Ярослав Веров

Завхоз Вселенной

1

Гроза собиралась ещё с вечера. Непрошеная гостья по какой-то неведомой причине забрела в Москву из будущего мая. Темная, брюхастая туча наплыла на красное закатное солнце, всё зримое пространство сделалось свинцово-серым, и пролился дождь.

Когда же стемнело, померкло, и всё погрузилось в отчаянную тьму, ударил гром и засверкали молнии.

В домашней студии, устроенной в квартире одного московского продюсера, сидел его приятель, малоизвестный композитор Игорёк и выводил на синтезаторе мрачные средневековые гимны. По телевизору в прямом эфире показывали бомбардировку Багдада, древнего и славного города. На экране были лишь вспышки зарева на зелёном фоне, который возникает при съёмках камерой ночного видения. А в самом Багдаде шёпотом небесным или негромким вздохом ветра спускались к земле бомбы высокоточного наведения, неяркие огоньки плыли в небе, клонясь вниз — крылатые ракеты шли на цель. Каркали очередями автоматические зенитные пушки, тщетно посылая трассеры в непроглядное мёртвое небо. Беспрерывные вспышки над бомбардируемыми казармами национальной гвардии и зданиями комплекса президентского дворца, над жилыми домами, под которыми по предположениям противника находились секретные бункеры, нисколько не рассеивали окружающую тьму. Словно гроб — покойника, обступила она гибнущий город.

Сегодня, первого апреля, закончилась стратегическая пауза, взятая американской армией для передислокации войск на багдадском направлении, и ближе к полуночи командующий Центральным командованием ВС США Томми Фрэнкс получил от Пентагона разрешение начать наступление на Багдад по своему усмотрению, в зависимости от обстановки на поле боя.

Время от времени Игорёк прерывал игру, чтобы приложиться к стакану мартини. Глоток — и мрачная, вязкая григорианская мелодия вновь гремит в стенах квартиры. В неё вплетаются разрывы тяжелых американских бомб: звук телевизора выведен на полную мощность.

Окно открыто, холодный ветер и дождевые капли врываются в комнату. Вдруг всё смолкает, свет гаснет. Вспыхивает молния, гремит гром, затем тишина и — гулкие удары в дверь.

— Кто там? — спросил Игорёк.

— Откройте, очень надо! — послышалось из-за двери.

Приговаривая «надо так надо», Игорёк открыл.

В тёмном, совершенно тёмном дверном проёме стоял человек в плаще и подсвечивал своё лицо карманным фонариком, тонким, как карандаш.

— Здравствуйте, — сказал человек. — Меня зовут Теодорих Второй. Второй, потому что Первый — это совсем другой Теодорих. Вы не бойтесь, он к вам не придёт. Он только к грудным младенцам и беременным женщинам ходит. Так надо, понимаете?

— Ну? — непонимающе произнёс Игорёк.

— Так мне можно войти?

— Валяй.

Электричества по-прежнему не было, поэтому Игорёк зажег в комнате две свечи. Одна — сувенирная, в виде зайчика, вторая обыкновенная, витая.

Теодорих, не снимая, к слову сказать, совершенно сухого плаща, уже расположился на диване.

— Скажите, Игорь, вы верите в бессмертие души? — спросил он.

— О, — поморщился Игорёк. — Опять…

— Разве к вам уже обращались с этим вопросом? — удивился Теодорих.

— На улице, бывает, пристают сектанты всякие.

— Я вас понял. Тогда такой вопрос: вы отдаете себе отчёт, что человек есть микрокосм, а его душа гостья в этом мире?

— Ну.

— Очень хорошо. Я так и думал. Идём дальше. Вы, само собой, понимаете, что вы, Игорь Святополкович, являетесь уникальной сущностью, частью мироздания?

— Короче… — хотел было прервать Теодориха Игорёк. Но, не найдя предлога остановить разговор, смешался. — Выпить хочешь?

— Нет, вы прямо мне скажите — понимаете или нет?

— Упорный ты какой-то. Ну, пускай понимаю. Дальше что?

— А вот что.

Совсем рядом блеснула молния и громыхнул пушечный раскат грома.

— А вот что, — повторил Теодорих. — Дело в том, что вот вы часть Вселенной, а я в ней — завхоз. Завхоз по телам. Вот что. А пришел я по следующему делу. Срок аренды вашего тела истекает сегодня в полночь. Так что попрошу освободить занимаемый вами организм по истечению вышеуказанного срока, чтобы не случилось накладки. Вот.

— Ну и как мне его освобождать? — спросил Игорёк.

— Как обычно все это делают. Ничего такого особенного здесь нет. Дело, как говорится, нехитрое.

— Ну, а если не освобожу?

— Будут приняты санкции. Аренда — дело нешуточное. Арендуя тело, вы берёте на себя большие обязательства. Очень большие.

— Так ты это, по душу?

— Не совсем. С душой я дел не имею. Повторяю: я — завхоз по телам. Я за порядком с телами слежу. В вашем арендном договоре обозначено — до полуночи. Извольте исполнять. Сами ведь подписывали.

— Когда же это я успел?

— Что значит «когда»? Да вы решили шутить надо мной? Обидно. В своё время, неважно кем тогда вы были и где были, вознамерились посетить этот подлунный мир. А без договора кто же вас сюда пустит? У нас, знаете ли, порядок. Каждый живой организм на учёте. Каждое тело.

— Тело?

— Тело — это инвентарь. И его надлежит сдать завхозу, то есть мне. Посудите сами. Вы не сдаёте в обозначенные сроки. А кто-то, уже подписавший договор на ваше тело, не может им воспользоваться. А вдруг как раз он рассчитывает существовать именно в текущую эпоху, а не когда-нибудь? Вы представляете себе, какой возникнет скандал? Я уже не говорю о собственных неприятностях. Нет, молодой человек, так себя вести не годится.

— Не, ну это наглость. Требует, блин… Я ещё пожить, может быть, хочу, — проворчал Игорёк.

— Все хотят. Почему-то мало кто из арендаторов следует букве договора. Но на то я и завхоз, чтобы пресекать.

Теодорих извлёк из нагрудного кармана флакончик, откупорил, и по комнате, мешаясь с запахом грозы, поплыл приторный аромат.

Игорёк вдохнул пару раз, в голове зашумело. Теодорих удовлетворённо цокнул языком.

— Ну, всё. Побежал дальше. Дел невпроворот. Вы за мной там закройте.

Игорёк проводил гостя до дверей, а когда вернулся в комнату, там уже сидел новый субъект. Длинный, худой, циркулем сложился в кресле. Лицо вытянутое, с маленькими усиками, голубые, как и у Игорька, глаза, сросшиеся брови и крупный горбатый нос. Одет в точности как Теодорих, только цвет плаща у того был зелёный, а у этого — белый.

Гость взглянул на Игорька и широко, без сомнения — притворно, улыбнулся.

— Ушёл? — спросил он.

— Какого лешего?

— Давал нюхнуть? — делово поинтересовался гость. — Ну, это всё давно устарело. Дремучие методы у хозчасти, дремучие.

Гость рассмеялся. Игорьку подумалось, что этот гость совершенно не любит того.

— Ты вор, — сказал Игорёк как можно более развязно.

— Ну-у, чушь собачья.

— Через лоджию забрался.

— Предположим.

Тут Игорёк сообразил, что уже горит свет, и вспомнил, что электричество появилось, когда он провожал Теодориха.

Игорёк включил телевизор и сел за синтезатор. По телевизору Си-Эн-Эн транслировало пресс-конференцию четырехзвёздочного генерала Кларка, командующего оккупационной американской группировкой в Ираке. Игорёк взял первый аккорд, прислушался. Начало ему понравилось, он облизал губы и стал наигрывать очередную тоскливую мелодию.

— О! Мусия! Мусическое искусство! — оживился гость. — Я представлюсь. Хомоед. Не первый, не второй. Просто Хомоед. Второе мое имя — Джафар. Весёлый Джафар, если угодно. Но у вас такого стиля именования не понимают. Здесь я Хомоед. Очень хороший аккорд, впечатляет. Композитор, значит? Служитель муз? Чудные звуки извлекает твоя гармошка. Ты прервись, мил человек. А то завхоз тебе срок дал, а время-то убегает.

Слова Хомоеда Игорёк пропустил мимо ушей. Прерывать сочинение, вдохновляемое плаксивым героизмом американца, не хотелось, синтезатор пел, как азиатская виолончель «ачаркын».

— Этот прохвост тебе о Вселенной говорил и на твоё тело покушался? — спросил Хомоед, нимало не смущённый показным равнодушием Игорька. — Ну конечно говорил, о чем ему ещё говорить. У него в голове лишь отчётная документация. Вот что я тебе скажу — ты оставлять тело не спеши. Не так страшен завхоз, как его малюют. Дело в том, что Вселенная и в самом деле необозрима. Ну, очень обширная Вселенная. Чего в ней только нет. Конечно, любому мыслящему существу хочется много знать и много видеть. Но только не человеку. Людей бесконечность пугает. Понимаешь о чём я, человек?

Хомоед сделал паузу, покивал в такт игорьковой мелодии и продолжал:

— Поэтому все спешат сюда, в тесный и угрюмый мир. Торопятся обзавестись телом. Даже не смотрят, как оно поведёт себя во время использования. Особенно женщины потом возмущаются. А чего возмущаться? Женщины — самые торопливые из человеков. Так что не спеши оставлять тело. Оно у тебя, вижу, крепкое. Завхоз тебе, само собой, не поведал, что тело можно не только в аренду брать, но и насовсем? Об этом говорить как-то не принято, словно это прыщик на носу. Ты всё же прервись, разговор-то серьёзный.

Игорёк прервался. Не потому, что этого хотелось гостью, а потому что в комнату вошли Артемий со своей шалавистой Зимулей. Квартира на проспекте Вернадского, в которой творил Игорёк, принадлежала именно Артемию, продюсеру нескольких успешных ФМ-каналов. Квартиру Игорьку, своему студенческому приятелю и заодно главному музреду его самого успешного канала — «Гип-Гоп-радио» он предоставил в практически полное пользование. Сегодня они договорились вместе, втроём завалиться в ночной клуб «Золотой Сверчок». Их пригласил Масюля, тоже фм-продюсер, мнящий себя конкурентом Артемия. Масюля устраивал в «Сверчке» презентацию и желал упиться завистью конкурента, выведя на сцену толпу звёзд отечественного шоу-бизнеса.

Хомоед кивнул Артемию, как старому знакомому, поклонился рыжей бестии Зимуле и представился:

— Весёлый Джафар.

— Чечен? — равнодушно спросил Артемий.

— Нет, Хомоед. На Земле я всюду работаю. И в Африке, и в Гренландии. В Антарктиду заглядываю.

Артемий дыхнул на брильянт в перстне и потер его о рубашку. Оттопырил мизинец, полюбовался блеском камня.

— Пошли дерябнем, охламоны, — предложила Зимуля. И потянула Артемия в столовую.

В столовой, столь же обширной, что и, так сказать, творческая лаборатория, Зимуля скаканула за стойку бара и принялась делать коктейль. Следом зашёл Хомоед, осмотрелся и поместил себя на диван. Колени задрались чуть ли не выше головы: низковат диван, но другого не было, разве что такие же пришибленные круглые кресла.

— Понимаете, Артемий Ефимович… — начал Хомоед.

Артемий недовольно глянул в его сторону и отвернулся. Конечно, этот долбанный Игорёша уже успел выболтать тайну его еврейского происхождения. В их среде отчествами не бросались, да и в паспорте у него стояло — Емельянович.

В столовую вплыл Игорёк, и Артемий, кивнув на Хомоеда, спросил:

— Это кто?

— Ворюга, наверное. Залез, надо думать, через лоджию, — равнодушно поведал Игорёк.

— Не трындишь?

— Зачем? У меня газовый пистолет. Я ему в любое время могу глаз отстрелить.

Лахудра Зимуля оживилась:

— У тебя, милый, помповое ружьё где-то валяется. Ты ему яйца отстрели. Никогда не видела мужика с отстреленными яйцами.

— А я не мужик, голубушка, — ласково сообщил Хомоед.

— Да? — обескуражилась Зимуля и даже поставила на место бутылку с текилой, из которой собиралась плеснуть в коктейль. — А как это?

— Да как у голубей. Птицы мира. Я нашему Игорю Святополковичу бессмертие предлагаю. А он весь в музыке, Моцарт, прямо. Творит, не выключая телевизора! Вы в «Сверчок» на двенадцать собрались? А Игорю вашему как раз к двенадцати тело сдавать. Никак не обернётся. Вы ему посоветуйте, как друзья. Хорошее тело, жалко, если другой воспользуется. Какой-нибудь шалапут бесталанный. Пьяньчужка или бомж. Он его, тело, то есть, по помойкам затаскает. Обидно.

— Да уж, — со значением произнёсла Зимуля, — Тело у него что надо.

— Ты откуда знаешь? — нахмурился Артемий.

— Ну что ты, кисуля, — проворковала та. — Мне Лиляна об его достоинствах все уши прожужжала.

— Ты кто, урод? — решил определиться со всей конкретностью продюсер. — Чего тут нам по ушам заезжаешь?

— Читай, — Хомоед сунул под нос Артемию бумажку с фотокарточкой и печатью.

Артемий взял её и повертел в пальцах. Тупо прочитал: «Служба Абсолюта. Отдел Абсолютных Сущностей. Уполномоченный агент Хомоед Джафар Кроу».

— Вот ё-моё, — заключил Артемий. — Я же говорил — клоун. Может, в самом деле ворюга?

— Может, — согласился Хомоед. — В определённом смысле, если взглянуть на вещи глазами того же завхоза. Но вернёмся к телу Игоря Святополковича. Сейчас знаете, как это делается? Хлоп, и тело откорректировано. Изменено на генетическом уровне. И уже как бы это другое тело и завхозу более не подотчётно. Вы не задавались вопросом, Моисей Ефимович, отчего так расцвели биологические технологии?

Артемий скривился. Последний раз настоящим именем его называли лет десять назад, родители. Он взял со стойки фужер с «Маргаритой» и зло потянул содержимое через соломинку.

— Водки дай, — отставив коктейль, потребовал он у Зимули.

— А потому, что кое-кто решил, что умирать вовсе не следует, — продолжал, как ни в чём не бывало Хомоед. — Для этого надо исказить генную матрицу, чтобы тело перестало быть доступным инфернальным службам. Но если тело сделается уродом с изменённой генной матрицей, человечеству настанет каюк. Потомство такое тело не даст. Потому что в генной матрице заложен доступ ко всем готовым к реализации телам. Стоит эту связь поколений разорвать, и телу никогда не дать потомства, то есть не получить из хранилища завхоза новых тел. Представляете, какая проблема назревает у нашего завхоза? А тут как на заказ ещё головная боль — ваш случай, Игорь Святополкович. Вот Теодорих и нервничает. Согласитесь, его можно понять. Гляжу я на Игорька — дурак будет, если с таким солидным, на века вечные сработанным телом расстанется. А потом, всё одно — подопрёт очередь на воплощение, извольте новое тело получать. Всучат третий сорт. В отделе снабжения ловкач на ловкаче. Им человеческие комплексы неинтересны. А между тем, стоящие в очереди на воплощение привередливы до крайности. Вот религия раньше позволяла как следует тело подобрать, телом воспользоваться, а затем, спокойно, солидно с ним расстаться. Потому что позволяла людям не к завхозам всяким апеллировать, и уж тем более к их замам, а к структурам куда как выше! Ныне — свинство одно. Мир гибнет. Относительный, полный иллюзорных форм, катится к своему концу. — Хомоед скорбно закатил глаза к потолку.

«По-моему, он нас за идиотов держит», — подумал Игорёк.

— Псих ненормальный, — фыркнула Зимуля.

Она уже допивала второй фужер и пребывала в некотором отупении.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил Артемий. — Давай определяться, и ауфвидерзейн.

— Это пускай он определяется. Я всё сказал, — ответил Хомоед.

— Давай, Игорёша, определяйся. Терпеть этого дегенерата я больше не могу.

— Ну, я не знаю… — пробормотал Игорёк. — А как его выпроводишь?

— Просто по башке настучим и выкинем.

— Я пас. Я того, не знаю, может он и в самом деле того? До него ещё один был. Завхоз. Тоже про тело разные истории рассказывал.

— Ну, брат, всё ясно — разводят тебя по-умному. Это у них шайка. Им наше бабло нужно.

— И вовсе никакие не деньги, — искренне обиделся Хомоед и достал из кармана плаща пачку стодолларовых купюр. — У меня их что тех огурцов в бочке. Могу поделиться.

И достал вторую пачку, такую же аппетитную.

— Если не гордые — пользуйтесь. Дар!

Вслед за первыми двумя на журнальный столик шмякнулась и третья пачка. У лахудры Зимули отвисла челюсть. Она испытывала постоянное стеснение в финансах, оттого что Артемий был прижимистым бойфрендом. Зимуля со всей ясностью видела, что если сейчас же не возьмёт эти пачки, то будет круглой дурой. Ясно же — в каждой десять тысяч «зелёных». У неё, Зимули, глаз — алмаз.

— Кукла, небось? — с плохо скрываемой ненавистью спросил Артемий.

— У тебя, хозяин, в кабинете машинка стоит. Пойди, проверь, — с прежней непосредственностью посоветовал Весёлый Джафар.

В кабинете, закрытом от всех на ключ, кроме тайного сейфа с документами и сбережениями, стоял самый современный аппарат для выявления фальшивой валюты.

Зимуля сгребла со стола все три пачки и потребовала:

— Папочка, дай кисуле золотой ключик.

— На, воспользуйся.

Артемия не на шутку заколбасило, что за фраер такой пачками сорит у него дома и не боится разоблачения? И откуда он знает про аппарат в кабинете? Неужели Игорёк, козлина, подобрал ключ, и сейчас с этим придуром работает в паре? «Сделают они меня. Дела хреновые. Этот весельчак-клоун гипнотизирует. А у Игорька газовый пистолет при себе, он уже намекал насчёт глаза». Одним словом, картина событий представлялась Артемию всё более пугающей. «Чего ему не хватает? Я ему мало бабла, что ли, сгружаю? — думал он, пока Зимуля, уединившись в кабинете, проверяла деньги. — А может, всё это — первоапрельская шутка? Ну-ну».

Наконец рыжая шалава появилась в столовой; ни на кого не глядя, вернулась за стойку бара и принялась как ни в чём не бывало потягивать коктейль. Пачек при ней уже не было.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Артемий.

— Все фальшивые, — фальшивым голосом ответила Зимуля.

— Ну и чё? — с напряжением в голосе обратился Артемий к Хомоеду.

— Если они, голубушка, фальшивые, — осуждающе покачал головой Весёлый Джафар, — зачем же вы спрятали их в сумочку, что висит в прихожей?

— Ой, ну я не знаю, — обиделась Зимуля. — Ну, в самом деле. Ты их выбросил — я подобрала. Какие ещё разговоры?

— Так они настоящие! — дошло до Артемия. Вариант с бандой грабителей-гипнотизёров терял доказательную базу.

— Ну, настоящие, — ещё больше обиделась Зимуля. — Ты мне когда-нибудь на десять штук хоть что-нибудь дарил?

— Перебьёшься, — вырвалось у Артемия.

— Ну и иди, гуляй. Мои они. Понял?

— Ребята, ребята, не ссорьтесь, — подал голос Игорёк. Нового поворота темы, озадачившего друзей, он не понимал. Он всё больше и больше думал о полуночи и обещании завхоза. Ведь духи, которыми навонял завхоз, побуждали реципиента, в нашем случае — Игорька, поверить в аренду тела и безбрежную, полную интригующих загадок жизнь во Вселенной. С приближением полуночи действие духов делалось всё сильнее и необоримее.

Игорьку уже было интересно: что там, за гранью мира? Наверное, ещё больший мир? Наверное, и в самом деле — Вселенная. Только почему завхоз? Зачем Вселенной такой мелкий, невзрачный завхоз? Что за должность такая невнятная? А расстаться с телом — это больно, наверное? Или нет?

Игорёк очень боялся боли. Игорёк всего боялся. Оттого посещал спортклуб, качался на тренажерах. И полагал, что это помогает, придаёт уверенности в себе. Он пил и витамины, и родниковую воду, и биоактивные добавки в пищу. А выходит, что плодами его усилий воспользуется, как говорил Хомоед, какой-нибудь бомж. При мысли об этом неведомом бомже Игорёк скривился. Он был крайне брезглив и чистоплотен, и боялся упасть на дно общества. А тело — это как ни крути, часть его, Игорька, личности. И если подумать, не такая уж немаловажная часть. Очень даже немаловажная. Цены этому телу нет.

Милые друзья, между тем, уже вовсю орали друг на друга. В ход пошли выкрикиваемые с дегенеративными интонациями и подвизгиваниями «старый козёл», «старая шлюха», «пердун, импотент, дурак», не говоря уже о разнообразных матюгах. Между тем, и «старому козлу», и «старой шлюхе» было не многим более тридцатника.

Игорёк поморщился, его тонкая нервная организация отказывалась выносить подобные семейные сцены. Он вскочил с кресла и убежал в студийную комнату.

Хомоед ещё послушал немного и щёлкнул пальцами. Друзья-любовники вмиг утихли. Артемий тяжело дышал, взгляд его был мутный, как у быка после корриды. Зимуля плеснула в фужер водки и залпом выпила. Джафар удовлетворённо кивнул и пошёл к Игорьку.

— Ну что, Игорёк, что надумал? — поинтересовался он.

— А что тут думать? Откуда у завхоза такая власть?

— Ага, дело сдвинулось. Это его парфюмерия на тебя действует, чтобы ты ни в чём не сомневался. Завхоз — пустое место, космическое ничто. Плюнуть и растереть.

— Так это что, серьёзно? — спросил Игорёк. — Мне предстоит… умереть?

— Ну и что? Всем вам предстоит, а потом обратно. Я же тебе, человек, говорю — не спеши расставаться с телом.

— А как не спешить?

— Ну, наконец-то, — обрадовался Джафар.

— Душу продать? — испуганным шёпотом спросил Игорёк.

— Зачем нам душа твоя, человек? Служба Абсолюта не торговая площадка, чтобы душами торговать.

— А-а… — протянул Игорёк, будто бы что-то поняв.

— Вечная жизнь — вещь абсолютная. Какая может быть плата за абсолютную вещь в относительном мире? Так что волноваться незачем, ничего платить не надо. И потом, вечная жизнь в относительном мире — счастье призрачное. За такое и цены не дашь.

— Хм, — чтобы слышать себя, издал звук Игорёк. — А сам ты откуда?

— Из отдела абсолютных сущностей, откуда ещё? Ты же через плечо заглядывал, когда твой приятель моё удостоверение изучал.

— А-абсолютные?.. Это как-то непонятно.

— И хватит об этом, — отрезал Хомоед. — Остаётся час. Даже меньше. Трансформация начнётся минут за двадцать до полночи. Внезапно занеможешь и позабудешь про мои слова.

— А я заболею?

— Натурально заболеешь, смертельно. Ты же дал завхозу согласие на выполнение арендных обязательств.

— Когда? Ничего я не давал!

— Ну, я там не был. Что-то, конечно, дал, иначе бы он так просто с тобой не расстался. Завхоз малый упорный. Рабочая лошадка, цепной пес! Без таких тоже нельзя. Всё прахом пойдёт, знаешь ли.

— Что — всё?

— Да всё. Порядка не будет.

— Что мне делать? — совсем уже плаксиво промямлил Игорёк.

— В зависимости от выбора. Ты что надумал?

— Жить хочу.

— Видишь, нормальный человек. Вот тебе бумага. Подпиши. И все дела.

Хомоед протянул небольшую бумажку, похоже, вырванную из блокнота. В линеечку.

На одной строке была надпись шариковой ручкой: «Игорь Святополкович Хромов согласен на вечную жизнь (телесную)». На другой строке стояла дата, ещё ниже — фраза: «подпись разборчиво».

— Держи ручку. Фиолетовые чернила, чтобы не спутать с ксероксной копией.

Игорёк бездумно взял ручку и чиркнул подпись.

— Вот теперь можно в ночной клуб. Мне тоже, знаешь, любопытно. Будешь смеяться, но я там никогда не бывал.

Из коридора в обнимку выплыли Артемий и Зимуля. Ни малейших следов скандала уже не читалось на их лицах. Сплошное удовольствие от взаимного лицезрения.

— Ну что, Игорюнчик, ты готов? — проворковала Зимуля.

— Кисонька, наш Игорёк всегда готов, — улыбнулся Артемий.

Сладкая парочка, не дожидаясь ответа, удалилась в прихожую одеваться.

Хомоед дружески хлопнул Игорька по спине.

— Поехали. Пора уже.

Ни Артемий, ни его рыжая шалава больше не возражали против присутствия Хомоеда, легко смирившись с его существованием в их мире.

Артемию машиной для рядовых поездок служил чёрный триста двадцатый «мерседес». Удобный, как автомат Калашникова: подвеска на пневмоцилиндрах, отчего машина даже по самой разбитой дороге словно по морю плывёт; откидные передние сиденья с подогревом, в любой момент превращающие машину в сплошной диван; кондиционер, дающий нужный микроклимат; и гнездо для мобильника, чтобы разговаривать по «громкой» связи, не беря трубку в руки. Прозвище у «мерса» было «Косой», за косо поставленный взгляд противотуманных фар.

Игорёк молчал всю дорогу, терзаемый одной упорной мыслью. Он думал, до чего же он ничтожен с этой бумажкой в линейку, с этой своей подписью. Он смотрел в бритый, надушенный затылок Артемия, затылок человека счастливого, умеющего быть одновременно и солидным, и развязным до крайней степени хамства, человека, по правде сказать, ничтожного и совершенно бесполезного, но умеющего заставить других быть полезными ему. А он, Игорёк, вечно второй или даже десятый. Никто не воспринимает его всерьёз. С ним можно вот так, как этот Хомоед, сразу на «ты». Его можно поучать, словно пацана. Им можно крутитить-вертеть, а на каком, скажите, основании? Почему он должен быть кем-то направляем? Это его жизнь, и ему самому, по своей охоте, ломать в ней дрова. Ну, с какой такой стати подписал он эту бумажку? Поступил, словно в плохо разыгранной пьесе, словно мужик из села Кундуева сыграл с напёрсточником на вокзале. И ведь так у него будет всегда, ничего ему не переменить. Разве что…

Игорьку захотелось открыть дверцу и вывалиться под колеса сверкающих фарами, несущихся навстречу машин. Он даже положил руку на поручень возле хромированного рычажка. Одно движение пальца — дверца с чавканьем откроется и… даже никаких усилий — наклон корпуса и готово. И сладкий сон небытия.

— Без четверти двенадцать, — сообщил Хомоед. — Самое время сводить счёты с жизнью. Согласно арендному договору. Но теперь со смертью у тебя ничего не выйдет.

Игорёк, разоблачённый в своих глупых и смешных намерениях, деланно рассмеялся.

— Театр какой-то. При чем здесь…

Он хотел добавить «бессмертие», но подумал, что прозвучит это полным идиотизмом. Зачем этот дикий Хомоед в машине? Почему он, Игорёк, вынужден его терпеть?

Шалава Зимуля трепалась с Артемием. Перебрав подружек, их мужей, хомячков и собачек, перешла на магазины и теперь рассказывала о каком-то новом бутике, где всё страшно дорого, зато шикарно. Артемий снисходительно возражал, что всё это барахло лежит на каждом городском толчке. Но, оказывается, в этот бутик уже раза два заходила сама Пугачёва. И оба раза осталась довольна. Покончив с бутиком, Зимуля принялась рассказывать, с кем теперь спит примадонна российской эстрады.

На входе в «Золотой Сверчок» бдели два негра в гусарских мундирах с меховой опушкой, при аксельбантах и эполетах. Троих друзей они узнали. А на Хомоеда зверски сверкнули глазами и потребовали пригласительный. Тот непринуждённо полез в карман.

— Держите, братцы.

И протянул им обандероленную пачку десятидолларовых купюр, то есть тысячу долларов. Зверское выражение на лицах «гусар» сменилось растерянностью. Гусары переглянулись, один из них быстро принял деньги и сунул под китель мундира.

Хомоед кивнул и прошёл в дверь — большую трёхстворчатую вертушку.

Ни Игорька, ни Весёлого Джафара презентация не интересовала, поэтому они заняли столик подальше от сцены. Игорьку быстро стало хорошо: царила электризующая атмосфера бестолковой московской ночи, гремела, заглушая его невесёлые мысли, музыка. Тех, кто гудел в микрофон со сцены, видно за спинами толпы не было. А там джазировала Лариса Долина, надрывал связки Иосиф Кобзон, потешали грубыми шутками Олейников со Стояновым. Одним словом — тоска смертная.

В своё время Игорёк подкатывался со своей музыкой ко многим звёздным величинам. Музыку тогда он писал и в самом деле неплохую. Но одна величина высокомерно отмахнулась, как от мухи, другая не удостоила приёмом, прочие были не лучше. «Ну и хрен с вами, блейте свою „погоду в доме“», — решил в конце концов Игорёк и подался к Артемию в музыкальные редакторы.

Потягивая энергетический напиток, Игорёк скучающе разглядывал веселящийся «брильянтовый планктон» и вдруг уснул. И увидел перед собой большого грузного дядьку. Дядька пребывал в крайнем раздражении. Его волосы топорщились ёжиком, он сжимал кулаки, но, сколько ни кричал на Игорька, тот его не слышал. Наконец что-то прорвало, и он услыхал десятиэтажный мат. Оказалось, дядька напрягался из-за тела Игорька. Оказывается, дядька уже полчаса как должен был этим телом владеть, ведь он подписал договор на очень серьёзных условиях. Дядька вдруг размахнулся и что есть силы заехал Игорьку кулаком в лицо, отчего тот проснулся.

За столиком уже сидел завхоз Теодорих Второй. Укоризненно смотрел на Игорька и грустно качал головой. Сделалось тихо, словно музыка больше не звучала, а многоголосая тусовка враз онемела.

— Ну что же вы наделали? — печально спросил завхоз. — У меня из-за вас возникли большие неприятности. Я ведь предупреждал. Я чувствовал, что добром дело не кончится.

Завхоз глянул на Хомоеда. Тот смотрел в сторону с нарочитым безразличием.

— Вы уже видели его? — спросил Игорька завзох.

— Кого?

— Его, того, чьё тело вы сейчас носите. У кого вы это тело украли.

— Ничего я не крал. Достали вы меня с этим телом.

— И ничего не достали. На меня из-за вас каждую микросекунду капает огромная неустойка. Растёт ком обид. А вы, как я понимаю, тело присвоили навсегда.

— Практически навсегда, — подтвердил Хомоед и продемонстрировал Теодориху всё тот же блокнотный листочек.

— Так я и думал. Всё из-за вас, — укорил завхоз.

— Служба, — небрежно пожал плечами Весёлый Джафар.

— Ну конечно, что же ещё? А вам, молодой человек, ведь говорили, объясняли…

— Ничего мне не говорили. Я специально спрашивал насчёт души.

— Так и что? Никакой такой особой души нет, чтобы по своей воле себя бессмертить, — ответил Теодорих. — Душа — сущность не абсолютная и должна знать своё место.

— Ничего не знаю. Души своей в глаза не видел и ничего вам обоим не должен.

— Само собой, — поддакнул Хомоед.

— Ну вот. Так что вам от меня ещё надо?

— Я вам объясняю ситуацию, — ответил завхоз. — Вы здесь гуляете, веселитесь, а у меня проблемы. И не только у меня. Ваше тело человек выбрал из нескольких миллионов предложенных. В этом теле музыкальные способности, человек хотел стать великим музыкантом. Где теперь я найду такое? Все тела со способностями расписаны на три поколения вперед. Под ваше тело уже и родители подобраны. Свинья вы после всего этого, вот что я вам скажу!

— Какое мне дело до его способностей? Пускай будет престидижитатором. Или менеджером по продажам каких-нибудь шампуней, — угрюмо ответил Игорёк.

— Он за тело великого музыканта очень хлопотал, в самых разных инстанциях. Как он нам надоел, вы бы только знали, Игорь Святополкович.

— А зачем оно ему надо быть великим музыкантом?

— Нехорошо завидовать, — ушёл от ответа завхоз, в компетенцию которого не входило знать причины людских желаний.

— Да чтобы фотографироваться в компаниях сильных мира сего: президентов всяких, миллиардеров, королев… — ответил за Теодориха Хомоед.

— А вам, комиссар, должно быть стыдно, — перебил его завхоз.

— Вовсе не стыдно. Я вам повторяю — служба.

— Ну, хорошо, что с вас взять? А вы, Игорь Святополкович, знаете хоть, чем заплатили по данной сделке?

— Ничего я не платил, — в сердцах бросил Игорёк.

— Ну да. Так не бывает. Заплатили, иначе сделка не имеет юридической силы. И тело уже перешло бы к новому арендатору. Вы, когда сюда ехали, собирались прыгать из машины?

Игорёк промолчал.

— Не отпирайтесь, собирались. Да не прыгнули. Потому что подписали договор со Службой Абсолюта. Да если бы и прыгнули… Что теперь с вами сделается? Обессмертили вас, Игорь Святополкович. Теперь вы — иллюзия!

Игорёк подумал-подумал и решил молчать.

— И правильно. Теперь говорить поздно, — обронил завхоз. — Они во Вселенную вас не пустят.

— Отчего, Теодорих Второй? Пустим. Никто ему, бессмертному, не мешает перемещаться в космосе. Никто не запрещает углубляться в духовную Вселенную. Его место во Вселенной на сегодняшний момент для нас весьма ценно, с перспективой на довольно продолжительный срок. А когда отпадёт надобность в бессмертии, дадим возможность разорвать договор. У нас всё честно.

— Через миллион-другой лет в земном исчислении, Игорь Святополкович. Поверьте мне, — прижал руку к сердцу завхоз, — вам будет несладко миллион лет бродить по планете… неприкаянно.

— Это психологические нюансы, — невозмутимо заметил Хомоед.

— Нюансы. Конечно, что же ещё. Вы же такие важные вопросы решаете!

— Игорь Святополкович отныне занимает очень важный сектор Универсума, я бы сказал — стратегически важный сектор.

— А вы расскажите ему, зачем человеку Вселенная, — потребовал завхоз Теодорих.

— Какая разница? — пожал плечами Весёлый Джафар. — Человек в его возрасте, я имею в виду, не первый раз живущий, должен знать, зачем человеку Вселенная и жизнь в Абсолюте.

— Срань господня! — не удержался и в сердцах выпалил Игорёк. — Вы говорили мне, что жизнь — иллюзия!

— Вот те раз, — удивился Хомоед. — Я тебе, Игорь, такого не говорил. Жизни просто так, самой по себе, не бывает. Жизнь или абсолютна, как наша, или относительна, как твоя. Всё зависит от её источника. Переключиться на новый источник просто так нельзя. Мы тебя переключили согласно договора. Пока действует контракт, твой источник — Абсолют. Но чтобы вечно иметь его своим источником, нужно пройти длинной дорогой познания. Вселенная, мил человек, дана нам Абсолютом, чтобы мы могли с ним соединиться. Нет ничего желаннее соединения с Абсолютом. Ты разве не знал?

— Сам же видишь, что Игорь Святополкович ни сном, ни духом, — вставил завхоз. — Вот такие безответственные лица, как вы, Игорь Святополкович, и способствуете росту хаотических явлений. Вы подумайте, он не знает, зачем Вселенная и жизнь после смерти! А зачем ты зубы по утрам чистишь — знаешь? — в гневе завхоз перешел на «ты».

