — губная помада, пустой флакон из-под духов, кошелек, ключи, влажные салфетки… Господи, ну почему в дамских сумочках, даже самых миниатюрных, всегда присутствует вселенский хаос?! Наконец после долгих мучений миниатюрный аппарат появился на свет. Но и тут меня ждало разочарование: под землей связи не было. Тогда я решила пойти другим путем: вернуться в «Текстильщики», а там видно будет…

К концу пути, уже на выходе из метро, я ощущала себя совсем разбитой из-за нечеловеческого нервного напряжения и сочувствовала душевнобольным людям, страдающим манией преследования. Враги мерещились везде и всюду. Пару раз я с теплотой вспомнила Волосюка и пожалела, что не заставила его отконвоировать меня до самых «Текстильщиков», а еще лучше — до усадьбы Джона.

На улице я быстренько нашла укромное местечко между двумя ларьками, втиснулась в крошечное пространство и набрала номер Лизаветы.

— Витка, ты куда пропала?! — завопила подруга. — Я тебе звоню, звоню, а мне: «Аппарат абонента выключен».

— Я в метро была, — конспиративно понизив голос, пояснила я, но Лизке мои пояснения были по барабану. Она пропустила их мимо ушей и принялась взахлеб делиться своими впечатлениями о визите в парк развлечений. Прервать эмоциональный монолог Лизаветы не стоило даже пытаться — слова вылетали из нее со скоростью автоматной очереди. Наконец подруга заявила, что у них остался последний неохваченный аттракцион, после которого они собираются домой.

— Ой, Витка, я совсем забыла, — опомнилась Лизка, — у тебя как дела? В музее была? Что там сказали о Хотэе? Слушай, давай дома расскажешь, лады? А то меня уже пацаны кличут…

— Лиза, я как раз насчет дома…

— А что такое? — враз посерьезнела подруга.

— Я не знаю, как ехать к Джону.

— Ой, господи, перепугала. Короче так, хватаешь тачку, звонишь мне, а уж я объясню водиле, куда тебя везти. Поняла?

— Угу, только это…

— Что еще?

— Ничего такого, не волнуйся. Просто… Ну…

— Господи, Витка, ты меня в гроб загонишь! — простонала Лизавета, и я даже увидела, как она закатила умело подведенные глаза. — Чего ты мямлишь, как дите неразумное? Говори, что случилось?

— Боюсь.

— Кого?

— Сама не знаю, — обреченно вздохнув, честно призналась я.

— Вот когда узнаешь, тогда позвони! — с этими словами Лизка сердито отключилась.

После недолгих, но мучительных размышлений мною было принято решение — частников не тормозить. Мало ли какой псих окажется за рулем! Мне в моем положении только маньяков не хватает.

Я высунула голову из своего укрытия и, к радости своей, обнаружила несколько автомобилей с внушающими доверие шашечками. Шоферы этих авто стояли чуть поодаль, курили, травили анекдоты, смеялись… Среди них мне больше всего понравился пожилой дядечка, чем-то неуловимо похожий на Анатолия Папанова. Пожелав себе ни пуха ни пера и отправив саму себя к черту, я змейкой подползла к таксистам. Шутки при появлении перепуганной девицы смолкли. Казалось, шоферюги прикидывали, стоит ли со мной связываться.

— Здрасте… — робко пискнула я, буравя «Папанова» пристальным взглядом. — Поехали, что ли?

Шоферы коротко гоготнули, после чего паренек лет двадцати в бейсболке, майке и шортах, из которых торчали ноги-веревочки, деловито осведомился:

— Куда, красавица?

— Куда надо, — сурово нахмурилась я, парня проигнорировала, умоляюще уставилась на «Папанова» и повторила: — Поедем?

«Папанов» проявил понимание. Он кивнул на желтую «Волгу», а в ответ на недовольные реплики коллег: «Батя, сейчас не твоя очередь» — коротко обрисовал международную обстановку. Шоферы притихли, я угнездилась на переднем сиденье.

— Куда едем, дочка? — «Папанов» аккуратно тронул «Волгу» с места.

— Минуточку, — пролепетала я. — Сейчас вам моя подруга объяснит.

Лизавета, слава богу, была на связи. Она быстро объяснила маршрут, что-то пообещала («Папанов» при этом засиял, как солнышко в новом тульском самоваре), и мы поехали.

В салоне звучала приятная джазовая композиция, «Папанов» внушал доверие, поэтому я, утомленная впечатлениями сегодняшнего дня, малость расслабилась и даже задремала.

— Приехали, спящая красавица! — проник сквозь дремоту голос шофера. — Сама проснешься или тебя поцеловать?

Я не успела ответить, сзади какой-то псих принялся оглушительно сигналить. Оглянувшись, я признала свою Лизавету. Она остановила джип в полуметре от «Волги» и теперь спешила ко мне, а на клаксон жали Вовка и Сенька, причем одновременно и от души. Судя по их довольным мордашкам, прогулка удалась на славу. Где-то на заднем сиденье угадывалось присутствие Клары Карловны. Удивление вызывал тот факт, что замечаний своим воспитанникам по поводу ненадлежащего поведения она не делала. Оттого, должно быть, что и для нее прогулка не прошла бесследно.

Вид Лизаветы, пацанов, Клары Карловны и вечно хмурых охранников внесли успокоение в мою душу. Я проворно выбралась из такси и повисла на шее подруги. Подобное поведение ее слегка насторожило.

— Ты чего, Витка? — Лизка тщетно пыталась отодрать меня от себя.

— Лизонька, я так соскучилась! Уж и не чаяла тебя увидеть! — сказала я чистую правду, на что Лизавета неожиданно ответила:

— Я тоже сомневалась, что выживу.

…Полчаса спустя подруга лежала в ароматной пене в джакузи, а я сидела рядом и слушала ее рассказ о походе в парк. Результатами моей поездки в музей Лизка пока не интересовалась по причине бушующих внутри нее эмоций. И, честно говоря, было отчего им бушевать.

…В парке культуры и отдыха, как всем известно, целое море развлечений: качели, карусели, мороженое, жвачка, тир и прочие прелести жизни. Лизавета, игнорируя недовольное ворчание Клары Карловны, протащила Вовку с Сенькой по всем этим прелестям. Домоправительнице — положение обязывает! — пришлось сопровождать детишек повсюду. Ну, если в тире она не стреляла по причине слабого зрения, а мороженое, сладкую вату и жвачку не употребляла по причине того, что считала все это вредной пищей, то на аттракционы лезла вполне мужественно. И вот остался последний аттракцион. К этому моменту лицо Клары Карловны уже приобрело слегка зеленоватый оттенок, но оставить детей обожаемого Джона-Димочки она не имела права, а потому с отчаянием и решимостью солдата, прущего с голыми руками на вражеский танковый корпус, плелась в арьергарде боевого отряда, возглавляемого Лизаветой.

Подошли они к какой-то карусели малопонятной формы: высокая такая, сиденья висят, и объявление, мол, дети до двенадцати лет только со взрослыми. Даже не представляя, на что подписывается, Лизка купила в кассе четыре билета. Впрочем, это неведение говорит как раз в ее пользу — она точно не хотела избавиться от вредной Клары Карловны столь экзотическим способом…

Короче, билеты куплены, клиенты рассажены по местам, оператор аттракциона, с интересом глядя на отчаянную, в аристократической бледности Клару Карловну, нажимает заветную кнопку. Потихоньку закрутилась карусель, и кресла начали подниматься наверх, вращаясь по кругу. Клара Карловна, расположившаяся по соседству с младшеньким Сенькой, поднявшись на высоту полета стрижей, наблюдала за суетой внизу. Люди размером с тараканов сновали где-то далеко-далеко под ногами, карусель крутилась, адреналина не чувствовалось…

Но тут каруселька завертелась как-то уж очень сильно, и кресла закружились интенсивнее. Через мгновение чудо-аттракцион, строго повинуясь заложенной в него тупыми американцами программе, изменил режим работы — кресла закрутились с околосветной скоростью и при этом встали, пардон, раком.

Лизка, «скованная одной цепью» с Вовкой, завизжала от восторга, радости и притворного (по ее словам) испуга. Вовка завопил за компанию, Сенька тоже верещал, и только Клара Карловна, молча выделяя адреналин, крыла матом свою седую голову, а заодно и бесшабашную Лизкину, главную виновницу всего этого безобразия.

— Господи, когда же это кончится?! — шептала Клара Карловна после пяти минут перегрузок, от которых даже самого выносливого астронавта тошнит.

А веселая карусель вовсе не думала останавливаться, вертелась, как задница на кострище. Сенька, к слову сказать, тоже не ожидавший такой подляны от администрации парка, уже не голосил — сидел молча, вдавившись попой в кресло. Впрочем, малолетний питомец в данный момент Кларе Карловне был абсолютно неинтересен. Ее сейчас интересовали две вещи: когда же остановится эта долбаная вертушка и где можно будет просушить трусы. Кстати, эта же тема начинала беспокоить и Лизавету, правда, не так настойчиво.

Когда карусель остановилась, Вовка и, что удивительно, Лизка голосами восставшего пролетариата потребовали продолжения банкета, то бишь веселья, но моментально заткнулись, когда увидели Сеньку, который на ослабевших ногах сполз с кресла и поковылял прочь от шайтан-механизма. Более выносливые Вовка с Лизаветой ходко потрусили следом за ним, чтоб, значит, проконтролировать мальчика, и минут пять спустя вернулись к заветной ограде.

…На опустевшем аттракционе сидела Клара Карловна, не в силах встать с кресла. Все бы ничего, возможно, совместными усилиями Лизке с пацанами и удалось бы отодрать фрекен Бок от сиденья, но тут, как назло, очередная партия охотников за адреналином стала заполнять пустующие места.

— Да не бойтесь, — уговаривал оператор аттракциона робкую девушку, которая в нерешительности остановилась на полпути к карусели, — ничего страшного не случится. Вон видите, — он указал на окаменевшую Клару Карловну, — даже бабуля на второй заход осталась.

Услышав это, Клара Карловна утробно икнула и весьма витиевато выразила свои ощущения. Сообразив, что тетка с торчащими параллельно земле волосами, не собирается больше получать удовольствие от воздушных пируэтов, оператор пожалел, что привел ее в пример…

— Ты даже не представляешь, Витка, как выглядела Клара Карловна, ступив на твердую землю! — захлебывалась восторженным смехом Лизавета. — По дороге домой она не произнесла ни слова и только таращилась в пространство глазами удивленной селедки!

— Ну а у тебя какие ощущения остались после карусели? — тоже хихикая, поинтересовалась я. Рассказ Лизки меня здорово позабавил и даже позволил на некоторое время позабыть о собственных неприятностях и страхах.

— А чего я? Ты же знаешь, я экстремал-профи! Жутковато, конечно, сперва было, но потом ничего, втянулась… Можно сказать, понравилось. Кстати, теперь мы с пацанами кореша на всю оставшуюся жизнь. Хочешь, сходим все вместе?

— Спасибо большое, но что-то в последнее время в моей жизни экстрима предостаточно. Боюсь, еще одного испытания моя нервная система не выдержит.

Лизка вмиг перестала балагурить, вспомнила, должно быть, что, в отличие от нее, я нынче не развлекалась, а занималась очень даже ответственным делом.

— Ну что там в музее? — вполне серьезно полюбопытствовала подруга.

Стараясь ничего не упустить, я старательно и красочно пересказала содержание беседы с Вадимом Сергеевичем. После того, как я умолкла, через секундную паузу подруга глубокомысленно изрекла:

— А Соломоныч все-таки натуральный гад. Однако ты, Витка, не зря считаешься умной. Твоя прозорливость впечатляет. Насчет музея — идея неплохая, я бы сказала, очень хорошая. Что мы теперь знаем? — Лизавета грациозно вынырнула из джакузи, аки Афродита из морской пены, обернулась необъятной махровой простыней и принялась излагать свои соображения: — Хотэй, безусловно, подлинный, и он из коллекции Симкина. Каким-то образом он попал к Рыжему…

— К Александру Потапову, — уточнила я.

— Это еще кто? — насторожилась подруга, которой свойственна «девичья» память.

— Андер же сказал, как ребят звали. Рыжий и есть Саня Потапов.

— A-а, тогда ладно. Дальше. Кто-то ребят убивает в пещере, но нэцке не забирает. Логичный вопрос: почему?

— Может, убийца не знал, что Потапов потащит в пещеры дорогую безделушку? — Я робко глянула на Лизавету, ожидая похвалы за сообразительность, однако не дождалась. Напротив, Лизка одарила меня скептической ухмылкой:

— Ну да, как же! Чтоб убийца да не обыскал своих жертв? Я же нашла нэцке!

— Ты вообще способная девушка. Можешь найти что угодно, даже негра в темной комнате Но я имела в виду другое: возможно, убийца и помыслить не мог, что Потапов потащит коллекционную вещь под землю. Меня вот еще что интересует: как супостат узнал, что Хотэй не в коллекции Симкина, а у Потапова?

Лизавета впала в глубокую задумчивость. За это время мы плавно переместились из ванной ко мне в комнату и с комфортом устроились на кровати. Задумчивость у подруги все не проходила Тогда я решила подпитать ее мозги чем-нибудь съедобным и, пользуясь временным отсутствием Клары Карловны, пошла наводить ревизию в холодильнике. Н-да… Даже не берусь перечислять содержимое холодильника… Я ограничилась внушительным куском холодной телятины под каким-то соусом, емкостью с черной икрой, блюдечком с тонко нарезанной осетриной, еще какой-то фигней зеленого цвета, но пахнущей хреном и литровым пакетом клюквенного морса В поисках хлеба (не есть же икру ложками!) я стала поочередно заглядывать во все многочисленные шкафы. Хлеб нашла уже нарезанный, решила, что сойдет, чай, не графья, и открыла соседний шкафчик.

— Вот это я удачно зашла! — сладострастно пробормотала я и на всякий случай зажмурилась а вдруг мираж? Однако явление не исчезло, чему нельзя было не порадоваться. За дверцей обнаружился мини-бар (хотя какой там мини!), оборудованный по всем правилам: с полочками, термостатом и прочими штучками, необходимыми для хранения алкоголя.

Глазоньки мои разом разъехались в разные стороны от подобного роскошества.

— Не приведи господи дожить до светлого коммунистического будущего — я ж с голодухи опухну! — простонала я, испытывая острое чувство жалости к самой себе. В конце концов, после долгих терзаний я выбрала мартини для себя и «Хеннесси» для Лизаветы.

Когда я вернулась в комнату с огромным подносом в руках, заставленным снедью, Лизка делала вид, что все еще размышляет, а на самом деле подруга, лежа поперек кровати в соблазнительной позе, млела под томные звуки саксофона. Их издавал суперсовременный музыкальный центр, о существовании которого я даже не подозревала. При моем появлении Лизавета нехотя открыла глаза и…

— Витка… ты… это… я… Ну, просто супер! — только и смогла восхищенно выдохнуть подруга.

Следующие полчаса томный саксофон заглушали чавкающие и булькающие звуки вперемешку со сладострастными стонами. Вот уж никогда не думала, что ворованная еда (конечно, ворованная, ведь меня никто не видел на кухне!) может доставлять столько удовольствия.

Насытились мы довольно быстро. Вскоре даже телятина под мудреным соусом в рот уже никак не лезла, я уж не говорю о черной икре…

— Нехорошо! — сыто икнула Лизка. Жидкости в бутылке с этикеткой «Хеннесси» к тому моменту заметно поубавилось.

— Ага, — с ходу согласилась я: мартини тоже не остался без нашего внимания. Однако разум еще не дремал, потому я уточнила: — А что именно нехорошо, Лиз?

— Много есть нехорошо, вот что. Народ бедствует, а нам икра в глотку не лезет.

При слове «икра» к горлу подкатил комок, не я усилием воли загнала его обратно, после чего со слезой в голосе призналась:

— Лизка, а на меня сегодня покусились…

Подруга подозрительно моргнула:

— Что с тобой сделали?

— Покусились… шались… В общем, шарахнули булыжником.

— Тебя, — не то утвердительно, не то вопросительно осведомилась Лизавета.

— Не, окно. Слышь, вдребезги!

— Кто вдребезги? Ты?

— Ешь, дорогая, питай ум! — посоветовала я подруге, пододвигая к ней поближе бадейку с икрой и остатки осетрины. Лизавета какое-то время сурово хмурилась на еду, но потом разом обмякла, налила себе еще коньячку, выпила, намазала икру на кусок осетрины, закусила и честно призналась:

— Все равно не врубаюсь.

Моя сумка, в которой хранилось послание «от булыжника», валялась у кровати, но с другой стороны. Я не без труда переползла через Лизавету и с третьей попытки достала записку.

— Это они кому бошки оттяпают? — спустя непродолжительное время озадачилась хмельная Лизавета, на что я коротко ответила:

— Нам.

На сей раз пауза затянулась. Подруга снова уткнулась в мятую бумажку, перечитала ее сперва про себя, потом вслух, затем в очень красочных выражениях она помянула авторов записки со всеми их родственниками до седьмого колена, а также обрисовала точный маршрут, куда им следует отправляться со своими угрозами. Слушать ее выступление «без поллитры» было категорически невозможно, поэтому я нетвердой рукой наполнила бокал до краев…

— И что все это значит? — к Лизавете наконец вернулась способность говорить нормально.

Поскольку алкоголь уже оказал на мой организм дурное влияние, я лишь беспечно махнула рукой:

— Ничего особенного. Просто кто-то знает, что Хотэй у нас и требует вернуть его. В противном случае… Ну, ты в курсе.

— Та-ак! Дело принимает неожиданный оборот. Скажи-ка, подруга, а кто именно знает, что Хотэй у нас? — вроде бы обратилась ко мне Лизка, но тут же сама ответила на свой вопрос: — Ты, Джон, твой профессор из музея…

— Соломоныч, — подсказала я.

— Он может только догадываться.

— Менты?

— Брось, — отмахнулась Лизка. — Им главное — убийства раскрыть и перед начальством отчитаться. Кстати, это и в наших интересах. Мы тоже заинтересованы в том, чтобы менты поскорее отыскали убийц. Хорошо бы еще они нашли их прежде, чем преступники до нас доберутся.

С этим нельзя было не согласиться, поэтому я кивнула и после непродолжительных раздумий предложила:

— Поможем органам?

— Да не вопрос, Витка! — оживилась Лизавета. — Я и сама хотела, но боялась, что ты испугаешься.

— Кто? Я?! После пещер и трупов я уже ничего не боюсь. Вот сейчас допью мартини и начнем Вернее, продолжим. Ведь, как я понимаю, расследование началось еще в Киселях, просто я об этом не догадывалась?

— Ну… — Лизка наполнила бокалы, — за успех, который нас, несомненно, ожидает. Чин-чин!

Бокалы, соприкоснувшись, издали незабудочно-хрустальный звон, но выпить мы не успели: в комнату ворвались малолетние хулиганы. Старший, Вовка, изображал известного пирата Джека-Воробья, а младший, Сенька, не менее известного Шрека. Во всяком случае, при виде зеленой физиономии мальчишки у меня возникли именно такие ассоциации.

— Теть Лиз, папка приехал! — обрадовал Джек-Воробей.

— Вас зовет, — солидным баском добавил громила Шрек.

Воробей подтвердил:

— Ага. Идите, говорит, наших дам пригласите. У меня для них имеется кое-какая кон-фин-ден-циальная информация, — трудное слово Вовка произнёс очень старательно и по слогам, после чего наивно поинтересовался: — Теть Лиз, а разве вы дамы?

Я обалдело хрюкнула, а Лизка потребовала у пацана разъяснений.

— А че тут объяснять? — пожал плечами Сенька-Шрек. — Дамы — это такие… Ну… такие… — от недостатка слов и избытка эмоций мальчишка даже вспотел, отчего образ добродушного тролля маленько пострадал: ядовито-зеленая краска, которой паренек вымазал свою мордаху, покрылась гонкими светлыми потеками, оставленными камельками пота. Я с интересом наблюдала за напряженной работой мысли младшего Джоновича. В конце концов, он оставил бесплодные попытки объяснить, кто такие дамы, и с отчаянием выпалил: — Дама — это Клара Карловна, а вы эти… как их… секс опилки, во!

Шрек был явно доволен удачно подобранным определением, в глазах Вовки-Воробья тоже читалось одобрение. Молодая поросль, что уж тут скажешь…

— Какие опилки? — странно-деревянным голосом уточнила Лизка.

— Секс! — радостно грянули мальчишки.

Стены особняка Джона Аароновича дрогнули… Это мы с Лизаветой рухнули с кровати в приступе гомерического хохота.

— Опилки… — стонала я, корчась на паркетном полу в пароксизмах смеха.

— Дама! — изнывала Лизавета, вспомнив, должно быть, Клару Карловну верхом на карусели.

В этот торжественный момент в комнату вошел сияющий Джон Ааронович. Полагаю, он как истинный джентльмен, сперва постучал, просто мы с Лизкой этого не услышали.

— О! Да у вас тут весело! — глядя на нас с изрядной долей изумления, заметил Джон. — Что послужило причиной? А кстати, парни, вы не в курсе, где Клара Карловна?

Джек-Воробей и Шрек как-то разом утратили боевой дух и принялись усердно ковырять носками кроссовок паркетный пол, однако под пристальным взглядом отца очень скоро признались.

— Ее тошнит в своей комнате.

— Плохо тете Карле, — скорбно добавил Вовка.

— Точно. На каруселях перекаталась, — со вздохом уточнил Сенька.

Не надо быть ясновидящим, чтобы заметить что и детишек, и папашку конфуз домоправительницы позабавил, если не сказать развеселил. Однако Джон вспомнил о родительских приоритетах, подавил смешок и строгим тоном повелел:

— Марш отсюда. Окажите няне первую помощь.

— Ну па-ап… — совсем не мужественно заныли Джек и Шрек, на что Джон резонно заметил:

— Исполнять!

Детки испарились. Мы с Лизаветой, отсмеявшись, пришли в себя и с немым вопросом в глазах уставились на Джона. Он стоически выдержал уколы двух острых взглядов-клинков, взял многозначительную паузу, после чего сообщил словами Вовки:

— Дамы, у меня для вас имеется конфиденциальная информация по интересующему вас делу…

Следующие пятнадцать минут Джон Ааронович отчитывался, как он провел день. В то время как Лизавета с пацанами укатывала Клару Карловну на крутых горках, а я пряталась от неизвестных супостатов, наш благодетель умудрился выяснить координаты Бодуна и Касыча и сильно гордился этим обстоятельством, будто бы даже ожидал какой-нибудь награды. Лизка одарила его страстным взглядом и тут же подхватилась ехать по адресам, но Джон ее остановил.

— Лизавета! — строгим голосом недовольного супруга молвил он. — Неужели ты думаешь сесть за руль в таком, мягко говоря, нестабильном состоянии?

— А ты думаешь, я могу в таком состоянии идти пешком? — хмыкнула подруга, которую после выпитого коньяка заметно штормило.

— Не уверен, поэтому предлагаю отложить поездку до завтра. А сегодня вы… м-м… мы культурно отдохнем: шашлычок, общение, все такое… Это, кстати, будет неплохим поводом для восстановления добрых отношений с Кларой Карловной.

— Не-е, мы вечером никак не можем! Мы вечером заняты, — торопливо заверила я Джона Аароновича, потому как совсем неожиданно вспомнила, что сегодня вечером должны позвонить супостаты с какими-то инструкциями по поводу Хотэя. Будем мы их выполнять или нет, вопрос сомнительный, но поговорить с людьми все же стоит, а в присутствии домочадцев Джона какой может быть разговор? Мозг Лизаветы, одурманенный алкоголем, не сразу вник в суть дела, но на всякий случай подруга хитро мигнула, мол, понятно, Витка, свидетели нам ни к чему.

По красивому лицу Джона скользнула едва заметная тень досады, однако он улыбнулся и предложил:

— Тогда давайте так: я вас отвезу, мы быстренько завершим все дела, а потом шашлык, общение и все такое…

— Не пойдет! — неожиданно твердо заявила Лизавета, а я против воли почувствовала к ней сильное уважение: не каждая женщина сможет отказать мачо вроде Джона. — Вызови нам с Виткой такси. Мы смотаемся по делам, а ты, пользуясь случаем, займись приготовлениями к пикнику. Ну, мясо там, выпить, поесть… Господи, кому я объясняю? Ты ведь и сам все знаешь! Правда, милый?

«Милый» без особенного энтузиазма кивнул, вроде бы соглашаясь, и нас покинул.

…Сборы в дорогу были недолгими. Лизка выпила достаточно, чтобы считать себя неотразимой, я спорить не стала, тем более что была с ней согласна.

В элитный поселок такси прибыло сказочно быстро, что, в общем-то, неудивительно. Джентльменское поведение Джона тоже произвело неизгладимое впечатление. Он о чем-то интимно пошептался с таксистом, дал ему две купюры приятного зеленоватого цвета, чем вызвал у водилы приступ понятной радости, а потом заботливо усадил нас с Лизаветой на заднее сиденье со словами:

— Девочки, я обо всем договорился. Анатолий в полном вашем распоряжении. Отвезет вас, куда скажете…

— И даже дальше! — с энтузиазмом улыбнулся таксист, парень лет тридцати — тридцати пяти, по виду — бывший десантник, никак не меньше: плечи такие, руки, ноги, смешной ежик русых волос… Небольшой шрам полумесяцем, красовавшийся в центре высокого лба, ничуть не портил внешнего облика Анатолия, скорее, наоборот, добавлял ему шарма. Конечно, красавцем его не назовешь, а в сравнении с Джоном таксист и вовсе гадкий утенок, но в целом парень внушал доверие, поэтому я приветливо ему улыбнулась в ответ.

— Дальше не надо. — Лизавета решительно пресекла душевный порыв Анатолия. — Твое дело рулить в указанном направлении. Инициатива, как известно, наказуема. Я верно говорю, дорогой? — подруга обратила томный взор на Джона Аароновича. Похоже, Лизка уже с корнями вросла в образ светской львицы и подруги жизни блестящего, а главное, преуспевающего мужчины. Джон, впрочем, не возражал против подобной постановки вопроса, а может, просто решил не связываться с нетрезвой женщиной, но на недвусмысленный Лизкин вопрос с чарующей улыбкой промурлыкал:

— Совершенно верно, милая! Инициатива — штука опасная…

Я подозрительно уставилась на Джона — уж не себя ли он имеет в виду? Но улыбка Джона Аароновича была такой открытой, что я решила с сомнениями повременить.

…«Мерседес» с душкой экс-десантником за рулем (в элитном поселке Джона, должно быть, пользовать выкидышей отечественного автопрома в качестве такси — признак дурного тона. «Не комильфо!» — как сказала бы Лизка) вез нас в неизвестность. Мы, расслабленно склонив головы, дремали на заднем сиденье. Вернее, дремала Лизавета, а я изо всех своих упавших сил бдела. Анатолий поводов для подозрений не являл. Он спокойно и уверенно вел автомобиль, негромко подпевал Высоцкому и совсем не обращал внимания на жизнь за спиной. А там тем временем Лизавета, сладко дремавшая вот уже полчаса, открыла сонные вежды и заплетающимся языком безапелляционно заявила:

— Надо искать третьего!

— Могу помочь в поисках! — с готовностью откликнулся Анатолий, прервав песенку Владимира Семеновича про сумасшедший дом. Зря прервал! Я уже хотела начать подпевать, в особенности в том месте, где вся безумная больница у экрана собралась. В нашем случае, не у экрана, а в салоне такси VIP-класса.

— Увянь, перец, — по-прежнему сонно посоветовала Анатолию еще не протрезвевшая Лизавета и, сфокусировав взгляд на моем полном тоски и страдания лице, пустилась в туманные объяснения:

— И нечего так на меня смотреть, Виталия. Сама посуди: в Кисели влезли трое. Судя по записям в «бортовом журнале» и по показаниям нашей знахарки-горбуньи, это были Бодун, Касыч и мистер X. Вот этот мистер X и замочил ребят. Должна заметить, что он оказался полным дилетантом. Во-первых, нэцке не нашел, а во-вторых, лаже не отметился в журнале на выходе. Сделай он это, парней бы и искать-то не стали. Вот я и говорю, нужно найти этого мистера X.

Водитель Анатолий заинтересованно хрюкнул, но, слава богу, промолчал. Дальнейшие рассуждения Лизаветы были еще туманнее, оттого я оставила попытки в них разобраться и лишь время от времени кивала, вроде бы соглашаясь с умозаключениями подруги.

Первым по списку значился Бодун, то есть Алексеев Алексей Викторович. Жил он, вообще-то, в Москве, но на такой окраине, что на Москву вовсе не похоже. Я, признаться, и не знала о существовании в столице подобных «деревенских» кварталов.

В самом начале улицы Стахановцев, источая соответствующие ароматы, располагалась здоровенная куча мусора. Вернее, даже не куча, а настоящая свалка. За ней едва просматривались убогонькие деревянные бараки, которые с первого взгляда казались необитаемыми. Вокруг свалки бродили местные шарики и тузики с уныло висящими хвостами. Причем их ничуть не волновала парочка жирных котов, в один глаз дремавших тут же. Несколько ворон, не пугаясь ни котов, ни собак, по-хозяйски ковырялись в мусоре.

У первого барака под кривыми палками, которые много лет назад гордо именовались забором, оглушительно храпела толстая тетка в поистине «королевских» обносках. Одним словом, нормальная российская глубинка… на окраине Москвы.

— Ядрена цитрамон! — изумленно присвистнул Анатолий, отмахиваясь рукой от сочной зеленой мухи, по-партизански просочившейся в салон VIP-такси. — Девчонки, а вы уверены, что вам именно сюда нужно?

Я, честно говоря, уже не была в этом уверена, но Лизке сомнения не свойственны.

— Уверены, уверены, не волнуйся, — без тени сомнения в голосе произнесла она. — Жди здесь, товарищ, мы скоро вернемся.

Подруга не слишком грациозно вывалилась наружу. Мне предлагалось последовать ее примеру, что я и сделала, бросив прощальный взгляд на Анатолия, ибо окружающая обстановка, мягко говоря, слегка пугала.

Сверяясь с бумажкой и внятно матерясь, Лизка, подобно ледоколу «Ленин», прокладывала путь к дому номер тринадцать по улице Стахановцев.

— Вот ведь… Привел господь родиться на такой родине… — бубнила Лизавета в недолгих паузах между идиоматическими выражениями. Она старательно обошла храпящую тетку, зажав нос двумя пальчиками: — Фу, как воняет!

— Дым отечества, — обреченно поддакнула я. Лизка тут же язвительно отмахнулась:

— Ага. Тот самый дым, который «сладок и приятен», но слегка заколебал, честно говоря. Чегой-то, Витка, в последнее время мне страшно хочется жить по-человечески.

— Это потому, что в последнее время ты только этим и занимаешься: особняк, «Мерседесы», джакузи… Гляди, подруга, привыкнешь.

— А что в этом плохого?

— Ничего. Просто… как бы это сказать…

— Говори, чего уж там!

— Не слишком обольщайся. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

— Я не собираюсь падать, я собираюсь нормально жить.

— Поживешь еще. Вот только с делами разберемся и махнем в Турцию. Ты, между прочим, обещала. А у меня и денежки кое-какие от бывшего шефа сохранились.

— Ну, ты и жучила! — ахнула Лизавета.

— Я не жучила, я экономная, — поправила я подругу, слегка обидевшись.

Барак с бесовским номером тринадцать мало чем отличался от других: такой же деревянный двухэтажный сарай с грязными стеклами микроскопических окошек, больше похожих на бойницы. Правда, было одно отличие — подъездная дверь отсутствовала совсем, и в темном проеме угадывалось начато хлипкой лестницы.

— Ворота в ад, — я невольно поежилась, с опаской заглядывая в темноту коридора. — Хорошо, хоть Анатолий неподалеку пасется…

Водитель в самом деле с независимым видом следовал в полусотне метров. Он очень убедительно изображал усердие в деле изучения закоулков родины, но глазки его напряженно следили за нашими с Лизаветой перемещениями.

Пристальное внимание со стороны постороннего, в общем-то, человека неожиданно разозлило подругу:

— Я не догоняю, Витка, этот уголовник — шофер или шпион? Чего он пасет нас, как овечек неразумных? Чего вынюхивает?

— Думаю, Джон снабдил его соответствующими инструкциями, — я едва заметно повела плечами. Меня-то как раз присутствие Анатолия если не радовало, то уж в какой-то мере успокаивало. Однако прозвище «уголовник», данное шоферу Лизкой, не понравилось, и я сочла возможным малость обидеться.

— Почему это он уголовник? — недовольна проворчала я.

— Антураж характерный, — Лизавета подозрительно-таинственно повела очами. — Морда квадратная, шея, как у бычка бойцовской породы, стрижка а-ля Чикатило… Синька на запястье…

— Синька?

— Татуировка по-нашему, тундра!

— И что там? В синьке этой…

— Хрен его знает! Я не углублялась.

— Тогда молчи, ладно? Тоже мне, мисс Марпл рязанской губернии: синька, стрижка, морда… Ты свою-то морду давно без поллитры видела?

Препираясь подобным образом, мы с Лизаветой ступили «на территорию тьмы», то есть в подъезд, зияющий манящей черной пустотой. Ни тать ни взять — вход в потусторонний мир. Вероятно, легкие упражнения в остроумии должны были отвлечь нас обеих от тяжких мыслей, которые сами собой возникали уже на подходе к первой ступеньке «парадной» лестницы. По ней мы поднялись на второй этаж, где находилась нужная нам квартира под номером четыре.

Из-за деревянной двери доносился нестройный хор голосов, старательно выводивших песню про казака, который «таким остался» — не то собственно казаком, не то степным орлом.

— Поминки, наверное, справляют, — отчего-то шепотом предположила я.

— Да им, по-моему, по фигу — поминки или свадьба, лишь бы водка была, — отмахнулась Лизавета и забарабанила кулачками в дверь, потому как звонка нигде не обнаружилось.

Пение смолкло. Послышались шаркающие шаги, сопровождаемые забористым матерком, и перед нами возникла одиозная фигура с погасшей беломориной в зубах и всклокоченными, давно не мытыми волосами. О принадлежности фигуры к женскому полу можно было судить только по полуразвалившемуся бюсту, уныло висящему за грязной тельняшкой.

— Че надо? — без намека на любезность прошамкала бабища и добавила пару непечатных выражений для связи слов. При этом ее глаза умудрялись смотреть на меня, на Лизку и в третье измерение одновременно.

Я не рискнула вступать в диалог с тетенькой по причине скудного словарного запаса, зато подруга, призвав на помощь весь свой мощный интеллект, конспективно изложила собственное мнение насчет международной обстановки, а потом кротко сообщила:

— Мы к Алексею. Он дома?

— Относительно. А что?

События принимали неожиданный оборот, я даже малость опешила: что значит «относительно»? Если Бодун дома, то дома, но этого не может быть, потому что он теперь труп. Однако уверенный тон тетки начал колебать устои. Негромко ойкнув, я все-таки уточнила:

— Это как понимать? Что значит «относительно дома»?

Лизавета в знак поддержки сурово собрала брови в кучку, только тетка не прониклась демонстрацией отнюдь не мирных намерений.

— А то и значит, — перекинув папиросу в угол рта, мадам дыхнула свежими парами водки. — На кой вам Лешка сдался? Вы кто такие, девки?

— Мы учимся с Алексеем. Учились, — сказала Лизавета.

— Ну и что? — качнулась тетка. Она явно не была настроена на конструктивный диалог, тем более что из глубины квартиры раздалось позвякивание стаканов и хриплый мужской голос нетерпеливо позвал:

— Нюрка, твою мать! Где пропала-то? А ну, давай сюда быстро!

— Точно! А то мы без тебя ее, голубушку, прикончим, — поддержал собутыльника еще один голос, мужской или женский — не ясно, но тоже сиплый и нетрезвый.

Тетка нетерпеливо затопталась на месте, бросая вожделенные взгляды за спину, и вознамерилась было захлопнуть перед нами дверь, но я воспрепятствовала этому, просунув ногу в образовавшуюся щель.

— Минуточку! Нам бы хотелось с вами поговорить… — молвила я, жестом фокусника извлекая из сумочки сторублевую купюру. При виде денег тетка жадно облизнулась и впилась глазами в сторублевку.

— О чем? — вроде бы удивилась тетка, но деньги завораживали, поэтому она согласно кивнула: — Ну, раз надо… Можно и поговорить, раз человек хороший. Че мне, трудно, что ли? Проходите.

Не без опасений мы с Лизаветой переступили порог квартиры. Собственно, квартирой назвать это помещение было довольно сложно. Наверное, хорошая хозяйка скотину свою содержит в более комфортных условиях. Узкий длинный коридор освещался единственной тусклой лампочкой, его окончание едва угадывалось в полумраке. Слева и справа я насчитала шесть дверей, из чего следовал вывод, что раньше здесь была коммуналка. Говорю, была, потому как четыре двери оказались распахнутыми настежь и зияли черной пустотой. Должно быть, их обладатели давно покинули свое убогое жилище и, надеюсь, обрели свое счастье в достойных квартирах. Последние две двери тоже были открыты, но в этих комнатах жили. Именно там культурно отдыхали двое мужчин и клубился сизый дым. Вернее, отдыхали они в одной комнате, а в другой прямо на полу на куче каких-то тряпок спал еще один уже уставший отдыхать участник застолья.

— О, Нюрка девочек достала! — подал голос небритый мужик в одних кальсонах. Он настолько был пьян, что даже сидел с трудом — так его штормило. Удивительно, как в таком состоянии он ухитрился нас разглядеть.

— Лучше б она еще водки достала, — мрачно заметил другой, не менее колоритный персонаж, — а то у нас почти все закончилось. Вот одна только поллитра осталась.

— Потерпишь, — мимоходом бросила Нюрка, — у меня деловой разговор…

Что ответили ее собутыльники, пересказывать не буду по соображениям этики и в силу природной скромности.

Через мгновение мы оказались на кухне, которая, как и вся квартира, чистотой и уютом не отличалась. За отошедшими от стен старыми обоями тараканы шуршали грустно, как опавшие листья. От предложения присесть мы с Лизкой дружно отказались — слишком уж… хм… ненадежными и непривлекательными выглядели замызганные табуретки.

— Вы мама Алексея? — стараясь не обращать внимания на жизнь за обоями, сочувственно спросила я Нюрку.

— Вот еще, — фыркнула та, а мы с Лизаветой, открыв рты, в изумлении заморгали.

— Простите… — пролепетала я.

— Я гражданская жена Лешкиного отчима, — с достоинством заявила тетка и слегка шевельнула бюстом.

— Сожительница, стало быть, — поправила Нюрку Лизавета, любительница точных формулировок.

— Да по хрену! Вы о чем говорить-то хотели? Давайте быстрее, у меня дел полно.

— Знаем мы твои дела. Напиться и забыться! — недовольно проворчала Лизка. — Ты хоть знаешь, жена гражданская, что Лешку вашего убили?

Нюрка непонимающе захрюкала:

— Лешку? Убили? Какого такого Лешку? Из первой квартиры, что ли? Как так понимать, убили? А вы, вообще-то, хто? Вы тут чего делаете?

В воздухе отчетливо запахло серьезным конфликтом. Нюрка, пошатываясь, встала с колченогой табуретки, подбоченилась и теперь смотрела на нас очень недобро. В поддержку даме в кухонном проеме нарисовались те самые нетвердые фигуры мужского пола, замеченные мною ранее. Эти фигуры в один голос сурово поинтересовались:

— Какие проблемы, Нюра? Помощь нужна?