— Зря кипятитесь, голубчик завхоз, он вам ответит, что ради борьбы за лучезарную улыбку и чтобы изо рта не воняло тухлым яйцом, когда с барышней станет целоваться.

— Тогда я спрошу — а зачем с барышней целоваться? — гнул своё завхоз.

— Я понимаю, к чему вы, любезный завхоз, клоните. Вы хотите подвести клиента под предельный вопрос — «зачем человеку жизнь»? Не трудитесь, мой друг, он вам ответит, что ради удовольствия. Теперь всё ради удовольствий. Даже на тот свет отправляются за удовольствиями. Их там, конечно, немного — что это за удовольствия, если люди об Абсолюте слышать не хотят?

— Хорошо, а вы подумали, что будет, если Игорь Святополкович решит воспользоваться своими новыми свойствами, так сказать, в планетарном масштабе? Устроить ядерную войну? Или заняться геотектоникой? Через сто лет, даже пятьдесят, и не такие желания станут посещать.

— Вопрос не ко мне, — отрезал Хомоед, — такие неприятности не по нашему ведомству. Пускай иллюзорщики за этим следят. Пусть отслеживают, как ведут себя атомы и электроны, и не допускают в эти тайные механизмы природы Игоря Святополковича.

Завхоз вздохнул. Поднялся, запахнул плащ. Буркнул на прощание: «Буду жаловаться!» и покинул ночной клуб.

Весёлый Джафар, он же Ворон, как с английского языка переводилось его третье имя, также поднялся. Сунул руки в карманы и стал прощаться:

— Ну, так, уважаемый человек, я тоже ухожу. Служба, некогда. Приятных тебе иллюзий!

И растворился в воздухе.

А шоу продолжалось. Звёзды, одна круче другой поздравляли Мафусаила Федоровича, для близких по тусовке — просто Масюлю, с осуществлением очередной мечты жизни. Аттестовали его проект грандиозным, небывалым, чертовски крутым, эксклюзивным. Уже далеко заполночь, когда звёзды растворились среди гостей, приступив к расслабляющим процедурам, на сцену вылезли их заменители — эксклюзивные в своей экстравагантности и пошлости. Возник парень по кличке Петруха, в штанах-галифе и будённовке. Спел про ушастые валенки. Девушки на подтанцовках были в ушастых валенках, но практически без всего остального. Потом, напрягая массой сцену, явился шоу-балет толстушек «Пять тонн» — «биомасса», как их называли в тусовке. Ближе к концу выступления солистка обнажилась до трусов и пошла в народ. Схватила в охапку сделавшего имя на эксклюзивной сети бань бизнесмена Гришу Веника, оторвав того от супруги, и мощно прижала к огромным и потным грудям. Следом за «биомассой» на сцену выбрался «человек-карандаш», заострённый во всех своих членах. Даже то, что топорщилось у него под трусами, также было заострено. Такой у человека был сценический костюм, он же сценический имидж. Все шесть карандашных концов различались цветом чернил. Очевидно, на самом деле это был «человек-фломастер», но ему об этом никто не сообщил. Чернила оставляли следы на сцене, на неосторожно приблизившихся к ней, остальные одобрительно хлопали в ладоши и кричали «супер» и «вау». «Человек-карандаш» устроил на сцене эротический спектакль, изрисовав с ног до головы трех совершенно голых ассистенток, а затем полез в народ давать автографы, кто на чём отметиться предложит и каким именно концом попросит.

Игорёк пил. Пил шампанское, коньяк пил, кофе с коньяком, снова шампанское. А потом подсел к девочкам с НТВ-канала и уже с ними перешёл на водку. Затем явился среди них чудотворец Лонго и предложил налечь на текилу. Принесли текилу. Лонго, приговаривая: «Пускай текила вам станет водой», совершил над столом магические пассы. И вправду, бутылка оказалась наполнена водой. Под аплодисменты Лонго раскрыл «фишку»: бутылка с подменой заготовлена была заранее, и по его знаку официант доставил именно её. Игорьку взбрело на ум укусить страшного чародея за ухо, как это сделал один американский боксёр, Железный Майк, с другим не менее железным американским боксером. Игорёк полез обниматься к Юрию-чернокнижнику, а тот его возьми и укуси первым, за подбородок.

— Люблю я тебя, понимаешь? — исчерпывающе объяснил чародей.

Лонго, очевидно, был пьян. Кусать его расхотелось. «А не ударить ли мне кого-нибудь по лицу?» Мысль казалась непривычной и новой, но абсолютно здравой. Для осуществления затеи Игорёк решил найти Масюлю. Если уж бить, то хозяина вечеринки, и бить крепко. Но не нашёл. Масюля заперся в отдельном кабинете с видными представителями деловых кругов.

За Игорька вдруг ухватилась какая-то малолетка и заплетающимся языком потребовала сигарету.

— А чё тут ваще за движняк? — спросила она, не дослушав Игорьковское «не курю».

— Шабаш индивидов, — ответил Игорёк.

— А! Паня-ятно. А то я смотрю, все такие крутые. Во, гляди, вырядился, клоун!

Мимо проходил Макаревич в смокинге. Слово «смокинг» девочка ещё не знала.

— Дева, ты как сюда попала? — спросил Игорёк. — Куда смотрят негры?

— Ну… Та не гони ты, чувак. Не помню. Чё-то меня тута не колбасит.

Девочка Игорьку нравилась.

— Я тебе стрельну, — пообещал он и повернулся к Бондарчуку, остановившемуся перекинуться перед уходом парой слов с бритоголовым, как и он, бизнесменом Колей‑бодхисатвой, тусовочной фишкой которого был проект внедрения буддистских практик в шоу-бизнесе. — Дай закурить, — бесцеремонно влез он в их разговор.

Бондарчук и Коля-бодхисатва, не глядя, сунули ему под нос по пачке. Игорёк вытащил из каждой и, не поблагодарив, протянул малолетке.

— На. Тебя как зовут, цветок?

— А никак, — развязно ответила девица и, взяв сигареты, была такова.

Игорёк проводил её мутным взглядом и, когда она скрылась из вида, решил ударить по лицу Бондарчука. Но того уже рядом не было. И Игорёк ударил Колю-бодхисатву. Тот упал. А Игорёк пошел в туалет.

Освежившись и повеселев, Игорёк выбрал пустующий столик, а их уже было немало, и решил доскучать эту ночь в гордом и полном одиночестве, одиноким голосом в толпе.

Но поскучать не удалось. Игорёк не замечал, что за ним уже давно и пристально наблюдает невысокий плотный человек в чёрном строгом костюме и чёрной атласной рубашке. В петлицу пиджака была вдета красная искусственная гвоздика. С некой гуттаперчевостью в движениях он подсел к Игорьку и, играя весёлыми, шалыми глазами, предложил:

— Кровушки глотнем? Только что выцедил.

Игорёк поднял голову и внимательно глянул в лицо непрошеного гостя. Каких только уродов не встретишь на VIP-тусовке.

— У той, которой ты сигареты стрелял, — уточнил человек.

Игорьку подумалось, что по лицу он ударил не того, кого следовало. А теперь бить нет никакого настроения.

— Я на тебя сразу глаз положил. Я ж вижу — ты наш.

— Ой, вот только не надо… — гнусавым, противным голосом произнёс Игорёк.

— Да ты брось. Мы ж свои люди. Просто нас таких мало. Настоящих.

«Не, не приколист, тупой маньяк. Звездану его сейчас бутылкой по башке и можно сваливать».

— Короче, маньяк, отвали, — предложил он собеседнику для начала.

— Не понял? — удивился «маньяк». — Я же хотел как лучше. А ты, значит, гордый. А сам-то что здесь делаешь? Малолетку вон клеил. Ясно же, зачем. На, тебе говорю, её кровь, свеженькая.

«Маньяк» достал из-за пазухи полиэтиленовый, похожий на грелку кулёк с красной жидкостью. Отвинтил крышечку, нюхнул.

— Пей! Где твой бокал?

И налил в бокал из-под шампанского.

«А вдруг всё-таки приколист? Вдруг его Артемий подослал, в счёт ушедшего первого апреля?»

Игорёк поднял бокал и понюхал. Спьяну никакого запаха разобрать он не мог. Жидкость маслянисто качалась в бокале.

Игорёк попробовал, чуть-чуть. На вкус это была совершеннейшая кровь. Игорька затошнило. Он вспомнил ту милую девочку, совсем юную.

— Ты её замочил? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Да живая. Пол-литра всего-то взял. Проспится и не вспомнит. Слушай, а ты ведь новенький! Точно новенький!

Взгляд «маньяка» сделался вовсе шалым и бесшабашным.

— Нашему полку прибыло! Ну, наконец, напал на новенького. А то третий век… Я тебя такому научу! Да ты хлебни как следует. Конечно, требуется привычка, навык. Но, как обвыкнешься — слаще мёда, девушки милее. Кровь — это же мать всего живого. Её как живую воду, как высочайшую ценность принимать надобно. Внутрь, естественно. Есть, которые не внутрь употребляют, а в виде примочек, ванн — то изуверы, надругатели над природой. Так что не ломайся, пей, говорю.

— Да иди ты… учитель нашёлся.

— Ха-ха, ну и как ты без неё, кровинушки, сотни лет жить-то собираешься?

— А откуда ты знаешь?..

Игорьку стало не по себе.

— Вот дурак. Да от тебя бессмертием за версту шибает.

— Ну и что? Пусть шибает. Всё равно кровь не буду.

— Ну, как хочешь. Легко сказать «не буду», а попробуй не употреби. Через неделю оголодаешь, через месяц на мертвеца станешь смахивать. Через два свалишься где-нибудь в канаве, так тысячу лет и пролежишь, при полном, заметь, сознании своего ничтожества. Пожалей себя, испей её, родимую. Это ж жизнь наша!

— А бессмертия, значит, без чужой крови не бывает?

— А как ты себе это мыслишь, чудило? Только ею, родимой, и спасаемся. Мы, вампиры, народ не кровожданый. Исключительно по необходимости употребляем.

Вампир замолчал, взгляд его сделался задумчив. Затем хмыкнул, как бы в сомнениях, полез в карман, извлёк визитку и положил перед Игорьком:

— Н-на, владей. Станет худо — приходи. Ни в коем случае не звони, только лично. Осознал?

— А ты это… как?

— Чего — это?

— Ну, как ты это?.. Ну, там… клыки, а?

Вампир громко, от души расхохотался. Отёр ладонью слезу и пояснил:

— Ланцетом. Клыки в Голливуде. А тут огипнозил, надрезал, взял не больше пол-литра, пластырем бактерицидным залепил, и гуляй, красавица, радуй мужской глаз. Бледность ей будет только к лицу. А вот есть у нас один специалист, — вампир откинулся на спинку стула и, сделав глоток из бокала Игорька, — свой он уже успел осушить, — облизал губы. — Один он у нас такой, телекинетический. Кровь на расстоянии берёт. Источник ничего не замечает, разве лишь слабое головокружение минуту-другую. И всё… Мы спецы — у нас ни раны, ни гематомы. Разве когда сосуд какой лопнет кровеносный. И из артерии не берем. Хотя, оно, конечно соблазнительно из артерии…

Вампир возвел очи горе и продолжил:

— Это если известно, что источник — не жилец, тогда мы, ну кто кого успеет оповестить, — кровушку-то надо употреблять только свежую, живую, мертвяцкая — это жжение и судороги, — так вот, тогда-то мы её берем из артерии. Из стволовой, опять же, нельзя, она оттуда фонтанирует, так что никак аккуратно не возьмешь, негигиенично выйдет. А в нашем деле главное — аккуратность. Ну, а уж если капнуло на одежду — так надобно, чтобы материальчик был чёрный. Усекаешь?

Вампир подмигнул Игорьку с нахальством дешёвого актёра.

— И хорошо, чтобы музыка играла. Ладно, хватит лясы точить. Кстати, в гробу не спи — плохо на психику действует. И вообще, в киношные игры не играй. Осиновых кольев не бойся, серебряных пуль тоже. Ничего не бойся. Нет, вру. Бойся остаться без свежей крови. Всё, бывай.

Вампир допил остатки крови, поднялся, хлопнул Игорька по плечу и хотел было удалиться, но вдруг, вспомнив ещё одну инструкцию для начинающего вампира, произнёс:

— А вот на дневной свет может возникнуть аллергия. Такое случается. Если почувствуешь симптомы — переходи на ночной режим. То, что я вот ночью здесь — это не из-за солнечной аллергии. Просто по ночам аппетит разыгрывается, такой уж у меня обмен вещёств, сова я.

И, наконец, удовлетворившись сказанным, вампир отбыл восвояси.

Игорёк перевёл дыхание, взял со стола вампирскую визитную карточку. Карточка была самая обыкновенная. «Иван Ильич Мармышев, ЧП „Автоприбор“, генеральный директор», — там значилось. И адрес имелся, и телефоны, факсы, электронная почта, интернет-адрес. Игорёк изобразил на лице деловитую серьёзность и сунул визитку в карман. Огляделся. Мелкий всё народец вокруг. Из ночи в ночь клубятся и клубятся, то есть клубуются, одним словом, зря живут. Хоть бы кровь пили. Настоящую. А пьют кровь из людей фигуральную, энергетические вампиры. С одной такой примадонной поговоришь — потом целый день ничего не сочиняется, даже на заказ.

Уже ощущал он себя настоящим бессмертным, человеком, которому на всех и вся плевать и который, как это только что продемонстрировал вольный художник, вампир Иван Ильич, может брать чужую кровь, не спрашивая на то ничьего разрешения. Нет, чужой крови Игорёк по-прежнему не желал. Но, поймав кураж от распахнувшихся внезапно перспектив, желал чего-то настоящего, дерзкого. Не пьяно‑бессмысленного, как вот давеча он ударил какого-то там бизнесмена Колю, а настоящего, осмысленного, хладнокровного, изощрённого в своём цинизме. Чтобы одним единым ударом навсегда убить в себе стыд и глупые комплексы. Стать, наконец, Игорем, а не Игорьком-Игорюнчиком, Игорёшой, чёрт бы его побрал!

Игорёк попытался садануть в свою омерзительную челюсть, в свою тошнотворную рожу, но с первого раза промахнулся. Второй раз пробовать не захотел: ему сделалось жалко себя, и рожа вдруг показалась вполне приличным лицом. Недаром бабы его любят…

Но только никого не убивать! А то посадят на пожизненную. И как это будет выглядеть? До разрушения всех тюрем или до какой-нибудь очередной революции? Нет, нужна всё же осторожность. Хладнокровнее надо быть, порассудительней. Вон, как Иван Ильич. Сумел человек устроиться. Целый генеральный директор. Небось, сосёт у государства финансы, как ту кровь из «источников», и рад уже третье столетие. Вот такого можно уважать. А все эти Артемии, все эти тусовщики… Как они осточертели с их клиническим нарциссизмом. Или только начинающие звёздный путь — выйдет какая-нибудь сопливка под руку с износившимся продюсером на люди, улыбнётся улыбкой невинного младенца и вдруг заявит: «Красота — это нечто трагическое». Давить их надо… А впрочем, к чему давить? Сколько им там осталось? Сегодня — звезда, а завтра в гробу.

Игорёк от мысли, что звёзды живут так коротко, словно кролики или насекомые, расхохотался. И ещё долго не мог успокоиться, уже и не хохотал, а так, посмеивался, потом уж и прихихикивать стал. Кончил смеяться едва слышным похекиванием. Отерши рукавом неожиданные слёзы радости, может, даже счастья, он обнаружил, что зверски проголодался.

Нашёл взглядом официанта, поманил, заказал, чего душа желала. И с аппетитом откушал.

Насытившись, посидел минуток с десять, разглядывая людей, словно каких-то подопытных мышей; улыбнулся, промычал: «Ну-ну… Что день грядущий нам того?.. Баиньки, старик, в постельку, по домам». Довольный собой, вышел на улицу, сел в дежурившее у «Сверчка» такси и велел везти себя домой. Не к Артемию, а к себе. К подъезду хрущевки, к родным холостяцким пенатам.

Игорёк свои доходы хранил в немецком банке, стараясь не роскошествовать и по возможности жить за чужой счет. Оттого не стремился улучшать жилищные условия. Такие статусные вещи как большая квартира на Тверской или Кутузовском, «бентли» или «лексус» его никогда не интересовали.

И теперь однокомнатная берлога представала в пьяных его мечтах местом, откуда должен явиться миру могучий, прекрасный бессмертный человек. Чтобы удивить мир, чтобы встать эдак посреди огромной толпы, потребовать включить все микрофоны и телекамеры и произнести: «Люди — вы тараканы!». А потом полной грудью вдохнуть сырой и холодный воздух этого иллюзорного мира, на который он променял пустоту Вселенной.

Жизнь — ты прекрасна!

2

Квартира Игорька была дико запущенной. В сарай она превратилась ещё во времена советской власти, при своих прежних хозяевах, пенсионерах. Деньги на квартиру Игорёк раздобыл, спалив нечеловеческие запасы душевных сил. В девяносто первом набрал у государства кредитов, послушавшись совета мудрого Артемия, который утверждал, мол, через три года вернёшь тремя коробками спичек. Все эти годы Игорёк мучался страшно. Чудилось ему, что «попал на счётчик» и тот неумолимо отсчитывает часы и дни до расплаты. Но кредитная эпопея завершилась благополучно, и он действительно выплатил сущие копейки.

Из-за страхов и переживаний Игорёк махнул рукой на ремонт и не стал себя утруждать. Да и зачем музыканту удобства? Композитору необходимо убежище от мирской суеты, вдохновение и качественный инструмент. А также много бегать по разным организациям: пристраивать свои шедевры или искать заказы. Со временем Игорёк дошёл до эксклюзивных заказов новых русских на гимны их фирм, до торжественных ораторий, маршей, величальных песен на дни рождения, свадьбы, юбилеи и другие выдающиеся события в жизни заказчиков.

Поэтому, как висели линялые, во многих местах отклеившиеся обои, так и продолжали висеть, всё больше отделяясь от стен; как стояла стопками на полу отпавшая в ванной плитка, так и оставалась стоять; однообразно капало из протекающих кранов, а бачок иногда самопроизвольно спускал воду. Мебели в квартире имелось в обрез: старый диван, стол, три стула, жутковатого вида кресло да стеллаж с виниловыми пластинками, которых Игорьку было жаль выбросить, раритеты, как ни крути. На кухне тарахтел древний холодильник-«мыльница», сотрясая пол; обеденного же стола не было вовсе. Обычно Игорёк ставил на одну табуретку кастрюлю или там сковородку, сам садился на другую и так кушал.

Из музыкальных инструментов в квартире в настоящее время имелся лишь баян.

Проснулся Игорёк посреди дня. С полчаса валялся на диване в ожидании похмелья, однако похмелье не наступило. Задерживалось. Это стало беспокоить, и он поднялся. Забрёл в ванную, принялся изучать своё лицо в зеркале: цвет кожи, степень одутловатости и синевы под глазами. Потом стал рассматривать зубы, и так и эдак открывая рот и наклоняя голову. Дыхнул на зеркало, понюхал, чем пахнет отражённая струя. Вонь должна была стоять немереная, ведь зубы он не чистил со вчерашнего утра, а выпил столько, что никак не могло выветриться. Но оказалось, что пахнет чрезвычайно стерильно. Да и мешков под глазами не было, и глаза не сошлись в щёлки. Это-то и беспокоило.

Несколько мгновений Игорёк тупо созерцал опасную бритву. «Побриться, что ли?» — подумал он. Принялся бриться, и, намыливая кадык, как-то пристальней, чем обычно, разглядывал себя в зеркале. И бритвой водил медленней и выбривал тщательней.

Умывшись, вернулся в комнату и стал думать, что же теперь предпринять. Во-первых, как должен измениться его имидж, как ему держать себя в обществе, в кругу друзей и подруг? Во-вторых, само по себе бессмертие штука, конечно, знатная, нужная, но как её применить? Уголовный кодекс не знает исключений для бессмертных. Да и, в-третьих, так ли уж он бессмертен, как его уверяли?

Он прошлёпал, как был в трусах и дырявых тапочках, на кухню. Поставил на огонь чайник. Чайник закипел, Игорёк высыпал прямо в него полпачки чая, которая бог знает сколько времени провалялась в кухонном шкафу. Игорёк взял кружку, налил тёмно-коричневой жидкости, подошёл к окну и засмотрелся на двор. Внизу, под окнами, валялся какой-то строительный мусор, торчала арматура, куски дерева. Игорёк подумал, что если на это дело упасть с четвёртого этажа, то уже будет наверняка. Рука потянулась к оконной раме, к защёлке. И Игорька осенило: пора бы, наконец, проверить своё бессмертие, испытать сей дар на прочность.

Он шарахнулся от окна, расплёскивая на ноги чай. Ну их на фиг, такие эксперименты. Уселся на табуретку и постарался успокоиться.

Вдруг его как током ударило. Мокрые пятна на тапках, влага стекает по голой ноге — а ведь это крутой кипяток! Это же должно жечь невыносимо. Однако никаких ощущений.

Игорёк не удержался и осторожно окунул в кружку палец. Никакой боли! Словно у чая — у кипятка! — комнатная температура.

— Я бессмертен! — заорал во все лёгкие Игорёк. — Контракт действует!!!

Игорёк поставил кружку на табуретку, вернулся на диван. И вновь стал размышлять. Итак, третий проблемный пункт вроде бы снимался. Но только «вроде бы». «Кипяток мне не страшен. Но если, скажем, ножом пырнут? Или попаду в перестрелку? Как бы это проверить?» Игорёк понял, что логика событий требует от него мужества, решительного поступка. «Надо себя покалечить, — подумал он, — для начала чуть-чуть». Но как?

Игорёк вспомнил об иголках. Иголка — предмет доступный, где-то тут была. Был целый набор в картонной коробочке, где-то среди пластинок.

Он разыскал иголки, достал самую толстую, примерил к пальцу. Вспомнил, как больно, когда берут кровь на анализ, как становится нехорошо от вида собственной крови, как начинает тошнить… «Слегка, чуть-чуть, поддеть кожу». Он принялся давить кончиком иглы. Но что толку? Ощущение давления было, но, может, так оно и должно быть у каждого человека? Игорёк зажмурился и отрывистым движением, чтобы игла не вошла глубоко, уколол палец. Боли не было. Он поднял палец к глазам и стал изучать ранку. Не было ранки!

Он медленно, с нервным усилием стал вдавливать иглу в палец, сперва немного, затем глубже. Ему становилось всё интересней. Игла входила без всяких ощущений. Он подумал, что сейчас она упрётся в ноготь, но этого не произошло: кончик иглы, не встретив сопротивления, вышел из ногтя, словно тот был из масла. Игорёк поднял пронзённый палец к глазам и обалдело смотрел на это чудо. «Бессмертен, без всяких сомнений бессмертен!»

Вытянул иглу. Никаких следов крови. Опрометью кинулся в ванную, схватил бритву, наотмашь полоснул по руке — всё равно что воздух рассёк. Вдруг сделалось страшно: «А может быть я всего лишь призрак? Бестелесное создание? Но зеркало меня отражает, я по-прежнему упруг…» Нет, факт бессмертия требует более веских доказательств.

Игорёк вспомнил о торчащих из мусорной кучи под окном арматурных прутьях.

«А, была — не была. Если я — обычный, то после всего и жить-то незачем!»

Рывком распахнул окно, взгромоздился на подоконник и прыгнул солдатиком. Он ещё успел подумать, что совершает самый гениальный шаг в своей жизни, что только за это он может уважать себя как личность, что он круче всех крутых, что никто из них на такое бы просто не осмелился. И вдруг обнаружил себя стоящим среди кучи мусора. Из ноги, из рваной тапки, торчал ржавый штырь. Игорёк поднял ногу — штырь вышел даже не как из масла, а гораздо мягче. Игорёк стоял на этой благословенной куче дерьма и ликовал.

Подумалось, что со стороны выглядит он глупо. В трусах и майке стоять на мусорной куче и довольно лыбиться…

Он поспешно кинулся в подъезд. Взлетел по ступенькам, словно на крыльях. И остановился у собственной двери. Миг решимости миновал, безумство совершено. Начались рабочие моменты. Как попасть в запертую квартиру? Идти к соседям или звать слесарей? Это, значит, прямо так, в трусах?

Игорёк потолкал дверь. Да, хлипковато стоит. Что, если выбить? Боли-то не будет. Он отступил на пару шагов и с разгону всем своим тренированным телом врезался в дверь. И влетел в прихожую. Посмотрел на дверь, замок вырван с мясом, надо бы позвонить, чтобы починили. Взял со стула штаны, вынул мобильник, включил. Заверещал сигнал вызова — «марсельеза». Звонила бабушка. Бабушка нашла в районном Доме пионеров детский оркестр, который срочно нуждался в концертмейстере. Игорёк вздохнул и страдальческим голосом ответил:

— У меня есть работа. Бабань, я хорошо зарабатываю… Кончай ты это…

Бабушка помолчала, а потом принялась спорить. В который раз Игорёк узнал, что он — бездельник, что в её времена за тунеядство могли посадить на два года, что она отвечает за него и его будущее, что ему давно пора жениться, завести детей, и дать ей, наконец, спокойно умереть.

Игорёк зевнул.

— У меня есть работа. И жена есть… бывшая.

— Знаю твоих лахудр!

Нотация продолжалась: настоящая женщина не должна скакать с голым задом по сцене, не должна шляться по всяким там кабакам и уж тем более не должна выкуривать по пачке в день. Настоящая женщина должна работать, а не прохлаждаться. И ни в коем случае не работать на телевидении!

На телевидении трудилась Инна. Обыкновенным редактором обыкновенной передачи обыкновенного московского телеканала. С голым задом же скакала Нина, работница кордебалета у Киркорова. Но бабушку именем звезды было не смутить. Она знала правду жизни и в своих оценках была, в общем-то, права. Это-то и злило. Игорёк лишь начинал влюбляться, обхаживать новую пассию, а бабушка, неведомым образом разнюхав дело, уже выносила приговор. Конечно, дальше всё развивалось как-то не так. Единственное, что, бывало, удерживало Игорька от немедленного разрыва — нежелание самой пассии расставаться с ним так сразу.

Слушая бабушку, Игорёк вспомнил — он обещал сегодня закончить заказ Артемия. Три рекламные песенки для отечественной косметической линии «Белые ножки». А ещё обещал Антохе, дружку по «музчаге», поиграть вместо заболевшего клавишника на мероприятии у какого-то бизнесмена, на пять вечера. И надо бы сходить к одному господину, пожелавшему свадебный марш, как он выразился, в ритме танго. Вечерком хорошо бы завалиться к Анюте, с цветами и шампанским. Очень романтичная девушка, очень; Игорёк изрядно соскучился по романтическим барышням. И бабушка будет довольна. Скромная студентка культпросветучилища, без закидонов. С наивным взглядом васильковых глаз. Хотя откуда здесь, в Москве, взяться наивности?

— Ты понял меня? — наконец выговорилась бабушка.

— Всё понял, бабуля. Бегу исполнять!

— Охламон. Хоть бы в гости зашёл.

— Завтра, завтра забегу. Или на днях.

Надо было организоваться и бежать по делам. Стоп! А починить дверь? Игорёк почесал мобильником затылок и решил дверь опечатать, залепить скотчем. Вырвал из записной книжки листок, черканул: «Квартира опечатана таким-то районным отделом милиции города Москвы. Оперуполномоченный…» Игорёк задумался, какую поставить фамилию, и написал: «Н. Н. Наливайко».

Оделся, вышел, как можно плотнее затворил дверь, прилепил лейкопластырем — скотча в квартире не обнаружилось — записку. И двинул к Артемию дописывать «частушки».

Денёк выдался теплый, погожий. Ветра почти не было, но то, что всё же дуло, казалось благовонием для истерзанной погодной сумятицей Москвы. Игорёк расстегнул куртку, распустил шарф, повязанный на шее скорее из пижонства. И вдыхал воздух полной грудью.

Он шёл по улице и думал о своём бессмертии. Особого величия в этом факте нынче, на трезвую голову, он не находил, но всё же какое-то удовольствие присутствовало. Игорёк смело перешёл дорогу в неположенном месте, хотя рядом был подземный переход. Машин теперь можно было не бояться и, следовательно, не нужно уподобляться городским кротам. Игорёк любовался собой, походка его была упругой, а лицо светилось счастьем.

У метро, на перекрёстке, стояла машина скорой помощи. Двое скучающих санитаров лениво переговаривались с водителем, вялая его рука с сигаретой свисала из открытого окошка дверцы. Похоже, сюда они приехали покурить и поскучать.

Перед дверями Игорёк столкнулся с невзрачным, словно бы высушенным субъектом неопределённо пожилого возраста. Как-то некстати случился тот на пути. Субъект, восстановив равновесие, глянул кротко и произнёс:

— Ничего-ничего, юноша.

— Ну-ну, — бросил на ходу Игорёк. Что ему было теперь до каких-то субъектов?

Игорёк влетел в павильон, прошёл сквозь турникет и побежал по эскалатору. Людей в это время дня было мало. Впереди маячил щуплый паренёк в синей бандане, перегородив путь, торчал у левого поручня. Игорёк с удовольствием задел его плечом так, что того развернуло, и помчался дальше.

На платформе было пусто, только что отправился поезд. Игорёк, ожидая следующего, насвистывал «Компарситу», прикидывая каким манером можно сотворить из неё свадебный марш.

Кто-то похлопал его по плечу. «Эй, приятель!» Игорёк недоумённо обернулся и в тот же миг получил сильный удар в челюсть. В глазах сверкнуло желтизной. Бил давешний парень в бандане. Схватив Игорька за рукав, крутанул, толкнул с платформы. Раздалось шипение, в нос шибануло горелым. Игорёк перевернулся, встал на четвереньки между рельсами, — ничего не болело, — и увидел обугленную манжету своей «кожанки».

Послышался рокот приближающегося состава. Медленно, как в рапиде, Игорёк выпрямился и медленно полез из ямы. Взвизгнули и протяжно заныли тормоза, тушу состава несло на Игорька, а он всё никак не мог выбраться. И когда уже наполовину выкарабкался, вагон ударил его в бок и как котёнка швырнул на платформу. Игорёк потерял сознание.

В больничной палате кроме него находились ещё двое. Бритоголовый крепыш, на котором даже больничная пижама казалась военной формой, и долговязый блондин со странным взглядом — не поймешь, то ли думает сосредоточенно, то ли держит тебя на мушке.

Игорёк ощущал себя совершенно здоровым и никак не мог понять, как здесь оказался и что здесь делает. Крепыш подсел к нему на койку и спросил:

— Тоже на обследование?

Игорёк сосредоточенно пялился в потолок. Он вспоминал. Вспомнил утренний чай с кипяточком, прыжок в Великое Ничто на кучу мусора, разговор с бабушкой. Потом вспомнилась Анюта из культпросвета. Какой бы у них могла сложиться семейная жизнь? Пилила бы его или не пилила? Капала бы на мозги или не капала? Стоп, не то. Как он сюда попал, здоровый и довольный жизнью бессмертный с большими планами на будущее?

Игорёк крякнул, поднялся с койки и пошёл разыскивать кого-нибудь из медперсонала. «Молчит», — донеслось вслед из палаты.

В ординаторской сидел врач и играл на компьютере в тетрис.

— Уже встали? Очень хорошо, — рассеянно сказал он.

— Доктор, — сиплым голосом спросил Игорёк, — а что со мной было?

— Потеря сознания, — словно бы между прочим ответил врач. — Давление обычно пониженное?

— Не знаю. — «Какая такая потеря? С чего это вдруг? В жизни сознания не терял».

— Надо знать, — усмехнулся доктор. — Не в каменном веке живём. Ну что ж, долго вас мучить не будем, подержим ещё пару часиков, понаблюдаем — и на выписку. Если хотите, рекомендую снять томограмму. На всякий пожарный.

— Снимите, — решительно заявил Игорёк.

Он ощущал большое желание узнать, что у него там, в голове.

— Полторы тыщи рублей, — сообщил доктор. — Или, если угодно, полтинник зелеными.

Пятидесяти долларов Игорьку было жалко. Поэтому он поинтересовался:

— А дешевле?

— Нельзя. Соглашаемся? — Игорёк кивнул. — Следуйте за мной.

Игорёк вздохнул и поплёлся за врачом.

Никаких органических нарушений в мозге обнаружено не было. И вообще, это был самый обычный, заурядный мозг. «Ну вот, зря пятьдесят баксов выкинул», — констатировал Игорёк и в невесёлом настроении вернулся в палату.

В палате его ждали и, кажется, ждали с нетерпением. На тумбочке стояла бутылка водки, рядом лежала небрежно порезанная буханка бородинского хлеба и три соленых огурца.

— Ну что, братуха, к несению службы годен? — осведомился крепыш. — Садись, покалякаем.

— Наливаю, — сообщил долговязый. Извлёк из тумбочки три граненых стакана и налил грамм по сто. — Да ты садись.

Игорёк уселся, взял стакан.

— Я собирался бросать это дело. Завязывать, — брякнул он.

— Зачем? — удивился крепыш.

— Володя, — представился долговязый и поднял стакан. — За знакомство.

— Серый, — представился следом бритоголовый крепыш.

— Игорь, — вздохнул Игорёк.

— Чего смурной, Игорёк? — спросил Володя.

Произносил он слова тоном серьёзным, наверное, иначе не умел. Ни участия, ни интереса не было в его голосе. Игорёк подумал: «С таким ухо надо держать востро. Да и со вторым тоже». Серый же слова словно выплёвывал, как семечную шелуху. Знал Игорёк одного такого, в детстве. То был пацан из их двора. Так же легко выплёвывал слова и ни с того ни с сего мог заехать по уху или дать подножку. А когда упадешь — прыгал тебе на спину и долго, сосредоточенно сопя, таскал за космы, возил мордой по земле.

— Небось, списали? Врачуги здесь — зверьё! — произнёс Серёга и хрустнул огурцом. — Ты закусывай, не стесняйся.

— Что-то ты… — задумался Володя. — Чернушку чего не рубаешь?

Игорёк послушно взял краюху бородинского и принялся жевать.

— Ясно, «зарезали», — сделал вывод Серый. — Где шаманил, братан? В Чечне?

— Я музыкант, композитор. Я песни пишу, — в сердцах обронил Игорёк. За кого его здесь принимают?

Серый сочно рассмеялся.

— Музыкант, говоришь? Что-то фактура у тебя не для симфоний. Ясен пень — или снайпер, или на гранатомёте наяриваешь. А иначе — чё ты тут делаешь? Лады, затаился — хрен с тобой, пытать не будем.

Серёга снова расхохотался. На этот раз как-то жутковато. Серьёзный Володя ухмыльнулся.

«Братки, что ли? — подумал Игорёк. — А при чем тут Чечня? Да они — спецназовцы! Что же это за богадельня, и как я в неё попал?» Вдруг его осенило:

— Слышьте, мужики, я того…

Он огляделся.

— Иголки ни у кого нет?

— На. — Серый распечатал одноразовую упаковку шприца.

— Смотрите.

Игорёк вогнал иголку в ладонь — остриё вышло с тыльной стороны, — и выдернул.

— Видали? Я боли не чувствую. Совсем. А вы — пытать…

— Оп-паньки! — уважительно откомментировал Серый. — Да с таким бойцом можно хоть к Басаеву. У тебя какая секретность?

— Какая надо.

— Ты сейчас задействован? — спросил Володя.

— Свободен. Как птица. Я же вам говорю — я музыкант. Мне вон три шлягера сегодня сочинить, будь они неладны, и величальную к свадьбе одному хмырю. Послать бы это всё к такой-то… Мужики, может, вы знаете, как я сюда попал? Что это за богадельня?