Если кому и нужна была помощь, так это нам с Лизкой, потому что пьяные личности и молчаливые, но агрессивные тараканы за обоями пугали больше, чем ядерное оружие Ирака. Нюрка, внезапно презрев сотенную бумажку, ткнула грязным пальцем в нашу с Лизаветой сторону с прощальным лебединым стоном:

— Лешку нашего убили, сволочи! — с этими словами дама все-таки рухнула на гнилой кухонный пол, а спустя две секунды выдала: — Они нам стольник должны…

Известие не то порадовало, не то озадачило мужчин, понять было невозможно, зато в глазах появилось что-то такое… такое, словом, теперь на нас смотрели две пары глаз с невообразимой злостью. И как-то угадывалось во взгляде господ страстное желание «состричь» с нас долг…

— Лиза-а… — наплевав на долгожителей-тараканов, я прижала спиной к стене старые обои. При этом там что-то подозрительно хрустнуло.

— Спокойно, Витка, без боя мы не сдадимся, — проникновенно пообещала Лизка, тоже похрустев парой сотен прусаков.

Мы с подругой уже готовились вступить в неравный бой с утомленными жаждой мужиками, но тут из коридора раздался страшный грохот, и миг спустя на пороге «театра военных действий» появился Анатолий.

— Что здесь происходит? Вы в порядке? — обращаясь ко всем одновременно, страшным голосом рыкнул шофер. Лизка мгновенно нацепила на лицо многозначительную ухмылку, а я по возможности толково попыталась обрисовать Анатолию реальное положение вещей:

— Да вот… поговорить хотели… но не нашли общего языка…

Возможно, ситуацию удалось бы кое-как разрулить, но тут один из мужиков под влиянием паров спиртного вообразил себя Бэтменом и с громким криком «А ты кто такой?!» пошел на таран Анатолия.

Следующие насколько минут в моем сознании слиплись, словно их смешали блендером. Помните, у Л.Н.Толстого один из его романов начинается словами: «Все смешалось в доме Облонских»? Примерно то же происходило сейчас на грязной барачной кухне. Мы с Лизаветой удостоились сомнительной чести наблюдать зрелище из первых рядов партера. Впрочем, спектакль вышел одноактным, а потому очень коротким.

Бесчувственное тело Нюрки, как известно, устроило себе самоотвод еще в прологе. Два стоявших на нетвердых ногах «актера» продемонстрировали полную боевую готовность: тот, что в кальсонах, с трудом сфокусировав взгляд на лице Анатолия, махнул кулаками со страшным криком:

— Да я за мою Нюрку!!!

Его приятель, согласно дернув на себе застиранную майку, не без труда, но с завидным энтузиазмом изобразил из себя группу поддержки:

— И я… За Нюрку… И за Валерку тоже…

Анатолий выслушал реплики партнеров по мизансцене, серьезно кивнул, после чего двумя молниеносными приемами уложил обоих мужиков в непосредственной близости от объекта их страсти.

— Они… живы? — озаботилась я их судьбой.

— Я вас умоляю, девушка! — с притворной обидой протянул боевой шофер. — Я же не убийца какой-нибудь. Поспят малость, очухаются и не вспомнят, что было и чего не было.

От мемориальной стены памяти тараканов наконец отлипла Лизавета и, брезгливо переступив через бесчувственные тела, недовольно пробубнила:

— Кто ты есть на самом деле, мы еще выясним в ближайшее время. А сейчас хочу заметить, ты загубил важное следственное действие.

В васильковых глазах Анатолия плеснулось некоторое недоумение, но оно быстро куда-то пропало.

— Действие, да еще следственное? Извините, ради бога. А чего надо-то, девчонки? — задушевно обратился к нам шофер. — Может, могу чем помочь?

— Ты уже помог, — мрачно ответствовала Лизка. — Нам необходимо было опросить заинтересованных лиц. О-очень, между прочим, важных свидетелей!!! — тут подруга выразительно уставилась на «заинтересованных лиц», мирно отдыхавших на полу. Нокаут, полученный мужиками, плавно перешел в глубокий алкогольный сон. Нюрка тоже пребывала в сладкой дреме, хотя никакого нокаута не получала.

Анатолий не стал утомлять нас лишними вопросами. Он просто внимательно глянул сперва на Лизку, потом на меня, затем на мирно спящие тела и задал только один вопрос:

— В какой последовательности будете опрашивать?

— Да нам, в принципе, только Нюрка и нужна, — осмелилась я подать голос. Чувство неловкости, порожденное не отданной сотней, а также уверенность, что дама трезвее всех лежащих товарищей, подсказали мне эти слова.

Шофер-многостаночник еще раз кивнул. Какое-то время он изучал диспозицию, причем Лизка при этом строила такие физиономии, что только железная выдержка Анатолия не позволила ему учинить кровавую расправу уже над главными действующими лицами спектакля. Уж и не знаю, что так завело подругу, даже как-то боязно… Тревожные мысли пришлось оставить на время, потому что Анатолий в который раз кивнул, после чего произвел ряд манипуляций над телом Нюрки, и скоро она впервые за сегодняшний вечер посмотрела на нас более или менее осмысленно.

— Вы кто? — почти трезво спросила Нюрка.

— Она может адекватно воспринимать действительность? — я с надеждой посмотрела на Анатолия.

— Вполне. Правда, недолго — минут двадцать, — ответил он. — Так что, девочки, опрашивайте свидетелей поскорее…

Долго уговаривать нас с Лизкой не пришлось. Подруга, как пить дать, начала серьезно заморачиваться по поводу шофера, но до поры решила оставить сомнения и приступила к допросу.

— Итак. Алексеев Алексей вам знаком?

— Ну, натурально, — кивнула тетка, немного подумала, словно что-то вспоминая, а потом добавила: — Я же вам уже говорила. Кажется… Или не вам?

— Нам, нам, — успокоила я женщину.

— Ага, — та заметно оживилась. — Стало быть, стольник тоже вы мне должны!

— Нет…

— Как так нет?! Что значит, «нет»?! Я же все прекрасно помню!

— Выходит, не все. Мы вам обещали… э-э… некоторое вознаграждение в обмен на определенные сведения, — я так смело говорила с нетрезвой теткой только потому, что ощущала за спиной надежную поддержку Анатолия. — Однако нам пока удалось установить лишь факт вашего знакомства с Алексеем, а это стоит рублей пять… максимум.

После такого наглого заявления Нюрка встрепенулась, как курица на насесте, которую петух обошел своим вниманием. Прекрасно ее понимаю! Ну… не в смысле петуха, конечно, а… ну, что такое пять рублей в наше время?! Просто колпачок от водки понюхать!

— Спрашивайте! — выдохнула Нюрка со всей решимостью измученного жаждой организма.

Рассказ Нюрки стоил больше ста рублей, это точно. Однако тетенька удовлетворилась заранее оговоренной суммой и по окончании беседы приступила к реанимации приятелей. Она сулила им и золотые горы, и большие неприятности интимного свойства, и страшные кары, которым позавидовал бы и директор преисподней. Тела признаков жизни не подавали.

— Чего это с ними? Они вообще, как? Живы? Нам с Виткой, знаешь ли, лишние трупы ни к чему, своих хватает…

В ответ на справедливый интерес Лизаветы Анатолий со значением кивнул:

— Да все нормально. Спят они. Можем ехать.

Что мы и сделали. Однако по пути к машине Лизка о чем-то напряженно размышляла, изредка высказывая вслух свои мысли, которые носили откровенно нецензурный характер. Я шла в арьергарде нашего небольшого отряда: широко шагавший и уверенный в себе Анатолий, пребывавшая в смутном состоянии Лизавета, и собственно моя персона, которая с дотошностью компьютера обрабатывала полученную от Нюрки информацию.

По ее словам, Алексей вот уже год как не жил с «родным отчимом и двоюродной мамкой».

— Какой-какой мамкой? — красиво очерченные брови Анатолия заинтересованно взметнулись вверх.

— Со мной, — Нюрка с достоинством английской королевы выпятила вперед грудь. — Я ж ему заместо Наташки. Это маманя родная Лешкина, стало быть.

— Алексей к ней ушел жить? — предположила я, а про себя прониклась к Бодуну сочувствием и пониманием: жить с такими родственничками — то еще удовольствие! А Нюрка тем временем вдруг пьяно захихикала:

— Знамо дело, переехал, раз вы говорите, что его убили.

Мозг беспомощно тренькнул и недвусмысленно намекнул, что Нюркины аллегории ему непонятны. Я растерянно захлопала ресницами, борясь с желанием плюнуть на все и унести отсюда ноги подобру-поздорову, и вообще вернуться к нормальной мирной жизни, в которой нет ни трупов, ни нэцке, ни Джона. Я согласна даже вернуться к Ашоту Акоповичу. А что? Спокойное, тихое место, знай себе ври его женушке и деньги получай…

Наверное, Анатолий заметил, в каком печальном состоянии я пребывала, кроме того, Лизкина физиономия тоже выглядела маленько разгневанной. Во всяком случае, шофер, шумно выдохнув, вцепился своими ручищами в Нюркины плечи и со всей возможной вежливостью их встряхнул.

— Слушай, голубка дряхлая моя, — проникновенно шепнул он так, чтобы мы услышали. — Или ты в течение трех минут по возможности толково и без ненужных комментариев глаголешь по делу, или я…

— Не надо! Я все поняла.

— Отлично. Ну, давай, тетка. Время пошло, — порадовал Нюрку Анатолий.

В три минуты, естественно, она не уложилась, хотя по-честному пыталась, но время от времени все же пыталась комментировать «дела давно минувших дней». Впрочем, вид кулаков шофера и его тяжелый взгляд быстро возвращали ее на путь истинный.

Одним словом, через пятнадцать минут картина была ясна. То есть, я хотела сказать, все еще больше запуталось. Но — по порядку.

Мать Бодуна, Наталья, родила сына от студента Тимирязевской академии. О рождении сына студент так никогда и не узнал, а сама Наталья из роддома вернулась в крохотную клетушку в коммуналке, которую ей выделило заботливое государство как выпускнице детского дома, круглой сироте и матери-одиночке. В этом малопривлекательном статусе она пребывала примерно лет семь. С грехом пополам растила сына, работала контролером ОТК на каком-то заводе и тихо проклинала свою непутевую жизнь, а заодно, как это принято, и нашу нерадивую власть.

По соседству с юной мамашей, буквально напротив, обитал бывший моряк-подводник, боцман Тихоокеанского флота, списанный на берег по состоянию здоровья, Валерий Зверев. Был он холост, зол, как черт, на весь белый свет, но, по мнению Натальи, привлекательный мужчина. А ей так нужно было надежное мужское плечо! Короче говоря, Валерий как-то незаметно для самого себя перешел из разряда соседа по бараку в категорию мужа. Причем официального.

Свадьбу сыграли скромную, но шумную и бестолковую. Приглашенные гости, они же соседи, перепились, передрались и с чувством выполненного долга расползлись по своим норам.

Наталье хотелось настоящей семьи, она много раз пыталась воззвать к разуму новоиспеченного супруга и настаивала на усыновлении Алексея Валерием, но тот был категорически против.

— Зачем лишать тебя дополнительных инвестиций от государства? Оно и так нам должно со всех сторон: тебе, как детдомовке и матери-одиночке, Лешке, как сироте, лично мне… Вот пускай господа олигархи и раскошеливаются!

Так и жили: Лешка, его мать и отчим. Валерий искренне считал государство своим личным должником, а потому нигде не работал и строчил исковые заявления и кляузы в разные инстанции. Наталья тем временем устроилась еще на две работы, а Лешка рос, как ковыль в поле — ни тебе семьи нормальной, ни отца, ни матери как таковой. Были и визиты участкового, и постановка на учет в детской комнате милиции, и сомнительные компании. Но однажды все переменилось, как по взмаху волшебной палочки. Алексею исполнилось шестнадцать лет, самый нежный и опасный возраст, когда он вдруг остепенился: перестал колобродить и всерьез увлекся спелеологией. Впрочем, Наталье было уже все равно, где и с кем ее сын: она превратилась из молодой цветущей женщины в старую бесформенную тетку с потухшим взглядом и хлипким здоровьем, а Валерий стал законченным тунеядцем и алкоголиком.

Терпению большинства наших женщин позавидовали бы и античные философы. Наталья, несомненно, принадлежала к числу терпеливых русских женщин. Она примирилась с окружающей действительностью и жила по инерции, дескать, «все так живут». Неизвестно, как долго пришлось бы ей нести этот крест, но два года назад господь смилостивился над бедняжкой и прибрал ее к себе. Иными словами, погибла Наталья в результате ДТП. Лешка в тот день пребывал в очередном походе с друзьями-спелеологами где-то на Урале. Когда он вернулся, мать уже схоронили, а отчим даже успел привести в дом новую «двоюродную» мамку, то есть Нюрку, которую тоном строгого родителя велел любить и жаловать…

— Я ж его как родного сыночка любила, — неожиданно всхлипнула Нюрка, — воспитывала, кормила, а он, стервец, все равно ушел. И где только деньги взял? Нет, я вас спрашиваю, откуда у молодого парня такие деньги, чтоб на съемной квартире жить? Родители, можно сказать, едва концы с концами сводят, а он такие деньжищи чужим людям платит!

Тут я тоже задумалась: а в самом деле, откуда?

— А денег у Лешки много было! Я сама видела, — доверчиво понизила голос Нюрка и почему-то густо покраснела. — Он однажды к нам приезжал. Все честь по чести: явился с продуктами, ну, с бутылочкой, как водится… Валерке шапку зимнюю подарил, меховую. Хорошая была шапка!

Рассказчица даже сладко зажмурилась при воспоминании о дорогом головном уборе. Только сильно я подозреваю, что недолго жила шапка на голове Валерия Зверева. Пропили, должно быть, дня через три.

— А чего приезжал-то? Не был, не был, и вдруг приехал, — подала голос Лизавета, до сей минуты все еще отважно подпиравшая старые обои.

— Откуда ж я знаю? Лешка с Валеркой здесь, на кухне говорили, а мы с Борей, сосед наш, — Нюрка кивнула в сторону мирно храпевших мужчин, — в комнате культурно отдыхали. Но я так думаю, что совесть Лешку замучила. Какие-никакие, а все ж таки единственные близкие люди…

Собственно, на этом полезная информация от двоюродной мамки Бодуна и закончилась. Далее следовали рассуждения на тему отцов и детей, которые я за ненадобностью опускаю.

Оставив Нюрке обещанное вознаграждение, мы покинули «райское местечко». Я машинально топала за Лизкой и Анатолием, а сама обдумывала Нюркин рассказ.

Мои размышления самым бессовестным образом прервала Лизавета, когда не слишком вежливо потянула в близлежащие кусты.

— Толик, — томно проворковала подруга, крепко ухватив меня за локоть и не обращая внимания на слабые протесты с моей стороны, — нам очень нужно уединиться. Ты понимаешь?

— Смутно, — признался Анатолий, а сам при этом почему-то пристально смотрел мне в глаза.

— В туалет нам надо, неужели непонятно?! — слегка зверея, объяснила Лизка.

— Нет, непонятно… — шофер в искреннем недоумении растопырил зенки, словно и не ведал о естественных потребностях человека мыслящего. Признаться, я совсем не хотела справлять нужду, но под строгим взглядом подруги покорно свернула в сторону дохловатых и очень прозрачных кустов, произраставших вокруг пресловутой помойки.

— Слабительное я приняла, ясно?! — Лизка в кишечном приступе даже присела на корточки и как по заказу побледнела. Анатолий вроде проникся, смутился, отступил на два шага назад и зачем-то истово перекрестился:

— Все, все, теперь понял. Идите… Только недалеко, ладно?

— Ну, ты даешь! Раскинь своим скудным умишком, что значит слабительное в женском организме? Да тут еще месяц вороны жить не смогут! — Лизавета была так убедительна, что я тоже против воли прониклась к ней сочувствием: приспичило человеку… Под моим укоризненным взором Анатолий стушевался:

— Да ладно, ладно… Я чего? Я ничего… Идите. Ой, стойте! Еще минуточку потерпите…

Стараясь не замечать терзаний Лизаветы и моих сочувственных вздохов, шофер проворно обследовал предмет нашего интереса — то есть кустики. Коренные обитатели помойки заголосили дружным и крайне недоуменным хором. Их можно понять: примеченная Лизкой чахлая растительность — их законная собственность.

— Идите, — наконец великодушно разрешил Анатолий. — Я подожду в машине…

Он в самом деле уселся в «мерс» и даже закрыл за собой водительскую дверцу.

— Садись, — приказала Лизка, едва мы очутились в кустах.

Я чутко прислушалась к своему организму, а потом, малость поколебавшись, проникновенно молвила:

— Лиза… мне вообще-то не очень хочется…

— Дура ты, Витка, все-таки! Думаешь, у меня приступ медвежьей болезни? Я просто хочу поделиться с тобой своими соображениями.

— A-а… То есть нам не надо…

— Не надо!

Жизнь снова заиграла всеми цветами радуги. Я разулыбалась и преданно уставилась на подругу, которая почему-то напряженно морщила лоб.

Не знаю, как на самом деле должно действовать слабительное, но в кустах мы задержались надолго. Причиной тому послужило маленькое недоразумение, которое все-таки приключилось с Лизаветой.

— Не нравится мне этот шофер!

Если Анатолию и пришла в голову идея проследить за нами, то лунно-белые полушария Лизаветы убедили его в естественности причин уединения.

— Почему, Лизонька? — я, как и положено верному соратнику, сидела рядом с подругой на корточках, правда, лицом к автомобилю Анатолия. Слова подруги меня несколько смутили: мне-то как раз шофер пришелся очень даже по душе, а после его героического поступка так и вовсе начал вызывать в душе смутное чувство, подозрительно напоминавшее влюбленность.

— Потому что простые таксисты так себя не ведут, — категорично отрезала Лизавета, на что я, немного подумав, резонно заметила:

— Во-первых, он не простой таксист, а шофер VIP-такси, а во-вторых, вполне возможно, что Джон и попросил его за нами присмотреть за определенное вознаграждение.

— Вот-вот, присмотреть…

— Где логика, Лиз?! Раз Джон просил Анатолия за нами присмотреть, значит, Джона и нужно подозревать в неуемном желании все знать. Вот и выходит, что шофер тут как раз и ни при чем!

Наше возвращение Анатолий отметил не то сочувственной, не то насмешливой полуулыбкой, что еще больше усугубило Лизкины подозрения в отношении него. Недовольно бубня что-то себе под нос, подруга забралась на заднее сиденье и там затихла.

— Куда теперь? — жизнерадостно подмигнул мне Анатолий, запуская движок. Сердце мощного автомобиля мягко рыкнуло и ровно, как у хорошего спортсмена, заработало. Какое-то время я прислушивалась к работе двигателя с чуткостью кардиолога-автомеханика, потом глубоко вздохнула и собралась уже продиктовать адрес Касыча, но тут в моей сумке истошно завибрировал и разразился вальсом Штрауса родной мобильник. Предчувствие чего-то ужасного тяжелым копытом прошлось по моей груди. Номер на экране не определился, это отчего-то показалось дурным знаком. Дрожащими руками я нажала на кнопочку с нарисованной зеленой трубкой и раза с третьего испуганно пропищала:

— Алло?

— Слушай, чикса! — в трубке возник какой-то странный, бесцветно-бесполый голос, словно говорили в чайник, покрытый вековой накипью. — Сегодня в двадцать четыре ноль-ноль ты должна быть в Битцевском парке. Дойдешь по второй левой аллее до третьей лавочки. В урну бросишь пакет с нэцке и спокойно покинешь парк. Уяснила? — Я энергично кивнула, как будто чудной голос мог меня видеть. Однако он удовлетворенно крякнул: — Стало быть, уяснила. Кстати, о милиции я даже не напоминаю — ты девочка неглупая, соображаешь, что к чему. У нас ведь там все свои люди. Оборотни… Слыхала небось? — я снова кивнула, и снова голос остался доволен: — Хорошая девочка! Ну, покедова…

— Ага… — растерянно проронила я, но голос вдруг спохватился:

— Ой, прости, еще один момент: ты придешь одна. Ни твоя чокнутая подружка, ни лопоухий шофер, ни ваш новый приятель в радиусе километра появляться не должны. Иначе определю вас всех в одно место…

— Куда? — почти теряя сознание, прошелестела я.