Серый раздумчиво разлил по стаканам остатки водки.

— Свободен, говоришь? И давно не участвовал?

— Прилично, — соврал Игорёк и, не чокаясь, выпил.

— Да, кисло тебе должно быть.

— Да как-то кисловато, конечно, — согласился Игорёк.

— Мы тут в Ирак собираемся, — сообщил как что-то обыденное Володя и снова уставился на Игорька своим странным пристальным взглядом.

— Володя в нашей группе — старший, — пояснил Серый, — рукопашный бой, все виды холодного оружия, руководство операцией. Лейтенант. Я — огневое прикрытие. Все виды стрелкового оружия, гранатомёт, минно-подрывные средства. Старший сержант. А ты?

Игорёк был вообще-то младший лейтенант запаса, но ни дня в армии не служил и даже на сборах состоял при оркестре.

— Я — клавишник.

— Ну, так бы и сказал, а то тянешь кота за яйца, — с облегчением вздохнул Серый. — А звание?

— Младший лейтенант.

— Отлично, то, что надо. Нам как раз третий нужен. В Ираке оно знаешь как? Больше трёх — не спрячешься. Там же пустыня, мать её. Гладкая, собака, как стол. Из космоса всё как на ладони. Короче, врачуги что сказали? Годен?

— Томограмма в порядке, и вообще…

— Понятно. Контузия? — на свой лад понял Серый.

— Да пришлось… — не зная, что ответить, промямлил он.

— Па-анятно. Ну, так чё решил?

«Вот влип, в натуре, реально влип, конкретно, — обречённо думал Игорёк. — Как же выкрутиться? Ехать в Ирак? Дичь какая-то. Что я здесь вообще делаю? Надо линять из больницы. Немедленно».

— Ну ладно, я с вами, — для отвода глаз соврал Игорёк. Он вообразил, что сейчас его выпишут и больше этих двоих он никогда не увидит.

Долговязый Володя поднялся и вышел из палаты.

Серый же продолжил:

— Лады. Вылетаем завтра в пять утра на Тель-Авив. Из Шереметьева. Мы — туристы. Визы будут готовы к вечеру. По пересечении границы с Сирией получим инструкции и оружие. Будут тебе, Игорёк, твои клавиши.

«И тут — Игорёк. Да что, у меня на лбу написано, что ли?» — совсем расстроился Игорёк. Впрочем, хватит расстраиваться — через час его уже здесь не будет.

Вернулся Володя.

— Значит так, — совсем уж серьёзно, так, что внутри у Игорька что-то оборвалось, произнёс он, — Игорь Святополкович Хромов, я распорядился — ваш паспорт отправлен с курьером для оформления загранпаспорта и визы. Прививки надо сделать сегодня, сейчас.

«Не, ну как я сюда попал? — подумал Игорёк. — Это же сто пудов, что „закрытая“ клиника. Ну, везёт! Что оно всё так на меня навалилось?»

Вспомнилось хищное лицо Весёлого Джафара. Игорёк посмотрел на иглу, лежавшую на тумбочке.

— Слышь, Святополкыч, ты где научился кровь останавливать? — уважительно спросил Серый. — Ни капли не капнуло.

— Есть места, — многозначительно ответил Игорёк. — Мужики, эта… Я в Ирак не того. Зачем он мне нужен, мужики?

— Даю два часа на отдых, — сказал Володя. — Чтобы спирт в крови успел расщепиться. Потом прививки.

«Вот скоты, не слушают. Всё равно сбегу. Дождусь, когда оба выйдут и — сбегу. Ой, а паспорт? Паспорт выманить назад надо…»

Игорёк безропотно улёгся на койку и закрыл глаза.

Проснулся он, когда вошедшая в палату сестра громко объявила:

— Хромов, на прививки!

Он послушно встал и послушно побрёл за медсестрой. Поднимаясь по лестнице в манипуляционную, Игорёк любовался аккуратной попкой сестрички.

— Вас как зовут? — осведомился он.

— Я замужем, — отрезала та.

— Почему же так холодно? Я композитор. Настоящий. «Гип-гоп радио» слушаете? Я там главный. Игорь, можно просто Игорёк.

— Я замужем. А какой вы там композитор — мне не интересно. Прошу, — и она распахнула дверь манипуляционной.

В нос ударил противный запах сывороток.

— А я совсем нечувствителен к боли, — сделал последний заход Игорёк. — Совсем боли не чувствую.

— Вот сейчас и докажете, — медсестра позволила себе улыбку. — Спускайте штаны и на кушетку. Животом вниз.

Вернувшись в палату, Игорёк застал там лишь Володю.

— А Серый где? — осведомился он.

— Покурить вышел. Садись, поговорим.

Игорёк сел.

— Значит так, Игорь Святополкович, — я выяснил про тебя всё. Ты бессмертный на договоре. Так?

Игорёк молчал.

— Так. Боец из тебя хреновый, но твои способности можно использовать. Не вздумай дергаться или куда-то смыться. Ты теперь под контролем.

Пояснять, что такое «под контролем», Володя не стал.

— Стометровку за сколько бежишь?

— А?

— Бэ.

— А-а… Это… Не знаю.

— Подтягиваешься сколько?

— Ну, это… много.

— Точнее?

— Раз тридцать могу.

— Маловато, — констатировал Володя. — Жим лёжа?

— Сто двадцать.

— Уже лучше. Потянешь. Бассейн, конечно, посещаешь?

Игорёк кивнул.

— На расстояние сколько проплываем?

— Это я знаю, — обрадовался Игорёк. — Я летом на спор в Крыму, в Новом Свете, километров пятнадцать…

— Насчёт температурной выносливости как?

Тут Игорёк наконец вспомнил, что он бессмертный.

— Да хоть как.

— Это я понимаю, — Володя усмехнулся своей неприятной усмешкой. — Боишься меня?

Игорёк чуть было не сказал «да», но ответил неопределенно:

— Может быть.

— Ладно. В четыре утра встречаемся в аэропорту. Там получишь свои документы. И не вздумай исчезнуть. Неуязвимый ты там или нет, из-под земли достанем и замуруем. В бетон. На века. Свободен, лейтенант.

— Но по какому праву? Я вам что?..

— Не что, а кто. Послужим Родине, Игорёк. Так надо. Иди.

Игорёк встал и пошёл к двери.

— Да, ещё одно, — сказал ему вслед Володя. — Для Сереги ты — боец с астральным тренингом. Ни про какие договоры со Службой Абсолюта знать он не должен. Усвоил?

Мысленно выматерившись, Игорёк покинул странное учреждение. Выйдя на крыльцо, поискал взглядом вывеску. «Больница номер такая-то. Третий стационар». «Маскировка, — подумал он. — Ничего не поймёшь».

Прочитал название улицы и удивился. «Ого, в Тушино завезли». Поддел носком камушек и зафутболил его куда подальше. «Да уж, лихо начинается вечная жизнь». Он вновь вспомнил улыбающегося Хомоеда и недовольного Теодориха Второго. Удружили высшие сущности, будь они неладны. Вот скажите, кто они — ангелы или черти?

До полуночи Игорёк играл на синтезаторе марши гражданской войны и смотрел новости из Ирака. На Си-Эн-Эн царило благорастворение: «наши ломят, враг бежит». На рассвете 3-я механизированная дивизия вступила в битву за Кербелу, город в восьмидесяти километрах от столицы. Развернулось грандиозное сражение, наикрупнейшее с начала иракской операции, которое, однако, к полудню утихло. Дивизия постояла, блокируя город, и в середине дня без проблем вошла в него, обнаружив, что сражаться, в общем-то, было не с кем. Вместе с взятием у Эль-Кута последнего стратегического моста через Тигр путь для охвата Багдада с востока был открыт. В 40 километрах от столицы та же 3-я героическая механизированная дивизия буквально за считанные часы уничтожила две элитные дивизии республиканской гвардии — «Багдад» и «Медину». Трудно сказать, что больше способствовало столь беспримерному успеху американского оружия, — ковровые бомбометания или классический подкуп туземных генералов — но как бы то ни было, вторая линия обороны Багдада была преодолена. И к исходу дня войска коалиции оказались уже в 30 километрах от столицы. В то же время положение под Басрой представлялось коалиционной армии безнадёжным: город сражался, и его бомбили тяжёлая артиллерия и авиация. В этот день на юго-западе Ирака был сбит F-14 «Томкэт», двоих лётчиков эвакуировали вертолётами; в ночь на среду была проведена успешная операция по спасению девятнадцатилетней рядовой Джессики Линч из состава батальона тылового обеспечения. Как выяснится позже, никем рядовая захвачена не была, а лежала в иракском госпитале после подрыва колонны тылового обеспечения. Днём, будучи в Тамбове, Владимир Путин заявил, что по политическим и экономическим соображениям Россия не заинтересована в поражении США. А в шесть часов вечера по московскому времени началась самая мощная бомбардировка Багдада, его южных пригородов и центральной части в районе президентского дворца, продолжавшаяся волнами до глубокой ночи. Город заволокло чёрным облаком дыма.

Оборвав «Марш Первой Конной», Игорёк произнёс: «Чёрт побери, а почему бы нет?!» Мгновение назад он думал, что завтра понесёт в милицию заявление о пропаже паспорта, в котором собирался всё списать на нечаянный обморок. Но не без удивления осознал, что ему хочется настоящего дела. И хочется этого по-настоящему. Как поднятый охотниками медведь в берлоге, что, расшвыривая землю и гниль прошлогодней листвы, лезет на свет божий драться насмерть, заворочался в нём мужик.

Игорёк вытащил из-под дивана дорожную сумку, покидал в неё вещи, mp3-плейер, цифровую камеру. Заказал такси на два часа ночи и лёг передремать. Времени оставалось мало.

Его разбудил друг Артемий. Открыл своим ключом, хотя Игорёк сто раз просил звонить: «Может, я здесь с дамой».

— Ты куда намылился? — бесцеремонно изучал содержимое сумки Артемий. — Я тебя никуда не отпускал.

Игорёк зевнул.

— Улетаю. На землю обетованную.

Физиономию Артемия перекосило.

— Шутки шутишь? А работа? Завтра сводим запись и запускаем в эфир.

— Да пошёл ты со своим эфиром. Рабовладелец.

— Ты из себя опущенного раба не строй. Тебя кто в Израиль пригласил? Фельдман? Нет, не он. Димочка-барабанщик. Ну конечно, Димон. Вот что меня в тебе бесит, братуха, так это твоя мелкота. Тебе солидные проекты на такие бабки предлагают, а он, понимаешь, по ресторанам лабать в какой-нибудь вонючей Беер-Шеве. Да что в том Израиле есть такого, что я не могу тебе здесь предложить? А?

— Димон — нормальный пацан. Классный был барабащик. — Игорёк посмотрел на часы. — Ты меня извини, мне ещё побриться надо.

— Урод, — вынес приговор Артемий. — Будешь назад проситься — не возьму.

— Возьмёшь-возьмёшь. Только буду ли я проситься? Вот в чём вопрос.

Артемий постоял, посопел и ушёл в столовую, накатить сто грамм.

Освежившись и экипировавшись, Игорёк заглянул к Артемию.

— Ну что, старик, покедова?

— Вали, ничтожество. Тебе ещё икнётся.

— Будем посмотреть. Ты пошли меня по матери, что ли, на удачу.

— Хрен тебе, а не удача, — напутствовал его Артемий.

В Шереметьево было ветрено, в Шереметьево весна только начиналась. Запахнув плотнее джинсу куртки, Игорь выскочил из такси. Володя с Серым ожидали его у входа в здание аэровокзала.

Игорёк подошёл и молча кивнул. Серый окинул его одобрительным взглядом — сумка на одном плече, камера на другом — и сказал:

— Ну, ты молодец. Вылитый турист.

С Володей было что-то не так. Игорёк напряжённо соображал, что именно не так.

— Не пялься, боец. Я сменил окрас.

Тут до Игорька дошло, что из блондина Володя превратился в жгучего брюнета.

— Получи документы. — Володя протянул конверт.

Игорёк вытащил из конверта загранпаспорт, карточку медицинской страховки и тощую пачку долларов.

— Не боись, всё как в аптеке, — хлопнул его по плечу Серый. — Ну, ты вылитый турист, клавишник.

Смотрелся Игорёк совсем недурно. Джинсовый куртец на меховой подкладке, джинсовые же штаны, кепка-бейсболка, надетая козырьком назад, дорогие кроссовки «Найк» и хлопчатобумажная рубаха в крупную клетку. Фигура у него мощная, стройная, лицо мужественное, с волевым подбородком. Кто б подумал, что тридцать два года он прожил с заячьей душой? Голубые глаза. Одним словом — любимец женщин и кандидат в супермены.

— Вперёд, — скомандовал Володя. — Посадка объявлена. Идём по «зелёному коридору».

— А доллары? — спросил Игорёк, имея в виду таможенную декларацию.

— Таможня даёт добро, — пошутил Серый. — Ты прямо как новичок.

— Просто я за рубеж только в Анталию… На курорт.

— Бывает.

В здании аэропорта было почти что пусто. С таможней и в самом деле заминки не произошло: глянули в паспорта, да и запустили в «дьюти-фри». Игорёк хотел было затариться дешёвым вискарём, но Володя подтолкнул вперед, мимо дверей магазина.

— Будет время.

— Будет так будет…

В «гармошке», присосавшейся к борту «семьсот сорок седьмого», Игорёк замедлил шаг. Он оставлял за спиной прежнюю жизнь и входил в новую. Словно в полёт к далёким мирам, и когда вернется, никого из тех, кого знал в прежней жизни, не застанет. По спине пробежали мурашки, захотелось ругнуться.

В проёме двери стояла очаровательная бортпроводница. Игорёк изобразил на лице мужественную улыбку. На войну, так на войну!

Войдя в скупо освещённый салон, Игорёк подумал: «Вот так и надо начинать новую жизнь — отправляться в путешествие».

Самолет покатил, оставляя позади огни аэропорта, оторвался от земли и устремился в чёрную высь.

3

В связи с войной желающих лететь в Израиль было не много. Кроме наших туристов-спецназовцев, в эконом-классе были ещё трое, с охраной. Люди солидные. Один с колючим, с шалой искрой взглядом, рыжая борода. Впрочем, у остальных тоже бороды, колючие взгляды и неторопливые, уверенные жесты. Все трое говорят веско, солидно. В общем, рыжий, чёрный и седой. Позади бизнесменов возвышались угрюмые телохранители в одинаковых чёрных пиджаках.

И вели эти солидные люди неспешную беседу под водочку и бутербродики с красной и чёрной икоркой о вещах серьёзных, значительных. На откидном столике имелась откупоренная бутылка «Столичной», и тот, кто сидел посередине, а это был седой, плескал время от времени в одноразовые стаканы. Пили, прихлебывая, прикрякивая, поглаживали бороды, закусывали бутербродиком.

— Ну, а с углём как? — спрашивал рыжий.

— Ничего, — отвечал седой, — нынешний год с рук сошёл аккуратно. Грешно жаловаться. Вот в прошлом году, могу сказать — не приведи бог! Семьдесят центов с тонны теряли.

— Ге, ге, ге, — заметил рыжий.

— Что ж, — прибавил чёрный. — Не всё профит. У хлеба не без крох. Перегружать, видно, много приходилось?

— Да только в Мариуполе раза три, что ли. Такие проблемы, что не дай господи. А партия-то, сказать по чести, закуплена была у нас немалая.

— ФОБом? — спросил рыжий.

— Никак нет. СИФом. Ну, а уж перегрузка, известное дело. Таможня. Кожу дерут, мошенники. Бога не боятся. Что станешь с ними делать!

— Кто ж от барыша бегает? — заметил рыжий о кознях таможни.

— Известное дело! — прибавил черный.

— Да-а-а! — добавил седой.

Рыжий стал рассказывать:

— А я так в прошедшем году сделал оборотец. Куплено было, извольте видеть, у меня у татар в Донбассе несколько миллионов тонн первейшего, могу сказать, сорта коксующегося угля, да пятьсот тысяч тонн, что ли, взял у директора шахты, самого, этак, смешно сказать, дерьмового. Директор-то в карты проигрался, так и пришёлся-то уголёк его больно сходно. Гляжу я — уголёк-то дрянь, ну, словно мякина. Даром с рук не сойдет. Что ж, говорю я, тут думать. Взял да и перемешал его с коксующимся, да и спустил всё на Кипре перекупщику за первый, изволите видеть, сорт.

— Что ж, коммерческое дело, — сказал чёрный.

— Оборотец известный, — докончил седой.

Между тем Володя с Серёгой потребовали у хорошенькой бортпроводницы водки и закуски. Игорёк же с любопытством прислушивался к разговору трейдеров. В эконом-класс вошёл четвертый, в синем ношеном костюме, и остановился подле солидных людей. Перевёл дух, а потом, тряхнув головой, почтительно обратился к седому:

— Сидору Авдеевичу наше почтение.

— А, здорово, Потап. Давай-ка, выпей чарочку с нами.

— Много доволен, Сидор Авдеевич. Всё ли подобру-поздорову?

— Слава богу.

— И жена, и детушки?

— Слава богу.

— Ну, слава тебе господи. В Тель-Авив, что ли, изволите?

— В Тель-Авив. Да присядь-ка, Потап.

— Не извольте беспокоиться. И постоять можем.

— А стаканчик?..

— Много доволен.

— Сто грамм.

— Благодарю покорно. Дома пил.

— Эй, Фёдор, — повернулся Сидор Авдеевич к охраннику, — дай ещё стаканчик.

— Ей-богу, дома пил.

— Полно. Выпей-ка и закуси на здоровье.

— Не могу, право.

Седой протянул Потапу стаканчик, а Потап, поблагодарив, выпил одним духом, после чего поставил его бережно на столик и поблагодарил снова.

— Ну, вот и ладно. Спасибо, Потап. Ну-ка, ещё стаканчик.

— Нет уж, ей-ей, невмоготу. Большое спасибо за ласку и угощение. Чувствительно благодарен. Да, Сидор Авдеевич, я к вам с просьбой.

— Передать, что ли, по торговле в Израиле?

— Так точно. Аарону Мойшевичу. Очень прошу, вас на таможне не досмотрят.

— Много, что ли?

— Тысяч десять.

— Пожалуй, брат.

Тут Потап вынул откуда-то из брючины до невероятия грязный лоскуток бумаги, в котором завёрнуты были деньги, и почтительно подал их седому. Седой развернул испачканный свёрток, внимательно пересчитал купюры, потом сказал:

— Десять тысяч двести семнадцать долларов. Так?

— Так точно.

— Хорошо, брат. Будет доставлено.

Седой отвернул полу своего пиджака, всунул довольно небрежно свёрток в карман брюк и занялся посторонним разговором.

— Как бизнес, Потап?

— Помаленьку. К чему бога гневить?

— Ты ведь, помнится, мукой промышляешь?

— Чем попало. И муку, и удобрения продаём. Дело наше маленькое. Капитал небольшой, да и весь-то в обороте. А впрочем, жаловаться не могу.

— Ну-ка, Потап, теперь ещё стаканчик.

— Нет, уж право. Никак не могу.

Несмотря на упорное отнекивание, Потап снова выпил водки и закусил бутербродиком, потом, поблагодарив снова, почтительно пожал руки седому, чёрному и рыжему, каждому поочередно пожелал здоровья, хорошего пути, всякого благополучия и, наконец, вышел из салона.

Вся эта сцена возбудила любопытство Игорька.

— Позвольте спросить, — сказал он, подсаживаясь к трейдерам. — Он вам родственник, верно?

— Кто?

— Да вот этот, что сейчас вышел. Потап.

— Ничего подобного. Я его, честно сказать, почти что и не знаю вовсе. Он, должно быть, мелкий коммерсант.

— Так вы дела с ним ведёте по переписке?

Седой улыбнулся.

— Да у него, подозреваю, три класса образования. А дел у меня с ним не бывает. Обороты наши будут посолиднее ихних, — прибавил седой с лукавым самодовольством.

— Так отчего же он не посылает деньги маниграммой?

— Так известное дело, чтоб не платить процент за пересылку.

— А как же он не потребовал от вас расписки?

Чёрный и рыжий засмеялись, а седой вдруг взбесился не на шутку.

— Расписку! — закричал он. — Расписку. Да если б он от меня потребовал расписку, я бы ему его же деньгами рожу раскроил. Слава богу, с советских времён дела веду, а такого ещё со мной срама не бывало.

— Извольте видеть, молодой человек, не имею удовольствия знать, как вас звать, — сказал рыжий, — ведь это только между олигархами да иностранцами такая заведенция, что расписки да векселя. У нас, в торговом деле, такой политики не употребляется. Одного нашего слова достаточно. Бухгалтерией заниматься некогда. Оно хорошо для чиновников да налоговиков, а нашему брату несподручно. Вот, примером будь сказано, — продолжал он, указывая на седого, — он торгует, может быть, на миллиард долларов в год, а весь расчет на каких-нибудь лоскутках, да и то только так, для памяти.

— Да это как-то непонятно, — удивился Игорёк.

— Где ж вам понять? Дело коммерческое, без плана и фасада. Мы с детства привыкали. Ещё во времена самые некоммерческие. Сперва у цеховиков, либо на базах, а уж после и сами сколотили капитал. Тут уже, голубчик, дремать некогда. Фабрику приватизировал — сиди на фабрике. Биржу открыл — не пропускай хорошего покупателя. Если левак какой выгодный на стороне есть, не жалей костей, езжай хоть на край земли, но никому не доверяй. Сам лучше разберёшься, без академиков, по простому своему разуму. Работа нелегкая. Сам у себя батрак. Причём, ещё и частенько «влетаешь». Ну, а не ровен час, и дрянной товар пойдёт втридорога. Об прихотях да особняках на Рублёвке думать не приходится. Вот, например, костюмчик, что на мне, никак уж третий год как сшит, а в пиджачке-то сотня «тонн» с хвостиком; и у них вон не меньше будет, а то и побольше.

— И вы не боитесь, что на таможне отберут? — спросил Игорёк.

— Ничего, голубчик. Бог милостив. Мы люди не жадные, да и народ на самом деле не такой уж азартный. Ну, сотенку-другую дашь кому, пожалуй. Разве ж дурак какой-нибудь станет отнимать такие деньги? Вот мы уже который раз в Израиль ездим. Ни от кого обиды не видали.

— Знаете, юноша, — подхватил седой, — вот когда плохо: когда наш брат зазнается, да в министры-депутаты полезет, да начнёт стыдиться своего прошлого, значок на лацкан нацепит, да по-чиновничьи начнёт копышаться. Дочерей выдаст за таких же уродов, сыновей запишет в дворяне. Сейчас это модно. Тогда он — непонятно кто. По значку на лацкане кажется, что депутат, а всё равно отдаёт сивухой. Тогда и делишки порасстроятся, и распутство начнётся, гульба, пьянство… Ни бога, ни чёрта не станет бояться. А там уж и кредит рухнет, и не только без расписки или по векселю, а и гроша ему никто между нами не даст. Только и останется, что государство доить. А там таких охотников — семь этажей. Друг на друге сидят. Костей потом не соберёшь. Коли нет души, на чём хочешь пиши. Ей-богу.

Седой довольно рассмеялся и выпил водочки.

Игорёк призадумался. В общем-то, судьбами России он никогда не интересовался, как и торговлей углём. Однако, за неимением сведений, он составил себе о русском торговом направлении какое-то утопическое понятие, не совсем сходное с действительностью и не совсем сообразное с возможностью. От незнания и необдуманности, рассуждая об этих предметах, давал он решительные промахи. Зато мог спорить долго, горячо, но поверхностно.

— Позвольте, — сказал он, — возразить. Мне кажется, что у нас в России сейчас много людей, покупающих и продающих всё подряд, но настоящей систематической торговли у нас нет. Для торговли нужна наука, нужны образованные люди, расчёты, бизнес-планы, менеджмент, в конце концов. Вот вы наживаете миллионы, потому что не уважаете потребителя, которого можно лажать как угодно, и потом вывозите свою копейку в разные офшоры. У вас только одна сиюминутная выгода. Каждый сам по себе, ни друзей, ни товарищей. Не говоря уже о пользе государству. Вам только одно: купить подешевле, а продать подороже. Честность ваша тоже двойная: вас облапошили, значит, обманули, вы облапошили — получили прибыль. Весь этот ваш бизнес — грабительство. Потребитель страдает, и вся страна нищает из-за ваших взяток.

— Осторожнее, молодой человек! — воскликнул рыжий. — Мы не чиновники. Нас не тронь!

— Вы хуже. Чем вы хвастаетесь? Что ездите в надоевших мерседесах, ходите в этих всех доставших пиджаках от кутюр? Или наоборот, что демократически летаете эконом-классом, а не первым? День и ночь трудитесь? Да ведь при ваших деньгах это не лучше тех из ваших, которые гуляют в элитных борделях, или с цыганами, или, получив вход в Кремль, воображают себя хозяевами государства. А призвание русской деловой элиты — заботиться о благоденствии России. Что Россия — хуже Америки?

При этом красноречивом заключении рыжий и чёрный вытаращили глаза. Седой, казалось, о чём-то размышлял.

— Вы, может быть, — отвечал он после долгого молчания, — кое в чём правы. Только зачем так грозно? Люди мы и в самом деле простые. И эконом-класс нам не зазорен. А вот как приберут всё к рукам американцы-аферисты, так на боингах уже и не полетаешь. Нет уж, как умеем, так и можем. Лучше наш порядок, чем ихний. Выпей вон лучше с нами водки…

— Нет, спасибо. Я с ребятами собирался…

— Сто грамм.

— Правда, не могу.

— Под икорочку!..

Чтобы не обижать благодушных трейдеров, Игорёк выпил с ними сто грамм, потом ещё. Потом говорили о политике, о войне в Ираке. О том, что бизнесу это дело побоку. Пускай нефтянники плачутся, вон, Ходор икру мечет. Да у них, у нефтянников, в Штатах всё схвачено, им все убытки проплатили вперёд. И выделили канал для поставок русской нефти в США, по хорошим ценам.

Когда же торговцы напились до полуневменяемости, Игорёк вернулся к своим спутникам.

Из-за всё тех же военных действий лететь пришлось кружным путём, с посадкой в Афинах. Там на борт поднялась группа русских туристов. Туристы пребывали в весёлом, игривом настроении, травили анекдоты об арабах и евреях, словно летели на войну, и войну эту должны были им показывать, как показывают в цирке клоунов и дрессированных зверушек.

В Тель-Авиве светило солнце и было тепло, как и должно быть на земле обетованной. В воздухе ощущалась свежесть моря, одним словом, курорт. Игорёк спрятал свою теплую куртку и шёл следом за Володей и Серым. Как они ухитряются не заблудиться в переходах Бен-Гуриона? Наверное, не в первый раз.

Израильская таможня оказалась вялой и нелюбопытной. Может, и были приняты все меры повышенной безопасности, но на туристов из России они, похоже, не распространялись. Зато все ходили с противогазами в картонных коробках на боку, ожидая ракетного гостинца от иракского генерала Химического Али, который в это время держал оборону Басры.

Вынырнув из подземного тоннеля, троица оказалась на стоянке такси. Володя жестом подозвал таксиста и обратился к нему на незнакомом языке, наверняка, на иврите. Водитель, услышав «Газа», стал мотать головой. Володя достал одну стодолларовую купюру, другую — не помогло. Серый, разозлившись, сплюнул и в три этажа обложил таксиста, его мать и государство Израиль.

— Так вы русские! Так бы и говорили сразу, — ответил таксист на русском языке, испорченном нехорошим акцентом, словно скопированным у его собратьев по эмиграции с Брайтона.

Удивительное дело, где Америка, где Израиль, а русское произношение портится всюду одинаковым образом.

В дороге таксист всё болтал. Сперва расспрашивал, как дела на родине, проявляя большую осведомлённость в политических реалиях России.

— А что, мы все здесь спутниковое телевидение смотрим.

Потом перешёл на профессиональные проблемы.

— Для таксиста Тель-Авив, — говорил он, пока за окном машины мелькали дома и домишки, — хреновый город. Улицы узкие, кривые. Везде знаки стоят. Бывает, чтобы на соседнюю улицу попасть, надо полгорода объехать. И везде полицейские. Злые, как черти, не то, что у нас. Взятку предложишь — в тюрьму загремишь. Я как приспособился? Паркуюсь, где захочу. Здесь все паркуются где могут, иначе за машиной через весь город переть. Выхожу и гляжу на другие машины. Обязательно у кого-то торчит штрафняк, квитанция. Беру её и за свой «дворник» пихаю. Всё, порядок. Я вроде как оштрафован. Потом эту бумажку в мусор.

— А если тот уедет без квитанции, его же потом прав лишат? — спросил Игорёк.

— На дом пришлют. Здесь у них всё так. А заберут права — так и хрен с ним. Ненавижу этих местных. Мы для них галута, недоношенные. Чего они с арабами скубутся? Арабы нормальные ребята. Есть доллары — все твои друзья. А нищий никому не нужен. Здесь вам, ребята, не Россия.

— В России нищие просто замерзают, — негромко произнес Володя, и таксист замолчал.

По-видимому, он эмигрировал ещё во времена развитого социализма и сохранил о Родине самые неправильные воспоминания.

Дорога то пересекала песчаные поля, то летела в луга, полные сочной весенней травы, то окружалась рощами апельсиновых деревьев и возделываемыми кибуцами полями. Мелькали небольшие аккуратные, полные зелени и цветов селения. Страна производила впечатление мира и благополучия.

До Газы, столицы одноимённого сектора, они не доехали несколько километров, свернули в городок Джабалию. Въезжать на его улицы таксист не стал, остановился у блок-поста.

— Вы, ребята, самое сраное место нашли во всём секторе, — не удержался он от комментария. — Лагерь беженцев, Хамас… Поимеют вас.

— Езжай, — приказал Володя.

Солдаты армии Израиля долго проверяли документы, недоумевали, что может понадобиться русским в арабском поселении. Володя произнёс несколько фраз на иврите, отчего сержант пришёл в возбуждение и принялся энергично жестикулировать.

Блок-пост остался позади, и Серый спросил Володю:

— Чего это он?

— Я сказал, что мы не евреи, а русские, нам бояться нечего.

Улицы Джабалии ничем не отличались от улиц любого арабского городка: пыль, мусор, голопузые детишки и одно-двухэтажные дома, тесно сцепленные между собой.

Володя вёл уверенно. И снова Игорьку, как в аэропорту, подумалось, что он здесь не в первый раз. Остановились у приличного двухэтажного особнячка. Володя постучал. Открыла женщина в чёрном платке, джинсах и футболке. Володя произнёс несколько слов. Женщина молча повернулась и скрылась в доме. Игорьку она не понравилась, слишком полная и слишком грубые черты лица.

В доме оказалось неожиданно прохладно. В небольшой зале, устланной ковром, на небольшом диванчике сидел лысый человек в галабии, какую носят аравийцы. При виде гостей человек поднялся, шагнул навстречу, взял в объятия Володю и дважды приложился щекой к щеке. Хозяин сделал гостям знак садиться и неожиданно заговорил по-русски. С едва заметным восточным акцентом.

— Товарищи, хорошо доехали?

— Нормально, — ответил за всех Володя.

— Как евреи?

— Вялые, — снова ответил тот.

— Это они обиженные, что ракеты на них не пустили. Если бы пустили…

— Мы выбрали бы другой маршрут.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся хозяин. — Ты, Ильич, любишь шутить.

«Что за Ильич? — подумал Игорёк. — Кликуху, что-ли, революционную взял?»

— Не будем терять времени, — продолжал хозяин, — вы будете завтракать?

— Мы в самолёте поели.

— Что за еда в самолёте? Пфу! — засмеялся хозяин и хлопнул в ладоши.

Появилась женщина в джинсах и футболке. Хозяин распорядился, и она молча вышла.

— Будете кушать, а я буду вас готовить. Ты, Ильич, надолго туда?

— По обстоятельствам.

— А что слышно в Москве — долго Саддам воевать станет?

— В Москве разные слухи ходят.

— А какой слух самый слышный?

— На кого ещё работаешь, Фархад? — вкрадчиво спросил Володя и улыбнулся.

— Э-э, шутишь, дорогой, — смешался хозяин. — На кого здесь можно работать? Всё огородили, стену строят. Всё разбомбили… Так, мелкие заказы…

— Ничего, тебе обломится, уже скоро.

— Да? Буду ждать…

Игорёк из разговора не понимал ничего, кроме того, что разговор самый что ни на есть шпионский.

Володя обратился к товарищам:

— Паспорта.

И сказал Фархаду:

— Нужна иорданская виза.

— Зачем? — удивился тот.

— Нам нужен иорданский канал.

— Для тебя, Ильич, всё будет.

Вернулась женщина и позвала откушать, что Аллах послал этому гостеприимному дому.

Обед был накрыт в дворике, в саду. Фонтанчик, пальмы и кусты с яркими красными цветами.

На двух обычных, «кафешных», столиках в обычных одноразовых тарелках разложено было гастрономическое изобилие. Голубь, вымоченный в молоке и обжаренный в сухариках на оливковом масле. Нежнейшая баранина с черносливом и миндалём. Рыба в маринаде из кореньев сельдерея и зелёной петрушки, хрустящая, равномерно обжаренная рыба, приправленная толчёным чесноком и лимонным соком, присыпанная натёртым хреном. А ещё — кофту, то бишь, рубленые бараньи котлетки, а ещё — маринованная говядина на гриле. Печёные баклажаны. Роскошный суп-пюре из помидоров, риса и сладкого перца. Душистые лепёшки и прохладный чай каркадэ в высоких кувшинах.

Конечно, наедаться перед опасным путешествием не стоило. Но разве тут удержишься? Да и Серёга не отставал от Игорька. И только Володя ел мало.

— Что там наш предатель? — озаботился Володя, когда с трапезой было покончено. — Поглядим.

Фархад выглядел озабоченным. На столике перед ним лежали их паспорта, визитная карточка, кредитка и плотный конверт без адреса.

— Рассказывай, — сказал Володя.

— Визы проставил, кредитная карта и конверт для Камаля. Держит гостиницу в Эз-Зарке. Визитка — нашего министра безопасности. На границе покажете — пропустят. Но бакшиш лучше всё равно дать. Так, маленький совсем.

— Камаль — араб?

— Курд. Хороший человек. Коммунист.

— Может, и хороший. «Цепочку» он продолжит, или знаешь, кто там дальше?

— Вай… Откуда я знаю? Я маленький человек, ты же знаешь, Ильич.

— Ты — уважаемый человек, Фархад. Семья в Америке, в полном порядке. Один счёт в американском банке, другой — в лондонском, третий — в немецком. Чего тебе не хватает? Зачем с евреями шашни водишь?

— Э, брось. Какие евреи? Какие у меня с евреями дела?

— А какие с американцами?

— О, сохрани Аллах!

— Почему же тогда твою семью после одиннадцатого сентября не тронули?

— Почему не тронули? Очень тронули. Дочке пришлось сменить школу.

— Это нам известно. Одноклассники замучили, патриоты хреновы.

— Да, би-и-лядь, — блеснул знанием языка Фархад.

— Но, я тебе говорю, — нас это не касается. Нам нужен канал, и чтобы, когда к тебе придут друзья из Моссада, ты про Камаля ничего не рассказал.

— Зачем придут? Зачем рассказал? Ничего не рассказал! — стал путать падежи и спряжения Фархад. — Никто не придут!

— Придут. Пару раз звезданут — всё расскажешь. Я вас, арабов, знаю. Нестойкие вы. Курды надёжнее. Это ты прав. Остаётся верить, что дальше Камаля ты и в самом деле никого не знаешь.

Фархад повесил нос, засопел и вдруг, совсем другим голосом, глухо взмолился:

— Не убивай, Ильич. Аллахом клянусь…

— Убивать мне тебя нельзя. А жаль. Евреи из страны не выпустят или в Иордании перехватят через их полицию, как преступников. Нам криминал ни к чему. Но я в этих краях ещё буду. Сосчитаемся.

— Ты знаешь, я никогда…

— Все когда-то никогда. А потом… Понимаешь, какое дело, инфа серьёзная прошла из Москвы. Заложили нас соратнички. На таможне еврейской как-то легко пропустили, как-то без проблем нас за туристов принимают. Пасут нас, братец. Так что и к тебе придут. Ты поезжай в Газу. Погости у своих палестинских товарищей. Прямо сейчас и поезжай. Мы туда, а ты сюда. Дольше проживешь, дружище Фархад.

Голос Володи, и без того не знавший оттенков жалости или доброжелательности, стал совсем ледяным. Фархад лишь молчал и блымал глазами.

— Всё. Что хотел — сказал. Мы уходим, — попрощался Володя.

Серый широко улыбнулся арабу и крепко хлопнул его по плечу.

На улице Володя счёл нужным пояснить Игорьку:

— На самом деле он самый надёжный из здешних козлов. У него, по крайней мере, прослушки нет, и не кинется стучать семитским братьям. В Газу, конечно, не поедет. Будет ждать здесь. У него же семья в Америке, не может он опустить бледнолицых так нагло. Хочет проскочить между двух огней. Может, я его и не трону. Лучшего всё равно не найти.

Подкатил потрёпанный форд. Водитель в «арафатке», человек Фархада, молча кивнул — садитесь.

Володя не ошибся. Ближе к вечеру Фархада посетили двое из Моссада. Сперва его долго били молча. Наконец спросили, куда поехали русские. Фархад ответил, что к такому-то курду. Спросили, с кем ещё должны встретиться русские. Фархад стал божиться сперва Аллахом, затем мамой и детьми, что не знает. Его снова долго били. Злобились: почему, сволочь, не сообщил сразу, куда и к кому направились русские? Почему ждал, когда придут и спросят?

Фархад плевался кровью, стонал и хрипел. На прошание контрразведчики пообещали его кастрировать, если ещё раз такое выкинет. «Знай своё место, свинья арабская», — напутствовали и ушли.

В это время форд уже въезжал в иорданский городок Эз-Зарку. Там на главной улице располагалась гостиница Камаля, двухэтажное здание. Заведение сонное, об успехах цивилизации в нём говорили лишь стеклянные входные двери да кондиционеры на окнах.

Володя, перейдя на английский язык, спросил грустного портье в галабии, где хозяин. Портье вяло глянул, и пробормотал нечто невнятное.

— Ты мне это брось, — ответил по-русски Володя и продублировал по-арабски и, наверное, что-то ещё добавил, потому что с портье слетела вялость, а взгляд сделался удивлённым.

Портье поднялся из кресла, поклонился и предложил следовать за ним. Серёга подмигнул Игорьку:

— Видал?

Игорёк кивнул. В этом походе от Игорька ничего не зависело, он по-прежнему ощущал себя туристом: привезли, накормили, поселили; завтра повезут на экскурсию. Едешь, слушаешь музыку в плейере и ни о чём не думаешь. Израильские пейзажи не впечатлили: зелёные холмы, сплошные оливы и апельсиновые рощи, аккуратные, неизменно белые, городки с одинаковыми коттеджами, Иудейские горы и Иудейская пустыня за Иерусалимом — каменистая земля безжизненных холмов и скал.

На иорданской таможне оказался смешливый офицер: разглядывая визитку, которую дал Фархад, спросил вдруг, нет ли шоколадных конфет. И, узнав, что нет, весело посоветовал:

— На обратном пути обязательно везите.

Володя сунул ему бакшиш — пятьдесят долларов, и дело было кончено.

Портье привёл их на второй этаж. Там лежали ковры, воздух был свеж — работали кондиционеры. Перед деревянной с резными излишествами, модными в начале двадцатого века, дверью, сделал знак подождать, а сам вошёл.

Из-за двери они расслышали отчётливо произнесённое «инглези». Затем кто-то, должно быть сам Камаль, загудел густым баритоном. Портье вернулся в коридор и мотнул головой, мол, входите.

Володя сунул ему в руку десять динар.

Камаль оказался грузным дядькой, каких можно сколь угодно много видеть на наших рынках, с той лишь разницей, что этот был дома и чувствовал себя не завоевателем, а хозяином. Он сидел, развалившись в офисном кресле, с гримасой презрения на лице; курил сигару и пускал в потолок дым.

— Хочу снять трехместный люкс, — сказал по-русски Володя. — С видом на горы.

Выражение лица хозяина мгновенно изменилось.

— Э, какие горы, дорогой, — ответил по-русски Камаль. — Люкс выходит на торговую улицу.

— Вот, значит, ты какой, товарищ Камаль, — поздоровался Володя.

Камаль широким жестом указал на стоявшие вдоль стены стулья.

— Холодно в Москве? — спросил он.

— Тепло. Весна.

— Эх, — мечтательно вздохнул Камаль. — Какие у вас шлюхи! Боже мой, какие женщины!

— А сюда, значит, ещё не завезли? — спросил Володя.

Камаль фыркнул.

— Где учился? — продолжил Володя.

— В Ростове, на медика. Я — гинеколог! Большой человек. Но теперь — семейный бизнес, эта гостиница. Какой муж пустит жену к гинекологу-мужчине, а? — Камаль расхохотался. — Хотел жениться на русской. Они все шлюхи у вас. Зря не женился. Я — христианин, я могу жениться на русской. Почему не женился, а? Дурак потому что. Здесь ей к кому бегать? Ни к кому! Дурак!

Камаль хорошенько затянулся сигарой. И отложил её в пепельницу.

— Скажи, весёлый человек Камаль, да? — спросил он Володю. — Тебя как зовут?

— Ильич.

— О, знаю Ильича. Ходил в мавзолей. Сухой лежит, жёлтый. Лежит, а как страну держит! — снова расхохотался Камаль, ему, видно, нравилось шутить на русском языке. — Привёз, что надо?

Володя молча раскрыл портмоне, достал кредитную карточку, положил перед Камалем.

Тот повертел её перед глазами.

— Швейцария. Дрянная страна. Мелкая. Почему не Германия?

— В Германии проблемы. Евро, стагнация и полицейщина в банках.

— У немцев — порядок. Надо знать — какой бакшиш дать. Какой — кому.

— Это твои проблемы.

— О! Русские. Неправильно у вас ведут дела. Что надо от Камаля? Много надо от Камаля или совсем чуть-чуть надо? На кредитке не написано — сколько.

— То, что прилагается к карточке — после дела.

— И не доверяют. Зачем так? Коммунисты доверяли и проверяли! Я — коммунист! Я за социализм и свободный Курдистан! Я турков ненавижу. Я их могу резать, как баранов. Понял?

— Я тоже умею резать, — заметил Володя, и Камаль мигом угомонился.

— Слушай, дорогой, Камаль всё подготовил. Камаль умеет дела делать. Смотри.

Он нехотя выбрался из кресла, подошёл к сейфу, долго сопел над замком. Наконец достал кинжал в украшенных сканью кожаных ножнах. Широкий и кривой. И сложенный гармошкой лист бумаги.

— На. Это — пароль. А это — карта. Где крест — встреча. Отдашь пароль шейху. Получишь, что надо. Что там у шейха, Камаль не знает. Камаль не любит много знать.

— За нами хвост. Ночью могут быть у тебя гости. Знаешь, что делать?

— А, не учи. Я пять лет в горах воевал. Раны зашивал, операции делал. Я — большой доктор! — Камаль важно поднял палец.

— Нет, никого убивать не надо.

— Конечно, никого! Я — пальцем не трону, — он поднял сигару, затянулся. — Камаль скажет кому надо. Встретят. А там как бог даст.

Камаль, не выпуская сигары, перекрестился. Потом набрал номер на мобильном, произнёс в трубку несколько слов.

— Идите поужинать. Машину я вам даю. Не моя. Чистая. Ресторан — напротив хотеля.

— Прощай, Камаль. Держи.

Володя протянул ему конверт с банковскими реквизитами и пин-кодом.

Камаль с серьёзной миной распечатал конверт, довольно хмыкнул.

— Машину подгонят к ресторану, ключи занесут. Обе стороны довольны?

— Довольны будем, когда в Москву вернёмся.

— Зачем так говорить? Вернёшься, куда денешься.

Они отужинали. Иорданская кухня тоже пришлась Игорьку по вкусу. Суп-крем из чечевицы — огненный, обильно сдобренный и чёрным, и красным перцем, с крошечными чесночными гренками; колбаски из баранины «по-иордански» прямо с решётки-гриля; и на закуску — перец, фаршированный брынзой и яйцами. Выпили местной анисовой водки с пролетающим над минаретом ковром-самолётом на этикетке.

Аборигены мало жаловали анисовое пойло, кроме которого, к слову сказать, из крепкого питья в заведении ничего не предлагалось. Безразличие к алкоголю с избытком компенсировалось кальянами, заряженными гашишной смолой.

Когда вышли из заведения, уже было темно, народа на улицах заметно прибавилось. Арабы общались в мелких кафешках под открытым небом, опять же курили гашиш, играли в нарды, громко смеялись и ожесточённо жестикулировали. «Можно подумать, что во всей Иордании нет такого явления, как телевизор», — подумалось Игорьку.

— Обсуждают, — заметил Серёга, — сколько Хусейн продержится.

Игорёк тоже стал различать имя «Саддам», часто и громко произносимое арабами.

— Грузимся, — скомандовал Володя.

Возле припаркованной неподалеку белой тойоты-пикапа стоял давешний порье и постукивал костяшками пальцев по дверце.

За руль уселся Серёга, рядом с ним занял место Володя, а Игорёк развалился на заднем сидении. После сытного ужина, анисовки и конопляного дыма хотелось спать.

«Тойота» покатила на север, в горы. Через час они были на дорожной развязке и свернули на трассу, ведущую на восток, к границе с Ираком.

Через пару часов Игорёк проснулся и обалдело огляделся. Где это он? Что он здесь делает? Со сна вообразилось, что он прежний Игорёк, более того, подросток, двенадцатилетний сопляк, бегающий в музыкальную школу, гоняющий в футбол во дворе, робко заигрывающий с одноклассницами, завидующий более смелым однокашникам, позволяющим себе дёргать девочек за косички, подкладывать на сидения парт кнопки и лихо вышибать портфели на переменах.

Он глядел на затылки попутчиков, на крепкие, пугающие плечи и не мог вспомнить, что это за люди и куда его везут. Ему казалось всё безнадёжным, он потерялся и никогда больше не найдёт дорогу домой, где футбол по вечерам и нудные домашние упражнения на фоно.

А за окнами машины расстилалось безжизненное марсианское пространство. После недавнего хамсина воздух ещё не успел сделаться прозрачным, и лунный свет, пробиваясь сквозь пыль, становился красным. От этого пески казались угрюмо-багровыми.

Игорёк закрыл глаза и стал выуживать из памяти всю нить событий, приведших его в Сирийскую пустыню. События под полуночным углом зрения представлялись нелепыми, дикими, придуманными. Казалось, что можно напрячься и вспомнить подлинные события, несомненные, с логичными поступками и рациональными мотивами. Но ничего не выходило. Измученный Игорёк наконец согласился в очередной раз признать себя бессмертным, но как он оказался в этой машине, ради чего он чешет в Ирак? Зачем покинул Артемия и Москву, «Москву-раскладушку», как он её называл?

Он чувствовал, что его безнадёжное путешествие никогда не закончится. Эта дорога, не имея цели, не имеет конца.

— Не спится? — не оборачиваясь, спросил Володя.

— Да что-то… — промямлил он.

— Что-то ты вялый, — заметил Серый. — Медитируешь?

— Мужики, а зачем мы в Ирак-то прёмся?

— Пострелять, — хмыкнул Серый.

— Умереть как герои, — сказал Володя.

— Нет, серьёзно?

— Что может быть серьёзней смерти? — бесцветным голосом спросил Володя.

Игорёк стал размышлять о том, что же может быть серьёзней смерти. Выходило, что серьёзней смерти ничего и нет.

— Мужики, горло бы промочить, — попросил он.

— Сумка у тебя в ногах.

Игорёк нащупал сумку и добыл из неё банку пива.

— А вы?

— Успеем.

Игорёк сделал несколько жадных торопливых глотков.

Уже учился он в музчаге, и бегали они всей компанией пить пиво в соседнее заведение под названием «Яма». Там вдоль стен тянулись столы-полки, так что приходилось сидеть лицом к стене, искарябанной похабными надписями, среди которых были перлы и его авторства. Игорёк гордился двумя своими автографами: «Лучше перебздеть, чем недобздеть», и «Талант можно пропить, гениальность — никогда!» Они же все были гении! И все девушки были их. И все деньги были их, и сами плыли в руки. Отлабал на свадьбе — получай, Моцарт, свой полтинник. Сказка!

На четвёртом курсе зачем-то женился. Через полгода зачем-то развёлся. Развёлся, вздохнул облегчённо и решил больше не искушать судьбу женитьбой. Воля — она дороже. Долго старался поддерживать приятельские отношения с бывшей супружницей, можно сказать, из кожи лез. «Мы же цивилизованные люди», — думал он, и ему казалось, что остальные тоже думают так и одобряют. Как выяснилось — не все.

Положила на него глаз подруга бывшей «половинки». Хорошая вроде бы девочка. В каком-то министерстве бумажки перекладывала и поэтому считала, что всё про жизнь знает. Как-то раз спросила: «А чего ты за своей бывшей бегаешь?» «Ну, мы же цивилизованные люди», — ответил Игорёк и тут же получил затрещину: разговор происходил в постели.

А ещё был у него приятель, тёзка, тоже Игорь. Ювелир. В школе за одной партой сидели, и частенько тот у Игорька списывал. Общие интересы, увлечения. Организовали в школе рок-группу «Ритм», — это дубовое название подсказала завуч по учебно-воспитательной работе, заверив, что никакого западного названия не допустит. Приятная в чём-то была женщина, но стерва. В рок-группах тёзка разбирался лучше Игорька, потому что его папик, поляк с родственниками в Польше, привозил оттуда новейшую «фанеру». А тёзка толкал «налево», что за пятьдесят рублей, а что и за сто. Любимые «флойды» шли как раз по стольнику. А ещё тёзка размножал всё это на бобины и тоже имел твёрдый профит. У него был крутой бобинник, «Акай», трёхмоторный, с реверсом и тремя же головками; кто ещё помнит, что это такое — тот прослезится. Пять тысяч стоила такая машина, по цене нового «Москвича». Блин, были же радости жизни! И почему так устроено, что человек должен становиться взрослым, искать чего-то, а найдя, не знать — приобрёл или потерял. Тоска.

Тёзка погиб в Афганистане. Нелепо, в последний год войны. И попал он туда нелепо. Вроде бы успешно откупался от армии, и вдруг вышла ссора с любовницей военкома, тёзка же не знал, чья она любовница. Из-за какой-то побрякушки, подробности для Игорька остались неизвестны. То ли не так сделал, то ли обжулил, вместо бриллиантов поставил в сережки фианиты — в общем, освободил тёзка свой организм в оговоренный завхозом-Теодорихом срок.

А как боялся Игорёк загреметь в армию! Какой животный страх. Чего он только не делал, как только не «косил». И в дурдоме лежал. И в инфекционной больнице. Когда погиб тёзка, подумалось, что тот погиб вместо него. Ходил чумной, переживал, всё дружбан снился, почему-то с бас-гитарой, на которой играл в школьной рок-группе. Но потом Игорёк всё-же выправил «белый билет» — не обошлось без помощи бабушки — и успокоился.

Вот как заставить себя не бояться? Как? Эти двое — ничего ведь не боятся. К чёрту в пекло лезут. Может, и он полез, чтобы убить страх, впрочем, кажется, он об этом уже думал, да что с того?

Ну не будет он бояться, дальше что? Что ему надо от бессмертия-то?

Хорошие вопросы приходят в голову ночью посреди пустыни. Выйти бы из машины и обратиться к небесам…

А в ответ явится какой-нибудь Теодорих, Второй или Третий-Десятый, ангел смерти в образе завхоза. И скажет: «Мы там, а ты здесь. Сам так захотел. Ни к чему теперь на небо засматриваться». Похоже, отрезанный ломоть ты, Игорёк. И не с людьми, и не с этими долбанными правителями Вселеной.

Эх, убить бы какого-нибудь, американца там, что ли. Чего это они наглеют, суки? И вообще…

Игорёк покрутил пустую банку, опустил стекло, — ворвался неожиданно холодный ветер, — и вышвырнул в «марсианское» пространство.

— Нервничаем? — осведомился Володя.

— Дела захотелось, — рассудил Серый. — Руки чешутся. Я этот зуд знаю.

— Да скорей бы уже что-нибудь произошло.

— Ты так больше не говори, клавишник, — заметил Серый. — Когда происходит — это всегда плохо. Всё должны делать мы, а происходить должно у них.

— Ещё наиграешься, пианист, — негромко сказал Володя.

Наконец они въехали в рассвет.

— Перекур, — объявил Володя, и Серёга остановил машину.

Вышли, размяли ноги. Хорошо: рассвет, тишина, розовые блики на песке, ветер стелется, словно кроткая собака льнёт к земле.

Игорёк потянулся, зевнул и стал делать наклоны и приседания. Серый в это время расставлял на капоте захваченные из ресторана судки с остатками иорданского ужина.

— Так-то, братуха, — обронил он, — на сто километров ни души. Зато там, — он показал ножом в небо, — висит вражеский спутник и фотографирует, как мы тут жрём. Если хочешь срать — сри прямо здесь, пускай враги нашего дерьма насмотрятся.

С этими словами он вышел на середину трассы и помочился.

Игорёк глянул на Володю.

— Фотографируют, — подтвердил тот. — Привыкай, боец, обходиться без биотуалета.

— Они, что же, знают про нас?

— Знают. Сейчас шесть, светает, самое время нас долбануть. Так что давай, оправляйся, порубай, и будем готовиться к приёму гостей.

— Здесь? — опять удивился Игорёк. — В пустыне? Откуда они возьмутся?

— С неба упадут. Вертушкам что сто, что двести кэмэ — один хрен, — бодро доложил Серый. — Давай, чего стоишь, шевелись.

После завтрака Серый с Володей облачились в жёлто-коричневый камуфляж и стали готовить оружие к бою. Наверное, Камаль озаботился, загрузил полный багажник. У них здесь, на востоке, видимо, с оружием просто. Игорёк всегда мечтал иметь настоящий пистолет, немецкий: «беретту» или «вальтер». Но боялся нелегально хранить, а оформлять официальное разрешение — жалел денег и времени.

Товарищи уже расчехлили два гранатомёта, пару ПЗРК «Игла», извлекли три «калаша» с кучей запасных рожков.

— Мужики, а откуда вы знаете, что нас прямо здесь?.. — всё недоумевал Игорёк.

— Жилет надевай, — сунул ему бронежилет Серый.

— Да?

Ему в который раз стало страшно. Но уже проверенным способом пересилил страх: вспомнил, что он — неуязвимый бессмертный.

— Да мне вроде, как и не надо…

— Смотри сам. — сказал Серёга. — Или у тебя астральный щит?

— И потом, будет неудобно, движения сковывать… — продолжал Игорёк.

— А ну, тихо, — прервал Володя.

Они умолкли, прислушиваясь. В шелест ветра вплеталась какая-то чуждая мелодия. Тихая, однотонная. Володя взял бинокль и стал осматривать горизонт.

— Раз, два, три. Не уважают. Серый — гранатомёты твои, минута, чтобы закопаться.

— Понял, — делово ответил Серый, швырнул, как жерди, на плечи оба гранатомёта, подхватил сапёрную лопатку и рысью бросился за обочину.

Володя сунул Игорьку автомат и со словами: «Будешь вести огонь отсюда», — уложил Игорька под машину.

— Когда машину разнесёт, ты постреляй, им страшно станет. А пока не высовывайся.

После этого он подготовил один ПЗРК к бою и положил на крышу машины, а второй, тоже зарядив, взял в боевое положение. На голове его уже красовался шлем с индикатором захвата цели. Он отошёл от машины и замер, как статуя.

Раздалось «ш-ш-ш» и сразу же громыхнуло, ракета с коротким рёвом ушла на цель.

Игорёк вспотел и высунулся из-под днища. Совсем близко три брюхастых вертолёта на бреющем неслись над песками, разбрызгивая во все стороны тепловые ловушки.

Первая ракета ушла влево, погнавшись за ложной целью.

— Бывает, — хладнокровно прокомментировал Володя, снимая с крыши вторую «Иглу».

Он снова отошёл, быстро прицелился, выстрелил.

Вертолёты снижались. Возле одного вдруг сверкнуло, раздался грохот, вертолёт подскочил и с боковым креном ухнул в песок. Остальные, зависнув, выбросили сверкнувшие на солнце нити десантных тросов, и по ним заскользили к земле бойцы в камуфляже.

Володя взял с багажника «калаш» с подствольником и, нисколько не прячась, присел на колено.

Частыми резкими хлопками со стороны противника пошла автоматная дробь. Перед носом Игорька сверкнули искры, в глаза сыпануло пылью: пули били о бетон дороги. Затем как кувалдой ударило в тойоту, раз, второй, третий. «Самое дурацкое место», — подумал Игорёк. Вылезать команды не было, он, выставив автомат, зажмурил глаза и нажал на спуск. Ствол подкинуло и стукнуло о днище. Заложило в ушах. «Чёрт, крепче надо держать». Игорёк вылез наполовину из-под машины, сжал что есть мочи цевьё и стал палить короткими очередями.

Из-за обочины, где окопался Серый, раздался отчётливый хлопок. Затем второй. Застрочил автомат Володи. А в «тойоту» прилетела вражеская граната, да не одна, а сразу три, видимо, палили из кассетного гранатомёта. Машину, как и предсказывал Володя, разнесло, а Игорёк на какое-то время совершенно оглох. И словно спиртом окатили. Горела одежда на спине, на ногах, горели дорогие кроссовки «Найк». Игорёк стал выбираться, но его придавило обломками несчастного пикапа. Игорёк собрался с силами, — не даром же столько денег на спортзалы угрохал, — и выдрался. То, что одежда на нём горит синим пламенем, он обнаружил, только когда встал на ноги.

«Вот суки», — обиделся он и двинул вперёд, в атаку, уже ничего не соображая. Он орал что-то невнятное, тонким, козлиным голосом. И короткими шажками бежал на залегших в песке врагов, не видя, сколько их, не ведая, как будет с ними разбираться. Неподалеку обнаружился Володя, он тоже шёл в атаку. Серый сзади поддерживал огнём.

Ракета, сорвавшаяся огненным плевком с вертолётной подвески, не заметив препятствия в виде кевраловых пластин бронежилета, вошла прямёхонько в грудь Володи, да там и исчезла. Сквозь Игорька лихо проскакивали пули тяжёлых снайперских винтовок.

Бойцы неведомого спецназа спешно отступали к вертолётам. Те припали к самой земле, подняв вокруг, словно дымовую завесу, тучи песка. Бой был завершён. Напоследок Володя с чувством полоснул из автомата, выпустив враз целую обойму, и запрыгивавший последним десантник упал обратно в песок. Вертолёты круто взяли вверх и в сторону, отплёвываясь патронами тепловой защиты.

— Прощайте, друзья, — напутствовал их Володя.

Игорёк жадно хватал воздух ртом.

— Что, лёгкие пожёг? — спросил Володя.

Игорёк непонимающе глянул. Он не помнил, как оказался «в поле». Ведь вроде бы только что лежал под тойотой, как таракан в той щёлке.

Володя, между тем, изучал результат боя. Подошёл Серёга и, отряхивая с камуфляжа песок, похвалил:

— Красиво попёр, клавишник. Я знал, что в бою ты крейзанутый. Ты это, яйцами не свети, пойди там, сними с кого-нибудь штаны, у кого не мокрые.

— А? — не понял Игорёк.

— Не «га», а пойди оденься. На тебя сейчас весь Генштаб государства Израиль любуется, а ты даже не обрезан! — Серый расхохотался.

— Да, действительно, — подтвердил Володя. — Нас атаковал Сайерет Маткаль.

— Ого! — уважительно заметил Серый.

И пошёл ворошить трупы.

— Гляди, чисто срезало, твоя работа, Володя, — Серый перевернул тело у которого пол-черепа как не бывало. — Костюмчик не попачкан, давай-ка я тебя, милок, раздену, тебе оно уже ни к чему, позагораешь на солнышке. Тут тебе, конечно, не Средиземное море, не Хайфа какая-нибудь, ну да ничего, стерпится-слюбится.

У Сереги начался словесный понос: обычное дело после драки, в которой заранее не знаешь, кто кого, и всё заканчивается прежде, чем успеешь испугаться.

— Закури и замолчи, — бросил Володя.

Игорёк наступил на труп с растёкшимся по комбезу коричневым пятном крови; рука у мертвеца была оторвана и держалась на лоскуте кожи. Лицо было повёрнуто вверх, глаза, выскочившие из глазниц, лежали на скулах, как две огромные слезы.

Игорёк убрал с мёртвого десантника ногу и пошёл обратно к машине.

— Эй, чудак, штаны держи. Новенькие. Как на парад шли ребята.

Серёга зло хохотнул.

— На, хлебни, — Володя сунул Игорьку под нос флягу.

Игорёк механически принял её, бездумно хлебнул и с внезапным удовольствием отметил, как жидкость обожгла нёбо и горло.

В голове прояснело. Он обернулся к Серёге.

— Давай штаны. И в самом деле, как-то неловко. Какая-то тошнотворная додекафония и обнажёнка вместо коды.

— Ну, раз шутишь, значит, нормалёк, с победой, — Серёга бросил ему штаны.

Игорёк подхватил их.

— Куртку давать?

— Нет, с трупа не хочу, хватит и штанов.

— Ну, как хочешь.

— А что с машиной? На чём теперь поедем?

— Ситуация штатная. Будем голосовать, — беззаботно ответил Серый. — Автоматами.

— Мужики, а кто это был? — спросил Игорёк.

— Тебе ж сказали, Сайерет Маткаль. Элитное подразделение спецназа израильского Генштаба.

— И вот это мы их?..

— А чё делать? — пожал плечами Серый. — О, кажись, авто. Володя, можно я тормозну?

— Действуй, — санкционировал Володя и уселся на обочине, поставив автомат между колен. — Садись, Игорёк, отдышись. С боевым крещением.

— Володя, а я кого-нибудь убил?

— Не видел.

— И я не видел.

— Понравилось воевать? — спросил Володя.

— Не знаю. Трупы, боюсь, долго перед глазами стоять будут.

— Жалко?

Игорёк пожал плечами.

— Тогда не свисти. Пошли садиться.

Серый ласково оттеснял семью арабов от их небольшого джипа «мицубиси». Молодой мужчина потрясал своим «калашом», мол, не суйся, могу погубить, и что-то быстро говорил. А Серый отталкивал его пятернёй в лицо, автомат его был наведён на семью араба: женщину в парандже и двух девочек лет десяти-одиннадцати.

Володя на ходу передёрнул затвор, произнёс короткую фразу на арабском, и мужчина мгновенно сник.

Серый забрал у него автомат, тот отдал без сопротивления.

— Садимся, — скомандовал Володя.

— А как они тут? — озаботился Игорёк.

— Автобус ходит. Раз в два дня.

— Да они щас такой трофей соберут — на два джипа наторгуют, — успокоил Серый.

Тронулись. Володя бросил в окно долларовую сотенную купюру.

«Хомоед им бы целую пачку отвалил, — подумал Игорёк, блаженно откидываясь на заднем сидении. — Оказывается, война — это интересное дело».

4

Володя гнал по трассе на предельной скорости. Видавший виды джип подпрыгивал и дребезжал.

Игорёк отдыхал. Он был доволен собой. Зря боялся, что не хватит духа убить человека. В бою, оказывается, на той стороне человеков нет, а есть мишени, всё равно что картонные человечки. Вдоволь налюбовавшись собой, Игорёк пришёл к выводу, что победа одержана благодаря его беспримерному мужеству. Это он рванул в полный рост на врага, чем привёл того в замешательство и посеял в его рядах панику. Так и следует воевать!

Наконец Игорёк задремал.

Проснулся оттого, что джип рычал двигателем и сползал в кювет, сильно кренясь на правый борт. Да там, на съезде с трассы, и замер.

Володя сказал, что есть две минуты на оправку. Игорёк глянул на часы: часы, оказывается, были разбиты вдребезги. Он неуклюже выбрался из джипа, недоумевая, зачем было ставить машину с таким креном. Потом вылез Серый. Отошёл подальше, постоял, потом вернулся и, вместо того, чтобы садиться назад, в машину, полез под днище. Володя протянул руку и захлопнул дверцу. Завёл двигатель, погазовал минуту-другую, и джип вырулил обратно на трассу.

Теперь ехали не спеша. Можно сказать, ползи. Игорёк в недоумении обернулся — где там Серый. Но никакого Серого не увидел. Тот как сквозь землю провалился. Зато небо, с утра безоблачное, стало быстро затягивать серой мутью.

— Готовься, Игорёк, сейчас нас уничтожат, — сообщил Володя. — Будут мстить за своих. Око за око.

Игорёк покрутил головой, недоумевая, откуда явятся мстители. А потом перед глазами сверкнуло яростным огнём, и он куда-то полетел.

Он лежал, уткнувшись лицом в песок. Перевернулся на спину и увидел мутное небо: ветер, ещё недавно дувший лёгким зефиром, обрёл силу и поднял тучи пыли.

Раздался голос Володи:

— Можешь вставать. Первый этап операции успешно завершён. Противник вычеркнул нас из списков живых.

Они выбрались на трассу. На месте джипа зияла внушительная воронка. Повсюду были разбросаны куски обгоревшего, искорёженного металла. Штаны на Игорьке на этот раз каким-то чудом уцелели, наверно, были пропитаны водонепроницаемым и термозащитным составом. Володя же выглядел как огурчик, словно только что появился на месте события из любопытства.

— Сейчас Серёга подойдёт, и двинем на точку. Здесь недалеко, не больше пятнадцати километров.

— Это песчаная буря? — спросил Игорёк, вспоминая последние телерепортажи из Ирака.

— Согласно прогнозу. Всё просчитано, по-другому не работаем.

— Что это было? Шарахнуло так…

— Две ракеты класса «воздух-земля». Выпущены с борта истребителя F-17 израильских ВВС.

— А-а… — только и сказал Игорёк. — Серёгу ты, значит, спрятал.

— Соображаешь.

— Ты, значит, тоже бессмертный?

— Нет, просто неуязвимый.

— А Серёга?

— Серёге повезло меньше. Серёгу нам беречь надо.

— А-а, — снова сказал Игорёк.

— Тебя ветер не беспокоит?

— Да нет, вроде, — пожал плечами Игорёк.

— Хорошо.

Они сели с подветренной стороны обочины и стали ждать. Наконец послышался знакомый голос. Серый громко матерился, поминая всех империалистов мира и проклятую песчаную пыль.

— Иди сюда, — окликнул его Володя.

— Дует — зашибись, — сказал Серый, усаживаясь рядом. Лицо его было закутано какой-то тряпкой, видны были только глаза.

— Это ещё не буря. В бурю не походишь. Ветер — то, что нам надо. Спутники ослепли, а мы пройдём. До ночи надо добраться.

— Морды замотайте, — посоветовал Серый.

— Мне плевать. А у Игорька нет тряпки.

— Держи мою майку, — Серый снял майку и потом надел куртку уже на голое тело.

— Пить хочется, — пожаловался Игорёк.

— Держи, — Серый отстегнул флягу. — Смотри, всё не выпей.

Когда Игорёк напился и повязал майку, они двинулись в глубь пустыни, на северо-восток. В направлении деревушки Аль-Фаиды.

Дорога заняла не менее пяти часов. Наконец под ногами возник суглинок, идти стало легче, они пересекли зону сплошных песков. Чем дальше, тем больше попадалось растительности.

Игорёк еле волочил ноги. Горелые кроссовки полны были песка.

По правую руку возникли силуэты строений: полукруглые формы, словно дома состоят из одних выпуклостей. Вокруг этих строений рос кустарник, его тощие ветви мотало на ветру. Других признаков присутствия человека не было.

Игорёк решил, что им как раз туда, но Володя вёл дальше.

В наступающих сумерках, — впрочем, из-за туч пыли сказать, закат ли уже или нет, было трудно, — они добрались до озерца, ещё не успевшего пересохнуть после зимы.

На берегу стояли шатры, скорее напоминавшие армейские палатки. Диверсантов окликнули. Из клубов пыли возник старик со штуцером, здоровенной тяжёлой винтовкой начала двадцатого века. Володя выступил вперёд и сказал что-то, из чего Игорёк понял только «салам». Старик кивнул и показал на большой шатёр о шести кольях, стоявший в центре кочевья.

Приказав спутникам подождать, Володя скрылся в этом шатре. Через некоторое время они вышли вместе с шейхом, мужчиной средних лет, в халате, белых штанах, полным, бородатым. Володя что-то говорил шейху, а тот довольно смеялся. За поясом у него небрежно был заткнут давешний кинжал. Володя мотнул головой, мол, давайте за нами. Шейх здороваться не стал, лишь глянул вскользь и повёл Володю к одному из шатров.

Там горела электрическая лампочка, видимо, в кочевье имелся дизельный генератор. Шатёр оказался гаражом: в нём помещался американский армейский джип «Хаммер» с пулемётом на раме. На сиденьях лежали комплекты американской же формы, рядом с машиной на вытертом ковре стояли ящики с оружием, боеприпасами и провиантом. Тут же громоздились ящики с подписью: «Danger! TNT».

Володя открыл бардачок, достал оттуда пакет с документами.

— Так. Сержант Бредли, получите удостоверение, — сообщил он Серому. — Так, сержант Гоулушко, ваши документы. И мои, командира отдельной разведывательной группы капитана Ричарда Джей Лонгфеллоу. Переодеваемся, грузимся и — второй этап операции.

Шейх, казалось, не собирался уходить. Он с интересом наблюдал за перевоплощением диверсантов в американских джи-ай: человек присутствовал на представлении, редком в его краях. Он поглаживал рукоять кинжала и был чрезвычайно доволен.

В оружейных ящиках оказались три винтовки М-16, пистолет — тяжёлая офицерская «Беретта-9Ф», гранаты, бинокль, прибор ночного видения и даже «стингер».

В джип дополнительно загрузили три канистры бензина и провиант: американские бутыли с питьевой водой, американские консервы и упаковки сухпайков, столь нелюбимых американскими же пехотинцами. Даже упаковка туалетной бумаги имелась. Солидно подошли к делу неведомые благодетели.

Взрывчатку Володя брать не стал, презентовал шейху.

Установили на «Хаммере» тент. Володя сел за руль, включил зажигание. Мотор работал как часы.

Шейх, поняв, что представление близится к завершению, высунулся из шатра и отдал кому-то распоряжение. Полог взметнулся вверх, захлопал на ветру. Несколько арабов споро снимали шатер с кольев.

— Ну, алла-акбар, — подытожил Серый, запрыгивая на сиденье рядом с Володей.

Игорёк как всегда разместился сзади. Рядом лежал какой-то прибор в полиэтиленовой упаковке.

— Это твоё, клавишник, — кивнул Володя.