— На братскую дачу… размером примерно два на полтора метра, — глумливо усмехнулся голос, и в трубке наступила зловещая тишина. То есть тишина была самая обычная, это мне она казалась зловещей.

Пребывая в крайней степени растерянности и испуга, я продолжала прижимать трубку к уху, а в голове тем временем закрутились, как блоха в центрифуге, непростые вопросы. Самый главный из них здорово волновал и рождал подозрения, от которых сердце екало! Звонивший казался слишком уж осведомленным в происходящих событиях. Ему известно, что Хотэй у нас. Ну, это, положим, еще хоть как-то можно объяснить, правда, я пока не знаю как, но ОНИ уверены, что статуэтка у нас, и сказка об изъятии ее милицией ИХ не убедила. Но откуда ИМ знать, где и с кем мы сейчас?! Ответ настойчиво вертелся в голове, но я упорно пыталась его обойти, подыскивая иные варианты. В борьбе разума и силы воли победил разум — я вынуждена была признать: за нами, скорее всего, следят. Банально, просто и… страшно. Выходит, даже в «тереме» Джона с охраной, Вулканом, высоким забором мы вовсе не в безопасности.

Это открытие оптимизма не прибавило, скорее, наоборот, заставило посмотреть на мир с еще большим подозрением… Нет, Анатолий здесь точно ни при чем — он в момент звонка находился рядом. Лизка? Бред полный! Тогда кто? Кто?! В волнении, а также в попытке обнаружить незримого врага я принялась крутить головой на триста шестьдесят градусов, а потому не сразу обратила внимание на удивленно-настороженные взгляды Лизаветы и Анатолия и на то, что «Мерседес» стоит в ста метрах от свалки, утробно урча двигателем.

— Виталия… — нехорошим голосом обратилась ко мне Лизка, однако, наткнувшись на мой блуждающий взгляд, заткнулась.

— Едем домой, — велела я шоферу.

Я очень надеялась засечь «хвост» по дороге к элитному поселку Джона. Там есть небольшой отрезок пути, проходящий по пойме. На этом отрезке автомобили редки и все как на ладони. Анатолий послушно двинул в указанном направлении, время от времени бросая на меня взгляды, полные тревоги.

— Кто звонил? — подала голос подруга.

— Депутат, — не моргнув глазом, соврала я.

Лизка изумленно присвистнула:

— Иди ты! Сам Ашот Акопович? И чего этому козлу от тебя понадобилось?

— Хочет, чтобы я к нему вернулась.

— И что? Вернешься?

— Вот еще! У меня и без него проблем хватает.

— Правильно, — одобрительно кивнула Лизавета. — Этого горбатого даже могила не исправит.

— Муж? — деликатно осведомился Анатолий, став невольным свидетелем нашего диалога.

— Депутат, — презрительно пояснила Лизавета и добавила: — Козел старый!

Шофер кивнул, словно соглашаясь, но на его лице ясно читалось непонимание: как будто депутат не может быть мужем, даже если он старый козел.

— Кстати, Виталия, а почему мы едем домой? У нас ведь еще один адресочек имеется, — вспомнила вдруг Лизавета.

— Завтра съездим. Поздно уже, да и устала я что-то…

Лизка хмыкнула, но больше с вопросами не лезла, что дало мне возможность сосредоточиться на дороге, а заодно хорошенько раскинуть мозгами. Но, как известно, качественно делать сразу несколько дел одновременно мог только Юлий Цезарь. Я, к сожалению, не он, оттого, должно быть, никакого «хвоста» не обнаружила, как ни старалась. Впрочем, и мысли, те немногие, что имелись, бестолково бились о пустой череп.

Прощаясь у ворот дома, Анатолий смотрел на меня с непонятным томлением, что заметила даже Лизавета. Многозначительно похрюкивая, она с интересом наблюдала за сценой прощания. Мне хотелось побыстрее оказаться с подругой наедине, чтобы наконец поведать ей о звонке, обменяться мнениями и, возможно, послушать мудрого совета. Поэтому прощание вышло несколько скомканным. Я быстро продиктовала Анатолию свой телефон, «забила» в мобильник его номер и, мило улыбнувшись, потащила все еще ухмылявшуюся Лизавету к себе в комнату.

По пути наверх мы наткнулись на Клару Карловну. Выглядела она, мягко говоря, утомленной бурной жизнью. Завидев нас, домоправительница слегка побледнела, зато Лизавета искренне обрадовалась встрече.

— Добрейший вечерочек, Клара Карловна! — сладким голосом сирены-искусительницы пропела подруга и расплылась в широкой улыбке. — Как ваше драгоценное здоровьице? Уже не тошнит?

Бледность Клары Карловны стала совсем уж неприличной. Наверное, ей страстно хотелось двинуть Лизке по шее и подробно рассказать о своем самочувствии, но дама справилась с эмоциями, хотя не без труда, и, не разжимая челюстей, процедила:

— Ужин через час. Прошу вас не опаздывать! — с этими словами Клара Карловна гордо удалилась. Удивительным образом даже ее неестественно прямая спина демонстрировала холодное презрение.

— Вот кикимора, — хихикнула Лизавета.

Едва мы очутились у меня в комнате, я отчего-то шепотом рассказала Лизке о недавнем звонке.

— А я ведь и правда подумала, что Ашот звонил, — призналась Лизавета. — Чего врать-то было?

— Не хотелось при Анатолии… распространяться, — слегка смутилась я.

— Тоже верно. Что будем делать? — после недолгого молчания озадачилась подруга.

Я пожала плечами:

— Выполнять инструкции, что же еще. Иначе «бошки оттяпают». Ну, ты в курсе…

Подружка долго смотрела на меня каким-то жалостливым взглядом, после чего неожиданно призналась:

— Вот за что я тебя люблю, Виталия, так это за то, что ты рождаешь во мне искреннее чувство.

— Чувство любви? — растерялась я.

— Нет, чувство противоречия: ты в самом деле такая дура или прикидываешься?

— Раньше была умной, а теперь вдруг дурой сделалась. С чего бы это? — Я посчитала, что имею полное право обидеться, поэтому надула губы и часто-часто заморгала, будто отгоняя набежавшую слезу.

— С того самого! Ты что, серьезно собралась выполнять эту дурацкую инструкцию?

— Ну да, разумеется. Надо же окончательно во всем разобраться. И потом выбора, как я понимаю, у меня все равно нет.

— Вот-вот, дура и есть! Это ж надо! Собралась в Битцевский парк, да еще ночью. Очень здорово, а главное, архимудро! А то, что там под каждым кустом по маньяку пристроилось, так это все фигня, правда? Мы смелые, ничего и никого не боимся! Да ты даже дойти до этой своей второй аллеи не успеешь, уж не говорю о третьей лавочке, как огребешь по кумполу каким-нибудь тяжелым тупым предметом или еще чем похуже. А утром случайные прохожие найдут твое уже охлажденное тело, обезображенное и истерзанное. А что поделаешь? Маньяк поработал. Думаешь, мне доставит удовольствие ехать в морг на опознание? Естественно, карманы будут пусты и нэцке в урне не обнаружат. — Лизка наконец завязала с пророчествами и теперь стояла напротив меня, гневно сверкая глазами.

— Ты зря сомневаешься в моих умственных способностях, — спокойно заговорила я. — Хотэя я с собой не возьму, а поэтому со мной ничего не случится.

— Да ты что?! И почему же, интересно знать?

— Им нужна не я, а Хотэй. Если со мной произойдет какой-нибудь… э-э… несчастный случай, то кто ИМ отдаст нэцке? Ты? Вряд ли, потому что даже ты не знаешь, где он спрятан. Так что убивать меня смысла нет. Меня еще будут беречь, как достояние республики. Поэтому, моя дорогая подружка, я сегодня спокойно отправлюсь в Битцевский парк и наконец узнаю врага в лицо.

Негодование с Лизаветы слетело, уступив место заинтересованности, и после напряженных размышлений она твердо заявила:

— Хорошо. Тогда я поеду с тобой.

— Исключено. Мне велели прийти одной.

— У тебя точно с головой не все в порядке! — совсем по-бабьи всплеснула руками Лизавета, принимаясь кружить по комнате. — Одна, ночью, в Битцу! Да это же… Это же… Форменное самоубийство! Даже если наши супостаты тебя и не прикончат, то где гарантия, что не отыщется настоящий маньяк? Ты вообще-то телевизор иногда смотришь?

— Конечно. Есть сериалы, которые мне нравятся.

— Сериалы! Ну, разумеется, а что же еще может смотреть умная интеллигентная девушка? Бразильские сериалы про вечную любовь. Ну, в крайнем случае, «Спокойной ночи, малыши» — там одни положительные эмоции и сказки. А «Новости» посмотреть слабо?

— Нет… — натиск Лизаветы малость удивлял. Я в самом деле не люблю смотреть телевизор, а уж «Новости» в особенности, потому что они здорово напоминают криминальную хронику и волнуют меня несказанно. Лизка, любительница экстрима, напротив, обожала всю «чернуху», льющуюся с экрана, и всегда была в курсе последних событий.

— Так вот, радость моя, да будет тебе известно, что буквально на днях доблестная милиция сподобилась поймать маньяка, действующего в Битцевском парке вот уже лет семь. Убивал всех подряд, а особей женского пола, независимо от возраста, предварительно насиловал в извращенной форме. Чикатило в сравнении с этим парнем — желторотик, салага, невинный младенец…

Чем больше доводов приводила Лизавета, тем больше я уверялась в правильности принятого решения. И дело вовсе не в моем упрямстве или отчаянной храбрости. Если меня убить не посмеют, то Лизку запросто уберут как ненужного свидетеля или в качестве устрашающей меры, направленной на мое воспитание. Подруга у меня одна, и рисковать ее жизнью я не имею права. Лучшее и относительно безопасное место для нее сегодня ночью — это дом Джона. Хотя и здесь нельзя чувствовать себя полностью защищенной, но это все же лучше, чем Битцевский парк. Поэтому, когда Лизка взяла театральную паузу в своем возмущенном монологе, я обняла ее за плечи, чмокнула куда-то в ухо и тихо, но тоном, не допускающим возражений, произнесла:

— Лиза, я поеду одна. А ты останешься здесь. Не спорь, иначе я запру тебя в комнате и посажу под дверь в качестве охраны Сеньку, Вовку, Клару Карловну и твоего обожаемого Джона. Уж он точно тебя никуда не выпустит.

— Ты думаешь? — счастливо улыбнулась подруга.

— Уверена. Он ведь влюбился в тебя, даже без микроскопа заметно!

Лизка хотела было что-то возразить и даже открыла с этой целью рот, но вдруг обмякла и всхлипнула:

— Дура ты, Витка! Дура и есть.

— Ага! — я счастливо рассмеялась.

— А как ты до парка доберешься? — оживилась Лизка и приняла очередную попытку штурма: — Слушай, есть идея! Давай я тебя отвезу? А потом сразу уеду, честное слово! Мы условимся, где встретиться… Я тебя там подожду, и если что…

— Не хитри, Лизавета! — я притворно-строго погрозила подруге пальцем. — Я сама умею машину водить. Попрошу у Джона. Думаю, он мне не откажет.

— Не откажет, — убежденно кивнула Лизка, — только вопросами изведет. Как ты ему объяснишь, куда собралась на ночь глядя? Он же бдит…

— Скажу, что поеду навещать престарелую тетушку. Она как-то внезапно занедужила…

— Не поверит. Вызовется сам отвезти.

— А ты его убеди в ненадобности этого опрометчивого шага. Пусти в ход все свое обаяние, улыбнись со значением, прелестями пару раз тряхни поубедительнее… Ну, не мне тебя учить.

Лизка сдалась окончательно.

— Делай, что хочешь! — махнула она рукой. — Только учти, ты подвергаешь мою нервную систему серьезному испытанию. Если я не сойду с ума этой ночью, то заикой стану точно. И это будет на твоей совести.

— Ладно, с совестью я как-нибудь договорюсь, а теперь пойдем ужинать. Клара Карловна, наверное, уже вся ядом изошла — мы ведь на четверть часа опаздываем к столу.

…За ужином я маетно вздыхала, томилась. Страдала отсутствием аппетита (это было труднее всего, потому как Клара Карловна постаралась на славу) — словом, всеми способами давала понять, что на душе у меня лежит здоровенная зеленая лягушка. Мои смятения нервировали домоправительницу, но оставались незамеченными Джоном. А все потому, что Лизавета чересчур уж активно приступила к выполнению ответственного задания. После сто первой неудачной попытки завладеть вниманием Джона, откровенно пялившегося в Лизкино необъятное декольте, я «случайно» уронила стакан с соком на пол. Клара Карловна тут же злобно зашипела, изничтожая меня мысленно проклятиями, однако цели я достигла: Джон Ааронович нехотя отвел затуманенный взор от Лизаветы и с удивлением, словно только сейчас обнаружил, что за столом они с Лизаветой не одни, пробормотал:

— Что-то случилось?

— Ах, извините, — натурально смутилась я. — Я такая неуклюжая. Я готова возместить материальный ущерб. Скажите, сколько стоит стакан, я возмещу.

— Пустяки, — отмахнулся Джон. Но тут, кажется впервые за вечер, он обратил внимание на мою расстроенную физиономию и участливо осведомился: — Виталия, ты так расстроилась из-за разбитой посуды? Не стоит, право слово!

Джон мило улыбнулся, взял свой стакан и от всей души шарахнул его об пол. Сенька с Вовкой с удовольствием и каким-то щенячьим восторгом проделали то же самое со своими стаканами. Из моих глаз брызнули слезы.

— Сумасшедший дом! — Сверкнув полными злобы глазами, Клара Карловна отправилась на кухню за веником.

Лизавета бросилась меня успокаивать. Добрые детишки тоже подошли со словами утешения, а Джон совсем растерялся: он беспомощно разводил руками и невнятно бормотал:

— Виталия… не надо… Может, водички? Господи, да что же это?! Лиза! Сделай же что-нибудь! Может, врача вызвать? Вдруг у нее истерика? Господи-и, только этого мне не хватало!

— Никакая это не истерика. Просто сильно переживает человек, — объяснила Лизавета.

— Из-за стаканов? — удивился Джон.

— Из-за бабушки…

— Из-за тетушки, — икая, поправила я подругу.

— Померла? — оживился Вовка.

— Амбец старушке! — радостно поддакнул Сенька.

— Брысь отсюда оба!!! — цыкнул на сыновей Джон. Парни, смекнув, что отец волнуется всерьез, мгновенно слиняли.

— Так что с тетей? — голосом, каким обычно говорят доктора со смертельно больными пациентами, обратился ко мне Джон. Я на всякий случай зарыдала еще громче, предоставив возможность Лизавете выступать соло. Она этим охотно воспользовалась.

— Тетя Даша сильно больна, — задушевно начала подруга, а я согласно всхлипнула. — Тетя давно болеет, у нее рак. А вот как раз сегодня тете стало хуже. Она позвонила Витке… Помру, говорит, наверное, скоро! Вот буквально со дня на день. Хочу, мол, тебя, деточка, повидать перед смертью, попрощаться, завещанием порадовать…

Сочиняла Лизавета вдохновенно, даже я невольно прониклась сочувствием к мифической тете Даше, чего уж говорить о Джоне! Он энергично задышал и с готовностью предложил:

— Надо к тете ехать. Я тебя отвезу.

— Нет… Тетя Даша не любит чужих. Вернее, не то чтобы не любит, просто она стесняется своего теперешнего положения. Даже меня на порог не пускает. А ведь я у нее на глазах росла, — Лизка тоже всхлипнула. — Придется Витке одной ехать. Ты дашь ей машину, правда, милый?

— Конечно, что за вопрос?! Но, может, ей не стоит в таком состоянии садиться за руль? Давай такси вызовем?

— Н-не над-до т-такси, — размазав слезы по щекам, я с облегчением икнула. — Я сама доеду, ничего страшного!

Джон с недоверием посмотрел на меня, потом перевел вопросительный взгляд на Лизавету. Она утвердительно затрясла головой, мол, все нормально, запускай. То есть отпускай…

Сомнения все еще терзали Джона, но он отогнал их усилием воли и все-таки передал мне ключи от джипа. Потом они с Лизаветой, бережно поддерживая под руки, сопроводили меня в отведенную мне комнату. Повинуясь властному взгляду Лизаветы, хозяин дома тихо удалился, но буквально минуту спустя в комнате возникли Вовка с Сенькой. По тому, как обычно боевые пацаны робко топтались на пороге, я сделала вывод, что у них имеется какое-то важное дело, не терпящее отлагательств.

— Ну? — Лизка сурово сдвинула брови к переносице.

Ребята переглянулись многозначительно, и старший, Вовка, слегка смущаясь, протянул вперед ладошки. Там лежала какая-то черная коробочка с кнопочками, лампочкой, встроенной в корпус, и алюминиевым тумблером. Конструкция странная, но выглядела солидно.

— Что это? — с безграничным уважением к чужой творческой мысли прошептала я.

— Пеленгатор…

— Определитель…

Сенька с Вовкой заговорили одновременно, пытаясь перекричать друг друга. Понять, о чем они толкуют, было категорически невозможно. Более того, они создавали страшный шум, здорово действующий на мои и без того расшатанные нервы. Я зажала уши руками, однако Лизка, уже имевшая богатый опыт общения с детьми, быстро выяснила, что к чему и что за прибор притащили пацаны. Клятвенно пообещав мальчишкам непременно использовать прибор по прямому назначению, подруга выставила их за дверь.

— Вот ведь шельмы, а! И откуда они все знают? — Лизавета только казалась разгневанной любопытством и всезнайством ребятни, а на самом деле — и это было хорошо заметно — именно эта черта характера отпрысков Джона ей больше всего импонировала.

— Под дверью подслушивали небось. Мне кажется, с момента нашего появления в доме они там и живут, — выдвинула я самое простое предположение и на всякий случай поинтересовалась: — Ну, и что это за приборчик?

— Да фигня, господи, детские шалости! Пеленгатор какой-то. Вроде как определяет местоположение объекта, тебя то есть, — уточнила Лизка. — Правда, для этого надо соблюсти ряд условий…

— Каких? — машинально уточнила я.

— Господи, да какая разница? Ты что, всерьез воспринимаешь детское творчество? Сейчас о другом надо думать, о твоей безопасности, к примеру.

— И все-таки, что за условия?

— Пожалуйста, раз тебе так интересно, — подруга обиженно пожала плечами. — Во-первых, прибор действует на расстоянии до трехсот метров, а во-вторых, компьютер, с которым пеленгатор связан, должен постоянно находиться в режиме онлайн. Короче, сама видишь, чушь несусветная, кружок «Умелые руки». Но! Детей обижать не рекомендуется, иначе у них может возникнуть комплекс неполноценности. Пришлось взять. Да и не отстали бы они все равно, если б этот чертов пеленгатор не всучили…

Я с интересом изучала чудною коробочку, искренне удивляясь безграничности детской фантазии и полету творческой мысли будущих нобелевских лауреатов. Надо же, что придумали, кулибины малолетние! Пеленгатор! Машинально я щелкнула тумблером, и немедленно на передней панели замигала красненькая лампочка.

— Лизка, он работает! — от удивления я едва не выронила пеленгатор из рук.

— Да, действительно работает! — задумчиво произнесла Лизавета, против воли засмотревшись на задорное мигание красного огонька. — Впрочем, в твоем сегодняшнем мероприятии он все равно бесполезен — радиус действия маловат… Витка, а может, все-таки вместе поедем, а?

— Не фантазируй, милая, — посоветовала я, с ласковой нежностью глядя на подругу. Она в ответ глубоко вздохнула и больше глупостей не предлагала, однако чем меньше оставалось времени до моего отъезда, тем Лизавета становилась печальнее. Впрочем, дурное настроение не помешало ей серьезно подойти к вопросу моей экипировки.

— Ты должна выглядеть как можно незаметнее, — внушала Лизка, всовывая меня в черные джинсы и черную мешковатую футболку с портретом Че Гевары на спине.

— Это будет нелегко, — я скромно потупилась. — Красоту не спрячешь даже за физиономию легендарного революционера…

Настоящая битва развернулась в отношении обуви. Дело в том, что я просто обожаю ходить на каблуках. Даже дома хожу в изящных туфельках на семисантиметровой шпильке. Лизавета же настаивала, чтобы «на дело» я отправилась в удобных, с ее точки зрения, кроссовках.

— Я не люблю плоскую подошву, а кроссовки не люблю особенно, — капризничала я, вылезая из спортивной обуви и с удовольствием всовывая нижние конечности в привычные шлепки на каблучках. Подруга терпеливо стаскивала с меня шлепки, снова упаковывала мои ноги в кроссовки и сердито втолковывала:

— На своих костыляках ты далеко не убежишь: или каблуки переломаешь, или ноги. В кроссовках сподручнее бегать.

— Я не собираюсь бегать. Я на машине уеду.

— Уедешь, если успеешь до нее добежать. Короче, Витка, не тревожь меня понапрасну! — Лизавета категорично рубанула кулаком воздух. — Или ты отправляешься в кроссовках, или я еду с тобой.

Шантаж достиг цели: я безропотно, но с душевными терзаниями переобулась в спортивные ботинки. Дальнейшие сборы меня уже не интересовали. Лизка что-то упаковывала в мой рюкзачок, сопровождая действия подробными комментариями, а я тем временем скорбела по временно утраченному комфорту. Уже после того как Лизка перевела дух, я, воспользовавшись ее рассеянным вниманием, завершила экипировку «пеленгатором».

— Ну… пора… — наконец произнесла Лизка. Я, признаться, с облегчением вздохнула: ее наставления порядком утомили. — Не забудь: мобильник — слева, муляж Хотэя — справа. Если что, ори громче, беги быстрее… Да, вот еще: положи… в карман, что ли… — Лизавета жестом фокусника извлекла из-за спины… бейсбольную биту. — У Джона позаимствовала. Ты, главное, в случае опасности не стесняйся ее применять. Это, конечно, не пистолет, но в ближнем бою сойдет.

Никакой ближний бой, понятное дело, в мои планы не вписывался. Я просто хотела выполнить инструкции и спрятаться где-нибудь поблизости, чтобы наконец увидеть врага в лицо. Чрезвычайных ситуаций не предполагалось, но объяснять Лизавете, что шарахнуть живого человека бейсбольной битой я никак не смогу, сил уже не было.

— Спасибо, родная, — проникновенно молвила я, взяла биту и устремилась к выходу, всерьез опасаясь новых сюрпризов со стороны Лизаветы. В доме Джона я успела приметить фигуры четырех рыцарей Средневековья в доспехах. Моя заботливая подруга вполне могла предложить их в качестве телохранителей. А у ребят одни латы килограммов пятьдесят весят!

Ехать ночью в Москву из пригорода — дело куда более хлопотное и волнительное, чем я предполагала. По непонятной причине машин на дороге было немногим меньше, чем в каком-нибудь Лос-Анджелесе в час пик. Я там, правда, не была, но по телевизору видела. У меня даже возникли серьезные опасения, что на свидание у третьей скамейки во второй аллее есть все шансы опоздать.

Я ехала в крайней правой полосе и внятно материлась. До встречи в Битцевском парке оставалось каких-то полчаса. Рюкзачок за спиной создавал определенные неудобства, но, свято блюдя наставления Лизаветы, я его не снимала. Внезапно перед капотом джипа возникло непреодолимое препятствие в виде серебристой «Хонды». Она стояла, раскорячившись посреди дороги, и тревожно мигала аварийными огнями. Рядом с «Хондой» нервно прыгала совсем юная девушка с таким несчастным выражением лица, что я против воли прониклась к ней сочувствием и притормозила.

— Что случилось? — крикнула я, приоткрыв окно.

Девушка подскочила к джипу и обескуражила меня сообщением:

— Он умирает! Я ничего не могу сделать! Помогите, прошу вас!

Что бы вы сделали на моем месте, услыхав такое? Вот и я тоже выскочила из машины, даже не заглушив двигатель. Зря, как выяснилось через две минуты. Умирал у безутешной старлетки ни больше ни меньше — пушистый хомяк. На мой взгляд, и не умирал вовсе, а просто… воспроизводил потомство. Прямо на моих глазах на свет один за другим появлялись… господи, даже не знаю, как это описать! Представьте себе розовую, абсолютно лысую сосиску, разрезанную на восемь частей…

— Он не может умирать, — тоном ветеринара со стажем торжественно объявила я.

— Почему это? — немного обиженно удивилась девушка.

— Во-первых, потому, что это не он, а она…

— Как… она? Мой Ричард — девочка?

— Ага. И она, между прочим, уже родила.

Состояние человека, у которого только что «охомячился» самец, оказавшийся на самом деле самкой, описать литературным языком невозможно, как и комментарии хозяйки Ричарда. Примерно с полминуты я восторженно слушала о «придурке Сашке», который подарил барышне лже-Ричарда. Когда счастливая хозяйка новорожденных хомячков выдохлась и укатила разбираться с приятелем, я поспешила обратно к своей машине — опоздание в Битцевский парк уже приобретало катастрофические размеры.

Только вот джипа там, где я его оставила несколько минут назад, почему-то не оказалось.

— Этого не может быть! — прошептала я. — Не может быть, потому что не может быть никогда. Во-первых, машина не моя, а во-вторых, я не могу опаздывать, это крайне неприлично…

Пробежав несколько метров вдоль дороги в поисках своего транспортного средства, я вынуждена была констатировать очевидное: уехал джип Джона вместе с бейсбольной битой. По инерции я еще сделала пару шагов вперед на враз ослабевших ногах, после чего осела прямо в придорожную пыль и в отчаянии вцепилась в голову обеими руками, боясь даже на минуту представить последствия произошедшего.

Сколько прошло времени, сказать трудно. Мимо летели машины, обдавая меня выхлопными газами, а я все сидела, не в силах справиться со звенящей пустотой в мозгах.

— Виталия, это ты, что ли? — прогремел сверху слегка знакомый голос. — Ты чего здесь сидишь?

Я с трудом подняла голову, и если бы мое состояние еще позволяло удивляться, то, конечно, я бы непременно удивилась, а так просто опознала в нависшей надо мной глыбе… давешнего шофера, то бишь Анатолия.

— Привет, — равнодушно поздоровалась я. — Сижу вот… Дышу воздухом… свежим — признание сопроводил оглушительный чих.

— Удачное место выбрала! И время, — рассмеялся Анатолий, но, присмотревшись ко мне, смеяться перестал и вроде бы даже обеспокоился: — Да ты будто не в себе, Виталия! Что-то случилось?

— А? Да, что-то случилось, — бесцветно молвила я.

Анатолий — странное дело! — обладал удивительной сообразительностью, а потому сразу смекнул, что состояние мое далеко от совершенства, смеяться перестал и разволновался уже всерьез. Посчитав, должно быть, что диалог со мной сейчас — бесполезная трата времени, он легко подхватил меня на руки и понес к себе в машину, припаркованную неподалеку. Ехать на чужой шее, оказывается, занятие увлекательное, а главное, успокаивающее. Моя голова уютно устроилась в районе груди Анатолия так, что хорошо была слышна четкая работа его тренированного сердца. Оно исправно гнало кровь по здоровому организму, и я почувствовала странное умиротворение. Хотелось вот так вот ехать на шее Анатолия и ехать куда-нибудь подальше, туда, где нет проблем, а есть пальмы, океан и солнце…

В машине первым делом Анатолий включил печку, потому как меня слегка потряхивало: не то от ночной прохлады, не то от душевного волнения, не то от нервного потрясения — не разберешь. Потом Анатолий откуда-то извлек плоскую фляжку и протянул ее мне со словами:

— Сделай несколько глотков, взбодрись.

Взбодриться, оно, конечно, что ж, вовсе не плохо бы… Я послушно глотнула из фляги и сразу почувствовала, как терпкий коньяк начал оказывать благоприятное воздействие на организм. Правда, для того, чтобы унять дрожь, мне пришлось опустошить практически половину фляги, потому как несколько глотков вряд ли принесли бы успокоение.

— Ну, а теперь рассказывай, что случилось, — снова проявил интерес Анатолий, когда я более или менее пришла в себя.

— Да ничего особенного, если в мировом масштабе. — Я здорово опьянела, и с этой точки зрения приключившееся несчастье уже не казалось таким уж ужасным. — Просто пока Ричард хомячился, у меня угнали джип Джона, и я опоздала на важную встречу в Битцевском парке.

Наверное, я что-то неправильно сказала, потому как глаза Анатолия в буквальном смысле слова въехали на лоб. Секунду он моргал лбом, после чего отобрал у меня флягу и принялся осторожно задавать наводящие вопросы:

— Ты ехала на встречу в Битцевский парк?

— Угу, — в неравной борьбе, отнявшей последние силы, мне все-таки удалось вновь завладеть волшебной фляжечкой.

— Ночью?

— Угу.

— На машине Джона?

— Ты удивительно проницателен, — польстила я Анатолию, но тут же подозрительно осведомилась: — А ты, часом, не засланный?

Шофер сделал вид, что не расслышал или недопонял, и продолжил терзать меня вопросами:

— Теперь о главном: кто такой Ричард и с кем он хомячился?

Теперь настала моя очередь моргать лбом с натянутыми на него глазами, потом до меня дошел смысл вопроса, и я расхохоталась:

— Ну, ты даешь! Ричард хомячился не с кем-то! Он просто хомячков рожал, андестенд?

— Пока не очень, — признался Анатолий, отобрал-таки у меня флягу и сам к ней приложился. Для твердости ума, должно быть. — Ричард ведь хомяк, верно?

— Точно. Он хомяк, а ты все-таки засланный.

— Об этом после. Лучше объясни, как Ричард мог рожать?

— Вот такая вот закавыка природы получилась, — сокрушенно вздохнула я, с вожделением глядя на флягу, и коротко рассказала о встрече с хозяйкой Ричарда, по возможности толково и внятно объяснила Анатолию, что за метаморфоза случилась с Ричардом, и как я обнаружила отсутствие джипа после оказания первой акушерской помощи хомячку.

— Вот теперь все ясно, — кивнул Анатолий, когда я умолкла. — Тебя, Виталия, развели как кролика. Или хомяка, если тебе так понятнее.

— В каком смысле? — растерялась я.

— В прямом. Ты телевизор смотришь?

— Регулярно. А что?

— Молодец. Так вот, да будет тебе известно, что кроме бразильских и мексиканских сериалов там иногда показывают кое-что полезное, несущее реальную смысловую нагрузку.

— Чего-чего?

— Того-того! В некоторых передачах конкретно показывают, как разводят таких лохов, как ты. Правда, хомячки — это что-то новенькое, но… Прогресс не стоит на месте, все бывает в первый раз. Кстати, могло быть и хуже, — оптимистично намекнул Анатолий.

— Хуже — это как?

— Просто: тяжелым по кумполу — и привет!

В затылке отчаянно зазудело — что-то уж больно много охотников за моим черепом. Наверное, я так и впала бы в очередную депрессию, но Анатолий весело оповестил:

— Тебе, Виталия, повезло. Джип — дело наживное, жива осталась — и то ладно. Ой, да ты ведь в Битцевский парк собиралась! Ну, значит, судьба твоя такая… — Анатолий приблизился ко мне на предельно допустимое приличиями расстояние. Его губы вдруг оказались совсем рядом с моими, дыхание сделалось учащенным, еще миг — и я бы слилась с ним в поцелуе… И тогда уж точно ситуация вышла бы из-под контроля. Но господь миловал! В мозгу включилась красная лампочка тревоги, которая вернула меня с небес на грешную землю.

— Ты меня отвезешь? — прошептала я, тщетно пытаясь унять бешеное сердцебиение. Анатолий не сразу понял, о чем я толкую, а когда понял, досадливо сморщился:

— Отвезу, я же все-таки шофер такси! — с этими словами он запустил двигатель. — Домой?

Я отрицательно покачала головой:

— Сперва в Битцевский парк. Я, конечно, опоздала… Ладно, будем надеяться, что это не смертельно.

— Как сказать, — в свою очередь качнул головой Анатолий, но, к счастью, спорить не стал, посчитав, должно быть, это дело абсолютно бесперспективным, а потом неожиданно добавил: — Ты все-таки дура, хоть и не блондинка.

…Когда мы приехали к месту назначения, было уже хорошо заполночь. На свидание у третьей скамейки, ясное дело, я безнадежно опоздала, однако несмотря на сей очевидный факт, вылезла из «Мерседеса» Анатолия и обреченно потопала ко входу в парк. До этого еще минуты три ушло на объяснения с шофером. Он проявил редкостное упрямство и никак не хотел отпускать меня без сопровождения. Пришлось призвать на помощь все красноречие, имевшееся у меня в наличии, чтобы убедить его в безопасности прогулки. Наконец, Анатолий, стиснув зубы, отпустил меня, пообещав разнести весь парк на молекулы, если через четверть часа я не вернусь обратно.

Отыскать вторую аллею слева оказалось не так-то просто. Тропинки, ведущие в глубь парка, располагались «лучиками», то есть в разные стороны от входа, на расстоянии пятидесяти метров друг от друга. Первая «вторая аллея» была узкая, неосвещенная и едва угадывалась в темноте. Вряд ли там есть лавочки, справедливо рассудила я и обратила внимание на вторую «вторую слева» аллею, широкую, заасфальтированную, а главное, со светом. Фонари, правда, горели через один, а то и через два, но это все же лучше, чем тьма кромешная.

Отчаянной храбростью я никогда не отличалась. Все железные доводы о безопасности легкой прогулки в ночном парке, которые я недавно приводила Лизавете, сейчас казались уже неубедительными, а сама затея посещения Битцевского парка выглядела как попытка суицида с мазохистским оттенком.

— Ну, господи… пошла я. Прости, если что натворила, но ты на всякий случай присматривай за мной, ладно? — произнеся вслух нехитрые слова покаяния, я сделала первые неверные шаги навстречу неизвестности.

Десять метров удалось преодолеть без особенных приключений, если не считать холодящего ужаса, плавно перешедшего в энурез. Отделаться от желания заглянуть в ближайшие кустики никак не получалось, как я ни уговаривала родной организм.

«Там под каждым кустом по маньяку притаилось», — настойчиво звучал в голове праведный голос Лизаветы.

«Мне срочно нужно отлить», — в свою очередь, возмущался мочевой пузырь. Я прислушалась сперва к Лизкиному голосу, затем к пузырю… Безусловные рефлексы оказались сильнее, и я рванула в кусты.

— Хм… странно! А где же все маньяки? — немного растерянно и где-то даже обиженно проворчала я, проведя малую дислокацию на местности и не обнаружив ничего подозрительного. На всякий случай я еще раз огляделась, окончательно успокоилась и почти со спокойной душой заняла position number one.

…Шагов я не услышала, увлеченная процессом, лишь в последний момент совсем рядом хрустнула сухая ветка, а потом на голову опустилось что-то тяжелое, и наступила чернота. Последняя мысль, мелькнувшая за миг до отключки, была банальна: «На свидание с господом да со спущенными штанами… Неловко как-то»…

— Не нравится мне здесь! По телевизору говорили, что тут тепло и светло… Брехали, как обычно, — простонала я, едва приходя в себя. На «том свете» вопреки посулам тележурналистов и прочих богоборцев было темно, прохладно и пахло затхлостью. К счастью, штаны на мне были надеты, так что беспокоиться о внешнем виде, пожалуй, уже не стоило. Зато голова болела со страшной силой, тошнило, а на затылке явственно прощупывалась гематома внушительных размеров.

— Я тоже не люблю подвалы, — раздался смутно знакомый голос откуда-то из темноты. Будь я не в том месте, где находилась сейчас, то непременно решила бы, что говорит моя Лизавета. Но тут ее просто не могло быть… То есть не должно… Или… Бедная Лиза!

— И ты здесь, — сочувственно вздохнула я.

— Куда ж ты без меня, — ворчливо отозвалась подруга.

Какое-то время мы печально молчали, а потом я робко поинтересовалась:

— Тебя тоже… маньяк?

— Что значит «тоже»? Какой такой маньяк?

— Ну, в смысле, убил? Со мной-то, кажется, так и случилось. Я только присела по малой нужде в кустики, а он тут как тут. Хрясь по головушке, и вот я здесь. Только вот никак не сориентируюсь: это рай или ад? Если рай, то какой-то странный… А в ад мне вроде бы и не положено.

— Крепко, видать, тебе по голове звезданули, — после короткой паузы предположила Лизавета, — раз ты себя уже в раю вообразила. Подозреваю, я разочарую тебя, но мне кажется, нам туда еще рановато. Придется пока в подвале посидеть.

Предположение Лизаветы сперва обрадовало — лучше быть живой и в каком-то подвале, чем мертвой пусть даже в раю, а потом огорчило: переход из одного состояния в другое в подвале может наступить очень скоро. Если, конечно, не предпринять никаких встречных мер. Впрочем, об этом я подумаю позже, а сейчас не терпелось узнать, что за злой рок свел нас с подругой в столь печальном месте. И, как подсказывает мне интуиция, отнюдь не в качестве гостей.

Времени у нас с Лизаветой было более чем достаточно, а потому Лизка, как водится, начала с главного: «Я же тебя предупреждала…» Пришлось выслушать ее со смирением, которому позавидовал бы любой добропорядочный христианин. Затем подруга приступила к выяснению подробностей, касающихся моей поездки в парк. Из-за плохого самочувствия мои ответы были малоинформативны, но основную мысль Лизка все-таки уловила:

— Значит, говоришь, пока какой-то там Ричард рожал, я, правда, слабо представляю себе эту ситуацию, машину Джона угнали, — протянула Лизавета, а я согласно вздохнула. — И тут откуда ни возьмись, как и следует положительному герою, появляется доблестный Анатолий… — на этот раз я, соглашаясь, простонала, потому что двинулась крайне неловко, и голова тут же отозвалась ноющей болью.

— Послушай, что я тебе скажу, милая моя подруга, — после продолжительного молчания вновь заговорила Лизка и оглушила меня сообщением: — Твой Толик и тюкнул тебя по умной головушке.

— И роды Ричарда тоже он подстроил, — с сарказмом заметила я.

— Насчет родов не скажу, а угон джипа вполне мог спланировать. А все для чего?

— Для чего?

— Чтобы самому оказаться на месте событий, то есть в Битцевском парке. Я тебе, между прочим, сразу сказала: не нравится мне этот шофер. Умный уж очень.

— А тебе умные люди в принципе не нравятся, потому что ты чувствуешь себя неполноценной, — парировала я, однако задумалась. По большому счету такая версия имеет право на жизнь: очень уж кстати оказался Анатолий в нужном месте и в нужное время. Но мне, как никому другому, известно, что в жизни бывают и не такие совпадения, к тому же очень не хотелось верить в… э-э… непорядочность Анатолия, ведь я в него уже почти влюбилась. По этой причине я рассердилась на Лизавету за подозрения в адрес шофера и буркнула:

— Ты тоже в подвале сидишь, к слову сказать. Неужто и тебя Толик приласкал?

— У меня, Витка, вообще все плохо, — неожиданно опечалилась Лизавета, после чего в красках поведала свою историю.