Игорьку хотелось жрать, и думать он мог лишь о еде. Он не стал спрашивать, что это за клавишный инструмент такой, а полез за сухпаем. Повертел в руках пластиковое блюдце с лаконичной надписью по-английски: «Меню номер 17». Что делать с «Меню номер 17», он не знал.

— Дай-ка сюда, — сказал Серый.

Взял пакет, что-то с ним сделал и сунул обратно Игорьку:

— На. Смотри, не обожгись.

— А Володя будет? — спросил Игорёк, принимая раскрытый сухпай.

— Потом, — отозвался Володя.

В «Меню номер 17» входило картофельное пюре с цыплёнком и черносливом. На десерт — яблочный джем, маленькая упаковка галет и жевательная резинка.

Джип наматывал в темноте километры всё той же Сирийской пустыни, в свете фар клубилась лишь красноватая пыль. Володя уверенно вёл в заранее выбранном направлении. Американскую рацию настроили на израильский информационный канал для репатриантов и слушали ночные сводки новостей.

Сообщалось, что в четверг практически взят аэропорт имени Саддама Хусейна, курды приблизились к Мосулу, сжалось кольцо вокруг Басры. Со ссылкой на российские источники рассказывалось об упорных боях на подступах к Багдаду, о потерях союзников; о сбитом «дружественным огнём» истребителе-штурмовике F/A-18 «Хорнет» близ Кербелы. Глава Росавиакосмоса сообщил, что на войну в Ираке работает более шестидесяти американских военных спутников.

Серый дремал. Обстановка располагала к беседе.

Сплюнув скрипящую на зубах пыль, Игорёк спросил:

— Володя, слушай, ты знал, что нас будут бомбить?

— Само собой. Если бы мы шли сирийским коридором, тогда просчитать что-либо было бы трудно. Что нам приготовили: бомбу под сиденье, группу захвата на явке? Иордания была моим личным запасным вариантом, и в Москве о ней речь не шла. То, что Фархад заложит, — это я знал, что Камаль не заложит, — тоже знал. Единственный способ нас достать — перехватить на трассе. Это понятно. Как перехватить? Группой захвата. В случае неудачи — авиаудар. Чистая работа. Чтобы уйти от спутника, требовался хамсин. Операцию я планировал под него. Ничего непонятного.

— А откуда ты знал, когда самолёты появятся?

— Можно рассчитать, плюс-минус четверть часа. Они дождались возвращения вертолётов, решение уже было готово, но требовались детали. Небылицам про нашу неуязвимость, конечно, не поверили. В итоге имеем полтора часа на приказ о запуске двигателей. Подлётное время — двадцать минут. Вот и считай, не меньше двух часов. Они ещё быстро управились. Теперь группы русских «гоблинов», благодаря усилиям израильского Генштаба, не существует. Есть группа глубокой разведки армии США. Буря скоро утихнет, пыль повисит день-другой и уляжется. А мы будем уже у стен Вавилона.

— Где?

— У стен Вавилона. Задачи операции сообщу на месте.

— Володя, а что, в Комитете все такие неуязвимые? Там что, нет нормальных?

— Нормальные сейчас деньги зарабатывают. Потому что сейчас самое нормальное дело — зарабатывать деньги.

— Ты, значит, не за деньги?

Завозился Серый. Зевнув, произнёс:

— Настоящий солдат воюет не ради родины или денег, а ради крови. Ты вон какой сделался прыткий, когда кровью запахло. Рванул, что твой танк. Меня, конечно, замочили б, но не успели: вы их, к такой-то матери, смяли. Я тоже хорошо в них приложился из пукалки, — Серый снова зевнул. — Эх, война — мать родна. Знаешь, клавишник, чем пахнет война? Война пахнет кожей. Не горелой, а доспехом. Я ведь в прошлой жизни до центуриона дослужился. Германскую войну прошёл, Британскую. В Британии и вышел на пенсию. Ветераны легиона селились вместе, пограничным городом. Вот там нас эти ублюдки и вырезали. Умирать не страшно. Я все свои пять жизней помню. Всегда был воином. Но лучше всего у римлян. Я-то сам из галлов был. А когда гибнешь в бою, ещё сорок дней воюешь, всё никак не успокоишься. Ну, не то, чтобы воюешь, так, носишься над полем битвы. Хорошо, если противник разбит, тогда балдеешь. Если наоборот — шаришься по их лагерю, воображаешь, как бы ты им глотки рвал. Легион — это же сам дух войны. Ты в нём, как дитё в колыбели. Идёшь в атаку — словно машина охрененная прёт. И ты как часть… как бы тебе понятней… А, да что там. Ты часть такой силищи! Здесь такого не бывает. Только когда рота разведки идёт в рукопашную, тогда… Да нет, даже у «гоблинов» не то.

— Разве ты не спецназовец?

— Был когда-то в «весёлых ребятах», — равнодушно сказал Серый, — в диверсионной группе. Теперь — вольный стрелок. В кого нравится, в того и стреляю.

— Пять жизней — это ведь пять смертей? — Игорёк повернул разговор к интересующей его теме. — А что там, после смерти?

— Не помню. Как сорок дней пройдёт, так вырубаешься. Может, память кто выключал, не знаю. Главное, знать, зачем ты родился. Я в этой жизни уже с семи лет знал, кем был раньше и кем стану. С семи лет в армию готовился. Я однажды целым генералом был. У протоегиптян. С атлантами воевали. Вот те, суки, крепкие были, хрен их чем достанешь. Ничего, главное знать, где их флот. Спалил корабли — всё, задёргались, вали, руби. У них же, сук, такие самострелы были. Любой доспех насквозь били. А в рукопашной они никакие. С ними главное — до тела добраться, сблизиться. И стальные кольчуги им не помогали.

— У них кольчуги были? — спросил Игорёк.

— А то что же? Дротики в них метать бесполезно. Стрелы тоже. А вот из пращи, камушком по башке, это можно.

Игорёк слушал трёп Серого и думал о том, что помнить собственные жизни — верх извращения. Помнить свои страхи, муки помнить, как умирал или убивали тебя, как потом обратно к живым рвался. Это что за человеком надо быть, чтобы получать от подобных воспоминаний удовольствие?

— А как же Родина? — спросил Игорёк, надеясь неожиданным вопросом прервать поток воспоминаний Серого.

— Какая именно? — улыбнулся тот.

— Как же патриотизм? Воевать из-за крови, по-моему, это болезнь. Ещё можно понять, когда ради добычи или за Родину.

— А ты из-за чего сам? — спросил в ответ Серёга. — Философ.

— Ну-у…

— Вот когда будешь помнить, чем на хлеб зарабатывал в прошлой жизни — тогда и философствуй. Двадцать тысяч лет — это срок. Война — единственное, что не прерывается. Она в любое время. Война — настоящее занятие людей. Ты или воюешь, или жертва. Остальное — чепуха, кто теперь тех атлантов помнит, египтян, римлян или древних кхмеров? На Земле одна только война, понял? В Апокалипсисе что написано? Всё идёт к Армагеддону, последней битве.

— И на чьей стороне собираешься? — спросил вдруг Володя.

Серый не ответил.

— Такие вещи надо знать, Серый, — произнёс Володя.

— Да это всё сказки! — удивился Игорёк. — Какой ещё Армагеддон? Голливуд, голливудские сказки для подростков.

Игорьку стало смешно, как могут два незаурядных человека всерьёз говорить о подобных глупостях. Вон Серый, кажется, обиделся. Игорёк ещё не видел Серёгу обиженным. Что его могло так пронять? Вот служба Абсолюта — серьёзная фишка. А какой-то там пророк, да и был ли он на самом деле? Может, это немецкие монахи времён Ренессанса сочинили в своих мрачных монастырях?

— А чего нас в Израиле не арестовали? — сменил тему Игорёк.

— Команды не поступило. Операция, повторяю, очень серьёзная. За нами стоит Кремль, там готовы идти на международный скандал. Туристов арестовывать не за что. В Америке же на наш счет есть два мнения.

— Это-то откуда известно?

— От верблюда. Одни полагают, что нас следует перехватить только на последнем этапе операции. Другие считают: чем раньше нас хлопнуть — тем лучше. Эти и принимают решения. Но в случае с Израилем верх взяла партия «голубей». Появился козырь в виде возможных международных осложнений, благодаря чему им удалось довести нас до Иордании. Дальше «ястребы» терпеть не могли и дали приказ союзникам. Решено было взять хотя бы одного живым. Поэтому направили спецназ.

— А шпионы на что?

— Шпионы всю Москву изрыли. Без толку. Мой секрет даже руководство Комитета не знает. О том, что он существует, в курсе двое: президент и частично его советник по витальным проблемам, то есть, жизненно важным проблемам.

— А вот если бы я в ту больницу не попал?

— Позавчера ты мог попасть мимо чего угодно, только не мимо спецстационара.

— А, понятно. То-то я не могу врубиться, зачем он такой чудак, — прокомментировал Серый и умолк. — Никакой ты не братишка, Игорёк.

— Какой я вам, на хрен, Игорёк! — бросил в сердцах Игорёк.

— Какой есть, — недобро отозвался Серый. — Не солдат ты.

— Ну и что, что не солдат? Зато твою задницу спас.

— В штаны наложил, вот и спас. Я такого знаешь сколько насмотрелся: ударит страх в голову — и понесло на танки. Такие в первом бою отсеиваются.

Игорёк не стал отвечать. Одна мыслишка крепко грела душу: хоть и не солдат, зато шиш убьёшь, а Серому, как той гадюке, надо на брюхе ползать, всего остерегаться.

Володя остановил машину.

— Всё, мы в Ираке. Теперь можно поберечь мотор. Будем спать.

— Яволь, — ответил Серый и перегнулся поискать на заднем сидении чего бы пожевать.

Игорёк отодвинулся подальше в угол. Ему стало одиноко и тоскливо. Разговоры о серьёзности операции внушали недобрые предчувствия. Жутко захотелось убежать куда глаза глядят. Игорёк вздохнул, устраиваясь поудобнее.

Проснулся он под утро. Выбрался из «Хаммера». Уже занимался рассвет, ветер стих, в воздухе висела рыжая пыль, словно хмурая туча, скрывавшая солнце. Игорёк опустился на корточки, пощупал землю, а затем лёг на неё, раскинув руки, уткнувшись лицом в каменистый глинозём, чтобы напитаться реальностью, самой твердой из всех реальностей — реальностью земли. Он потёрся небритой щекой о холодной камень. Потом поднялся, вздохнул полной грудью и прокричал: «Я — живой!»

Хлопнула дверца, и Серый хмуро спросил:

— Ну и хули, что живой?

Володя, не выходя из машины, окинул их взглядом и приказал:

— Убрать тент.

В этот день они так и не увидели солнца. Над землёй висело бесконечное серое облако пыли, потерявшей рыжий цвет в прямых солнечных лучах. «Хаммер», переваливаясь на неровностях, двигался на восток. Вдали возникали небольшие поселения в две-три глинобитных хижины, с пасущимися верблюдами и овцами. Животные щипали весеннюю иракскую траву.

Рация у лжеамериканцев работала на приём. Серый переключал несколько задействованных армией США каналов, следил за текущими событиями. По всем подразделениям проходили команды на остановку движения. Город Кербела, о котором двумя днями ранее говорилось как о месте ожесточённых боёв, упоминался в контексте заправки топливом и пополнения боекомплекта. Ни дать ни взять тыловая база. Поступил даже приказ не отвечать на выстрелы противника из опасения поразить своих «дружественным огнём» в силу невозможности корректировки из космоса.

Серый не удержался, прокомментировал:

— Во, чурки, блин. Не могут без космоса и шага сделать. Вояки, блин. Иракцы чего сопли жуют?

— Торгуются, — ответил Володя. — Советские спецы их инструктировали: развернуть фронт и лупить из всех калибров на всю глубину обороны противника; нащупать место, откуда не отвечают огнём, и бросить пару-тройку дивизий в прорыв. Если сплошного фронта нет — долбать огнём и окружать, что обнаружишь. С американцами такая война не проходит: все каналы связи и ПВО Саддама действуют через американские спутники. Перекрыли американцы им частоты — и воюй как хочешь. Поэтому торгуются, как подороже сдать Багдад.

— Да уж, — только и сказал Серый.

После обеда, словно радиопостановку, слушали драматическую историю. Неподалёку, в том же самом квадрате джи-ти, где они находились, разбился самолёт-разведчик RC-71. На выручку экипажа был брошен вертолёт, и тот сбили, предположительно, федаины. Слово «федаин» произносилось с подчёркнутой серьёзностью и даже с некими торжественными нотками. От одного из пилотов вертолёта шёл сигнал, запрашивали помощь.

— А что, можем поучаствовать, — подал мысль Володя.

— Натурально. У пилота имя хорошее — Вирджиния. Я — за, — поддержал Серёга.

— А нас не вычислят? — с опаской спросил Игорёк.

— Спокуха, салага. Плавали — знаем, — успокоил Серый.

Володя повернул руль, и джип покатил на северо-восток, в направлении высоты 12-61.

— Ну-ка, чего это они федаинов боятся? — Серый развернул карту. — Всё ясно. Сейчас по правую руку будет озеро, по идее, ещё не пересохло. На левом берегу форт, на правом — руины. А по левую руку от нас, в пяти километрах от места катастрофы, — насосная станция. Ясен пень, раз места людные, значит, гнездо федаинов.

Через полчаса по сигналу радиомаяка вышли на догорающие обломки вертолёта.

— Хотелось бы знать, — глубокомысленно изрёк Серый, — откуда здесь, на хрен, федаины? Им что, делать не хрен — в открытой степи болтаться?

— Очевидно, вертолёт они от самого Багдада преследовали, — пошутил Володя без тени улыбки.

— Фильтры следует ставить, дорогие мои, согласно инструкции по эксплуатации боевой техники в условиях повышенного запыления, — объяснил Серый причину катастрофы.

«Наверное, — подумал Игорёк, — коллеги решили развлечься».

Навстречу джипу бежал, размахивая руками, человек. Невзирая на расстояние и бесформенный пилотный комбез, Игорёк распознал существо женского пола. Когда вертолётчица приблизилась, Игорёк разглядел типично ирландскую морду. Нос — шнобелем, бесцветная челка. По щекам размазана кровь, глаза зарёваны. «Да, то ещё приключение», — решил Игорёк.

Вертолётчица перешла на шаг, Игорёк услышал, как она всхлипывает. «Ты смотри…» — равнодушно подумал он.

Володя подошёл к ней и вместо сочувственных жестов и слов молча пожал руку.

— Во, артист, — шепнул Серёга. — Натурально, капитан Ю-Эс-Ами. Уважает, типа, её, не как женщину, а как патриота, мать их, Штатов. Эх, братишка, и зачем я не Бен Ладен? Ты как, баб уважаешь?

— Да какая она баба? Ирландская кляча.

— Запомни, клавишник, чем баба страшнее, тем лучше заводится.

— Можно подумать, ты её трахнуть собрался.

— Э нет. Я на войне. По мне — пустить ей пулю в голову.

— Сержант Бредли, воду и медпакет, — скомандовал Володя на английском.

Серый отозвался на том же языке и полез в задник джипа искать медпакет.

Ничего серьёзного со штурманом Вирджинией не стряслось: у неё был разбит нос, и она измазала кровью вперемежку со слезами всё лицо. Зато трещала без умолку. О том, как внезапно вертолёт начал терять высоту, и какой ужасный удар был, и что она не помнит, как выбралась из кабины, а потом всё загорелось, и вертолёт сгорел за считанные минуты. Выходило, что первый пилот то ли погиб сразу, то ли потерял сознание, во всяком случае, вытащить его Вирджиния и не пыталась. Также неясной оставалась судьба двух бойцов в десантном отсеке; похоже, они сгорели. Пилот Вирджиния то и дело поминала федаинов, плакалась, как она каждую минуту с ужасом ждала, что они появятся и возьмут её в плен, как взяли в плен рядовую Джессику Линч.

За рулём теперь находился Серый, Вирджинию усадили рядом с ним, Володя перебрался к Игорьку на заднее сиденье, раскрыл портативный компьютер, том самый, что был предложен Игорьку в качестве боевого средства «клавишника». И пока лейтенант болтала, связался по цифровому каналу с центральным боевым процессором. Сообщил персональный код своего подразделения, передал информацию, что в квадрате джи-ти обнаружен вертолёт с таким-то бортовым номером, спасена лейтенант такая-то, остальные члены экипажа погибли. Указал радиус зоны действия группы, чтобы командование определилось с пунктом встречи с группой спасения.

Вскоре поступил ответ: «В квадрате кэй-си, в районе высоты 10-31, вас будет ждать „Чинук“. Держитесь подальше от руин».

Игорёк прочитал на экране эту вводную и подумал: отчего не подождать вертолёта прямо здесь? Но, видимо, командование тоже боялось федаинов, и ему, командованию, казалось разумнее пожертвовать в случае нападения фанатиков разведгруппой, чем ещё одним вертолётом.

Он не удивился гораздо более замечательному факту: откуда у русских диверсантов секретные шифры и коды, каким образом их подразделение оказалось включено в состав экспедиционного корпуса?

Дело в том, что теперь у американцев вся армия находится в компьютере. Каждому солдату, каждой боевой единице и подразделению соответствует виртуальный компьютерный двойник. Он имеет личный код, приписку к части и место дислокации. Двойник получает довольствие, вооружение, на него выделяются соответствующие ассигнования. Он занимает место в пространстве и выполняет конкретную боевую задачу. Очевидно, кто-то из русских военных программистов, внедрённых в структуры Пентагона, создал в недрах виртуальной ю-эс-ами новое подразделение со всеми необходимыми атрибутами. Военный компьютер, ориентированный на решение задач боевого управления войсками, не отслеживает «внутреннее» армейское хозяйство на предмет подразделений-призраков. Хотя русских в эти секретные структуры не берут, наверное, завербовали какого-то стопроцентного американца, проигравшегося в казино Лас-Вегаса.

Вирджиния, несколько успокоившись, вдруг призналась, что она «харизматик», то есть принадлежит к «харизматической церкви», естественно, протестантского толка. Игорёк видел, что Серый так и хочет подпустить какую-нибудь шпильку, но, наверное, опасается вставить невольное русское словцо.

Болтовней штурмана заинтересовался Володя.

— Вы на общие обеды собираетесь, гимны поёте?

— Обязательно.

— Ясно. В армию вы пошли, чтобы бороться со злом.

Вирджиния, будто только этого и ждала, пустилась в пространные объяснения про мировое зло и способы борьбы с ним. Человек не должен запрещать себе бороться со злом. Он должен видеть своё призвание. Если ты призван победить зло, то должен побеждать. Американская армия — это воинство сил добра.

— Итак, вы во всём придерживаетесь порядков первых христиан? — уточнил Володя. — Но ведь это необыкновенно скучно. Только и делать, что продавать свои имения, каждый день сидеть в храме и преломлять хлеб, то есть обедать.

— И хвалить Бога!

— Это я тоже имел в виду. Скучный набор событий. Стоит ли ради этих удовольствий рисковать жизнью?

— Ради победы добра — да! — гордо ответила потомок ирландских пилигримов.

— Вы ведь из ирландской семьи? — спросил Володя.

— Мама ирландка.

— Ирландцы обычно ревностные католики. А вероисповедание в семье передаётся по материнской линии — не так ли?

— Не лезьте не в своё дело, капитан! — неожиданно грубо оборвала Володю американка.

«Да, комплексы. Конфликт с матерью, ревность из-за отца…» — меланхолично думал Игорёк.

Володя, между тем продолжал «допрос»:

— Войну объявил как раз католик Буш, как вы на это смотрите?

— Президент выражает волю всей нации, а значит — волю Господа.

— И своё спасение от рук мусульманских фанатиков вы приписываете, разумеется, той же самой руке?

— Послушайте, капитан Лонгфеллоу, мне кажется, что вы не любите Господа! Зачем же вы здесь, на этой битве? Ради денег?

Серый не удержался и присвистнул: чтобы от американки услышать упрёк в жажде наживы, презрительные слова о деньгах — просто цирк какой-то.

— Я — разведчик из подразделения смертников. Нас засылают к чёрту, в тыл, куда угодно, да хоть в ад, и как мы там выкрутимся — наши проблемы. Я не желаю рассуждать о чьей-то руке. Мне плевать, с чем я воюю — мировым злом или вселенским добром.

— Вы грязный тип! — воскликнула она с вызовом.

— Да нет, просто солдат. Настоящий солдат, чтоб вы знали. Воюю не ради денег или пустых идеалов. Я просто люблю выполнять невыполнимые миссии.

Серый одобрительно хмыкнул.

Спасённая надулась и замолчала.

Володя же продолжал экзекуцию:

— И не следует обижаться на того, кто вас спас. Вы раз, и то случайно, забрались в глубокий тыл противника, я же здесь постоянно. Я имею право говорить всё, что думаю. Когда постоянно тебя преследуют, устраивают засады, наносят удары, человеку плевать на президента, на нацию и прочее.

— Вы не верите в Бога! — припечатала Вирджиния.

Она твёрдо зачислила капитана Лонгфеллоу в грязные ублюдки.

— Я не верю, потому что знаю, — холодно обронил Володя. — У меня с Ним свои отношения. Более прозаические.

— О боже!

— Вот именно. Откуда известно, что Саддам — сатанинское отродье? Может, наоборот, он неудавшийся спаситель мира от Большого шайтана? Или почём вы знаете, что Саддам с Бушем-младшим не родные братья? Жили два техасских парня, любили друг друга братской любовью, посещали собрания в методистской общине, и была у них большая мечта — стать президентом. Но президентом может стать только один. И они решили, что будут вдвоём управлять миром. Один возглавит силы «зла», второй — силы «добра». Бросили «никель». Злодеем выпало быть Саддаму, тогда его звали, ну, например, Джоном. Парню сделали пластическую операцию. Так как он был более смышлёный и не тратил себя на выпивку и девок, то быстро выучился арабскому и вообще стал вылитым Саддамом.

— Вы сумасшедший! — заявила Вирджиния.

— Дослушайте. Одним прекрасным для Америки утром группа таких же смертников, как я, ликвидирует настоящего Саддама, тогда ещё молодого человека, делавшего успехи в партии БААС, когда страной управлял его дядя. Вы должны спросить, почему именно Ирак? Вы же знаток новозаветных текстов? В Откровении Иоанна сказано: «Шестой Ангел вострубил, и я услышал один голос от четырех рогов золотого жертвенника, стоящего пред Богом, говоривший шестому Ангелу, имевшему трубу: освободи четырёх Ангелов, связанных при великой реке Евфрате. И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц и год, для того, чтобы умертвить третью часть людей». Теперь понятно, в какую игру играют братья Буши? Они главу за главой разыгрывают Апокалипсис. Вам не жалко этой третьей части людей?

Вирджиния уже ничего не отвечала, лишь молча смотрела вперёд, туда, где расстилалась унылая грязно-зеленая степь.

— И поэтому, — продолжал невозмутимо Володя, — когда армия войдёт в Багдад, Саддам бесследно исчезнет. Такой же безвестный капитан, как я, вывезет его из-под носа морпехов и иракских гвардейцев в неизвестном направлении, где он спокойно будет готовить к исполнению очередную главу книги Иоанна. Вместо него подсунут очередного двойника. Быть может, вся семья Бушей, не одни только Буши-младшие, живут мечтой об Армагеддоне. Третью часть людей они собирались уничтожить оружием массового поражения. Но, сдаётся мне, президент данный пункт семейного договора решил переиграть: если погибнут солдаты его армии, то второго президентского срока ему не видать. Поэтому ни атомной бомбы, ни химреактивов не обнаружат, хотя искать будут со всем тщанием.

— Вертолёт! Вон там! — закричала Вирджиния, толкая Серого в плечо. — Вон туда!

— Разве у вас не та же самая мечта? — риторически осведомился Володя. — Одна лишь разница: Буши действуют сразу за обе стороны конфликта, чтобы дело происходило быстрее, и чтобы всё держать под контролем. А то мало ли, ещё русские — главное зло — вмешаются. Не так ли? Ведь последняя битва Америки будет именно с Россией?

— Мы не разделяем этой концепции, — сквозь зубы процедила Вирджиния. — Остановите машину.

— Эту концепцию разделяет элита Америки. У каждой нации есть своя эсхатология. Зачем Америка тратит столько долларов на поддержку Израиля? Потому что такова эсхатология Америки: Россия — страна абсолютного зла, предсказанного в том же Апокалипсисе. На другом полюсе англосаксы, потомки потерянных колен Израиля, и евреи нынешние. Сценарий сражения Мессии с сатанинским воинством русских следующий. Истинных христиан забирают на небо в космическом корабле. Мессия возвращается на землю и помогает истребить русских и мусульман, так называемые народы Гога и Магога. Оставшиеся сто сорок четыре тысячи иудеев обращаются в христианство. Начинается тысячелетнее царство. Постойте, не открывайте дверцу. Первым выйду я. Не хотелось бы, чтобы вы наговорили кучу глупостей о капитане-монстре. Вы контужены, это теперь официальная версия. Иначе придётся доложить, что вы не предприняли действий для спасения остальных членов экипажа, имея на то возможность.

Володя направился к спасательному вертолёту. Минут десять что-то объяснял старшему офицеру спасателей, прибывших в сопровождении группы корреспондентов с видеокамерами. По их просьбе Володя вернулся к машине, и оператор заснял, как командир отдельной разведгруппы капитан Лонгфеллоу помогает выйти из машины контуженому штурману сержанту Вирджинии Йеллоустоун и передает её в руки спасательной команды.

У Игорька внутри всё оборвалось. Светиться перед камерами противника! Вдруг бабушка увидит по Си-Эн-Эн его лицо, мелькнувшее в кадре? У неё же «тарелка», сам ведь ставил! Игорёк отвернулся от направленной на джип камеры. «И ведь берут крупным планом, мерзавцы».

Серый, напротив, заулыбался, поднялся, опёрся рукой о раму ветрового стекла, другой рукой помахал приветственно. И произнёс, хотя и негромко, но по-русски:

— Теперь нас к награде представят. И здесь, и там.

Морпехи, охранявшие место посадки, забрались внутрь последними, и «Чинук», раскрутив оба своих винта, оторвался от земли.

Володя распорядился долить бензина. Серый попросил Игорька подать запасные канистры и залил полный бак.

— Володя, — спросил Игорёк, наблюдая приготовления к следующему броску через иракскую степь, — а мы не засветились?

— Засветились, иначе, зачем я на это мероприятие убил больше часа времени?

— Как так?

— Си-Эн-Эн вещает в прямом эфире, через три часа из Кувейта передадут интервью со спасённой. В видеоряде будут наши морды. Значит, к вечеру в ситуации разберётся кто надо, и выяснится, что наши физиономии подозрительно совпадают с лицами русских диверсантов, сутки назад уничтоженных израильскими ВВС. Запросят данные по отдельной разведгруппе и узнают, что таковой в природе не существует. Ночь они потратят, чтобы выйти на наш след.

Серый, забросив в джип пустые канистры, изрёк:

— Воображаю! Обтыкают иудеев по первое число. За то, что не умеют попадать ракетами куда надо.

— Именно, — подтвердил Володя, — обиженные израильтяне предоставят полную информацию о сражении с нами и последующем ракетном ударе. Со спутника ведь много чего не увидишь. Тогда они икру и замечут. Поймут, с кем связались. Начнётся паника, и остаток ночи пройдёт в хаотических действиях противника. На цель выйдем, как на парад. Останется даже время уйти незамеченными.

— А они знают, куда мы следуем? — спросил Игорёк.

— Догадаются. Если найдётся у них хоть одна светлая голова, сообразят организовать засаду. Но опять же, нас там, скорее всего, уже не будет. Ирак — страна маленькая. Так, сейчас обед, и пойдём напрямую.

Теперь они повернули к югу. Через четверть часа обнаружилась трасса, ведущая из Иордании в Багдад. Оказывается, всё время они двигались вдоль неё на удалении не более тридцати километров. Вопреки ожиданиям Игорька, у которого от постоянной тряски болело заднее место и ныла спина, поехали не по ней, а снова углубились в степь. На этот раз двигались на юго-восток. Володя не собирался щадить задницу Игорька и гнал «Хаммер» настолько быстро, насколько позволяла дорога, благо степь была ровной, как стол. Серый дремал, не обращая на тряску никакого внимания. Через три часа слева возникла водная гладь.

Игорёк вдохнул полной грудью, стараясь уловить идущую от воды свежесть. Иракская степь пахла баней, обычной русской баней.

Они уже ехали вдоль южного берега озера Эль-Мильх, огибая заболоченные участки. Места здесь были обжитые, попадались даже небольшие городки с аккуратными башенками минаретов над белыми глинобитными улицами. Игорёк заметил, что посреди таких городков обязательно красуются две-три виллы, выполненные в восточной дворцовой манере, но при этом, каким-то непостижимым образом — на европейский лад. «Иракские нувориши строятся в центре, ближе к народу, а наши любят леса». Он вновь почувствовал себя путешественником, отмечающим местные этнографические и иные странности.

И вот уже степной ландшафт незаметно сменился благодатным краем: пальмы, гранатовые рощи и зеленеющие молодыми всходами поля. Они выехали на пролегавшую среди рощ дорогу. Приближалась Кербела.

На окраине города стоял американский блок-пост. Их пропустили без всяких препятствий. Сержант поинтересовался — как там, на западе, в пустыне, — видимо, для него в Ираке всюду была пустыня.

Володя в ответ спросил, как дела в городе. Сержант ответил, что иногда постреливают, чаще ночью, но боевых столкновений уже дня три как не было. «Но надо быть внимательными», — добавил он.

Узнав, что они в город не поедут, а повернут на Хиллу, предупредил, что справа от трассы — минные поля, сплошные мины.

На том распрощались. Проехав утопающим в пальмовых рощах пригородом Кербелы, Володя погнал «Хаммер» по трассе на юг. Потом свернул на не столь благоустроенное шоссе, ведущее на север, потом, возле очередного города, который назывался Аль-Хиндия — на восток и уже в густых сумерках оказался у местечка Авран.

— Ну что, командир, выгружаемся? — спросил Серый, когда Володя остановил джип. — Третий этап операции?

— Он самый, — лаконично ответил тот. — Значит, так. С собой берём винтовки, по два сухпая на рыло, боекомплекты, мне — «сова». Серый, возьмёшь стингер, а ты, клавишник, понесёшь две ракеты к нему. Я возьму гранатомёт и оргтехнику. Всё. Действуем.

Они вброд пересекли мелкий канал, пальмовой рощей долго, километра три, топали вдоль водохранилища и наконец вышли к реке, берег которой оказался сплошь поросшим ивняком и камышами.

— Тихо берём плавсредство и дуем на тот берег, — дал вводную Володя.

— Пошукаем, — бодро ответил Серый и скрылся в камышах.

Игорёк поставил на землю ящик с ракетами, сбросил винтовку и вещмешок и с наслаждением растянулся в траве. После часового перехода со всеми этими железяками он сильно устал. Было тихо, лишь стрекотали истошно цикады, да едва слышно в водоворотах шумела вода. Игорёк наслаждался прохладой и покоем. О цели операции думать и гадать не хотелось, а хотелось, чтобы Серёга подольше искал эту лодку, чтобы продлить миг тишины.

Но долго ждать не пришлось. Неутомимый Серёга вскоре возник из темноты серой тенью.

— Пошли, — сказал он.

Их ждала чья-то плоскодонка. Вместо весла имел место быть длинный шест, видно, здесь никто ничего не воровал, хозяева даже шест не уносили. Серый швырнул в лодку своё снаряжение, зашёл по колено в воду, взялся за борта и сказал, чтобы залезали, только поаккуратнее.

Шат-аль-Хилла — река небольшая. Вскоре они были на другом берегу, таком же заросшем. Подхватив свой груз, быстрым шагом направились к трассе Басра-Багдад. Охранения в этом районе не было никакого, и они спокойно пересекли великолепное, широкое, вполне европейское шоссе и вышли на колею железной дороги. Там, за насыпью, они и расположились.

Сделали это они вовремя. Со стороны города Хиллы возник и стал быстро приближаться мерный рокот, и по шоссе потянулась бесконечная колонна военной техники: танки, бронетранспортёры, грузовики.

— Третья пехотная на Багдад идёт, — удовлетворённо заметил Серый. — В новостях скажут, что с боями пробиваются. Как думаешь, — обратился он к Володе, — дадут иракцы жару под Багдадом?

— Каким образом? Один выстрел с их стороны, и ковровым бомбометанием накрывается целая дивизия.

— А в городе?

— Думаю, всё пройдёт мирно. Если, конечно, наша операция завершится успешно.

У Игорька отвисла челюсть. «Ни фига себе!» — только и подумал он.

5

Перед ними лежал Вавилон. Ущербная луна выбеливала тёмные громады заново отстроенных Хусейном стен. Древний город, ставший археологическим «диснейлендом», даже пребывая в руинах вот уже третье тысячелетие, по-прежнему оставался магическим центром земной цивилизации.

— Там Вавилон, — сказал Володя. — Мы сидим на древней дороге, что вела в Акуц. По ней можно пройти прямо к Эсагиле, она же — Нухар, святилище бога Бэл-Мардука. Мардуком буду я. Ты, Игорёк, будешь богом Набу, сыном Бэл-Мардука. Нухар и Эзиду — святилище Набу — Хусейн отстроил. Для себя старался, но воспользуемся мы. Американцев там сейчас быть не должно. Там вообще никого быть не должно. Им следовало бы выставить тройное оцепление вдоль периметра, плюс мобильные патрули, но ограничились спутниковым наблюдением. Потому что генералы не в курсе важности данного объекта. Им нужен Багдад. А Бушу — Вавилон. Армия должна считать, что война ведётся из-за борьбы с терроризмом, весь мир может думать, что из-за нефти. И только три человека точно знают, из-за чего. Буш, Путин и Саддам. Обратите внимание, это важно, — война началась в месяце нисане. И закончить её Буш должен в этом же месяце, то есть, в первых числах апреля. На всё про всё не более трёх недель. Именно в месяце нисане и при древних династиях, и при нововавилонских в город привозился истукан Набу. Его вносили в Эсагилу. Там оставались трое: Мардук, Набу и царь. Выполнив ряд церемоний, царь брал руку бога Бэла в присутствии бога Набу и получал назад знаки царского достоинства. Говоря современным языком, обретал Источник Силы. Вот этим нам и предстоит заняться. Вопросы есть?

Игорёк почесал затылок и решил промолчать. Серый засопел, но тоже удержался от лишних слов.

— Всё, поднялись, взяли снаряжение и вперёд, — отдал приказ Володя.

Они пересекли обширное холмистое пространство, поросшее иракским бурьяном, где когда-то были улицы, дома и храмы древней столицы. И вступили в царство призраков или в царство-призрак. Под ногами матово светились плиты мостовой, впереди белела улица Процессий. Слева тянулась стена Этеменанки. Справа угрюмо возвышался храм Мардука с гребенкой зубцов по кромке стен.

Сгрузили у порога храма снаряжение и вошли внутрь. В совершенной темноте Володя уверено пошёл вглубь, остальные двинулись за ним. Впереди возникло пятно лунного света, и они вышли во внутренний двор храма. Бэл-Мардук встал посередине двора, молча поставил Игорька по левую от себя руку. И, обращаясь к Серому, заговорил:

— Ты кто?

— Ну, солдат, — неуверенно ответил тот.

— Не царь?

— Нет, — удивился Серый.

— Сними одежду, солдат, зажги огонь и очисти им своё тело.

— Это приказ?

— Приказ.

Серый быстро разулся, снял форму и сложил аккуратной стопкой.

— Бельё тоже снимать?

— Всё снимай.