…Зная кипучую натуру подруги, думать, что она останется коротать остатки вечера в компании с Джоном, детишками и Кларой Карловной, было бы крайне наивно. После моего отъезда Лизка еще какое-то время поволновалась, а потом решила скрасить ожидание моего возвращения и заодно немного потрудиться в интересах общего дела.

— Я почти сошла с ума! — с обидой пояснила Лизка мотивы своего неразумного поступка. — Ты уехала одна, в ночь, и неизвестно, чем закончится твой вояж. А нервы у меня, между прочим, не стальные!

Иными словами, Лизавета, не в силах справиться с душевным волнением, уговорила-таки Джона отвезти ее по месту жительства Касыча. В ответ на разумные по большому счету доводы Джона о том, что беспокоить людей в столь позднее время бестактно в принципе, а людей, убитых горем, тем более нехорошо, Лизка сумела настоять на своем. Кто бы сомневался! На месте Джона я бы даже не стала тратить калории, чтобы переубедить Лизавету.

— Мы, естественно, поехали, — Лизка глубоко вздохнула из темноты подвала, а я неожиданно подумала, что Джону предстоит нелегкая жизнь. Ну, если у них с Лизаветой все срастется.

…Рыжий Касыч, то есть Потапов Александр, к удивлению Лизаветы, оказался женатым человеком. Хотя чего ж тут удивительного, раз парень молодой и симпатичный? Я собственными глазами видела его в Киселях, и даже в виде трупа он был очень ничего… Впрочем, об этом после. Итак, молодые супруги жили в крохотной однокомнатной квартирке. Но так было не всегда. Когда Саша и Даша поженились, все было прекрасно. Александр — подающий надежды аспирант, курируемый самим Симкиным. Мировой, между прочим, величиной в области истории народов Востока. Дашин папа с легким сердцем отдал свою красавицу-дочь за перспективного молодого человека. При этом, надо заметить, сам папа занимал значимую должность в мэрии Москвы и в день свадьбы подарил детям неплохую квартиру на Кутузовском проспекте.

— Нехило, — заметила я из своего угла.

— Нормальный папа, — согласилась Лизка и мечтательно добавила: — Мне бы такого! Может, я б тоже…

— А где Дашкина мама? — просто так осведомилась я.

— Сбежала, сука, представляешь?! — возмущенно воскликнула Лизка. — Там какая-то мутная история с любовником, Дашка не очень на эту тему распространялась… От такого мужика гулять! Мне бы такого папика…

— Лиза, про твои грандиозные планы относительно олигархов разве только в Си-Эн-Эн не сообщали. Ближе к теме, прошу тебя.

Одним словом, Дашина мама уехала к новому мужу в Германию, когда девочке было шестнадцать лет. Папа больше не женился, и вовсе не потому, что не встретил свою единственную или не хотел. Он-то хотел, еще как! Но девяностолетняя мать-старушка была воспитана еще при царском режиме, оттого никаких женщин видеть рядом с сыном категорически не желала. И внучку воспитала в тех же «режимных» понятиях. Появление Александра в ее жизни старорежимная бабушка благословила в лучших традициях, после чего началась счастливая жизнь у молодоженов. Так продолжалось чуть больше двух лет, пролетевших как один счастливый миг.

Все изменилось, как это всегда бывает, в одночасье. Изменилось страшно. У Даши обнаружилось тяжелое заболевание крови — лейкоз. Требовалось длительное дорогостоящее лечение, а возможно, и операция по пересадке костного мозга. Надо заметить, что найти донора для подобной операции не просто сложно, это практически нереально, поэтому Потаповы, по совету врачей, сразу же внесли данные Даши в международную донорскую базу.

Какое-то время ребятам удавалось скрывать от близких смертельный диагноз, но на лечение требовалось все больше и больше денег… А впереди смутной надеждой маячила операция, и не исключено, что делать ее придется в Израиле, США, Норвегии или еще в какой-нибудь дружественной стране, где отыщется донор и подходящая клиника.

Узнав о болезни любимой внучки, старорежимная бабуля скоропостижно скончалась, а отец загремел в больницу с тяжелейшим инсультом.

— Он и сейчас там, — заметила Лизка. — Дарья говорит, надежды, что когда-нибудь встанет, никакой нет. Лежит, мычит, ничего не говорит…

— Бедная девочка! — мне в самом деле было ее жаль: столько несчастий свалилось одновременно — смерть бабушки, гибель любимого человека, болезнь отца, свое заболевание… Да кто ж такое выдержит!

Словно услыхав мои мысли, Лизавета печально произнесла:

— Ей самой-то недолго, видать, осталось. Прозрачная вся, а в глазах что-то такое… Даже не знаю, как объяснить… Как предсмертная тоска, что ли…

Квартиру на Кутузовском пришлось продать, чтобы оплачивать дальнейшее лечение Даши, а теперь еще и ее отца. Вместо престижных апартаментов они оказались в однокомнатной «хрущобе», но денег все равно не хватало.

— Вообще-то Сашка молодец, — в который раз вздохнула Лизавета. — Поддерживал Дашку как мог. Даже в пещеры ее водил два раза, чтобы хоть на время отвлечь от мрачной повседневности. А потом он устроился на какую-то работу…

— Какую?

— Дашка не смогла толком ответить. Сказала только, хорошо ему платили. Но вот что странно, Витка: платили Александру как-то нерегулярно и разные суммы.

— Ну и что? Может, у него была сдельная работа? Сколько сделал, столько и получил. И сроки на ее выполнение могли быть разными: когда неделя, когда месяц.

— Возможно, — задумчиво молвила Лизка и надолго замолчала.

Меня ее молчание здорово нервировало, что, естественно, самочувствия не улучшало. Моей стукнутой голове волнения категорически противопоказаны.

— С Потаповым все ясно, а вот с тобой нет, — намекнула я Лизке, дескать, неплохо было бы продолжить повествование.

— А что со мной? — вроде бы удивилась Лизавета. Ей, похоже, доставляло удовольствие испытывать мое терпение. Я злобно запыхтела из своего угла, отпустила парочку крепких выражений в адрес подруги, и лишь тогда она соизволила «догадаться», о чем я толкую.

— Со мно-ой… — Лизка вдруг страдальчески закряхтела. — Ой, мне так плохо, Витка, если б ты знала, как мне плохо!

— Не скули. Я тоже не в шоколаде, как ты, возможно, догадываешься. Говори, ну?! Только умоляю, по делу, без этих твоих… мифических отступлений.

— Да пожалуйста! Мы с Джоном уже шли к его машине. А возле дома Касыча припарковать тачку нельзя — там столбы стоят, чтоб, значит, по тротуару не ездили. Но ведь это неправильно! Вот, к примеру, если пожар…

— Лиза! — призвала я подругу к порядку.

— Ага. Так вот, мы с Джоном шли к стоянке, что на соседней улице. И тут по пути нам неожиданно встретился цветочный ларек.

— Как это встретился? — Выражение «встретился цветочный ларек» меня слегка обескуражило.

Лизка охотно пояснила:

— Ну, шли мы, шли, а тут бац! Как с неба — магазин цветочный. Джон, как и подобает истинному джентльмену, решил туда заглянуть, а мне велел снаружи подождать. Сюрприз, мол, будет… Сама знаешь, как я люблю сюрпризы, а от мужчин — в особенности, поэтому возражать не стала и даже отошла на пару метров, чтоб, стало быть, не увидеть сюрприз раньше времени, а то ведь… Какой же это будет сюрприз, если я его увижу заранее? Не-ет, все должно быть неожиданно, тогда и удовольствие поимеешь…

Если бы мое физическое состояние позволило, я с удовольствием повозила бы Лизкиным фейсом об какой-нибудь тейбл, желательно с шершавой поверхностью. Нельзя так изгаляться над серьезными людьми! К сожалению, сейчас подобный акт возмездия я произвести не могла, потому ограничилась устным предупреждением:

— Убью!

Как ни странно, предупреждение сработало. Лизка в доступных выражениях обрисовала ситуацию:

— По башке меня двинули. Вот только отошла от ларька, закурила, тут и… Словом, очнулась я только здесь, потом и тебя прикантовали.

— Как все банально одинаково, — покачала я головой, на что Лизка ворчливо отозвалась:

— Это самый верный способ отключить человека на некоторое время. Ну, если, конечно, орудовать не топором. Слушай, я тут случайно подумала…

— Не волнуйся, такое бывает! — не удержалась я от «шпильки», но подружка вопреки обыкновению пропустила ее мимо ушей, заставив меня тем самым прислушаться к ее внезапной мысли. — Раз нас не убили сразу, значит, мы нужны живьем, верно ведь?

— Верно, — машинально отозвалась я, после чего крепко призадумалась.

По большому счету, если рассуждать логически, в словах Лизки истина имелась в большом количестве. И меня и подружку можно было бы убить без особого труда. А со мной так вообще все просто: списать труп на очередного битцевского маньяка, и дело с концом. Однако этого не произошло, значит, наши молодые цветущие жизни очень кому-то нужны. И, кажется, я знаю, зачем: все дело в Хотэе!

В парке меня наверняка обыскали, нэцке не нашли и решили применить более суровые меры воздействия. Чтобы проверить догадку, я стащила с себя рюкзак, который злоумышленникам не приглянулся, хотя вроде неплохой рюкзачок… Старенький, правда, потертый, но все-таки фирменный. Разумеется, он был пуст. В том смысле, что пакета с «нэцке» в нем не было. Мобильника, кстати, тоже. Зато на «пеленгатор» никто не покусился.

— И на том спасибо, — проворчала я, пряча прибор обратно, и без особой надежды поинтересовалась: — Что делать-то будем, Лиз?

— Хочешь, пойдем прогуляемся?

— Издеваешься?

— А чего ты задаешь глупые вопросы? Можно подумать, у нас есть выбор. Будем сидеть и ждать. Не век же нас собираются томить неизвестностью? Рано или поздно злодеи объявятся и растолкуют, что к чему. А пока давай поспим. В нашем состоянии сон — не только доктор, но еще и способ убить время.

Предложение Лизаветы прозвучало неожиданно, но рациональное зерно в нем присутствовало. В самом деле, что еще остается делать, если делать нечего? Немного повозившись на неудобном лежбище, я кое-как упокоилась, то есть успокоилась и попробовала последовать совету Лизаветы и заснуть. Однако ничего не получалось. Оттого, должно быть, что будущее виделось исключительно в мрачных тонах и оптимизма не внушало. Кто знает, когда супостаты обнаружат свое присутствие? А между тем есть хочется.

— Витка, ты спишь? — шепотом поинтересовалась Лизка, на что я из вредности ответила:

— Сплю. Даже сон вижу.

— Сон? Это хорошо, значит, нервы в порядке. А о чем сон, если не секрет?

— Секрет, но тебе, как самому близкому человеку, скажу. Мне снится, что мы с тобой вляпались в нехорошую историю. По твоей, между прочим, милости…

— А я тут при чем?

— Это же сон, — напомнила я, — а там все время есть кто-то виноватый. Стрелочник.

— Угу. Стало быть, стрелочник — это я.

— Мой сон, что хочу, то и смотрю, — я сделала вид, что обиделась. — Ты вот что скажи: где Джон-то был, когда тебя по башке огрели?

— В магазине, где ж еще? Цветочки покупал.

— Ты уверена?

— Конечно, магазин-то цветочный.

— Я не об этом. Ты уверена, что Джон был именно в магазине, а не где-нибудь поблизости от места происшествия?

— A-а, вот ты о чем! — догадалась Лизавета. — Я своими глазами видела, как он внутрь вошел. Там большие стеклянные витрины, мне было хорошо видно, как Джон стоял у прилавка. Не гони волну, Виталия! Можешь свои подозрения забыть, как страшный сон. Они абсолютно беспочвенны.

— Как сказать, — покачала я головой и решила пока оставить подозрения в отношении Джона при себе.

Разговаривать не хотелось. Вскоре Лизка мирно засопела, а я лежала, таращилась в темноту и тайно завидовала подруге — мне бы ее нервную систему! В голове бродили мысли, по большей части бестолковые или невеселые. Но больше всего пугала неизвестность.

Продлись подобное состояние еще какое-то непродолжительное время, и у меня появились бы все шансы сойти с ума. Но тут наверху раздался подозрительный шум. Не шум даже, а какой-то скрежет, и прямо с потолка по глазам резанул яркий голубоватый свет. Впрочем, допускаю, что свет был вполне обыкновенным, просто из-за долгого сидения в темноте он показался ярким. Я напряглась в ожидании самого худшего, однако ничего страшного не произошло. В образовавшемся проеме мелькнула призрачная тень, и с потолка спустилась… веревка, на конце которой болталась корзина. Пока я щурилась, привыкая к свету и стараясь понять, что в корзине лежит и надо ли оно нам, крышка в потолке захлопнулась, и снова наступила темнота.

— Придурки, включите свет! — недовольно гаркнула Лизка. — Если мы останемся слепыми из-за бесконечного сидения в темноте, вам вовек не видать нэцке, как собственный пестик без «Виагры»!

Не сразу, но страшное предупреждение злоумышленников проняло: спустя минуту в углу вспыхнула, нет, еле затеплилась лампочка. Хиленькая, пыльная, забранная решеткой, но все-таки хоть какой-то свет, при котором я смогла разглядеть окружающую действительность. Она, разумеется, блестящими перспективами не радовала, но чтобы до такой степени!..

Когда-то, в ранней молодости, классе примерно в седьмом или восьмом, наша училка возила нас в Санкт-Петербург, тогда еще Ленинград, и там довелось побывать в Петропавловской крепости, в том самом равелине, где томились и Чернышевский, и Герцен, и красные «революционэры». Томились они в очень некомфортных условиях, а именно в камере мышиного цвета размером с туалет в стандартной квартире.

Экскурсовод нам попался с обостренным чувством юмора. Криво улыбаясь, он предложил всем желающим почувствовать себя «революционэрами» и взмахом руки предложил пройти в камеру. Едва малочисленная группа желающих переступила порог камеры, тяжелая железная дверь со скрипом захлопнулась за нашими спинами. В общем-то, ничего страшного, но отчего-то в желудке неприятно засосало: железная шконка, намертво ввинченная в бетонный пол, стол, табуретка, крохотное зарешеченное окошко, почти не пропускавшее свет, и лампочка… Тусклая и в металлическом абажуре из ржавых прутьев. Добрый экскурсовод через пять минут, показавшихся пожизненным сроком, смеясь, выпустил нас на волю, но ощущение непереносимого страха не отпускало еще долго. Наверное, именно с тех пор я ценю свободу больше всего на свете.

Однако сейчас доброго экскурсовода не было, и возвращать нам свободу никто не торопился. А между тем обстановка в подвале здорово напоминала ту самую камеру в равелине с той лишь разницей, что какая-либо мебель отсутствовала в принципе, да и размеры были малость побольше. Но главное, обстановка была такой же мрачной и не оставлявшей никакой надежды на светлое будущее.

Сжавшись в жалкий комочек на куче грязного тряпья, я с неудовольствием взирала на мир. Напротив, на таком же ложе, возлежала Лизавета. Была она малость зеленоватого цвета, с синевой под глазами и на висках и с запекшейся на затылке кровью. Подруга активно упражнялась в изящной словесности, глядя на большую корзину, стоявшую посреди камеры, а в ней сиротливо белели два батона хлеба, два пакета кефира, однопроцентного, между прочим, и двухлитровая бутылка минералки без газа.

Подозреваю, я тоже не выглядела как мисс Вселенная, потому что Лизка, бросив быстрый взгляд в мою сторону, брезгливо сморщилась:

— Ну и рожа у тебя, Шарапов! Чтоб мне так жить…

В другое время я достойно ответила бы подруге, но сейчас корзина, а вернее, ее содержимое, здорово будоражили воображение. Через мгновение я с неизведанным доселе наслаждением впилась зубами в батон. Он оказался удивительно мягким и страсть каким вкусным.

— Все-таки жизнь — занятная штука! — философски молвила Лизка, печально глядя на батон в одной руке и пакет с кефиром — в другой. — Недавно мы нехотя ели осетрину с черной икрой и без хлеба, а сейчас вот… вынуждены довольствоваться малым.

С этими словами подруга с аппетитом голодной пираньи вцепилась в свою пайку. Я тоже решила немного пофилософствовать, тем более что обстановка к этому располагала, и со всей откровенностью смертника высказалась о наболевшем за долгие годы:

— Дура ты, Лизавета. Не обижайся, — заметив округлившиеся глаза подруги, великодушно пояснила я, — просто этим я хочу указать место, которое ты занимаешь в жизни. Все бы ничего, да вот только детишек жалко…

— Каких еще детишек? — прошамкала Лизка. Внятно говорить она не могла по причине занятости рта пищей, а в такие минуты ее мозг, как правило, тоже принимает участие в пищеварении.

— Не обращай внимания, родная! — в общей беде я была великодушна, как Александр Македонский. — Это можно понять только гипоталамусом. Вот насытишься, тогда и поговорим.

— Не, не надо, — неожиданно отказалась подруга. — Мой гипоталамус получил серьезные повреждения и отказывается функционировать в нормальном режиме. Эх, молодость, молодость! Студенческая скамья, столовка с тараканами по углам, вот такой вот кефир с булкой… Романтика, блин!

— Не увлекайся, — посоветовала я подруге, — тебя и тогда студенческая романтика не сильно впечатляла — все искала мальчиков-мажоров да богатых папиков.

— Я практичная женщина, — Лизавета с чувством собственного достоинства расправила плечи, — романтика романтикой, а жизнь диктует свои условия.

С этим утверждением трудно было не согласиться, оттого я промолчала и погрузилась в меланхоличное разглядывание остатков батона. Минздрав и моя мама с детства не уставали предупреждать о вреде, который наносит прием пищи всухомятку, и теперь организм икотой и изжогой недвусмысленно давал понять, что авторитеты незыблемы, их надо слушаться. Да я бы и слушалась, но, учитывая ситуацию, это было практически невозможно, а потому батон пришлось доесть. Желудок недовольно поворчал немного, но, в конце концов, смирился с судьбой, чего не скажешь о Лизавете. Она снова вознамерилась начать беседу, однако не преуспела в начинаниях: неожиданно свет в каземате погас, в потолке открылся люк, и отдаленно знакомый голос без предисловий полюбопытствовал:

— Где Хотэй?

— Так мы тебе и сказали, — отозвалась Лизка.

Люк захлопнулся, свет снова зажегся. Мы с подругой уставились друг на друга в недоумении, но с некоторой долей радости в глазах.

— Ну, слава богу! — озвучила радость Лизка. — Теперь все встало на свои места. Легенда о твоем феноменальном уме перестала быть легендой и приобрела статус действительности. Все вышло так, как ты и предсказывала: пока Хотэй у нас, мы будем живы. С чем тебя и поздравляю, Виталия!

— Спасибо, конечно, но…

— Теперь мы сможем сами диктовать правила игры, раз знаем, чего от нас хотят. А я, между прочим, тоже кое-чего хочу! — неожиданно громко крикнула Лизавета.

Я испуганно вздрогнула:

— Чего, Лиз?

— В туалет, к примеру. А они нарушают основы международной конвенции о положении военнопленных. Я в Страсбург напишу! — подруга погрозила кулаком потолку.

— У нас корзина есть, — я по-честному попыталась помочь Лизке советом, но она почему-то обиделась:

— Ага! А еще веревка, чтоб удавиться.

— Лиза, я тебя не узнаю. Откуда такой пессимизм?

— От жизни, — мрачно отозвалась подруга.

Дальше время растворилось в пространстве. Вопреки нашим с Лизкой ожиданиям супостаты не спешили на свидание. Они кормили нас, причем однообразно, раз в день. То есть это я так думаю, потому что до произошедших потом событий мы поели всего три раза. Лизавете было нестерпимо жаль потерянных килограммов… Нет, пожалуй, все-таки граммов, оттого она злилась так, что разом забыла русский язык и перешла на малопонятный мне жаргон, но, думаю, любой сантехник, ненароком угодивший себе разводным ключом в интимное место, поседел бы от зависти богатому словарному запасу подруги.

К слову сказать, ведро для естественных нужд нам предоставили, за этот гуманный поступок я прониклась к злодеям чувством глубокой благодарности.

Лизка, глядя на меня, покрутила пальцем у виска и снова принялась злобно материться. И тут я заметила, что Лизкин говорок действует на меня как «Спокойной ночи, малыши» на родителей. Потому как именно они сладко засыпают под любимую с детства передачу, а вот их чада терпеливо дожидаются каких-нибудь покемонов со смешариками и под их истошные вопли успокаиваются до утра.

…Проснулась я от странной тишины. Первая мысль, мелькнувшая в мозгу, была: «Лизка умерла от истощения». В смятении, близком к панике, я открыла глаза и испытала заметное облегчение, увидев Лизавету в добром здравии. Однако выглядела она крайне удивленной. Впрочем, когда я увидела посетителей в нашем подвале, мое состояние стало примерно таким же.

Дело в том, что в подвале стояли Клара Карловна и Джон Ааронович. Причем стояли они с нехорошими улыбками на лицах, которые мне совсем не понравились. К тому же вдруг вспомнилось пророчество бабки-горбуньи: «Бойтесь черного человека на белой лошади». А чем, собственно, смуглый, черноволосый красавец Джон — не черный человек, а его белый «Феррари» (обычно машины этой марки ядовито-красного цвета) — не белая лошадь?

— Вот сволочь! — в сердцах выдохнула я, с ненавистью глядя на красивого мужчину. Это случилось первый раз в моей жизни, обычно подобные типы действуют на меня, как тряпка на молодого бычка, — челюсть сама собой падает, слюни до колен — словом, на лицо все признаки легкого помешательства. Сей факт здорово меня удивил и только добавил злости.

Джон еще шире растянул притворно-сочувственную улыбку, а Клара Карловна внезапно рассмеялась странным, каким-то надтреснутым смехом. И в этот момент на меня свалилось озарение:

— Клара Карловна! Это… Это вы!!!

— Я, голубушка, я. Рада, что ты меня узнала, — ехидно отозвалась домоправительница.

— Конечно, узнала! Это ведь вы мне звонили со своими дурацкими инструкциями!

— Почему же дурацкими? — мне показалось, что Клара Карловна вроде бы обиделась. — Все получилось именно так, как я и планировала, даже лучше. Лизавета Петровна следом за вами, голубушка, покинула наш дом на ночь глядя. И этот ее неожиданный поступок случился как нельзя кстати, иначе пришлось бы… м-м… обезвреживать ее прямо здесь, в доме. А я слишком люблю наш дом, чтобы его поганить.

Зря тетенька произнесла это слово. Лизка, до того моргавшая в оцепенении, так и подскочила на месте:

— Как это поганить?! Чем поганить?! Мною, что ли?!

— Увы, — Клара Карловна скорбно вздохнула.

— Да я… тебя… козявка засохшая, гнида потная, кикимора сушеная… Я тебя! — Никому, кроме меня, не позволено Лизавету мою обижать. Мы с ней давно знакомы и любим друг друга, а потому взаимные нападки обеими воспринимаются как дружеские советы. А тут какая-то каракатица позволила себе… Лизка, сверкнув бешеным глазом, бросилась на обидчицу… Не поворачивая головы, Джон Ааронович ударом каучукового кулака отправил возмутительницу спокойствия на прежнее место. Лизка притихла на шконке, и лишь изредка оттуда можно было уловить ее недовольное ворчание.

— А меня кто по голове приласкал? Неужто вы, Клара Карловна, собственными ручками? — не без ехидства полюбопытствовала я. Может, это и странно, но при виде знакомых лиц, хоть и не любимых, волнение и страх куда-то исчезли.

— Ну, зачем же. У меня для таких целей специально обученные люди имеются.

— Этот, что ли? — я презрительно мотнула головой в сторону Джона.

Клара Карловна согласно кивнула:

— В том числе. А еще Ицхак, к примеру. Ну, и так, пара-тройка самоучек.

— Соломоныч?! — в один голос удивились мы с Лизаветой, а подруга с досадой добавила: — Гад — он и есть гад! Сволочь, одним словом!

— Зачем же так об уважаемом человеке? У Ицхака, конечно, сложный характер и недостатков множество великое, потому, к слову сказать, мы с ним и развелись в свое время…

— Зильберштейн ваш муж?! — предчувствуя глобальные катаклизмы местного масштаба, простонала Лизка. У меня сил удивляться уже не было, но жизнь враз утратила оставшиеся яркие краски.

— Бывший, девочки, бывший. Но после развода мы сохранили дружеские, а главное, деловые отношения.

— Ребят в Киселях тоже он?.. — исподлобья глядя на злодейку, спросила я.

— Нет, — покачала головой Клара Карловна. — Ицхак староват для таких подвигов. Тут пришлось кого помоложе да посноровистее использовать.

— И где теперь этот, с позволения сказать, киллер? Вы уже избавились от него или решили повторно использовать?

— Голубушка, Виталия, кажется? Вторично использовать киллера, если, конечно, он не профессионал, глупо и чревато. Наш человек отнюдь не профессионал. По большому счету он даже не знал, что выступает в роли наемного убийцы, а когда узнал, — Клара Карловна с притворной печалью вздохнула, — неожиданно с ума сошел. Вот такая вот беда. Пришлось его в спецлечебницу определить. Жалко парня — молодой совсем…

Кажется, все та же бабка-горбунья рассказывала о хулиганских выходках Кисельных духов. Дескать, губят они не в меру любопытных спелеологов, да еще потешаются. Не знаю, как насчет других, а Бодуна, Касыча и еще одного бедолагу, который загремел в «дурку», сгубили духи с вполне человеческими физиономиями и злыми мыслями. Эти же «духи» теперь вплотную занялись и нашими с Лизкой судьбами, и думаю, дожить до победы коммунизма во всем мире нам с подружкой не суждено, иначе с чего бы вдруг Кларе Карловне откровенничать?

— Их-то за что? — сам собой вырвался из меня тревожный возглас.

Домоправительница, она же по совместительству душегубка первейшая, вроде бы сперва подивилась моей бестолковости, потом кивнула и, переглянувшись с Джоном, поведала занятную историю. Мы с Лизкой слушали и потрясались, слушали и потрясались…

Однако повествование неожиданно прервалось появлением новых действующих лиц. Крышка (или люк?) в потолке со страшным грохотом распахнулась и сверху горохом посыпались люди в пятнистой форме цвета хаки, в черных масках с прорезями для глаз и с автоматами в руках.

Как реагировать на их появление, я не знала, оттого на всякий случай распласталась на полу, прикрыв голову руками.

— Ну, здравствуйте, господа злодеи! — сиплый бас одного из вновь прибывших, скорее всего, их начальника, показался мне ангельской трелью. — Извините, запоздали малость… Дел невпроворот. Хм… сдается мне, вы не рады встрече? Ничего, ничего, я не обижаюсь. Ближайшие лет десять-двенадцать вы еще успеете в полной мере оценить важность настоящего момента.

К концу монолога начальника я угадала знакомые нотки голоса, который недавно слышала и уже успела почти полюбить. Со смутным волнением и душевным трепетом я робко приподняла голову. Так и есть! Услужливый таксист Анатолий, улыбаясь, стоял посреди подвала. Только теперь он выглядел куда солиднее, а пятнистая форма шла ему необыкновенно.

— Вставайте, девочки, все кончено, — порадовал нас Анатолий.

Мы послушно вскочили с холодного пола и с великим удовольствием пронаблюдали, как доселе неприметная дверь в стене подвала открылась, после чего в образовавшийся проем в сопровождении крепких хлопцев величественно удалились Клара Карловна и Джон Ааронович.

— Они не сбегут? Охрана надежная? — на всякий случай поинтересовалась я.

Анатолий рассмеялся:

— Надежнее некуда, не волнуйтесь! Ну, что? Останетесь здесь или на волю?

— На волю, — быстро откликнулась Лизка и поспешила к выходу, я, естественно, под внимательным взглядом освободителя отправилась за ней. Уже на пороге Анатолий схватил меня своими стальными ручищами за плечи и с удовольствием запечатлел на моих губах страстный поцелуй. Я сперва обалдела от подобной наглости, а потом… ответила на поцелуй.

— Я волновался, — шепнул Анатолий мне в ухо спустя минуту, когда не без труда смог от меня оторваться. — Особенно, когда ты в парк одна пошла…

Немного подумав, я решила, что кое-какие воспитательные меры не повредят, от души врезала Анатолию по его счастливой физиономии и гордо покинула подвал. Вслед послышался довольный голос Анатолия:

— Эх, чувствую, веселая жизнь у нас будет!

Не знаю, что имел в виду Анатолий, когда говорил о веселой жизни, но ту жизнь, которая настала, веселой не назовет даже человек с больным воображением.

Нас с Лизаветой то и дело приглашали в разные ведомства для бесед, однако беседы эти носили какой-то странный характер. Люди в погонах и без них задавали разные вопросы, требовали ответов, сами на наши вопросы не отвечали вовсе, а если отвечали, то так туманно и расплывчато, что уж лучше бы молчали, потому как запутывали нас с подругой еще больше.

— Форменные придурки! — кипятилась Лизавета после очередной встречи в казенном кабинете.

Мои мысли сейчас были совсем в ином месте, потому что на сей раз при допросе присутствовал Анатолий. Оттого, должно быть, он не удался — под гипнозом его глаз я отвечала невнятно, путалась в показаниях, чем здорово нервировала следователя. Сам Анатолий взирал снисходительно на мои мучения, больше молчал, а физиономия при этом у него была глумливая. В конце концов, стало ясно, что толку сегодня от «беседы» не будет, и он, громко посочувствовав моей стукнутой голове, дал дельный совет следователю — отпустить нас домой.

— Ты о ком? — рассеянно молвила я в ответ на довольно резкое заявление подруги, сделанное ею, едва только мы удалились на безопасное расстояние от «конторы».

— Да эти… махатмы из органов, блин! — Лизавета с досадой трижды плюнула через левое плечо. — Где справедливость, а? Нет, я тебя спрашиваю: где эта гребаная справедливость?!

В приступе небывалого гнева подруга схватила меня за плечи и принялась тормошить, как Паркинсон престарелую тетушку. Мечтательность как ветром сдуло, в мозгах враз прояснилось, и я, не без труда вырвавшись из «страстных» объятий Лизаветы, натурально возмутилась:

— А я тут при чем? Ты потеряла справедливость, а я потей? И вообще, растолкуй мне, убогонькой, какая связь между мной и справедливостью?! Между прочим, категория справедливости с точки зрения философии и современных реалий давно устарела. Это теперь атавизм, типа аппендикса… Кстати, тебе-то она зачем? В смысле, справедливость? — все же поинтересовалась я.

— Из принципа! — Лизавета все еще кипела возмущением, но уже не столь активно. — Мы с тобой это дело раскрутили, а нам хрен с постным маслом! Это я насчет того, что никто не спешит делиться с нами информацией. Мало того, еще и на допросы почти каждый день таскают, словно мы тобой самые главные преступники, а не потерпевшие. Вот я и интересуюсь, где справедливость?

Свое мнение по данной теме я уже высказала, оттого повторять его не имело смысла, хотя, если честно, кое в чем Лизка была права — уж с на ми то можно было поделиться подробностями. Зря, что ли, мы жизнями своими молодыми и цветущими рисковали?

…Прошло еще три дня, за которые мало что изменилось в нашей жизни. Нет, кое-что все же случилось: нас перестали таскать по казенным местам, перестали донимать звонками и вообще как будто потеряли интерес к нашим особам.

Это обстоятельство неожиданно огорчило Лизавету. Преступное, по ее словам, невнимание официальных лиц к нашему делу еще более несправедливо, чем ежедневные беседы.

На четвертый день неожиданно заявился Анатолий. Он возник на пороге моей квартиры, когда мы с Лизаветой изнывали от скуки и предавались ностальгии по прежней активной жизни. Причем больше всего печалилась я, хотя раньше экстрим на дух не выносила и все Лизкины затеи искренне считала авантюрами.

Явился Анатолий не в одиночестве, а в компании с каким-то чудном букетом, в котором особенно выделялись еловые лапы и едва угадывались чахлые ромашки. В другой руке гость держал огромную коробку с тортом и при этом несколько глуповато улыбался.

— Чего приперся? — грозно нахмурилась Лизавета, обозрев явление Анатолия народу, то есть нам. — И цветочки припер! Иуда!

— Почему это иуда? — вроде бы обиделся Анатолий.

— А то кто же? Иуда и есть, — подруга стояла в дверях в монументальной позе разгневанного Зевса, не давая гостю проникнуть в квартиру. — Витку от супостатов не уберег…

— Все было под контролем, — не слишком уверенно возразил Анатолий, косясь в мою сторону и словно бы ожидая поддержки. Заступаться за него, даже несмотря на теплые чувства, я не собиралась, потому как истина в обвинениях Лизаветы, несомненно, присутствовала.

— Под контролем! — передразнила Лизка. — Накидать бы тебе по ушам, контролер хренов! А почему нам ничего не рассказывали? Только допросы один за другим, один за другим, а ответной информации ноль. Это, по-твоему, хорошо?

— Нехорошо, — снова улыбнулся Анатолий, но уже более уверенно. — Мы не имели права разглашать информацию, пока идет следствие. Между прочим, я именно за этим и пришел.

— Информацию разглашать? — удивилась я.

— Неужто следствие уже закончилось? — за компанию удивилась Лизавета.

— Еще нет, но вам, как непосредственным участникам операции, кое-что все-таки расскажу. — Анатолий заговорщицки подмигнул и, легким, едва заметным движением плеча отодвинув Лизавету в сторону, наконец, вошел.

Стол к чаепитию мы с Лизкой сноровисто накрыли в комнате, но к чаю так и не притронулись, потому что рассказанная Анатолием история оказалась на удивление занимательной, и главным ее героем стала коллекция нэцке Симкина, а именно «Ситифукудзин» — семь богов счастья. Помнится, в Музее Востока Вадим Сергеевич «Эйнштейн» толковал мне именно о ней.

Итак, эти боги — Бисямотэн, Бэндзайтэн, Дайкоку, Хотэй, Фукурокудзю, Дзюродзин и Эбису — собранные вместе, наделены способностью даровать людям счастье, покой, материальное благополучие, здоровье, долголетие и прочие радости, о которых мечтают все без исключения. Однако ничего подобного японские боги Петру Петровичу Симкину не принесли. Скорее, наоборот, они доставили немало беспокойства и в конечном итоге смерть.

Свою коллекцию Симкин собирал долго и кропотливо, тратя на нее все сбережения. Ему пришлось даже продать дачу в Подмосковье, чтобы купить два последних бога — Хотэя и Эбису. Симкин не скрывал радости от обладания «Ситифукудзин» и с гордостью демонстрировал коллекцию друзьям, среди которых не все разделяли восторг Петра Петровича и смотрели на нее с точки зрения бизнеса.

Клара Карловна и ее тогда еще супруг Ицхак Соломонович Зильберштейн вместе со всеми восхищались мастерством японских резчиков, но уже строили планы, как и кому продать коллекцию Симкина. Прямые предложения Ицхака Соломоновича о том, чтобы выставить «Ситифукудзин» на каком-нибудь аукционе, Петр Петрович категорически отверг, и тогда Клара Карловна решила вопрос иным способом.

Надо заметить, домоправительница Джона в свое время обучалась в художественном училище и успешно окончила его дипломированным скульптором. После визитов к Симкину Клара Карловна два месяца не вылезала из мастерской, обустроенной в загородном доме племянника, Джона Аароновича. За это время Соломоныч «встретил единственную и самую настоящую любовь всей своей жизни», что в его возрасте происходит с завидным постоянством почти у всех мужчин. Клара Карловна без долгих раздумий дала мужу развод, но дружеские, а главное, деловые отношения у них сохранились.

И вот однажды она появилась в магазине экс-супруга с миниатюрной статуэткой Бисямотэна.

— Что это? — Соломоныч аж затрясся при виде нэцке. — Откуда это у тебя? Неужели Петр решил продать коллекцию?!

— Тихо, тихо, дорогой, не возбуждайся! — Клара Карловна снисходительно похлопала бывшего мужа по спине и огорошила сообщением: — Это я сделала.

Соломоныч пару раз икнул и медленно осел в полукресло в своем кабинете. Тут-то и выложила Клара Карловна свой гениально-простой план:

— Change.

— Не понял… — нервно сглотнул Ицхак.

— Это потому, что у тебя медовый месяц, и весь ум на данном этапе сосредоточился в другой головке, — не без ехидства заметила Клара Карловна и, насладившись почти мальчишеским смущением Соломоныча, пояснила: — У меня готовы все семь нэцке. Тебе нужно всего лишь заменить фигурки Симкина на мои нэцке.

— Ты таки думаешь, он идиёт? — свой вопрос Соломоныч, забыв о роли московского интеллигента в седьмом поколении, произнес характерным одесским говорком. — Он не хуже, а то и лучше меня разбирается в нэцке. Мигом отличит подделку.

— Но ты же не отличил, — терпеливо напомнила Клара Карловна.

— То я, а то — Петька! Он всю жизнь в своих Китаях, Кореях, Япониях ковыряется.

Клара Карловна какое-то время с печалью глядела на Ицхака, потом покачала головой и вынесла приговор:

— Нет, дружочек, идиёт — это ты. Ты чего-то не понимаешь. Петр, конечно, спец, но и он не каждый день проверяет свою коллекцию. Стоят фигурки в шкафчике и стоят, чего их теребить? А мы тем временем постепенно подменяем настоящие нэцке моими искусными подделками. Не спеша, одну за другой… Когда Петька заметит подмену, вся коллекция будет не только наша, она уже будет продана, и ты со своей молодой женой уедешь куда-нибудь на Гоа, чтоб коротать оставшиеся деньки в наслаждении и неге. Как тебе перспективы?

Соломонычу перспективы нравились, однако он категорически не желал принимать участия в «чейндже». Клара Карловна успокоила его сообщением, что ему лично, во избежание осложнений, не придется практически ничего делать, разве только найти исполнителей, которые за достойное вознаграждение согласятся работать на благо Клары Карловны и Ицхака Соломоновича.

Помощники быстро отыскались среди студентов Симкина. В том числе и любимый ученик Симкина — Сашка Потапов…

— Его можно понять, — печально вздохнула я. — У Потапова тесть в больнице с тяжелейшим инсультом, жена серьезно больна… Лейкоз… Лечение больших денег стоит, а еще операция, если повезет…

— Мы в курсе, — кивнул Анатолий и попросил его не перебивать. Лизка присоединилась к пожеланию, продемонстрировав увесистый кулак, и я посчитала разумным дождаться окончания рассказа.

…Первое время все шло по плану. Настоящие нэцке Симкина постепенно уступали место «шедеврам» Клары Карловны. Шесть из семи божков были успешно заменены искусными подделками, операция «Кларнэц» — Клара экспроприирует нэцке — близилась к завершению. Ицхак, используя свои связи, уже достиг определенных договоренностей с одним из крупных европейских аукционных домов. Остался только Хотэй — бог, исполняющий желания, стоит только потереть по часовой стрелке его толстое пузо каких-нибудь триста раз. Но внезапно надежный исполнитель, Сашка Потапов, потребовал прибавки к жалованью. Впрочем, если бы просто потребовал — полбеды, но он начал банально шантажировать «работодателей», дескать, не заплатите нужную сумму, выведу вас на чистую воду, и останетесь вы, господа, при казенном интересе и с фигой в кармане…

Я снова глубоко вздохнула, потому как Потаповы вызывали сочувствие, но под многозначительными взглядами общественности свое мнение до поры оставила при себе.

…Клара Карловна и Ицхак Соломонович взволновались всерьез — операция почти завершена, а бунт исполнителя ставил под угрозу ее результаты.