Серый, уже не удивляясь, разделся догола.

— Зажигалка годится?

— Годится, источник огня тот же самый — из земли.

У Серого была мощная бензиновая зажигалка, дающая хороший язык пламени.

— Ну, прямо как шлюху перед употреблением… — недовольно пробормотал Серый и принялся водить язычок пламени вдоль тела кругообразными движениями.

— Ну что, хватит?

— Теперь одевайся.

Когда Серёга оделся, Володя потребовал:

— Поклонись мне.

Лицо Серого скрывала тень, и нельзя было сказать, ухмыльнулся ли он, или нехорошо глянул на Володю, или остался невозмутим. Он молча наклонил голову.

— Не так. Склонись передо мной. Я — твой бог. Я тебе повелеваю.

Игорёк готов был спорить на тысячу баксов, что Володя и в самом деле был Мардуком, с самого начала был им. Настолько тот мощно и уверенно говорил. Настолько странное это было место, словно вырванное из времени и пространства, из всего, что реально.

Серый молча согнулся в поклоне.

— Теперь подойди и возьми меня за правую руку, а Набу за левую.

Серёга исполнил и это.

— Хочешь быть царём Вавилона? Отвечай — «да».

— Да, — хрипло произнёс Серый.

Может, он просто выполнял приказ, но Игорьку показалось, что Серый полностью под впечатлением момента и сознаёт себя гораздо более царём, чем солдатом.

В глазах Игорька что-то вспыхнуло, как бывает, когда в темноте надавишь пальцами на глазное яблоко.

И всё.

— Дело сделано. Уходим, — уже привычным своим голосом произнёс Володя.

Игорёк выпустил потную ладонь Серого и ощутил, что и сам вспотел. Взмок до нитки. «Вот это спектакль, — подумалось ему. — Из-за такой глупости пёрли в самое пекло?»

— Новые династии приходят к власти путём войны, — глухо произнёс Володя. — Эта война нужна была всем. Не сегодня-завтра на это место собирался прибыть Саддам. Теперь бесполезно, Источник Силы — наш.

В начале войны Хусейн не смог воспользоваться Эсагилой, потому что американцы высадили в районе Вавилона спецгруппу «Дельта». А наши источники из ГРУ постарались донести эту информацию до ушей Саддама, прибавив от себя несколько пикантных фактов. ГРУ, разумеется, имело задачу любой ценой не допустить Саддама в святилище бога Мардука. Если бы он двинул сюда свою гвардию, американцы, по своему плану, должны были якобы сбросить на Вавилон вакуумную бомбу. Конечно, подобного плана у Штатов не было и быть не могло, но Садддам поверил. У Штатов же на случай броска иракской гвардии на Вавилон был разработан детальный план военной операции с массированным десантом и жестокими боями. Здесь уж президент Буш не побоялся бы пролить американскую кровь, ибо игра стоила свеч. Собственно, план боевых потерь на кампанию — десять процентов личного состава — учитывал именно такой поворот событий.

По той же причине война началась бомбардировкой бункера, где находился Хусейн, чтобы устранить главный источник проблем. Беда и Саддама, и Буша заключалась в том, что оба полагали необходимым своё личное присутствие на церемонии передачи Источника Силы. Им и голову не могло прийти, что Источник Силы может получить не царь, а его подчинённый.

Игорёк и Серый молча взвалили на себя снаряжение и побрели за Володей улицей Процессий к воротам богини Иштар. Мрачные стены без оконных или дверных проёмов с торжественностью надгробий провожали слепыми взглядами процессию двух богов и одного царя. Всё на этой улице было отстроено заново по древним образцам, и эти два бога тоже были воплощены заново, с прежними древними именами, и этот царь в военной форме олицетворял собой грозных воителей древности, державших в своей руке полмира.

Они миновали три ответвления, словно разрывы в стене, уводивших с улицы Процессий в царство мёртвых: там, едва потревоженные рукой реставратора, угрюмо чернели ямы разрытых фундаментов давно умершего города.

А у последнего ответвления их ожидала встреча.

Из темноты проулка выступила фигура в длинной, до пят, одежде. Если бы Игорёк знал хоть что-то о древнем Вавилоне, он бы сообразил, что на человеке надет льняной хитон, поверх которого должен непременно быть другой, шерстяной, иначе знатный горожанин на улицу просто бы не вышел.

Это была женщина. Покрывало на голове скрывало её лицо. Женщина была одета как настоящая вавилонянка: только проститутки и рабыни ходили в Вавилоне с непокрытым лицом.

Но вдруг, звякнув браслетами на запястье, она сбросила покрывало, и в темноте вспыхнул яркий свет, от женщины исходило удивительно мягкое золотистое сияние. И поплыл аромат благовоний. Странный и непривычный. На груди её сверкало золотом ожерелье, в ушах — жемчужные серьги.

Игорёк смотрел на неё заворожённый. Он увидел, как она прекрасна. Никогда в жизни не встречал он такой красивой женщины. Тяжелые чёрные волосы, завитые мелкими колечками, падали ей на плечи. В безукоризненных чертах лица были и нежность и сила.

Она смотрела только на Игорька. Непроницаемо-чёрные глаза. И пляшут в них золотые искорки.

Женщина, не говоря ни слова, протянула руку Игорьку, он хотел уже протянуть навстречу свою, — он не замечал, что медленно подходит к женщине, — и заключить её ладонь в свою ладонь, но его остановил негромкий окрик Володи:

— Назад. Немедленно назад.

Игорёк остановился и недоумённо оглянулся. Непонимающе глянул на спутников и не узнал их, словно увидел впервые.

— Это Иштар, не подходи.

— Яростная львица и царица царей, — низким, грудным голосом произнесла богиня.

Голос звучал как музыка, он коснулся Игорька словно бархат.

Громким, но ледяным голосом Володя отвечал:

— Ты древняя Реализованная, и время твоё ушло.

— Я плодородие и любовь, я война и распря, — негромкий голос Иштар отозвался громом в пустоте улицы.

— Другие Дома сейчас управляют миром. Здесь тебя никто не ждёт.

— Я — жизнь земли. Без меня прекратится любовь и жизнь растений и всякой твари.

— За тобой нет никакой силы.

— Почему же тогда боишься отпустить его? — Иштар указала на Игорька. — Почему пришёл в мой город за тем, что тебе не принадлежит?

— Я пришёл, чтобы взять то, что ты не в силах удержать.

Иштар рассмеялась.

— Я не воительница, где моё оружие? — Она подняла обе руки и показала открытые ладони. — Зачем назвался Мардуком, богом Бэлой, богом богов? Что ты делаешь в моём мире, чужак? Уходи! Я не хочу тебя видеть.

Не имевший ни одной застежки пурпурный хитон, вдруг пополз с её плеч, упал огненным каскадом и сложился у ног. И она осталась в обнажившей плечи тунике. Иштар вновь протянула руку к Игорьку. Тот понял, что пропал, что без этой женщины ему жизнь — не жизнь.

Иштар улыбнулась и, развернувшись, скрылась в темноте. Игорёк, бросив всю свою поклажу, устремился следом за ней.

Впереди на неширокой улице виднелось пятно света. К нему Игорёк и бежал.

Этот храм был гораздо меньше храма Бэл-Мардука. Просто куб с арчатым входом.

Игорёк вбежал в этот светящийся проём. И оказался в устланной коврами зале, с украшенными мозаикой стенами, с небольшим круглым окном в своде. Посреди залы горел на золотом треножнике огонь, а по углам, в чашах, курились благовония. У северной стены стояло широкое ложе красного дерева, покрытое вышитым золотом по голубому полю покрывалом.

На ложе, облокотившись о подушку, сидела Иштар, подогнув босые ноги. Капельками крови сверкали накрашенные ногти.

У Игорька перехватило дух.

Он бросился к ней и припал губами к её ступне.

Она коснулась тонкими своими пальцами его волос.

Он поднял голову и заглянул в её глаза. Ему казалось, что она понимает всё, что она непостижимым образом является частью его самого. А он — часть её.

— Муж мой возлюбленный, — обратилась к нему Иштар. — Почему ты так долго не приходил? Мир без тебя утратил порядок. Без тебя народы утратили страх передо мной и забыли почтение ко мне. Они больше не воздают мне положенных почестей и всесожжений. Всё, что я даю людям, — они присваивают себе, словно это их заслуга. Дар любви, страсти и наслаждений они полагают своей собственностью по праву рождения. Свои богатства, славу и власть приписывают они своим достоинствам. А кто они без нас? Пыль! Грязный прах. И сладость войны, — голос её зазвенел, — они больше не дарят мне! Они стали словно неодушевленные куклы, они проливают кровь как воду, не жертвуя мне ни единого сикля, лишая себя высшего блаженства, даруемого мною победителю!

— Возлюбленная! — воскликнул Игорёк. — Прости меня, я был в пустыне. Люди — мёртвая пустыня, и очень трудно выбраться из неё.

— Ты — победитель мрака, муж мой. Теперь мы вновь вместе. Мир снова припадёт к нашим стопам. Мы возвестим новую эру. Золотой век опустится на землю. Нечистые будут попираемы, будут лить свои кровь и слёзы и не знать утешения. А достойные будут возвышены и станут, как боги. Ты будешь судьёй над ними, муж мой! А я — их единственной радостью, единственным смыслом и целью их трудов!

— Пусть всё будет так, моя радость. Нам не следует больше разлучаться.

— О да, муж мой. Но сначала ты должен забрать Источник Силы у этих дерзких похитителей, незваных пришельцев в мир богов.

— Я совсем забыл, кто я. Ты вернула мне память, любовь моя. Ты — моё спасение. Теперь я стану неумолим, никто из людей не сможет меня остановить. Сейчас я ухожу, чтобы сделать то, что ты велишь.

— О да, муж мой. Только тогда мы сможем с тобой погрузиться в воды блаженства, слиться в одну божественную плоть.

Она одними лишь кончиками пальцев подняла его и, поднявшись сама, коснулась губами его плеча. Заглянула полным любви взглядом в его глаза, снизу вверх, и что-то беззвучно, одними лишь губами, произнесла.

Игорёк был на седьмом небе от счастья. Он выбежал из храма и бросился было на улицу Процессий. Он знал, что нужно делать: убить Серого, выпить глоток его крови и, главное, не смотреть в глаза Володе.

Володя возник из темноты как тать, схватил Игорька за руку и резко развернул к себе лицом.

— В глаза смотреть, в глаза! — рявкнул он.

Игорёк невольно подчинился. В голове словно что-то взорвалось. Череп, казалось, должен был разлететься. Но не разлетелся, только шея дёрнулась, как пружина.

— Ты что это, сука, делаешь? Всех погубить хочешь?

— Отдай Источник! — хрипло произнёс Игорёк.

— Что ты с ним будешь делать, идиот?

— Не твоё дело!

— Не знаю, что она тебе наговорила, но имей в виду: бессмертные не могут владеть Источником Силы. Знаешь, для чего Реализованным требовались цари? Почему они не правили народами сами? Или почему все цари были смертны невзирая на величие и заслуги? Потому что этот мир устроен так, что Реализованные дают Источник Силы смертному, чтобы тот правил народами. Так здесь устроено, никто не в силах изменить это.

— Я тебе не верю. Ты врёшь! Ты обманывал меня, ты завёл меня в эту пустыню. Ты использовал мою силу. И теперь хочешь отнять то, что принадлежит мне по праву!

— Это принадлежит не тебе, осёл.

Игорёк перевёл дыхание. Он даже почти успокоился: зачем нервничать, зачем спорить, если он — владыка мира? Бессмертный он, в конце концов, или хвост собачий?

— Зачем же божественная Иштар просит меня добыть Источник Силы, если он ей бесполезен? Что ты скажешь, Володя?

Володя помолчал, подбирая слова. Игорёк хотел высвободить руку, но Володя держал как клещами. Игорьку подумалось, что Володя ищет чего бы соврать, что есть какая-то тайна, которая касается лично его, Игорька, и, может быть, даже она не связана с Вавилоном и Источником Силы, что эта тайна превышает тайны древних богов и вообще все прочие тайны мира. И Володя знает его, Игорька, тайну и этой-то тайны ни за что ему не откроет.

— Да, — словно прочитав его мысль, сказал Володя, — есть большой интерес к твоей персоне со стороны Реализованных, и тех, кто ныне в силе, и тех, кто, как твоя Иштар, мечтают вернуться. Я тайну твоей сущности знаю. Я её тебе не раскрою.

— Володя, мне хочется быть мужем Иштар, — скорее уже жалобно, чем грозно, произнёс Игорёк. — Отдай Источник.

— Бери. Пойди, мочкани Серого, если получится, конечно, а потом она возьмёт его и передаст царю Нового Вавилона.

— Какого ещё Нового? Опять врёшь!

— Знаешь, что не вру.

Игорёк нахмурился. Сделал ещё попытку высвободить руку. Парень, как уже говорилось, он был не слабый, но Володины клещи разжать не смог.

— Ты не дёргайся, — мягко посоветовал Володя. — Не с человеком тягаешься.

— Ты, значит, как она, бог? — Игорёк почему-то не удивился.

— Богов нет, — как гильотиной отрезал Володя. — Новый Вавилон — Америка. Царь царей — президент США, как бы нелепо это не звучало.

— А ты — его враг? Я понял, о чём ты говорил с американкой.

— Ничего ты не понял. Всё должно идти правильно. Я подписал контракт доставить Источник Силы в Москву, и я туда его доставлю.

— Как ты можешь мне помешать? Это моё, и я отберу его у тебя! — снова начал закипать Игорёк.

— Да уймись ты.

— Отпусти руку, — потребовал Игорёк.

Володя ухмыльнулся:

— Пожалуйста. — И разжал хватку.

Игорёк хотел бежать, чтобы скорее найти Серого и убить. Но неожиданно для себя вцепился зубами в горло Володе. Сжал челюсти что есть силы. И показалось Игорьку, что погружается он весь целиком во что-то бездонно-вязкое, непроницаемое. Он не просто погружался, а растворялся, расплывался, таял.

Очнулся Игорёк лежа на мостовой.

— Где я? — тупо спросил он.

— Серый тебе прикладом по затылку приложился. Вставай и потопали. Время не ждет.

Игорёк медленно поднялся и обернулся назад. На месте храма Иштар было темно и пусто. Он сделал несколько шагов и обнаружил, что никакого храма не было. На этом месте зияла археологическая яма, смутно белел полураскопанный фундамент. И такие злость и тоска взяли Игорька, что зубами заскрежетал. «Жена моя, ты куда исчезла?!»

— Нет её, больше не появится, — ответил на его мысли Володя. — Ты не выполнил её приказа. Теперь не увидишь её никогда.

Не говоря больше ни слова, Володя развернулся и зашагал к улице Процессий. Игорёк поплелся следом. Выйдя на улицу, уселся среди разбросанной амуниции на долбаный ящик с ракетами.

Светила луна, всё так же трещали цикады, с трассы доносился ровный гул моторов. Игорька тошнило. Ненавистны были попутчики, ненавистны луна и звезды, цикады и всё, что можно обнаружить в мироздании. Его бил озноб от бессилия и ненависти. Из хозяина мира он превратился в раба этого нечеловека Володи, который в его воображении вырос до размеров вселенского паука.

— Ракеты и гранатомёты оставляем, — распорядился Володя. — Воспользуемся услугами третьей пехотной.

Через ворота Иштар они покинули Вавилон. По трассе по-прежнему шла дивизия — двигалась техника тылового обеспечения.

Володя проголосовал первый попавшийся грузовик, тот притормозил, и они на ходу запрыгнули в кузов. Помимо тюков были там двое негров и одна негритянка. Сонные негры поинтересовались, далеко ли ещё до Багдада, но Володя попросил их заткнуться, и они заткнулись.

Все три часа, пока колона плелась по трассе, Серый и Игорёк проспали. Володя, похоже, не нуждался во сне и отдыхе. Он и разбудил спутников.

— Подъём, парни, наша станция.

Покинув гостеприимный грузовик, они оказались на улице арабского городка с интересным названием Аль Махмудия. Уже светало. По обе стороны от улицы-трассы тянулся глухой глинобитный дувал. Володя зашагал по направлению к центру городка, то есть к рыночной площади.

Несмотря на ранний час, на рынке собирались торговцы. Крестьяне — кто на ослах, но больше на тойотах с прицепами, — ловко лавируя среди техники агрессора, свозили на площадь товар. И стоял уже в воздухе неповторимый аромат арабского рынка, замешанный на запахах сырой баранины, кофе, табака, восточных пряностей и зелени. Ревели ослы, торговцы переругивались из-за лучшего места в рядах. Под ногами чавкала жирная грязь, в которой местами были проложены деревянные мостки.

Володя свернул в мясной ряд. Торговцы, не смущаясь американской формы, зазывали, предлагая купить товар. Не обращая никакого внимания на торговцев, они дошли до конца ряда и остановились у крайнего лотка. Под тростниковым навесом сидел старик, опираясь обеими руками на палку. Володя произнёс фразу по-арабски. Старик степенно кивнул, не выказывая ни малейшего интереса, неторопливо поднялся, подозвал какого-то мальчишку, что-то ему сказал. Мальчишка ответил недовольным голосом, и старик всё так же невозмутимо отвесил ему хорошего тумака. После чего произнёс длинную фразу, в которой трижды повторялось слово «руси». Мальчишка сплюнул, кивнул и сделал знак троице идти за ним.

С рынка свернули в узкую улочку, которая стала загибаться, словно в лабиринте. Через пять минут мальчик остановился около одной из калиток, показал на неё пальцем и на ломаном английском сообщил:

— Руси — хорошо, инглези — плохо.

Серый потрепал его по голове и сказал:

— Во! Солдат растёт.

Во дворе дома росли три финиковые пальмы и гранатовое дерево. Под деревом имелся длинный навес со скамьями. Под навесом сидел человек в дишдашахе, курил кальян и угрюмо разглядывал непрошеных гостей. Узнав Володю, расплылся в улыбке и поднялся навстречу. Они обнялись, приветствуя друг друга по арабскому обычаю. Не тратя времени на разговоры, хозяин повёл гостей в дом.

Через двадцать минут из дому вышли четверо гражданских лиц. Хозяин снова вернулся к своему кальяну в прохладе под гранатовым деревом, а бывшая разведгруппа армии США потопала обратно на рынок. Там они отыскали харчевню, позавтракали бараниной в чесночном соусе и кунжутными лепёшками. Закусили финиками. Игорёк ел без всякого аппетита. Серый, которого ещё ночью он должен был убить, напротив, уплетал за обе щёки, нахваливал местную кухню, причём, не стесняясь, говорил по-русски.

Потом Володя вступил в переговоры с торговцем кофе, владельцем джипа. Они долго и ожесточённо торговались, несколько раз били по рукам, разругивались, хозяин часто и энергично показывал на мешки с товаром, воздевал очи горе, цокал языком. В конце концов, они договорились, и хозяин, сокрушённо вздыхая, сказал своему помощнику — по-видимому, сыну, — чтобы тот свёртывал торговлю.

— Двести долларов слупил, стервец, — пояснил Игорьку Серый, который, оказывается, понимал и по-арабски. — Он здесь столько за месяц не наторгует…

Джип с торговцем за рулём долго выбирался из рыночной толчеи. Трасса за Аль Махмудией была уже совершенно пуста, они проехали километров пять на север и на виадуке свернули на другую, такую же качественную трассу, ведшую на северо-запад, в объезд Багдада. Со стороны города доносились звуки канонады.

— Когда эвакуация, командир? — осведомился Серый у Володи.

— После полудня мы должны присоединиться к колонне российского посольства под Ар-Рамади. Сегодня они покидают Багдад.

Ещё в американском грузовике Володя перенастроил частоту рации с разрешённой штатовской на спецканал российского посольства в Багдаде и произнёс ключевые слова, означавшие успех операции. Оба негра, которым из-за нервного возбуждения не спалось — как-никак наступление на Багдад, — взирали на Володю с неким благоговением. Наверное, думали, что подвозят важных штабных шишек, инспектирующих колонну.

В посольстве всё уже было готово к эвакуации. Уже запросили американское командование на предоставление коридора. И ждали лишь сигнала Володи.

Когда негры-тыловики, справившись с нервами, всё же заснули, Володя вышвырнул за борт и рацию, и компьютер.

Игорёк смотрел пустым взглядом на расстилающееся впереди полотно шоссе. Опустошённость и вялость владели им. Успокаивать себя было нечем.

Торговец кофе крутил баранку и напевал какую-то заунывную песню. Игорёк слушал сначала с раздражением, а потом уже с профессиональным интересом. Подумалось, что все песни мира — описания того, что человек видит. Едет по степи — поёт «Степь да степь»; едет по лесу — орёт «На муромской дороженьке»; едет по пустыне — гундит, как этот абориген; забрался в горы — «Лучше гор могут быть только горы»; в космосе — «На пыльных тропинках далёких планет».

Песня водителя недолго занимал его внимание. Игорёк погружался в меланхолию и думал о том, что при всём его бессмертии бессмертного из него не вышло. Он оставался рабом обстоятельств, как любой из, сколько их там, миллиардов смертных.

Наконец они добрались до места.

Володя расплатился с хозяином, и тот довольный покатил обратно. Они остались в степи, зелёной и влажной, на развилке трасс; здесь же проходила какая-то узкоколейка. В двадцати километрах восточнее находился Ар-Рамади, который они объехали южным берегом озера аль-Хабания.

И теперь можно было просто полежать на траве, погрызть фиников, запивая тепловатой местной минералкой, словно на пикнике. В воздухе висел пылевой смог, принесённый ночью с запада.

Посольская колонна так и не появилась. На выезде из Багдада её обстреляли, остановили и обыскали американцы. Об этом обстреле в два часа по Москве сообщили сперва российские, затем и прочие средства массовой информации. О досмотре же мировая общественность так и не узнала. А искали американцы троих диверсантов. Видимо, высшее руководство Соединённых Штатов посчитало, что те просочились за ночь в Багдад и следовали сейчас в российских машинах.

В это же время третья пехотная и первая экспедиционная дивизия морской пехоты заканчивали окружение Багдада, перекрывая все трассы, ведущие из города. По-прежнему шёл ничего не решающий бой за аэропорт имени Саддама Хусейна. Наверное, за аэропорт сражались оставшиеся верными Хусейну части. Здесь американцы положили полсотни пехотинцев и потеряли шестнадцать единиц бронетехники, включая тяжёлый танк «Абрамс». В правобережные районы Багдада вошли подразделения сто первой воздушно-десантной дивизии и танки третьей механизированной. Там велись вялые уличные бои, а на противоположном берегу Тигра текла мирная жизнь: работали магазины, кафе, ресторанчики, по улицам ездили автомобили.

С приближением ночи они разожгли костёр из сухого кустарника и кизяка, оставляемого овечьими отарами. Спать не хотелось никому. Они сидели у костра и разговаривали. Говорил, главным образом, Володя.

Оказалось, что он проник сюда из совсем другого мира. В том мире, в общем, всё то же самое, что и здесь. Но имеется одно неприятное свойство: убить никого нельзя. Физика там такая. Общество в том мире поделено на военные кланы, постоянно враждующие между собой. Так как смерти нет, то воюют обыкновенными дубинами, словно мечами, дубася друг дружку до потери сознания. Дубины деревянные. Более крепкие материалы не годятся: тело серьёзный удар поглощает, как ту израильскую ракету, и дематериализует само оружие.

Володя числился в лучших бойцах. Поэтому имел право на добычу одним из первых. Лучшими трофеями считались женщины. А так как старения они не знали, то все выглядели как двадцатилетние девушки. Таких рабынь у Володи было около сотни, а подруг, то есть девушек из его клана, всего три. Вроде всё у него складывалось хорошо, но как-то раз попал он в неприятную историю. Был в разведке и напоролся на засаду. Володя долго отбивался и таки отбился, а в это время их лагерь был разгромлен, разграблен, элита клана оказалась в плену. И теперь строит дома и дворцы для победителей. Володя потерял лицо и вынужден был отправиться в изгнание.

Странствуя по нейтральным территориям, как-то раз повстречал удивительно вспыльчивого человека. Именно человека, смертного. Смертный вёл себя дерзко. Требовал уважения. Пугал какими-то авторитетами и какими-то братками. Таких кланов, как Солнцевские, Ясеневские, Люберецкие Володя не знал. Слово за слово, дерзкий смертный взялся за пистолет, заорал, что сейчас его, козла, урода, лоха грохнет, мочканёт, положит. Загремели выстрелы. Выпучивший глаза смертный успел было спросить: «Ты чё, урод, в бронике?», как Володя коснулся смертного пальцем и тот обмяк. Скорчился от боли. И умер.

Скорчился от боли в мире Володи, а умер уже здесь, и Володю с собой утянул. Такова сила смерти, что может вырвать из одного мира и перебросить в другой.

Оказалось, что мужик ехал в поезде из Екатеринбурга в Москву, с разборок. Непонятно каким образом оба мира совместились; непонятно, отчего мужик не заметил, что тамбур вагона превратился в телегу, в которой Володя странствовал по нейтральным землям.

В итоге Володя продолжил свои странствия в поезде «Екатеринбург—Москва».

Вот так десять лет назад Володя оказался в этом мире. И пока на судьбу не жаловался.

Выслушав, Серый уважительно спросил, откуда этот мужик понимал по-вашему, если он из Москвы?

— Не забивай себе голову глупостями. Когда контакт между мирами, языковые проблемы снимаются.

— Встречал я таких, из параллельных миров, — задумчиво произнёс Серый, — семнадцать тысяч лет назад. Страшное дело… Ты, друг, помягче тех будешь. Те страшные звери. Про Махенджодаро слыхал? За одну минуту сожгли. Всех живьём. Историки потом всё на ариев повесили.

Серый зевнул и растянулся у костра.

Колонна появилась утром. Группу Володи усадили в «мерс» самого посла, с простреленным лобовым стеклом. Посол от имени России поблагодарил группу, пообещал лично отправить самолётом из Дамаска.

— Мы как-нибудь по своим каналам, — возразил Володя.

— Самолёт МЧС, чего боятся? — удивился посол.

— Какие-нибудь дружественные хохлы собьют, учебно-боевой ракетой, — брякнул Серый.

— Конечно, я вам должен доверять, но президент лично просил проконтролировать.

— Ну, вот и доложите президенту, что проконтролировали, — невозмутимо ответил Володя.

Может быть, посол неправильно понял президента: «проконтролировать» означало обеспечить безопасность группы. Слово «контролировать» русский чиновник понимает однозначно: надзирать.

— Добро, — принял решение посол. — В таком случае я проведу караван через границу с Сирией, а потом вернусь в Аль-Фаллуджу, обеспечу вывоз раненого водителя. Вы можете поступать по своему усмотрению. Хотя я настоятельно советую лететь самолётом МЧС.

В Сирии они стали сирийскими торговцами. В Дамаске связались с местными христианами, те предоставили адреса нужных людей в Бейруте. Ливанские христиане выправили документы. Заняла эта операция не больше часа, у ливанских друзей недостатков в чистых бланках сопредельных арабских стран не наблюдалось. Оставалось только вклеить фотографии и приложить соответствующие печати и визы, разумеется, фальшивые, но кто будет проверять? В итоге, солидные египетские бизнесмены Юсуф, Али и Хасан ближайшим рейсом отправились на родину, в Каир. Наконец, из Каира те же трое египетских бизнесменов вылетели в бизнес-тур в Москву. На всё про всё ушло чуть больше суток.

Они приземлялись в Шереметьево-2, а МЧС-ский ЯК-42 только вылетал из Дамаска. В Багдаде морпехи захватывали ключевую военную базу Ар-Рашид в восточной части города в районе одноимённого аэропорта. Однако старания армии США уже не имели никакого смысла: Источник Силы прибыл в Москву.

На таможне, чтобы не задавали лишних вопросов, типа, почему у арабских бизнесменов рязанские рожи, пришлось дать взятку: Володя предпочитал простые, но эффективные решения. Можно было, конечно, вызвать человека из ФСБ, но кто поручится, на чьей стороне сыграет ФСБ? Пройдя таможню, Володя приобрёл телефонную карточку и связался с Управлением Охраны президента Российской Федерации. Ещё через час диверсионную группу забрали из аэропорта два бронированных мерседеса. Игорёк и Серый отправились на прежнюю подмосковную дачу президента в Барвихе, а Володю повезли прямо в Кремль.

Есть в Кремлёвском дворце одно подвальное помещение. Небольшая комната, защищённая от любого прослушивания. Стены, потолок и даже полкомнаты равномерно покрыты пирамидальными зубьями; поверх пола, разумеется, настелен помост. Любые электромагнитные излучения, в том числе излучения человеческого организма, не говоря уже об акустических колебаниях, полностью экранируются этими «зубьями». Стол, два кресла — вот и весь интерьер. Туда и провели Володю. Президент появился минут через пять. Внимательно посмотрел на Володю, кивнул и молча занял своё кресло.

Президент ждал, когда заговорит собеседник. Он держал себя совсем не в той манере, к которой приучил журналистов. Не делал заинтересованного или недовольного выражения лица, а смотрел, скорее, грустно и отстранённо.

— Я доставил Источник Силы, — заговорил Володя. — Человек-якорь может держать его не более пяти суток с момента соединения. Пять — число Вавилона. Церемонию лучше провести не позднее следующей ночи.

— Передаточное звено будет устранено во время церемонии?

— Вы должны умыть лицо его кровью. По древним обычаям — ещё и выпить, но это лишнее действие. Главное — соединить себя с эманацией крови.

— Я понимаю. Давайте уточним детали.

— Наилучшее время начала, исходя из фазы луны, два часа ночи по московскому времени, час ночи по багдадскому. Караул у Мавзолея должен быть снят, никого, кроме нас, не должно быть поблизости в радиусе ста метров.

Путин кивнул.

— Саму церемонию придётся проводить у саркофага. На нём должны находиться череп фюрера и ёмкость с тканями мозга генералиссимуса.

— Почему я должен доверять вам в этом вопросе?

— Потому что я существую тысячи лет.

— Веская причина. Вы гарантируете успех передачи Источника? Не хотелось бы на следующий день выглядеть идиотом.

— Успешность сможете проверить на месте. Так как вы станете не просто обладателем трёх Источников Силы, но обладателем Осевого Источника, имея который, можно подчинить все прочие на Земле, то получите кроме мощи государственной власти ещё и личную силу. В подтверждение этого вы оживите бывший якорь на некоторое время. К окончанию церемонии он в любом случае должен быть мёртв.

— Я должен буду держать за руки…

— Меня и истукана бога Набу. Им является мой спутник. От него тоже необходимо будет избавиться. Но так как он бессмертный, то его необходимо надёжно изолировать на срок, заведомо превышающий срок человеческой жизни.

— Мне не нравится вся эта чертовщина.

— Что поделаешь. Единственное, что может укрепить вашу решимость, — это усилия американской стороны. Буш относится к делу со всей серьёзностью, в чём мы смогли убедиться на месте. В Израиле я действовал по своей личной схеме, не предусмотренной начальным планом операции. Сирийский канал был провален.

— Это точная информация?

— Я читаю намерения людей как открытую книгу. Генерал Калинин, — Путин кивнул, услышав фамилию куратора ближневосточного направления, — продал сирийский канал.

— О чём я сейчас подумал? — внезапно спросил Путин.

— Мысли я читаю не дословно. Генерируемое вами намерение — выбить из-под меня стул.

Путин кивнул.

— Продолжаю. Дважды мы были атакованы в Иордании. Пришлось инсценировать гибель группы.

— Чей это был канал? ФСБ, СВР или ГРУ?

— Мой. Я шесть лет назад посадил на оклад своего человека в Израиле, тот — человека в Иордании и так далее. Внедрением в армию США я начал заниматься сразу после нью-йоркских событий две тысячи первого года. Тогда же, предвидя вторжение в Ирак, подготовил джип, экипировку и документы американской разведгруппы.

— Вы один можете заменить Комитет?

— Если нужно — могу. План отхода тоже был мною изменён, я решил дистанцироваться от услуг посольства. Самолёты имеют свойство неожиданно падать.

— На следующий день я должен буду зачитать инаугурационное обращение?

— Обязательно. В обращении вы провозгласите себя кем угодно: вождём, царём, императором.

— Ну, предположим. Вавилонскую церемонию, насколько я понимаю, необходимо проходить каждый год в месяце, э-э, нисане?

— Придётся. Для этого будет достаточно истуканов. Изготовите две скульптуры, мою и этого молодого человека. В полный рост. Истукана Мардука следует хранить в мавзолее, а истукана Набу надо привозить, как было в Вавилоне. Вы назначьте для Набу город на реке. Например, Воронеж.

— Я думаю, Санкт-Петербург.

— Нельзя. Петербург был столицей. В топонимике Вавилоно-Ассирии он соответствует Ниневии.

— Хорошо, я всё обдумаю.

— Я вам передал полную информацию.

Президент помолчал и с некой задней мыслью заметил:

— А вот говорят, что и Буш и Хусейн собирались провести церемонию на месте и лично принять Источник Силы.

Володя немигающим взглядом уставился на президентскую переносицу, ожидая вопроса — «почему же мне не пришлось посетить Вавилон?»

Но Путин откинулся на спинку стула, помолчал. Затем, уже иным тоном распорядился:

— До следующей ночи вы со своими спутниками побудете в Барвихе.

Володя лишь кивнул.

Серого с Игорьком разместили в небольшом флигеле на территории старой президентской дачи. Дежурная смена охраны, занимавшая его ранее, перебралась в другое помещение. Игорёк лежал на кровати и донимал Серого вопросами. Тот был хмур, отвечал неохотно. Игорёк интересовался, сколько Серому заплатили за участие в операции.

— Чужие деньги считать — гнилое дело, клавишник.

— Ну а чего вообще ввязался? — не отставал Игорёк. — Повоевать хотел?

Серый ничего не ответил.

— Всё бы ничего, только зачем Володе свидетели, а?

— Заткнись.

— Он ведь не человек. Прихлопнет нас, как комаров.

— Ну-ну, — неопределённо отвечал Серый.

— Ты хоть знаешь, что это за Источник Силы?

— Какая разница.

— Да большая. Столько раз рождался на свет, а ума не набрался. Ясно ведь: ликвидируют нас.

— Тогда надо делать ноги, — невозмутимо предложил Серый.

— Прямо сейчас?

— А когда ещё? Смеркается, самое время. Пока Володя не появился. С ним не побегаешь.

— Да уж. — Игорёк вспомнил вавилонскую ночь и передёрнул плечами.

— Выдвигаться будем так: ты впереди, я следом.

— Ну конечно.

— Все пули — тебе.

— Учти, они через меня насквозь летают. Это в Володе они тонут.

— Плохо. Всё равно сперва они применят холодное оружие.

Серый потолкал дверь, она оказалась запертой. Окна были забраны решёткой.

— Побегали… Такую не выбьешь. Взрывать надо, а нечем. Позвать, что ли?

Серый подошёл к пульту, нажал кнопку «вызов диспетчера».

— Второй слушает, — раздалось из динамика.

— Слышь, второй, у нас тут пожар.

— Применяйте штатные средства тушения, — ответил «второй».

Серый отключился.

— Не верят, суки. Правильно, что не верят. У них все данные на дисплее. А у нас никакого возгорания или там задымления.

— Так давай подожжём, — предложил Игорёк.

— Боюсь, ничего не выйдет. Здесь знаешь какая система пожаротушения? Только дерьма наглотаемся да вымокнем, как цуцики. А дверь не откроют. Придётся ждать оказии. Лягу-ка я покемарю. Может, Володя не так и страшен, как ты малюешь.

Игорёк лишь вздохнул.