— Потапова надо убирать, — ледяным тоном заявила Клара Карловна.

— Как… у-убирать? — нижняя челюсть Зильберштейна, клацнув о верхнюю, плавно опустилась на колени.

— Отработанный материал, фуфел, — пожала плечами домоправительница. — Хотэя сам заменишь. Ты ведь с Симкиным вроде как дружишь? Вот и зайдешь к нему по-приятельски. Полюбуешься коллекцией, только не особо увлекайся, а то он начнет лекции читать и обнаружит «липу». Короче, Хотэй — твоя головная боль, но, думаю, это не проблема.

— Да нет, моя умная девочка, как раз проблема, которую надо решать немедленно, иначе… Короче говоря, Потапов уже забрал нэцке у Петра, но на твою статуэтку не заменил. День-два, максимум три, и Петька заметит пропажу. Как думаешь, что тогда будет?

— Хреново, — Клара Карловна в задумчивости качнула головой. — Слушай, а может, заплатить Потапову?

— С ума сошла! У него тесть с инсультом, жена с лейкозом. Только начни платить — не слезет!

— Тем более следует его убирать. И не дрожи! Все будет обставлено как несчастный случай. Главное, выяснить, где сейчас Хотэй… Слушай, Ицхак, ты, кажется, говорил, что Потапов любит шастать по пещерам?

— Ну, говорил… Спелеолог он вроде как…

— Это хорошо. Пещеры — как раз то, что нам нужно.

Ицхак Соломонович ворчливо отозвался:

— Ничего хорошего! Через неделю приезжает эксперт из Швейцарии, чтобы оценить коллекцию. А где она, коллекция?! Я — уважаемый человек, у меня имя, между прочим!!! — антиквар воздел указательный палец к небу и, малость повозившись в полукресле, принял позу Наполеона.

— Ша! — коротко скомандовала Клара Карловна и «Наполеон» враз скукожился. — Я все решу. И твое имя не пострадает.

В самом деле, Клара Карловна выполнила свое обещание — заботы по изъятию Хотэя она полностью взяла на себя. Только представить, что полоумный Потапов, отправляясь в Кисели, прихватит с собой нэцке стоимостью двадцать тысяч долларов, Клара Карловна никак не могла. Однако обо всем по порядку.

В Интернете, на форуме спелеологов, она нашла молодого человека, страстно желающего денег, но не желающего работать, что называется, у станка. Триста долларов, полученные этим «Митрофаном», сделали свое дело — он согласился составить компанию Потапову в походе в Кисели, а заодно, опоив товарища препаратом от Клары Карловны, выяснить у него, где нэцке.

С самого начала все пошло не так: Потапов прихватил с собой приятеля, Леху Алексеева, типа малоприятного и крайне подозрительного. В том смысле, что Алексеев с недоверием отнесся к появлению нового члена экспедиции. Должно быть, по этой причине засланец Клары Карловны не рассчитал дозу зелья. Бодун и Касыч как-то внезапно отдали богу души, а сам исполнитель, испугавшись содеянного, даже не обыскал Потапова и спешно покинул Кисели.

Сказать, что Клара Карловна рассердилась, значит, не сказать ничего. Она была просто вне себя от ярости — парни мертвы, Хотэй неизвестно где, а эксперт со дня на день явится в Москву, чтобы оценить коллекцию!

В Кисели немедленно отправляется Джон Ааронович собственной персоной — нужно исправлять досадную оплошность исполнителя. Кстати, его самого Клара Карловна, заботясь исключительно о душевном здоровье молодого человека, упекла в дурку.

Однако в Киселях Джона ждало страшное разочарование: ни Потапова, ни его приятеля в пещере не оказалось. Расспросив аборигенов, Джон выяснил, что накануне две странного вида девицы — чокнутые, по всему видать! Разве нормальные девушки попрутся в пещеру? — побывали в Киселях. Потом был взрыв, и все. Больше барышень никто не видел… Сгинули, должно быть! Однако Джон в случайности не верил с рождения и приступил к поискам чокнутых.

Найти девиц труда не составило, но у них ли Хотэй, вот в чем вопрос. Впрочем, в скором времени это перестало волновать Джона, потому как девицы развили такую бурную деятельность, что стало ясно — Хотэй у них. Или они точно знают, где он. Обыски в квартирах девиц результатов не принесли, зато здорово их напугали, и Джон, как истинный джентльмен, обеспокоился безопасностью подруг и поместил их в своей загородной резиденции. А что? Очень удобно — девицы под присмотром, все их планы — как на ладони…

— Да-а, все-таки права была Фаина Георгиевна Раневская: красота — это страшная сила, — неожиданно прервал рассказ Анатолий и сокрушенно вздохнул.

— Ты это к чему? — нахмурилась Лизавета. Она страсть как не любила, когда кто-то говорил загадками.

— К тому! Полетели, как мотыльки на пламя. Ах, Джон! Ах, красавчик, да еще настоящий джентльмен… не побоялся рискнуть жизнью ради девушек! Тьфу, блин, тетери!

— Это Лизка в него влюбилась, — обиделась я на тетерей и неожиданно для себя брякнула: — А мне ты сразу понравился.

Лизавета скептически хмыкнула, Анатолий поперхнулся очередной фразой, покраснел, закашлявшись, и поспешил продолжить повествование.

…Время шло, Ицхак, который, разумеется, был в курсе событий, доставал Клару Карловну звонками, напоминая о скором прибытии эксперта. Домоправительница тоже теряла терпение, потому как девицы, то есть мы с Лизкой, говорили о чем угодно, только не о том, где Хотэй. Тогда было принято решение перейти к более решительным действиям. Чем все это закончилось, уже известно.

— Ицхак давно вызывал у нас интерес, — пояснил Анатолий. — Жулик махровый. Продает за границу культурные ценности: картины, серебро, фарфор, камешки… Но прищучить пройдоху было сложно — улик не хватало. Вот тогда и решило начальство брать его с поличным. На живца, так сказать.

— Угу. А в роли живца выступали мы с Виткой, — кивнула Лизка.

— А мы вообще думали, что вы из одной шайки, — Анатолий плотоядно облизнулся на торт и приступил-таки к чаепитию. Лизавета к нему присоединилась, а я погрузилась в размышления. Надо же, сколько неприятностей, можно даже сказать, горя принес добродушный Хотэй! Не по нашему, видать, менталитету, японские боги.

Один только вопрос не давал мне покоя, и я намеревалась задать его Анатолию, чтобы уж окончательно разобраться во всей этой истории.

Нетерпеливо ерзая на стуле, я из последних сил дожидалась, когда Анатолий разделается с тортом, но он словно испытывал мое терпение: основательно, не торопясь, с наслаждением гость поглощал кусок за куском, запивая их маленькими глотками давно остывшего чая.

«Интересно, что значит, когда мужчина так любит сладкое? А может, он просто издевается надо мной?» — я на миг замерла и подозрительно присмотрелась к Анатолию, но ничего необычного в его внешности не обнаружила. Выглядел он нормально и вроде бы даже счастливо. Я оставила подозрения и решилась задать волнующий меня вопрос:

— А куда делась коллекция Симкина? То есть Клары Карловны… Ну, в смысле подделка… И кто убил Петра Петровича?

— Да, кто? — с набитым ртом поддакнула Лизка. В скорости поедания торта она ничуть не уступала Анатолию. Я бы даже рискнула поставить на нее в этом своеобразном поединке гурманов, зная любовь подруги к сладкому.

— О! Вопрос, конечно, интересный, — Анатолий радостно подмигнул сразу обоими глазами, только отвечать не торопился, явно продолжая испытывать мое терпение. — Убийца Симкина тебе, Виталия, хорошо знаком.

— Мне?! — я не на шутку перепугалась. Лизавета перестала жевать и перевела изумленный взгляд на мою растерянную физиономию. Я еще какое-то время очумело моргала, а потом высказала совсем уж невероятное предположение: — Лизка, что ли?

— Дура! — выкрикнула подруга и с новой силой набросилась на торт.

— Кондратьев Вадим Сергеевич, — торжественно произнес Анатолий.

Фамилия показалась мне знакомой. Я в отчаянии напряглась, пытаясь вспомнить, откуда она мне известна, но ничего не выходило. Оттого, должно быть, что моему стукнутому мозгу требовался покой, а не активная работа. Видя мои мучения, Анатолий дал подсказку:

— Музей Востока…

— Эйнштейн!.. — воскликнула я. — Но ведь он в день убийства был где-то в Европе, на конференции! Я сама видела его аккредитацию, билеты, расписание докладов… В день убийства Симкина, точно помню, он как раз выступал с докладом перед огромной аудиторией. И вообще, не мог Кондратьев убить Симкина в принципе! Потому что Петр Петрович свою коллекцию нэцке завещал музею! Или… Господи! Неужели Эйнштейн тоже работал на Клару Карловну?! — озарила меня догадка, но я тут же сама ее опровергла: — Нет, иначе он знал бы, что коллекция уже почти полностью заменена подделками. Значит, он сам по себе? Ну… убил Симкина?

— Соображаешь, — польстил мне Анатолий. — Кондратьев в самом деле — значимая фигура в мире исторической науки. И, что примечательно, приглашение на конференцию у него имелось, и билетами научное сообщество обеспечило. Только Вадим Сергеевич никуда не поехал, сославшись на недомогание. Но как выяснилось, у него в России были дела поважнее.

— А фотографии? — вспомнила я.

— Прошлогодние. Из Лондона. Экспозиция музея через полгода будет выставляться в Европе, а следом и в обеих Америках. В мире сейчас почему-то наблюдается мощный интерес к искусству народов Востока. Симкин, конечно, завещал коллекцию музею, но, к несчастью, Петр Петрович оказался на редкость крепким стариком. А без «Ситифукудзин», по мнению Кондратьева, музейная экспозиция выглядит бледновато. Вот он и решил… как бы это выразиться… ускорить кончину Симкина.

— Все равно не понимаю! — заинтересованно молвила Лизавета. Новости настолько ее потрясли, что она на какое-то время даже забыла о «питании для мозгов». — Кондратьев, как я поняла, большой спец. Неужели он не отличил подделку?!

— Вадим Сергеевич испугался, когда понял, что натворил. Ему в тот момент было не до изучения подлинности коллекции и не до подсчета фигурок — тут труп свеженький! Он просто сгреб все махом и покинул место преступления. Правда… — Анатолий взял небольшую паузу, за время которой успел запихнуть в рот еще один кусок торта и, с удовольствием жуя, закончил: — Потом понял, как лопухнулся, и сам явился в милицию с чистосердечным признанием… Хороший мужик! Кстати, девушки, у меня к вам тоже вопросик один имеется.

— Опять вопросы! — возмущенно прошипела Лизавета, на что Анатолий с сожалением развел руками в стороны, мол, ничего не поделаешь, работа у нас такая, и полюбопытствовал:

— Где Хотэй?

— Хрен его знает! — со вздохом отозвалась я, причем совершенно искренне. Благодушие с Анатолия враз слетело, а глаза сделались колючими, как у морского ежа:

— Не понял…

— Хотэй уехал в неизвестном направлении, — сообщила я общественности, маленько взгрустнула и посоветовала себе запастись терпением, потому как намечался целый град вопросов и все на мою бедную стукнутую голову. Так оно и вышло.

— Как уехал?!

— С кем уехал?! — В один голос завопили Анатолий и Лизавета.

— Очень просто. Я его спрятала в обивке сиденья в джипе Джона, потому как оставлять нэцке дома посчитала неразумным. Джип угнали… Вот он в курсе, — я кивнула на Анатолия, он, в свою очередь, тоже кивнул, подтверждая мою правоту. — Да, так вот, джип угнали, пока Ричард рожал. Потому я и говорю, хрен знает, где теперь Хотэй! — мне действительно было жаль, что все так неудачно сложилось, но поделать с этим уже ничего нельзя.

Лизка недоверчиво, даже с какой-то жалостью посмотрела на меня, после чего осторожно поинтересовалась:

— Ричард рожал?

— Хомячился! — в один голос пояснили мы с Анатолием.

— Ага! Вот теперь все ясно, — сдержанно кивнула Лизка с таким разнесчастным видом, что я поняла: ничего ей не ясно, но выяснение этой загадки природы она отложила на потом. В данный момент ее интересовали вопросы более существенные.

— Что теперь будет с детьми Джона? — опасливо косясь на нас с Толиком, все же поинтересовалась она.

— Да ничего особенного! Все как обычно — вроде бы печально вздохнул Анатолий. — Сперва поищем родственников. Найдем — хорошо, нет — стало быть, прямая дорога им в детский дом… Кстати, девочки, у меня еще один интересный вопрос имеется. Ну, если вы не хотите, можете не отвечать, но имейте в виду…

— Да ладно! — невежливо перебила Елизавета, — про чистосердечное признание втирай уркам. Лично меня на фуфел не возьмешь! Да и Витку теперь тоже — опыта прибавилось. Впрочем, учитывая нашу к тебе лояльность, спрашивай.

— Большое вам ментовское спасибо, — с трудом сохраняя серьезность, слегка поклонился Анатолий. На миг я заподозрила его в волюнтаризме, но, присмотревшись, подозрения оставила — уж больно глаза у него были светлыми. Анатолий охотно воспользовался разрешением.

— Почему вы не использовали подарок Вовки и Сеньки?

— Подарок? Какой? — дружно удивились мы с Лизаветой.

— Вроде как пеленгатор. По крайней мере, пацаны так назвали свое изобретение и уверили, что эта штуковина работает. Она, кстати, действительно функционирует. Наши спецы тщательно проверили… м-мм… изобретение на профпригодность. Удивлялись даже: вещь серьезная! — и долго не верили, что соорудили ее мальчишки малолетние! Включить бы вам эту хрень, и мы быстрее узнали бы, где находитесь вы и злодеи. И нам облегчение бы в жизни вышло.

— Вот-вот, вы только и ждете, кто бы вам жизнь облегчил. Паразиты, одним словом, амебы одноклеточные! Вы ведь хуже тараканов, чтоб мне так жить! Господи, и куда страна катится, а?! Скоро на службу в органы будут вербовать прямо в роддоме! А что, Толик, это идея! Пусть младенцы с рождения приучаются на вас работать! У самих-то силенок не хватает — вы их в политической борьбе за независимость родины растратили! А она, родина то есть, солидных откатов ждет. Где ж тут порядок устанавливать, успеть бы карманы набить!!! Тьфу, козлы! — в сердцах сплюнула Лизавета, но не успокоилась даже при виде колючих глаз Анатолия, которому выступление подруги пришлось явно не по душе, и терпел он его… непонятно по какой причине. — Нет, вот ты мне скажи, дружок из органов! — Лизка с силой вонзила острый наманикюренный ноготок прямо в грудь Анатолия. — У вас самих, таких больших, сильных, умных и надежных, совсем с мозгами беда? Не хватает их на всех, что ли? Или IQ неожиданно упал ниже плинтуса? Эх, вы, защитники хреновы! — наконец закончила монолог подруга.

Выступление Лизаветы, возможно, и вышло малость резковатым, но, по сути своей, верным. Анатолий внимательно слушал, вроде бы смущался, опускал глаза, а потому, должно быть, казался немного нелепым, впрочем, как любой сильный мужчина под натиском слабой женщины. Мне стало его жаль, и я поспешила заступиться за друга:

— Лиз, зря ты так… Они все-таки спасли нас…

В ответ подруга пренебрежительно повела бровью:

— Не спорю, спасли. Только это спасение стоило нам сотрясений мозгов! Впрочем, фиг с ними, с мозгами, у нас их много! А что менты? Выходит, на них рассчитывать не приходится? Ладно, хрен с ними, с ментами — убогонькие они, что ж поделать! Но ты, Виталька!!! — подруга неожиданно переключилась на меня. — Ты ведь умная девочка — это со школы еще известно! Раскинула бы своими сотрясенными мозгами, да включила бы этот чертов пеленгатор!

— Ну, включила бы я его, и что бы изменилось? — ощущая смутное чувство вины, сказала я, на что Лизка сразу и очень категорично отозвалась:

— Все!!! Я ведь изучила каждый угол в доме Джона, потому как собиралась там жить до старости. Ой… — тут Лизавета внезапно смутилась и доверительно поведала: — Правда, на половину Клары Карловны попасть не удалось — замки там какие-то чудные! Даже я вскрыть их не смогла, хоть и старалась очень. Но все равно, если бы ты поверила Вовке и Сеньке, мы смогли бы без труда выбраться из заточения.

Допускаю, что в выступлении подруги какая-то истина присутствовала: пеленгатор можно было включить, но беда в том, что изобретение малолетних Кулибиных я всерьез не восприняла, а таскала его с собой в качестве сувенира. Все-таки ребята старались! Я искренне покаялась, особенно напирая на изобретательность и смекалку Вовки и Сеньки, которые со дня на день отправятся в сиротский приют.

Тут Лизка впала в столь глубокую задумчивость, что даже не пошла провожать дорогого гостя. Впрочем, негостеприимство подруги его ничуть не расстроило, тем более что я с удовольствием и с заметным облегчением проводила Анатолия к выходу. Он немного потоптался у двери, явно смущаясь, после чего решительно откашлялся, а потом… заключил меня в свои объятия. Что случилось дальше, я помню смутно, потому как и объятия, и поцелуи мне очень даже пришлись по вкусу.

Голубая мечта, о которой я так долго говорила любимой подруге, насчет отпуска на гостеприимном турецком побережье, осуществилась спустя месяц после описываемых событий. Только отправились мы туда в сильно расширенном составе. Я прихватила с собой Анатолия, который за этот месяц успел несколько раз признаться мне в любви и даже сделать предложение руки и сердца. Как и положено воспитанной девушке, я обещала обдумать предложение, а думать, как известно, лучше всего под приятный шум прибоя. Анатолий вздохнул, но возражать не посмел, а чтобы никаких проблем за границей у нас не возникло, он, хитростью выбив у грозного начальства внеочередной отпуск, отправился с нами. Лизавета по этому поводу немного поупражнялась в остроумии, однако быстро увяла, потому что с недавних пор собственных забот у нее прибавилось — она энергично штурмовала официальные инстанции, оформляя опекунство над Сенькой и Вовкой. Вот такое благородное сердце равномерно билось в мощной груди подруги!

Уже накануне отъезда Анатолий порадовал нас сообщением, что джип Джона все-таки нашли. Однако, как ни трудились специалисты, Хотэя там не обнаружилось.

— …Надоело все на фиг! — прохныкал Вовка после очередного заплыва, с ходу обдав нас солеными брызгами, плюхаясь на горячий песок.

Сенька поддержал брата:

— Я на эту воду уже смотреть не могу.

— Не скулите, дети! Нам с тетей Витой нужно восстанавливать силы, — млея под жарким солнцем, вяло отозвалась Лизавета.

— Вам надо, а мы страдаем! — недовольно пробубнил Вовка и тут же оживленно сообщил: — Теть Лиз, мы в парке качели видели. Может, сходим?

— Качели, говорите? Занятно! — я открыла глаза и с интересом посмотрела сперва на загорелые мордахи мальчишек, потом на бронзовую фигуру Анатолия, основательно вонзившуюся в песок, и ласково посоветовала: — Дядю Толю с собой возьмите. Он давно мечтает на качелях покататься. Правда, любимый?

Любимый обреченно стряхнул с себя пару-тройку килограммов золотистого песка, кивнул, и наши мужчины отправились развлекаться.

— Не боишься Толика на качели сажать? — проводив их внимательным взглядом, спросила Лизавета. — Укатают его пацаны до зеленых человечков. Что тогда с ним делать? Особенно ночью…

— Пусть тренируется! А насчет ночи… Ты же знаешь, Хотэй исполняет все желания…

— Это да! — согласилась подруга и снова подставила лицо ласковым лучам турецкого солнышка.

Content

Раевская Фаина Семь божков несчастья

Фаина Раевская Семь божков несчастья