Каждое самостоятельное государство имеет свой уникальный Источник Силы, благодаря которому и существует. Несамостоятельные, страны с ограниченным суверенитетом своего Источника Силы не имеют, являя собой лишь видимость государства, находясь в полной зависимости от настоящих государств. Удерживает Источник Силы глава страны. Источники различаются по природе. Есть изначально данные народу, их предыстория неизвестна. Есть принесенные на Землю вместе с новым человеком в момент его рождения, как это было с Чингисханом. Такое бывает, когда в исторический процесс вступают новые Дома Реализованных, приводя в мир человека — проводника их воли, помещая в него Источник Силы. В дальнейшем Источники можно завоевать, украсть или купить у верховного руководителя. Так, например, Горбачёв продал Советский Источник Силы. США в восемнадцатом году отобрали у поверженной Германии её Источник Силы, «кинув» Англию с Францией. Само образование США обязано индийскому Источнику Силы. Источник этот, называемый Домами «колониальным», добывала для Англии Ост-Индская компания. Американцы же заполучили его в ходе войны за независимость.

Итак, располагая колониальным и старым германским Источниками, Америка быстро пошла в гору. Вторая мировая могла ей принести ещё три: новый немецкий, персонализированный в Гитлере, итальянский и японский. Но завладеть удалось лишь японским. Итальянский пришлось оставить Италии, не из альтруистических побуждений, разумеется. На этом смог настоять Дом Реализованных, некогда известный на Земле как пантеон римских богов. Немецкий исчез, казалось, бесследно.

Все действия людей, связанные с Источником, до последнего времени совершались на бессознательном уровне, на котором принимаются стратегические государственные решения.

Интересна судьба нового Германского Источника. В двадцатом веке внезапно активизировались Древние Дома, решив вступить в битву за цивилизацию с Новыми Домами. Древние Германские Реализованные, они же боги северной Европы привели на Землю Адольфа Шикльгрубера. Он, как и Чингисхан, обладал личным Источником Силы. Поэтому не прийти к власти будущий фюрер не мог.

Сталин тоже располагал личным Источником Силы. Привели его «Русские Боги», как себя называли Реализованные языческой Руси. А так как в СССР имелся ещё один, изъятый Лениным у Николая Второго через кровопролитие и убийство, то воевать с Россией Гитлеру было ни в коем случае нельзя.

Первым из советских руководителей, посвящённым в тайну Источников Силы, стал Андропов. К середине двадцатого века атака Древних Домов была остановлена. Западная цивилизация осталась в руках Новых Домов. Им противостояла коалиция славянских Реализованных во главе с Русскими Богами, державшими страны Варшавского блока, даосских Реализованных, владевших «красными» Китаем и Индокитаем, и Арабский Дом. Древнейший Дом Индии оставался в этой битве нейтральным.

Ситуация становилась неуправляемой. Новые Дома, пользуясь культурным разрывом в человеческом психотипе между формами современной цивилизации и духом Древних Реализованных, повели широкомасштабную культурную экспансию и массово выгребали души жителей социалистических стран, вводя их в сферу собственных культурных ценностей, а значит — своего духа. Древним Домам оставалось лишь грозить пожертвовать большей частью населения Земли в ядерном конфликте. Но Новые Дома не поддавались на этот блеф, так как именно Древние Дома испытывали острую нехватку душ, в то время, как Новые успели за несколько веков набрать миллиарды для своих миров-Реализаций.

Тогда Древние пошли на крайний шаг — раскрыли тайну Источников Силы смертному. Новые ответили симметрично, посвятив в неё клан Бушей. Буши немедленно повели войну за обладание Осевым Источником Силы, вавилонским. Источник этот мог окончательно склонить чашу весов в ту или иную сторону. Этим объяснялись и первая, и вторая иракские кампании США.

В силу ослабления Русских Богов в первые ряды противостояния с Новыми выдвинулись Даосский и Арабский Древние Дома Реализованных. Культурная интервенция Новых Домов против них провалилась, так как зазор в психотипе между культурой и духом у этих цивилизаций оказался минимальным: народы сохранили архаический уклад и древние традиции.

В плане активных действий проявили себя Арабские Реализованные, основатели тридцати двух мусульманских сект. Как известно, пророк Мухаммед предсказывал, что появятся тридцать три ответвления Ислама, но лишь одно будет истинным. Арабские Реализованные создавали ордена фундаменталистов, выковывая их, как меч, против Новых Домов.

Где же всё это время пребывал новый германский Источник Силы? Известно, что останки Гитлера захоронили в сорок шестом под Магдебургом, на советской военной базе. Но в апреле семидесятого его останки были эксгумированы и сожжены. Прах развеяли над Эльбой. Кремация производилась по прямому указанию посвящённого в тайну Источников шефа КГБ Юрия Владимировича Андропова. Никто не узнал, что череп фюрера уничтожен не был, а был доставлен в Москву. Андропов готовил обряд для себя, оставалось лишь дойти до поста Генсека.

После этого дела у СССР пошли резко в гору. Предсказанная в шестидесятые советскими и американскими аналитиками экономическая катастрофа не наступила. Напротив, нашли в Тюмени нефть, СССР наконец-то сравнялся по ядерному потенциалу с Соединёнными Штатами, а по военной мощи в целом — даже опередил.

Андропов правильно приписал эти успехи черепу фюрера — новому Источнику Силы. Правда, использовался Источник на какие-нибудь десять процентов, так как ещё не было проведено обряда инициализации — Андропов не хотел подпускать Брежнева или его ставленников к такому важному делу. Но с этой поры, благодаря этим десяти процентам, Комитет Государственной Безопасности встал по мощи вровень с аппаратом ЦК. Андропов мечтал, как, придя к власти, — а в этом он не сомневался, — оживит ещё и Источник Силы генералиссимуса. С тремя Источниками Силы он бы всех в бараний рог скрутил.

Не успел. Он не торопил события, считал, что всё должно идти естественным ходом. Однако принял ряд мер к скорейшему уходу товарища Леонида Ильича в мир иной. Но время было упущено: собственное здоровье, над которым поработали Новые Дома, восстановлению не подлежало.

Горбачёв в Источники Силы не верил. Мозг механизатора не мог вместить того, что пытался объяснить Андропов. Кроме того, на уме у Михал Сергеича было совсем иное — очень уж хотелось подружиться с Америкой, потому что его супруга, невольная пленница духа Новых Домов, желала блистать не в одной лишь «поганой совдепии», а во всём «цивилизованном мире».

Буш-старший, пользуясь слабостью Горбачёва, решил выманить Источник Силы России, древний, служивший опорой всем русским правителям. В сакральном смысле, когда Горбачёв ещё при Рейгане отправился в Рейкьявик, он стал открыт для вмешательства. Надо было только знать, как вмешаться. И Буш от Атлантических Реализованных узнал. Сдав Восточную Европу, Горбачёв отрёкся от могущества Источника Силы. Источник Силы достался президенту США после падения Берлинской стены. Физически передача Источника произошла через дружеское рукопожатие на встрече с Бушем на борту теплохода «Максим Горький» у берегов Мальты в декабре тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

В противостоянии с Новыми Домами Русские Боги сумели добиться лишь того, чтобы во главе России встал нейтральный человек. Этот человек проявлял интерес к славянской и германской культурам. Единственное, что вызывало беспокойство Реализованных — нескрываемая тяга к православию. Тем не менее, лучшей кандидатуры не было. Путин начал энергично менять геополитическую ситуацию в пользу России. Но двух Источников — фюрера и генералиссимуса — было бы всё же недостаточно, чтобы противостоять Америке.

В это время от имени Русских Богов вышел на него уже знакомый нам Володя, существо загадочное, вступившее в тактический союз с Русскими Богами. Переломить ситуацию могло лишь обладание Осевым Источником Силы, вавилонским, который мог подчинять себе и усиливать все прочие Источники.

Но для этого следовало заново отстроить Эсагилу в древнем Вавилоне. Значит, необходимо было внушить Саддаму мысль заняться археологией и реставрацией. Хусейна контролировал приведший его к власти Шумерский Дом, относившийся уже к Древнейшим Домам и в схватке за цивилизацию до последнего момента не участвовавший. Внушить Саддаму необходимые намерения могли только они.

И вот, почти одновременно к ним обратились Новые и Древние Дома. Каждая сторона сулила Древнейшим почётное положение в новом мироустройстве и приток многих миллионов душ в их давно не пополнявшиеся Реализации. Шумеры поставили на коалицию Новых Домов. Не потому, что те казались сильнее, а потому, что у Древнейших было много общего с Древними, и союз обернулся бы со временем новой войной. Кроме того, Древнейшие учли знак новой эпохи, знак Нового Вавилона, знак Америки, что сулило именно им, Древневавилонским Реализованным, главенство и процветание.

Саддам до самого начала американского вторжения про Осевой Источник ничего не знал. Он неторопливо отстраивал святилища Вавилона. Но очередной пришедший к власти Буш, едва дождавшись начала пятилетнего шумерского цикла, начал вторжение, дабы прибыть в Ирак в месяце нисане и лично провести обряд. Не уличённый в связях с исламскими террористами, не располагающий уже давно оружием массового уничтожения, не представляющий никакой угрозы не то что Америке, но даже своим соседям, Саддам был назначен главным врагом человечества.

Древнейшие поняли, что Новые Дома вот-вот заполучат Осевой Источник без их участия, и открыли тайну Источника иракскому диктатору. Именно поэтому спешили американцы, сражаясь за Багдадские аэропорты. А преданные Саддаму гвардейцы до последнего их обороняли, оттягивая момент прибытия Буша-младшего на землю Ирака. Высадиться на авианосец и добираться до Вавилона вертолётами Бушу было никак невозможно по соображениям безопасности, военные же аэродромы Ирака были разбиты союзной авиацией в первый день войны. А месяц нисан не резиновый. И Саддам спит и видит, как выбраться из Багдада и под видом бедуина, как это он хорошо умел, пробраться в Вавилон.

Россию Буш в расчёт давно не принимал. Поэтому известие о том, что Путин готовит экспедицию в Вавилон, грянуло как гром среди ясного неба. Поверить в это было решительно невозможно. Неужели Путин отважится сам в разгар военных действий проникнуть в окружённую со всех направлений американскими дивизиями Эсагилу? Невозможно. Значит, цель экспедиции русских — уничтожение святилища Бэл-Мардука. Мысль о том, что Путин попытается завладеть Осевым Источником, не выезжая из Кремля, не могла прийти Бушу в голову. А ведь в Москве имелось место, где возможно было совершить передачу именно вавилонского Источника — выстроенный по подобию шумерских зиккуратов Мавзолей. И появился в Москве такой бессмертный, в присутствии которого становился возможным перенос Источника Силы с помощью смертного человека-якоря.

Путин отменил рабочую встречу с премьер-министром и министром иностранных дел. И вообще просил сегодня не беспокоить. Распоряжение было понято в том смысле, что президент огорчен развитием ситуации вокруг Ирака и в самом Багдаде, мол, ситуация развивается не в пользу России, и уже скоро придётся снова идти на поклон к Бушу.

Но Путин думал совсем о другом. Он всё ещё не решил — быть или не быть. Когда разрабатывалась иракская спецоперация, речь шла о диверсии, о взрыве храма Бэл-Мардука. Собственно, сама операция разрабатывалась наспех. Изначально предполагался в конце марта — в начале апреля официальный визит президента России для переговоров на высшем уровне с целью урегулирования конфликтной ситуации между Совбезом ООН и Ираком. В программу визита, естественно, входила экскурсия в Вавилон. Никакого появления Осевого Источника в Москве не предполагалось. И, тем не менее, Источник здесь, и надо думать, что с ним делать.

Во-первых, не всё просто с этим Володей. Тёмная личность, непонятная. Каковы его цели? Ведь он не человек. Что нужно нечеловеку в человеческих разборках? — вопрос. Существо, которое подменяет собой спецслужбы — такой небезопасен. Более того — чрезвычайно опасен. Наивно верить, что после инаугурации он уйдёт в сторону.

Президент раскрыл папку и ещё раз внимательно перечитал записку писателя и мистика Заханова, переданную сегодня утром через витального советника. «Владимир Владимирович! Пишу Вам в состоянии крайней душевной обеспокоенности. Наши Союзники, хорошо известные Вам, открыли мне важную информацию. Пишу дословно: „Если не в Эсагиле, то вручивший владеет вручаемым“. Надеюсь, Вы знаете, о чём идёт речь. Верю в Вас и Россию».

Заханов наверняка в контакте с Русскими Богами. И значит, записка — их предупреждение. Но ведь эту информацию можно расценить и как намеренную дезинформацию. Доказательств Русские Боги не приводят. Анализировать поведение Володи тоже труд неблагодарный. Что же остаётся?

Путин закрыл глаза и представил, как зловеще будет выглядеть церемония инициализации Источников. До какого языческого уровня придётся опустится ему, православному человеку… Нет, это не его путь. Придётся отложить. Достаточно и того, что на целых пять лет Осевой Источник будет недоступен кому бы то ни было. А в две тысячи восьмом году придется как следует напрячься. Вот тогда и придёт верное решение.

Что же делать с этими на даче? Самое простое, простые решения наиболее эффективные. Завтра, по дороге в Москву, их автомобиль должен внезапно сломаться. Или случится ДТП.

Отставить! Что за бред лезет ему сегодня в голову? Зачем ему, президенту великой страны, нужен дешёвый спектакль? Он очень занят, у него есть существенные, срочные дела. Скоро приезжает Сапармурад, предстоит заключить соглашение по газу. Очень важное соглашение. Газ — вот настоящий источник силы России, основа её будущего могущества. Газ, а не тёмные мистические материи.

А Володя свои проблемы с Русскими Богами пусть решает сам.

Володя ехал в Барвиху в сопровождении витального советника президента. Советник предавался геополитическим размышлениям. Советник рассказывал, что к две тысячи десятому году русские ракеты станут непригодны для полётов. «Сатана» запрещена и порезана, другие — старые, срок эксплуатации продлению не подлежит, «Тополя» делают моноблочными и всего по три штуки в год. Их, случись что, американцы спокойно перехватят. Американцы разместят на базах в Средней Азии крылатые ракеты, которые в момент Ч быстро подорвут все наши ракетные шахты, так что ничего не успеет взлететь. А мобильные ракетные комплексы снимаются с производства из-за очередного договора.

Но это лишь возможный сценарий, ситуация может развиваться и по-другому. Главное — ради чего американцам стараться? Зачем цивилизации, технологически далеко опередившей остальное человечество, это самое человечество? Зачем кормить их, зачем цивилизовывать? К чему затрачивать гуманитарные усилия? Тем более что зависть к Штатам никуда всё равно не денется. Представим, что Америка решит осваивать космос, создавать поселения на Луне, Марсе и так далее. Что делать с прочими народами, для которых выше проблем желудка нет ничего? Учить жизни, терпеть их беспокойное соседство, исправлять пагубное их влияние на биосферу? Тем более что всё стоящее из этих народов уже эмигрировало в Штаты. Некоторое количество нужно будет оставить на территориях обслуживать рудники и шахты, выращивать экологически чистые овощи-фрукты. Тэтчер предлагала убавить в России население до пятнадцати миллионов. Цифра вполне разумная, если смотреть с позиций западных технократов. Можно убавлять естественным путём: поощрение разврата, наркомании, упадок медицины, хитрые прививки, скажем, якобы от гепатита Б. Можно высокотехнологическими методами: распылили порошок — и перестали варвары рожать. Можно повоевать весьма высокотехнологично. Можно вождей диких племён купить — и они принесут головы своих соплеменников. Здесь большое имеется поле для творческой деятельности. Недаром мир будущего американских фантастов населён одними американцами. И недаром Америка собирает, словно Ноев Ковчег, принимает представителей всех народов. В конце концов, Америка перейдёт в фазу сверхцивилизации, а раса американцев — в сверхрасу. Ценность всех прочих народов окажется равной нулю, а возможность их уничтожения — крайне лёгкой и необременительной. Не обременит это и морали. Нам ведь тоже до муравьёв никакого дела нет, пока в квартире не заведутся — тогда мы их дихлофосом.

Мрачный футуризм витального советника не произвёл на Володю ни малейшего впечатления. Он лишь спросил:

— Вы наметили альтернативный путь?

— Обязательно!

— Он будет отличаться от американского? Какие у России есть ценности, которые спасут мир?

Советник задумался, а потом брякнул:

— Москва — третий Рим, а четвёртого не будет. У нас духовность…

Серый с Игорьком вяло играли в подкидного дурака. Володя осмотрелся: он легко улавливал, когда за ним следят. Способ слежки значения не имел: электронный, или визуальный, или подслушивание из-под кровати.

Их не подслушивали, видимо, действовал президентский запрет. Чтобы третьи лица не услышали чего лишнего.

— Ситуация переигрывается, — сообщил Володя и забрал у Серого карты.

— Что ещё случилось? — сказал не без злорадства Игорёк.

После истории с божественной Иштар ему хотелось, чтобы Источником Силы никто воспользоваться не смог.

— Президент не решается и, ставлю сто к одному, что не решится.

— Слушай, Володя, а на кой тебе упал этот Вавилон? — спросил Игорёк.

— Хороший вопрос. Могу ответить. Если уж воевать, то с серьёзным противником.

— Ну, победишь ты Америку, а дальше? Управлять миром?

— Я воюю с Реализованными Земли.

— Кто такие Реализованные? Ты великую богиню даже так назвал.

— Все ваши боги — в прошлом люди. Реализовали свою, как они полагают, духовную сущность.

— Так, может, ты и небоскрёбы в Нью-Йорке уронил? — невпопад спросил Серый. — Ты ведь гипнотизёр. Загипнотизировал арабских камикадзе — и вперёд.

— Нет, Серый. Это работа Старца Горы.

— Старец Горы — Бен Ладен, что ли?

— Нет, Старец — основатель ордена исмаилитов — лжецов и смертников. Тех, что резали крестоносцев и охотились за Саладдином.

— А что, этот Старец тоже Реализованный?

— Натурально Реализованный.

Володя полез в холодильник.

— Вы что же, голодными сидели? Перекусим, и я покажу вам «удар Ареса».

Он разогрел в микроволновой печи упаковку с цыплёнком табака, поставил на стол три банки пива, выудил из холодильника пакет с хлебом и бутылочку кетчупа.

Володя ел курицу и был непривычно словоохотлив:

— Как думаешь, Серый, когда тебя убьют, где снова родишься?

— А на Марсе.

— Ну-ну, — Володя приложился к пиву. — Игорёк, ты тоже пей.

— Не хочу я.

— Пей, веселей бежать будет, — подмигнул Серый.

— А чего здесь весёлого? — уныло спросил Игорёк.

Володя улыбнулся.

— Ты сейчас свободен. Прочувствуй момент. Сейчас ты работаешь только на себя, сынок.

— Можно без этих?.. — поморщился Игорёк.

— Так ведь Набу — сын Мардука и госпожи Царпаниту, то есть твоей дражайшей супруги Иштар. Кровосмесительствовать собирался?

— Да? — Игорёк задумался и рассеянно отхлебнул пива.

— Да уж, — неопределённо поддакнул Серый.

— Что будет с Источником? Все наши усилия напрасны? — спросил Игорёк. — Зря ты, Володя, помешал мне…

Игорёк глянул на Серого и осёкся.

— В ближайшие пять лет им никто не воспользуется.

В голове Игорька возникла ослепительная перспектива, как через пять лет он пробирается в Ирак с парой каких-нибудь идиотов, проводит обряд и тут же передаёт Источник Силы своей божественной супруге.

— Хочешь её?

Игорёк обалдело глянул на Володю.

— Всё делаем тихо, — снова невпопад сказал Серый, вытирая жирные пальцы о скатерть. — Тихо выносим окно, тихо ломаем стену и тихо растворяемся в темноте. Ты ведь, нечисть, можешь тихо?

— Могу тихо, — пожал плечами Володя. — Могу вообще всю охрану отключить. Но видишь ли, Серый, хочется праздника, фейерверка. Пострелять, побегать. В прятки с ротой спецназа в лесах поиграть. Скучно мне, Серый.

— И куда идти? — тихо спросил Игорёк.

— Имеется вариант, — бесовская искорка сверкнула в глазах Володи. — Превратить Серого в полноправного носителя. Для этого необходимо всего-навсего сделать его главой государства. Например, Украины. В нашем распоряжении двое суток. В Австралию не успеем, а в Киеве, или Минске, или солнечном Ашхабаде — можем устроить фестиваль.

— А что — можно! — усмехнулся Серый.

— Вопрос не в этом. Потянешь ли ты шапку Мономаха или тюбетейку туркменбаши?

Серый расхохотался.

— Туркменбаши? Я ещё пива достану. Интересный разговор пошёл. Вообще-то я бы в Англии хотел. Королём. Там, в Камелодуне, кельты нас и порезали. Потом городок этот стал Камелотом. Вот туда бы я столицу перенёс из Лондона.

— Англия отпадает. Там переворот не совершишь. Монархия наследственная. У Виндзоров свой Источник. А на Украине Источника нет и в Туркмении нет.

— А в Монголии?

— Где-то там закопан Источник Чингисхана. Американцы, кстати, уже копают. Ищут. Ты что же, хочешь среди монголов жить?

— Если бы я стал царём, я бы весь мир завоевал, — заявил Серый.

— Знал бы ты, кто на самом деле миром владеет, со страху бы помер, — осадил его Володя. — Не выйдет из тебя, Серый, царя. Иначе бы я тебя в якоря не взял. Ты служака, боец. Вот Игорёк — другое дело. Вылитый царь. Жаль только, что не царём он хочет стать, а богом.

«Ничего себе! С чего это он взял?» — поразился Игорёк.

— Так, значит, всё-таки можно? — решил уточнить он.

— Богом? Реализоваться? — Володя задумчиво посмотрел Игорьку в глаза. — Можно. Но никто не даст. Будут использовать тебя втёмную таким, как ты есть. Бессмертие не пропуск в Дома Реализованных.

— Это мы ещё посмотрим, — угрюмо пробормотал Игорёк.

— Но ты не дрейфь. Помни, что в тебе заключена великая тайна, и при напролом, — усмехнулся Володя. — В Вавилоне ты был хорош, нагл, решителен.

— Что ж ты меня остановил, если хорош?

— Надо было. Расскажу как-нибудь, когда поумнеешь.

Игорёк обалдело переваривал сказанное. Володя со значением добавил:

— Дам тебе совет: будут предлагать власть — не бери.

Серый поднялся, выключил на кухне свет и посмотрел в окно.

— С фейерверком, говоришь?

— Только так.

— Ну, воля твоя. Как за ограду выберемся — каждый в свою сторону.

— Не возражаю, — согласился Володя. — Получите свои паспорта, граждане.

Володя достал из кармана пиджака паспорта Игорька и Серого.

Больше ничего он не сказал и полез в чулан, где обнаружилась швабра. Рядом стоял корейский моющий пылесос «Самсунг», но, видимо, солдатам была привычней уборка помещения традиционными методами.

Переломил швабру и помахал получившейся дубинкой, как мечом.

— Что будем ломать: окно или дверь?

— А кулаком слабо? — спросил Серый.

— Не в кайф, — признался Володя. — Что рушим?

— Окно. Дверь смотрит прямо на пост, — ответил Серый. — А окно из кухни — на ограду. Десяток секунд выгадаем.

Володя приблизился к забранному решеткой окну. Игорёк встал рядом, готовый прыгнуть.

— Я выбиваю, вы сигаете и несётесь к стене. Я прыгаю следом, опережаю вас и следующим ударом делаю проход.

Одного короткого удара хватило ему, чтобы высадить окно вместе с решёткой и лудкой.

В проём метнулся тенью Серый. Следом за ним — Игорёк.

Володя каким-то образом их опередил и оказался уже у стены. То же короткое движение, — Игорёк увидел сверкание молнии, — и железобетонная плита с грохотом рухнула. В нос ударил резкий запах озона.

Игорёк ещё хлопал глазами, а Серый с Володей уже скрылись в лесу.

Взвыли сирены, вспыхнули прожектора. Игорёк, пригнувшись, как затравленный зверь ринулся в пролом.

6

В лесу было сыро и тихо. Игорёк перешёл на шаг, отдышался. Прислонился к стволу сосны, прислушался: нет ли погони? Где-то журчала вода, и девичий голосок умоляюще-требовательно выводил:

— Ну, Вася! Ну, Вася же! Убери руки. Ой, Вася, холодно!

Мужской голос, по-видимому, Васин, бубнил нечто неразборчивое.

Истошно закричала сова-сплюшка. Игорёк улыбнулся и решил идти к людям, пока у них там не зашло слишком далеко.

В ложбинке, на берегу ручья, обнаружились двое. Чёрные силуэты да сигаретный огонёк.

— Закурить не будет? — твёрдым голосом осведомился Игорёк.

— Ой! — испугалась девица.

— Ты кто? — спросил её спутник.

Он зажег фонарик, пучок света уставился в лицо Игорьку.

— Что это вы здесь делаете? — вопросом на вопрос ответил тот. — Уберите свет.

Луч света соскользнул на землю. Вася был одет в военную форму, Игорёк разглядел бушлат и сержантские лычки.

— Внешнее патрулирование. Пароль знаете?

— Тебе назвать или ей? Я тебе дам пароль, ты у меня на посту с девками потискаешься, герой… А ну-ка, дай сюда свет.

Сержант протянул фонарь. Игорёк взял и осветил девицу.

— Ты, Маня, не волнуйся, — сказал сержант. — Если что — мне влетит, пуля-дура.

— А я и не волнуюсь, — напряжённым голосом ответила та.

— Меня зовут Игорем, — сказал, обращаясь к девушке, Игорёк и выключил фонарик. — Так значит, службу несёте?

— Ну, — ответил сержант.

— Ничего странного не видели, не слышали?

— Что ж тут увидишь, пуля-дура. Гудело со стороны объекта.

— Вот именно, гудело. А ты здесь с Маней… Маня, вам сколько лет?

— Ну, семнадцать, а что?

— Да нет, ничего. Диверсия на объекте. Неизвестными лицами проделан пролом в стене, взломана дежурка. В общем, нештатная ситуация. Понял, Василий?

— Ну и чё, без нас не разберутся?

— Правильно мыслишь, боец. Ты это, ты теперь Маню в жёны бери.

— А чё сразу в жёны, пуля-дура? У нас и не было ничего, скажи, Маня.

Маня хихикнула.

— Маня, вы случайно не из посёлка?

— Ну да.

— Где-то здесь дом должен быть. С одинокой вдовой.

— Не-е, с вдовой нету. Может, вам министерша нужна?

— Вот-вот, она самая. В каком направлении располагается её дача?

— Да вот, вдоль ручья. Потом будет дорога. Там идти вправо, хоромы стоят, одна за другой, не заблудитесь. Предпоследняя с того края.

— Понятно. О! — Игорёк оглянувшись, увидел цепочку огней, мелькающих среди стволов. — Бригаду пустили. Мне пора. Да и ты, Вася, давай, хватай свою Маню и дуй отсюда.

— Будет сделано, — коротко ответил тот. — Вот, Маня, влипли мы с тобой, пуля-дура.

— Сам ты дурак, — неожиданно огрызнулась Маня.

— Ну, счастья вам, — попрощался Игорёк и двинул на поиски дома министерши.

— А зачем министерша? — спросил вслед любопытный сержант Вася.

— Согласно инструкции, — отрезал Игорёк.

Таким туманным фразам он научился у Артемия. Тот любил выдавать себя за важную птицу, когда их тормозили гаишники. Разговаривал с ними Артемий веско, нагло и крайне туманно.

Да, хорошо было бы укрыться в объятиях одинокой женщины, снимающей дачу или владеющей домом прямо здесь, в Барвихе. Наверное, выбраться сейчас невозможно, всё перекрыто и прочёсывается.

Игорёк перешёл на трусцу и минут через десять оказался на опушке. Прямо перед ним тускло светилась асфальтовая дорога, вдоль которой массивными тушами стояли особняки, опоясанные сплошным забором. В некоторых горел свет, играла музыка, слышались голоса. Путеводный ручей уходил в бетонную трубу, проложенную под асфальтом. Игорёк, держась ближе к опушке, двинулся вдоль дороги.

Предпоследний дом оказался трёхэтажной виллой красного кирпича. Игорёк перебежал через шоссе, прижался ухом к калитке с врезанным в неё домофоном. «Ну, с богом!» Игорёк вдавил кнопку звонка.

Хозяйка дома, женщина лет пятидесяти, сидела в гостиной и смотрела по телевизору аргентинский сериал на канале «Романтика». Звонок домофона в такое позднее время неприятно взволновал её. К тому же в доме она была одна — горничная отпросилась в Москву, а что касается супруга, так тот вообще появлялся здесь раз в год. «Кто бы это мог быть? Для Святкиных поздновато, и вообще, они должны приехать только завтра. Надя-кукушка? А может, Элеонора Анатольевна пожаловала? Она всегда без звонка».

Она включила освещение над калиткой и несколько мгновений рассматривала лицо на экране видеофона.

— Кто там? — кокетливо спросила хозяйка, поправляя причёску.

— Служба безопасности! — брякнул первое что пришло в голову Игорёк.

«Приятный голос, — отметила про себя дама. — И вообще — ничего мальчик».

— Формальная проверка. Совершено покушение на президента.

Игорёк предполагал, что после такого заявления лишних расспросов не последует. Главное, чтобы дама оказалась одна, а там, как говорится, дело техники.

— Подождите немного, я приведу себя в порядок.

Хозяйка живо сбросила с плеч заношенный халат, порылась в шкафу и извлекла голубое платье с глубоким вырезом, не препятствующим нескромному взгляду. Бюстом своим хозяйка гордилась.

— Я открываю! — проворковала она в домофон и нажала кнопку.

Игорёк хмыкнул. Ситуация представлялась и дурацкой, и забавной.

Щёлкнул замок, Игорёк толкнул калитку и вошёл во двор.

Над крыльцом горел фонарь в виде цветка лотоса, в его свете Игорёк разглядел беседку и накрытые плёнкой клумбы. Из-за беседки вышел внушительных размеров пёс. Игорёк замер, он боялся собак. Пёс блеснул равнодушным глазом, на ходу зевнул и скрылся в будке под крыльцом.

Игорёк скроил скорбно-серьёзную мину, пригладил волосы и вошёл в дом. В прихожей было темно, в глубине виднелось светлое пятно, вход в гостиную. Вспыхнули по периметру стен люминесцентные лампы. Игорёк невольно зажмурился и чертыхнулся.

Хозяйка стояла в дверях гостиной, рассматривала гостя. Гость моргал и щурился.

— Ослеп, — сообщил он.

— Да вы заходите. Разуваться не надо. У нас тут всё скромно.

«Да уж, скромно», — наконец, оглядевшись, оценил обстановку Игорёк. У стены, под зеркалом резная тумба красного дерева, инкрустированная золотом, настоящими пластинами, а не микронной толщины «сусалкой». Само зеркало заключено в массивную серебряную раму. А рама вставлена в мощный деревянный каркас, тоже инкрустированный золотом, увенчанный двумя золотыми же амурчиками. Наборной паркет сверкал так, что казалось, будто лампы светят из пола. Монументальная винтовая лестница словно выточена из одного гигантского ствола калифорнийской секвойи. На стенах в широких лепных рамах — картины. На них плещутся крепкотелые речные нимфы, сатиры похищают вакханок, и подглядывают за купальщицами пастухи; закованный в латы розовощёкий юноша похищает совершенно голую Европу.

«Тематика, однако, подходящая», — решил Игорёк.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

Хозяйка кивнула.

— Я — Игорь, — энергично принялся объясняться Игорёк. — Бизнесмен. Здесь у вас в посёлке суматоха началась. Кто-то надругался над дачей ВВП. Боюсь, попадись я под горячую руку, придётся объяснять, что я делал в радиусе выстрела из армейского гранатомёта.

— Да не стойте вы в дверях. Я и так вижу, что вы не из какой не из службы безопасности. У вас лицо доброе и интеллигентное.

— Спасибо за лицо. — Игорёк сделал полупоклон и вошёл вслед за хозяйкой в гостиную.

— Ну, так и присаживайтесь куда хотите. Сейчас вы мне всё расскажете.

В гостиной кроме большого проекционного телевизора ничего достойного внимания не было. Просто прошлись по ней евроремонтом да поставили соответствующую мебель, отчего помещение стало напоминать хоть и комфортную, но тюремную камеру с резко обозначенным белыми стенами пространством. Единственное, что как-то теплило обстановку, — пианино в углу.

Игорёк посмотрел, что показывает телевизор, и сел в кресло.

— Будем пить чай.

— Я приезжал смотреть особнячок. Вот как ваш…

— А знаю, знаю. Одна тут продаёт. Ну, рассказывайте, что с президентом?

Игорёк разглядывал хозяйку дома и не торопился рассказывать. Теоретически он любил всех женщин. А на практике общался лишь с юными красавицами. Даже намёк на возраст его отпугивал. Но только не сейчас. Сейчас он был готов оценить преимущества зрелости и шального характера увядающей, обабившейся красавицы.

— Что с президентом, я не знаю. Да он на этой даче и не бывает. У него ведь новая, в Огарёво.

— Меня зовут Варварой.

— Красивое русское имя.

— Я знаю.

— А нельзя ли, Варвара, нам выпить за наше неожиданное знакомство. Хотя я не пью, но по такому случаю…

— Можно и выпить. Подождите, я скоро.

Хозяйка вышла и вскоре вернулась, толкая перед собой тележку, на которой стояли: бутылка водки, бутылка кваса и тарелочка с крупно нарезанным сыром.

— Горничную отпустила, — пояснила она. — Ну, вот, давайте. Ухаживайте.

— За дамами я ухаживать люблю, Варвара. Особенно за такими интересными, как вы. Но я, пока бегал по лесам, утомился. Так что, может, вы поухаживаете за мной?

Варвара кивнула и разлила водку по стопкам.

— Ну, будем знакомы! — весьма будничным тоном произнесла она и забросила в себя содержимое рюмки, не касаясь её губами. — А чё по лесу-то бегать было?

— Так я ж…

— Дача продаётся на нашей улице, по лесу блуждать совсем не обязательно.

— Я вам одно могу честно сказать. Я здесь ни при чём. Меня спецы повязали, повели разбираться. Зачем мне разбираться? Пришлось убежать.

— Ну, ты и хвастун, — перешла на «ты» Варвара. — Они в таких случаях стреляют. Они меткие.

— Меня ночь спасла. Я вообще недавно из Египта приехал.

— То-то я смотрю, лицо у тебя того… загорелое.

— И обветренное.

— Ну и что Египет?

— Каир шумный бестолковый город. Мне в Израиле больше понравилось.

— Там же война идёт.

— Вот именно, поэтому и бизнес. Конкуренты попрятались. Меня в это дело Сидор Авдеевич втянул. — Игорёк вспомнил попутчиков-трейдеров.

— Сидор Авдеевич Полуголый? Вы знакомы?

— Он меня с таких вот лет знает, — вдохновенно врал Игорёк, показывая рукой, какого росту он был в пору знакомства с господином Полуголым.

— Это меняет дело. Ну что, Игорь, по второй? За общих знакомых?

— И за вас, прекрасная Варвара!

— Не подлизывайся, — отрезала хозяйка и употребила вторую. — Я, чтоб ты знал, подхалимов не терплю. Характер мне твой нравится, серьёзный мужик. А заигрывать со старой коровой… В общем, ты мне голову не дури.

— Нет, вы себя де-ержите. До коровы, думаю, дело не дойдёт. А эти манекенщицы, танцовщицы — кому они нужны? Видеть их больно. А на вас смотреть приятно. Муж в командировке?

— Муж, — фыркнула Варвара. — Муж наелся груш. Он уже год на даче своей прошмандовки обитает, Раиски-стервозы. Не знаю, чем он там с ней занимается, по-моему, он уже кроме руководящей работы ни на что не способен.

Варваре стало по-настоящему жалко себя: годы уходят, а радости, пьянящей, как коньяк, в жизни нет. Все подруги при любовниках, а она как последняя дура. Хотя любовники — утомительное дело, мужики такие капризные, хуже баб. А если муж — замминистра, то любви от них не жди, а только подавай им. Это мы уже проходили. А этот красавчик, бизнесмен — не бизнесмен, но забавный. Не вор, не аферист. Что-то у него случилось. Про историю с покушением на президента он всё врёт. Не поладил, милашка, с боссом или с женой его переспал. Теперь прячется, дурачок.

— Ну, давай по третьей, чего она греется?

Выпив по третьей, Игорёк поднял крышку фортепьяно и стал играть мелодии Эннио Морриконе.

— Я — композитор, — сообщил он.

— Ты, как я посмотрю, на все руки мастер.

— Есть немного.

Игорёк сменил Морриконе на средневековые гимны, те самые, с которых всё началось.

— А «Надежду» Пахмутовой можешь?

— Легко.

Игорёк сыграл «Надежду» и опустил крышку фоно.

— Хорошо, — вздохнула Варвара. — В стройотрядах пели.

— А я в стройотрядах не был. Эх, вот взять бы всех звёзд и в стройотряды, навсегда. И продюсеров. И сочинителей. Музыки уже нет. Её прикончили. Понимаешь, Варя, пристрелили, как собачонку, выставили на панель. Где великая русская культура? Бизнес, сплошной бизнес. Разве можно музыкой торговать? Это ведь не колготки.

— Да, крепко тебя придавило. Ну-ка иди сюда, садись.

Она показала рядом с собой на диване.

— Мне бы душ принять. Два дня не мылся. Как в Каире ополоснулся, так и всё.

— Будет тебе душ, всё будет. Ты рассказывай. От кого, такой, бежишь?

— Не поверишь, Варенька, от судьбы бегу.

— Кто ж от судьбы бегает? — подобные фразы Варвара почерпнула из отечественных сериалов, персонажи которых никогда не разговаривают по-человечески и широко судят о жизни. — Убил кого-нибудь?

Игорёк помассировал кадык и обронил:

— В пустыне. Иорданской.

Пустыня, вообще-то называлась Сирийской. Но «Иорданская» звучало гораздо внушительнее, почти по-библейски. Игорёк принялся рассказывать об арабской кухне. Затем о том, какая ужасная штука хамсин. Потом в стиле сатирика Задорнова об американцах, какие они тупые и беспомощные в боевой обстановке и как легко обвести их вокруг пальца.

Варвара слушать умела. Настоящие женщины умеют слушать мужчину. Бутылка водки как-то незаметно опустела. В голове у Игорька образовался приятный шум, и чувствовал он себя вполне по-домашнему. Уже собирался живописать большую луну над Багдадом и яркие звёзды над минаретами, но Варвара взъерошила ему волосы и ласково приказала:

— Марш в душ. Душ наверху. Пойдём, покажу.

— А джакузи есть? — развязно спросил Игорёк.

— Что хочешь есть.

— А давай вдвоём?

— Не-ет, вдвоём не будем. Могу спинку потереть. Хочешь?

— Или вдвоём, или без спинок, — отрезал Игорёк.

Игорёк проснулся. Дневной свет пробивался сквозь кремовые занавески спальни. Игорёк лежал на широкой кровати с водяным матрацем, покачивался на волнах. Вставать не хотелось. Он смотрел на синий в серебристую звёздочку потолок и блаженствовал.

— Продрал глаза, соколик? — в спальню вошла одетая в короткий махровый халатик Варвара. — Вставай, время не ждёт.

— Куда спешим?

— Прислуга скоро явится.

— Стесняешься?

— Дурак. Ты же в бегах. Горничные у нас тут все «стучат». Собирайся, я повезу тебя в санаторий.

— Это зачем? — Игорёк насторожился.

— Да здесь недалеко, в «Кремле».

«Кремлём» на жаргоне обитателей Рублёвки назывался Санаторий Управления Делами Президента «Барвиха».

— Да нужен он мне!

— Нужен, нужен, — не допускающим возражения тоном сказала Варвара. — Там тебя искать не станут. От храпа тебя вылечим. Нервы поправишь.

Игорёк пошарил взглядом в поисках одежды. Одежда валялась, разбросанная по всей спальне.

— Что ты такое говоришь, Варечка? Ещё ни одна женщина меня в храпе не уличала. Не храплю я.

— Хорош трепаться. Храпишь. Держи свои трусы. И в душ.

— Да? Неужели меня всё-таки контузило, — решил Игорёк.

— Красивый ты мальчик, — любовалась Варвара, став в дверях ванной.

— Не храпел я никогда! — никак не мог успокоиться Игорёк. — Да-а, нехорошо. Спать, наверное, мешал?

— Да ладно. Я сплю как убитая. Министр мой приучил. Не храпел — ревел, скотина. Куда только его не водила. Так и не вылечили, идиота. После «Кремля», правда, потише сделался. Чтоб ты знал, все болезни от расстройства сна. Я тоже там лечилась. Врачи вежливые и компетентные. Я договорюсь, будет тебе и питание и койка.

— Ты меня спасаешь, — небрежно произнёс Игорёк и стал вытираться.

— Да, по-моему, тебя спасать не от кого. Тебя от самого себя спасать надо, — пробормотала Варвара.

В ожидании Варвары Игорёк слонялся по двору, пинал сосновые шишки.

Наконец хозяйка вывела из гаража небольшой соломенного цвета пежо. Из будки выбрался, потягиваясь, давешний пёс, кавказская овчарка. Варвара потрепала его за ухо.

— Загуляла твоя хозяйка, совсем про тебя забыла, Дик.

Игорёк присел на корточки и позвал:

— Дик, иди сюда.

Пёс и ухом не повёл.

— Слушай, а как он тебя впустил? — удивилась Варвара. — Он, кроме меня, никого к себе не подпускает.

— Я невкусный, — пошутил Игорёк. — Дик умный. Дик знает, кого жевать бесполезно.

Умный Дик смотрел хмуро. «Точно знает. Вот собака!» — подумалось Игорьку.

— Ну ладно. Открывай ворота.

Вскоре они подъезжали к санаторию. Остановились перед небольшим, скорее декоративным, шлагбаумом. Варвара постучала в окошко проходной и, сняв тёмные очки, осведомилась:

— А что, Витя сегодня не дежурит?

— Пересменка у него, Варвара Степановна, — бодро ответил лейтенант. — А это кто с вами?

— Это мой племянник Игорь. Везу от храпа лечить.

— Дело нужное, — понимающе улыбнулся офицер. — Проезжайте.

Загорелся зелёный свет, и шлагбаум поднялся.

Главный корпус представлял собой трёхэтажное здание с пристройкой в виде ротонды, в которой размещалась столовая. Перед входом имелся фонтанчик с тремя неведомыми бронзовыми птицами. Вокруг фонтанчика уже были высажены весенние цветы, зябнувшие на апрельском ветру.

В холле, выполненном в стиле ампир, стояли между колонн на сияющем паркете диванчики-банкетки с затейливыми резными спинками, у окна регистратуры имелся вольер с канарейками и попугайчиками; чуть поодаль — аквариум, где вальяжно фланировали в водной стихии пучеглазые телескопы и солидные, величиной с ладонь скалярии; стены украшали пейзажи.

— Паспорт у тебя есть, беглец? — осведомилась Варвара. — Посиди пока.

Игорёк послушно уселся на диванчик и от нечего делать принялся разглядывать пейзажи. Пейзажи как пейзажи. Не Шишкин. Канарейки хороши.

Канарейки рассказывали весенние истории. Ни одной фальшивой ноты, ни одного коммерческого такта. Игорёк упивался безыскусностью пернатых и прикидывал, какая крутая вышла бы фишка — брать заказы у обитателей Рублёвки на песни для их попугайчиков, павлинов и прочих сов, а так же для их четвероногих друзей. И писать не попсу, а что-то на уровне Моцарта. Не хотят люди слушать хорошую музыку, пусть хоть их домашние любимцы насладятся. Заработок мог получиться неплохой.

— Мечтаешь? — раздался над ухом Варварин голос. Она бросила ему на колени какие-то бумаги. — Смотри, что я принесла. Паспорт — по правилам надо, чтобы он хранился в администрации, но исключения подтверждают правила. Путёвка, карточка для столовой. Питание здесь шестиразовое. Жить будешь в четвёртом корпусе, там спокойнее. Люкс однокомнатный.

— Спасибо, конечно, — обронил Игорёк.

— Спасибо не спасибо, а на выходные жди меня в гости.

Игорёк усмехнулся.

— Смотри, как бы твой пупсёночек не загулял.

— Га-а, — прыснула Варвара и толкнула Игорька в плечо. — Пупсёночек, га-а… Пошли в лабораторию сна. Покажем тебя.

— Ну, пойдём.

В лаборатории сна их принял заведующий, улыбающийся моложавый брюнет с энергичным взглядом довольного жизнью человека. Брюнет крепко встряхнул руку Игорька, галантно поздоровался с Варварой, величая по имени-отчеству, осведомился как её, Варвары Степановны, «ничего» после очередного курса лечения. Варвара Степановна проворковала, мол, вы, Александр Петрович, просто чародей, сон — лучше некуда, а вот у племянника проблемы — храпит. Чародей заверил, что это мы как дважды два, у нас швейцарская и австрийская аппаратура. С храпом мириться, конечно же, нельзя — врач строго посмотрел на Игорька, — а между тем, храп чреват такими осложнениями, как сердечно-сосудистая дистония, раздражительность, дневная сонливость, и в перспективе — глубокая депрессия.

— Глубокая депрессия происходит не от сна, а от трёх глобальных заболеваний человечества: кариес, перхоть и месячные, — съязвил Игорёк.

Врач лишь улыбнулся снисходительно и нажал кнопку селектора:

— Танечка, оформите пациента, — распорядился он. — А мы с вами, Варвара Степановна, ещё немного побеседуем.

В соседнем кабинете Игорёк под руководством Танечки заполнил длинную анкету, требовавшую подробных ответов о том, как Игорёк спит, как бодрствует, каков его рабочий режим и как проводит досуг.

— Придёте после обеда, — сказала Танечка. — Снимем с вас сомнограмму.

— Танечка, а вы просто сестра или старшая сестра? — сколько жил, Игорёк не переставал поражаться, откуда в больницах столько сексапильных медсестёр. Лежишь, бывало, в палате, корчишься от боли, а перед глазами нимфа со шприцем, и коротюсенький халат чуть ли не на голое тело, а под халатом ну просто безукоризненные формы. И пальчики тонкие-тонкие, хрупкие-хрупкие, а как уколет, зараза…

— Это так интересно?

— Обычно самая красивая медсестра одновременно и старшая.

Танечка пожала плечами и не удостоила ответом.

— У меня есть путёвка, и номер мне дали. Приходите в гости. А то я здесь буду совсем одинок.

— У нас так не принято, — ответила Танечка. — Я из-за вас могу работу потерять.

— Жаль, нам могло быть хорошо вместе. Так, где тут у вас четвёртый корпус?

В устланных пушистым ковролином коридорах четвёртого корпуса было зелено: пальма в кадке, алоэ, папоротники, суданская роза и парочка лимонных деревьев.

Игорёк открыл номер, осмотрелся, посетил санузел и вынес приговор:

— Да, жить можно.

Включил телевизор, плюхнулся на диван. Попереключал каналы, остановился на «Евроньюс» — что там, в воюющем Ираке?

«Евроньюс» сообщало: большая часть иракских сил в Багдаде и окрестностях прекратила сражаться. Иракские войска бегут, оставляя военное оборудование: танки, военную форму и противогазы. Вооружённые силы США укрепляют позиции в Багдаде.

Игорёк хмыкнул — танки и форму в оборудование записали. Позиции они укрепляют. Поздно укреплять. Всё, что надо было, мы уже слямзили.

Взгляд его упал на телефон. «Надо бабуле позвонить. Я ж на целую неделю пропал».

— Привет, ба! — бодро начал он. — Как ты там у меня?

— Привет ему… Куда завеялся, охламон? Ты мне что обещал? — в голосе бабушки радость странным образом сочеталась с железной непреклонностью.

Бабуля была старая гвардия, тридцать лет на посту председателя профкома Атомэнергоэкспорта.

— Да? Я разве обещал? Ну, извини, ба, замотался.

— Так всю жизнь и промотаешься, человеком не станешь. Зачем я с людьми договаривалась?

Игорёк пожал плечами. Он совершенно не помнил, о чём идет речь.

— Молчишь? То-то же. Ты откуда звонишь?

Игорёк открыл было рот, чтобы рассказать, откуда он звонит, но испугался, что за бабулей установлено наблюдение и телефон прослушивается.

— Извини, ба, я с переговорного, здесь очередь… Я потом…

И положил трубку.

До ланча Игорёк провалялся у телевизора, слушая, как комментаторы жизнерадостно рассказывают о хорошо уже знакомых дивизиях. Отважная третья пехотная занимала центр Багдада, доблестная сто первая воздушно-десантная орудовала в южной части, что-то подобное на севере осуществляла героическая первая дивизия морской пехоты, а танки победоносной третьей механизированной неудержимо выдвигались на площадь Тахрир. На улицах толпы ликующего народа и мародёры. Саддам Хусейн исчез в неизвестном направлении.

— Хрен вам в зубы, — прокомментировал Игорёк. — И Хусейн тю-тю, и Источник Силы. Будете там пять лет нефть качать до нового цикла.

Санаторская столовая: обширная зала, гигантская, как в оперном театре, хрустальная люстра под куполом, концентрические круги массивных под бордовыми скатертями столов. Более половины столов пустует, не сезон.

Официантка принесла бутерброды с сёмгой и салат. Игорёк стал есть, лениво разглядывая немногочисленных посетителей. Взгляд скользнул по компании из трёх толстяков в спортивных костюмах, по компании дам в купальных халатах с тюрбанами на головах, видимо, только из бассейна, и остановился на одиноко вкушающем человеке во всём чёрном с алым бархатным галстуком-бабочкой. Человек поднял голову и кивнул.

«Сдаётся мне — вампир», — подумал Игорёк.

И решил, буде и этот вампир станет предлагать крови, послать оного на три буквы или к Хомоеду Джафаровичу Весёлому.

Соседний стул отодвинулся, и на него уселся сухощавый пожилой человек.

— Как вам контингент? — бесцветным голосом поинтересовался он.

Игорёк окинул непрошеного сотрапезника рассеянным взглядом. Был тот словно засушенный; бесцветные глаза под бесцветными редкими бровями, зачёсанные назад седые волосы, собранные в короткую жидкую косицу. Кожа нездорового пергаментного оттенка и тонкие подвижные пальцы. Из полураспахнутого турецкого халата виднеется впалая грудь с редкими седыми волосками.

Сосед перехватил взгляд и пояснил:

— Только что с купания. Ледяная водица и лесной воздух — вот рецепт долгой жизни.

Игорёк пожал плечами.

— Не надо, девушка, я сам возьму. — Сосед неторопливо принялся снимать с тележки блюда.

Официантка отошла, и старик, подавшись вперёд, доверительно произнёс:

— Игорь Святополкович, есть серьёзный разговор.

Игорёк подумал, надо ли отвечать собеседнику. Решил не отвечать.

— Я такой же бессмертный, как и вы. Нас здесь, в санатории таких пятеро. Нас называют Кремлёвцами. Мы здесь на особом положении, — старик помолчал, разжёвывая бутерброд. — Итак. Однажды, а именно в прошлую среду, мы с вами столкнулись у входа в метростанцию «Баррикадная». Не припоминаете?

Игорёк отрицательно качнул головой, не удивляясь тому, что куда он ни шагни — всюду или бесмертные, или могущественные существа.

— Потом под землёй с вами приключилась некая неприятность. Вы попали в спецбольницу, где вас заставили ввязаться в авантюру. Вы даже не можете себе представить, какая это авантюра! Какие силы задействованы!

К столу изящной, балетной походкой, отирая на ходу губы чёрным шёлковым платком, приближался вампир.

— Ну, как же, метростанция «Баррикадная». Толкнули вы меня. Неужели не помните?

— Прошу прощения, — выдавил из себя Игорёк, глядя на вампира, который уже занимал стул напротив.

— Общаетесь? — спросил тот.

— Общаемся. Знакомьтесь.

— Григорий, — кивнул вампир.

— Итак, — продолжал старик, — вы ввязались в авантюру, и нам пришлось ждать вас целую неделю.

— Игорёк, да ведь вы не помните, как вам били морду, как вас сшиб состав, как на носилках вынесла вас из подземелья санбригада, как умчала карета «скорой»… — произнёс вампир.

Игорёк вспомнил машину «скорой помощи» на перекрёстке и скучающих санитаров, парня в синей бандане на эскалаторе, а дальше — больничный потолок и хмурое лицо Володи. Вампир прав, налицо провал в памяти.

— Девушка, девушка, — позвал старик, — ещё один компотик принесите, будьте добры.

— С тобой даже не поговоришь по-нормальному, — сочувственно заметил Григорий.

— Итак, имеем бессмертного, который чего-то не помнит. Пускай это совершенно маленький, микроскопический эпизод, но ведь он перевернул весь ход событий. Подобный провал памяти у бессмертного — субстанциональная катастрофа! Кто организовал провал? Кто подогнал карету? Кто запустил в метро хулигана? Кто, наконец, отключил сознание неуязвимого бессмертного организма? Ведь это всё законные вопросы, согласитесь, Игорёк? И в ответах на них заинтересованы не в последнюю очередь вы. Не так ли?

— То-то и оно, что так, — ответил за Игорька вампир. — Вижу, о чём ты думаешь. Да, я вампир. Глава всего московского клана. Ты не бери в голову, вербовать тебя в вампиры незачем, потому как не вампир ты по духу. Просто мы с Аскетом, кстати, познакомьтесь, — вампир сделал паузу.

— Аскет, — кивнул старикан.

— Так вот мы с Аскетом ищем точки соприкосновения, налаживаем контакты. Ведь нам, бессмертным, сосуществовать в этом мире. Договариваться надо. Чтобы мирно, чтобы без нервов.

— Субстанциональный пробел необходимо восполнить, — заметил Аскет. — Григорий, что можно предложить в качестве лекарства?

— Можно было бы посоветовать регрессивный гипноз, — ответил вампир Григорий. — Однако существенным недостатком такового является неустранимый факт отключения во время сеанса основной личности и активизация предыдущих. При помощи этого метода, кстати, в учреждениях Ананербе извлекали информацию о виманах и других технологиях прошлого. Некоторые подопытные обнаруживали в себе даже инопланетные воплощения, что, замечу, указывает на спорность самого метода.

Аскет, отхлебнув компота, заметил:

— Недаром говорят, что сон — лучший лекарь. Вас, кажется, Варвара Степановна доставила сюда для сомнологического лечения? Посетите. Обязательно посетите.

— Должно помочь, — добавил Григорий.

— Может, я как-нибудь сам за себя решу? — произнёс Игорёк.

— Решите, — ответил Аскет. — Вся наша жизнь — бесконечная череда решений.

Вампир Григорий долгим, вдумчивым взглядом посмотрел на компанию женщин в банных халатах. Игорёк невольно глянул туда же. Одна из дам, доселе румяная, вдруг побледнела, покачнулась и упала бы со стула, не подхвати её за локоть подруга. За столиком начался переполох, дамы хлестали подругу по щекам…

— Ну, я пошёл, — поднялся вампир.

На губах его играла довольная улыбка.

— Да, разрешите откланяться, — подхватил Аскет. — После лечебного сна, надеюсь, вы всё вспомните, вот тогда мы и пообщаемся к взаимному удовлетворению.

Затворившись в номере, Игорёк вернулся к прежнему занятию — просмотру новостей из Ирака. По всем каналам крутили одну и туже «картинку»: ликующие народные массы на площади Тахрир валят статую Хусейна. «Радуйтесь, радуйтесь», — непонятно чему злорадствовал Игорёк. Надоедливые местные бессмертные нимало его не волновали. Пообщался он с вампиром Иваном Ильичом Мармышевым, генеральным директором ЧП «Автоприбор», и ничего, в вампира не превратился. И эти отстанут. «Скучно им, понимаешь. Событие у них — новенький объявился. Мне вы не интересны». Игорёк прикрыл глаза и стал вспоминать то, что было ему действительно дорого, то, что было его настоящим личным, интимным, а не какие-то там сны. Он мечтал, грезил о своей Иштар. О той высоковольтной дуге обожания, что соединила их в залитом лунным светом Вавилоне. О надмирной волне, поднявшей их в божественные эмпиреи. Ведь он почти стал богом с его лучезарной, всепонимающей женой Иштар. И всемогущей. Если бы только обстоятельства не разъединили их — не было бы никого равного им в подлунном мире!

Неприятной варварской мелодией запел телефон. Дежурная по этажу напоминала о сомнологической процедуре.

Игорёк бросил взгляд на настенные часы. Часы показывали без пятнадцати четыре — однако, замечтался. Он поблагодарил дежурную за заботу и вернулся к дивану и телевизору.

Минут через двадцать в дверь номера постучали. На пороге стояла медсестра Танечка и строго смотрела на Игорька.

— Что же это вы? У нас все сеансы по времени расписаны. Собирайтесь, пойдём.

Игорёк поморщился. Хотел было послать медсестру подальше, но решил поступить иначе. В кармане обнаружилась какая-то египетская монета, он подбросил её, загадав: «Орёл — иду спать, решка — посылаю». Монета звякнула о пол и закатилась в приоткрытую дверь туалета.

— Ладно, идём, — согласился Игорёк. — Уговорили.

В палате лаборатории сна, выглядевшей скорее как номер люкс, с ковром, мягкими креслами и большой двуспальной кроватью, лишь стенд с оборудованием напоминал о её медицинском предназначении.

— Вы какими-нибудь снотворными средствами пользуетесь? — спросила медсестра.

Игорёк вяло покачал головой. Принял поднесенную склянку и выпил снотворное.

— Я выйду на несколько минут, а вы раздевайтесь и ложитесь.

Игорёк разделся, забрался под одеяло, покосился на стоявший у изголовья прибор, закрыл глаза и стал ждать, когда вернётся медсестра и станет цеплять все эти датчики. Но она отчего-то всё не шла, а Игорька стало клонить в сон, он погружался в ватную дрёму. Игорёк уже не слышал, как вошла Танечка и принялась крепить ему на виски датчики, а потом надела на его лицо пластиковую маску. Включила питание прибора, окинула взглядом пациента и вышла.

Буквально через несколько секунд, словно выйдя из стены, в палате возникли двое. Аскет и с ним багроволицый толстяк в мешкообразных коричневых штанах и того же цвета жилетке, надетой поверх «толстовки».

— Спит, — заключил Аскет.

Толстяк с мрачным интересом всматривался в лицо спящего.

— Верно, что дуракам всегда везёт, — подытожил он. — Ничего, сейчас изобразим.

— Ты уж постарайся, голубчик.

— Не учи отца, как детей делать, — угрюмо ответил толстяк. — Замещение как — в пределах всей комнаты или ограничимся кроватью?

— Всей-всей. Он же здесь топтался.

— Ну и что?

— Лучше не будем рисковать.

— Всегда перестраховываешься, а толку никакого.

— Твоё «взял — и сделал» здесь не проходит. Поверь мне, — повысил голос Аскет.

— Не ори, — огрызнулся толстяк.

— Вадик, ты бы уже делал.

— А я и делаю. Комнату зафиксировал, образ и структура стабилизированы. Можешь прощаться с героем.

Аскет освободил Игорька от датчиков и маски. Коснулся своими тонкими пальцами лба спящего. Толстяк поинтересовался:

— Визуализируешь свои руки в его сне?

— Просто прощаюсь.

— Просто у тебя не бывает, друг Аскет.

— Замолчи, — беззлобно отмахнулся тот. — Если бы он был наш! Русские Боги лизали бы нам пятки.

— И не только они. Путь герою не забыл указать?

Аскет усмехнулся:

— Он хотя и бессмертный, но всё ещё человек. Куда человек может попасть, когда спит? Только в сон.

Когда время сеанса истекло, медсестра вернулась. Измятая постель была пуста, прибор работал, датчики валялись на подушке, а маска — на полу.

— Ну что ты будешь с таким делать, — обиделась Танечка. — Сбежал.

Она выключила аппарат и поспешила к Александру Петровичу. Пусть принимает меры.

* * *

Гоша проснулся от звона будильника, сел на тахте, продавленной и скрипучей. Рядом зашевелилась Катька. Потянулась и зашарила рукой по полу в поисках сигарет.

— И мне дай одну, — сказал он.

— Чего давать? Во — пустая. — Жена смяла в кулаке пачку и отшвырнула в сторону. — Сбегай на угол. Только пива не пей.

— Ладно, сбегаю.

Он глянул в окно — утро в нежных розовых тонах; натянул джинсы, футболку, сунул ноги в сандалии и пошёл.

— Гоша, — окликнула Катька, — ещё батон и сгущёнку.

— Ладно.

За порогом дома была ночь. Пахло горелым, где-то подожгли мусорный бак. Поджечь могли где-нибудь в Химках, а воняло здесь.

Гоша поёжился — ему на улице зябко, а вот Катьке, заразе, всегда жарко — и двинул к единственному на весь квартал ларьку.

Купив необходимое, не удержался и взял бутылку пива. Сел на скамейку у трамвайной остановки, выпил. Надо было повторить. Но Катька орать станет, на нервы давить.

Катька уже слонялась по квартире, уши без сигарет пухли. Ещё ей хотелось гренок со сгущёнкой. Гоша заложил в тостер куски батона, а себе принялся жарить яичницу.

— Пиво пил? — учуяла Катька.

Гоша вздохнул, разбил над сковородкой яйцо.

— Дармоед. Висит у меня на шее, ещё и пиво жрёт.

— Ну, Кать…

— Что Кать? Я уже двадцать пять лет, как Кать. Доведёшь, выгоню.

— Кать, ну я ж одну бутылочку.

Катька стояла посреди кухни, уперев руки в боки.

— А ты хотел пойти и нажраться? Ты работать когда пойдёшь?

— Куда же я пойду, Кать? В государственной лавке платят мало, а это…

Катька выхватила из тостера гренки, полила обильно сгущенкой.

— Ладно, тунеядец, — сменила она гнев на милость. — Всё равно лучшего трахальщика не найти.

Гоша снова вздохнул и принялся за яичницу.

— Я дачу хочу, — сказала жена. — Ты бы хоть в стриптизёры пошёл, вон как у тебя всё выпирает.

Гоша вздохнул в третий раз.

— Кать, ты же меня своими ревностями сгноишь.

— Будешь приносить деньги — не сгною. А то ты только в постели мужик.

— Ты чё, серьёзно?

Гоша испугался. Что это на Катьку нашло? Как сидел у неё на шее, так и сидит, никогда она его деньгами не попрекала. Вдруг и правда заставит перед богатыми дамочками извиваться?

Он встал, обнял Катьку сзади и поцеловал в шею.

— Катю-юш… — промурлыкал он.

— Убери лапы. Быстро убери.

— Ну Катю-юш…

Он уже мял её грудь.

— Отстань, не хочу.

Но он не отстал, и Катька наконец сдалась:

— Ну, ладно, неси меня.

Когда они уже лежали, расслабившись, и пускали дым в потолок, Катька внезапно сказала:

— Ну что?

— Хорошо, — ответил Гоша.

— Насчёт стриптиза что?

— Кать, ты что? Тебе что-то не понравилось?

— Вот дурак. Если мне что-то не понравится, я тебя в два счёта на улицу выставлю. Знаешь, сколько в «Континенте» за вечер зарабатывают? Двести-триста денег.

— Ты что, там была?

— Ага, Денис водил. Кстати, сегодня Денис придёт в гости, так что вечером можешь быть свободен. А я с ним поговорю насчёт тебя.

— Катюша, но я не хочу в клуб. Я и танцевать не умею.

— Не умеешь — научат. Там не танцуют. Ничего, тебе на пользу пойдет. Погоняют в спортзале. Злее станешь. В общем, чтоб с шести вечера тебя здесь не было. Сходи к своему Солженицыну, пива попей. Денег я дам.

Катька вскочила, вытащила из сумочки несколько денег, бросила на стол. И пошла в душ.

Иван Солженицын был однофамильцем известного писателя, работающего в жанре «чёрного» триллера. С Гошей они три года проучились в одной группе на факультете земельных свойств.

Медное и огромное солнце за окном клонилось к закату — так было всегда, когда Гоша оставался в квартире один. Катька была на работе, её фирма изготавливала печати на все случаи жизни. Захочет человек, скажем, попасть в Саратов, закажет на фирме соответствующую печать-штамп «Буду в Саратове с… до…», приложит к своей расписке — и всё, он уже едет в Саратов. Захочет изменить форму черепа. И тут печать выручит — «Выбранную мной форму черепа следует считать настоящей». Главное, деньги заплатить.

Из-за денег Гоша и сошёлся со стервозной Катькой. Правда, тогда она не была стервозой. Мягкой была, но когда перешла на фирму к Денису, первым делом наложила на себя печать «Успешная деловая женщина».

Гоше думалось, что Денис, Катькин босс, наверняка с ней спит. А как иначе понимать, когда приходишь домой, а босс твоей жены разгуливает по квартире в одних семейных трусах, и никто Гоше не объясняет — почему.

Гоша посмотрел на себя в зеркало — недурён, — одёрнул пиджак. Ещё раз всмотрелся в собственные черты лица. И совершенно некстати, к полному своему недоумению, обнаружил, что выглядит он как-то иначе, не так как должен. То есть, не его это лицо. Гоша зажмурился, припомнил, каким он видел себя вчера. Открыл глаза. В зеркале снова был он, Гоша. «Коварный это прибор — зеркало», — подумалось ему. Он провёл массажной щёткой по завитым мелкими кольцами волосам, потёр для румянца щёки ладонями. Ещё раз одёрнул полы пиджака, поправил ремень на брюках.

У Солженицына за окном тоже пылал вечный закат, но не тусклого, вялого меднолицего Гошиного солнца, а яростного, алого, играющего золотыми огнями на небе цвета сапфира. У Солженицына было самое красивое небо. Ни у кого больше такого не было — ни голубого, ни синего.

Обычно они с Иваном усаживались на кухне, прямо перед открытым окном. Пили пиво и философствовали.

Солженицын ещё с факультета подсел на теорию эволюции. Не давало ему покоя то, что факты современной науки свидетельствуют: сама по себе эволюция невозможна. Но академики и профессора наложили гербовые печати «самодостаточной эволюции» на акт исследования. И теперь ничего не оставалось, как свято в неё верить и почитать.

Вольнодумный Солженицын не любил гербовых печатей за их императивность. Поэтому массу времени тратил на выискивание всё новых фактов, противоречащих эволюционной доктрине.

Гоша был благодарным слушателем. Эволюция ему была безразлична. Он выпивал необходимую дозу пива и впадал в благодушное настроение. На солженицынский закат любоваться можно было бесконечно и сквозь призму пивного бокала, и просто так. Окно выходило на долину, усеянную маленькими нарядными коттеджиками, ездили там повозки, запряжённые волами, скирдовали снопы крестьяне, и огромные красные виноградники тянулись до самого горизонта.

На выделенные Катькой деньги Гоша купил дюжину бутылок пива, сушёных кальмаров и солёного арахиса. Они с Ваней устроились на кухне. Включили радио «Шансон», душевнейшее радио. И под плачущих блатарей, прожигающих «слезой горючей» ночнушки своих милок, приступили к делу. Солженицын завел разговор о «катастрофе ошибок» и полной невозможности, благодаря этой катастрофе, возникновения живого вещества из химических соединений. Гоша сосредоточенно пил. Пил и за утренний недопив, и за вчерашний, а заодно и за будущие мытарства.

Через час Ваниных разглагольствований Гоша вдруг сообщил:

— Катерина желает, чтобы я пошёл деньги зарабатывать.

— Женщина, что ты хочешь, — философически заметил Солженицын и бросил в рот пригоршню орешков.

— Знаешь, куда она желает меня пристроить? В мужской стриптиз.

Ваня расхохотался и потрепал Гошу пухлой ладошкой по плечу.

— Да, старик, да…

— Слушай, Ваня, а разводиться не страшно?

— Совсем не страшно, — ответил Ваня.

Солженицын, человек добродушнейший, успел три раза развестись и сейчас холостяковал.

— А так, чтобы Катькина квартира за мной осталась? У меня денег на такую печать нет.

— Если хочешь, чтобы квартира за тобой осталась, а денег на печать нет, убей свою подругу. Только убей быстро, чтобы она не успела подумать ничего лишнего. Вдруг подумает, что ты её не любишь и за это убиваешь. В Районном храме тебе объяснят, что ты её убил мотивированно. Квартиру отдадут государству, а тебе присудят штраф.

— Большой штраф?

— Что твоя благоверная желает в последнее время?

— Дачу.

— Вот дачу и присудят.

— Значит, удавить мне её нельзя… — задумался Гоша. — И от яда она сразу не помрёт. Здесь нужен автомат. Он ведь дорого стоит, а, Иван?

— Дорого, — подтвердил Солженицын.

Он открыл новую бутылку и разлил по бокалам.

— Ты, пожалуй, покончи с собой. Как раз на автомат денег дадут.

— Ваня, а ты с собой уже кончал?

— А как, ты думаешь, со второй я развёлся? Меня государство без денег оставило, когда из академии вышвырнули.

— Я помню, как тебя вышвыривали. А что ты с собой кончал — не знал.

— О таких вещах обычно не рассказывают. Есть тайна жизни, есть тайна смерти, — философски заметил Солженицын.

Он кивнул на окно:

— Давай, прыгай, старик.

Солженицын жил на восьмом этаже. Поэтому Гоша разбился насмерть. Приехала чёрная «скорая» с белыми крестами на бортах. Из неё вышли люди в чёрных халатах, поместили труп Гоши в машину и отвезли на Кладбище, в крематорий. Тело кремировали, пепел выбросили. После кремации Регистратор сделал соответствующую запись в Книге смертей. И передал сведения о покойном в Городской храм.

Самоубийство приравнивалось к значительному поступку, за который государство даровало новую жизнь и позволяло если и не переиграть ситуацию, приведшую к самоубийству, то компенсировать моральные издержки. В Городском храме Гошу подробно расспросили, зачем он бросился с восьмого этажа. Гоша рассказал, что счёты с жизнью свёл из-за жены. Которая поставила его перед тяжелейшим моральным выбором. Психика его оказалась не готовой к подобным испытаниям, и он решил изменить жизнь радикальным путём. Ему поверили и спросили — как он собирается решать свою проблему. Он сообщил, что на сегодняшний день не желает ничего иного, кроме как убить свою Катерину и, если повезёт, её любовника. Для этого ему нужен один автомат. Пистолет Гоше казался оружием ненадёжным. Сотрудники храма постановили, что убийство супруги с любовником станет адекватной компенсацией за нанесенный моральный ущерб. Складной автомат «калашникова» вписывался в ценовые рамки полагающегося самоубийце материального вспомоществования. Так Гоша сделался обладателем и автоматического оружия, и права на отстрел двух человек. Насильственная смерть перемещала убитого как можно дальше от его убийцы. Поэтому Гоша надеялся избавиться от Катьки раз и навсегда. Пускай окажется в каком-нибудь Усть-Пердюйске, страна ведь большая.

Поздно вечером Гоша вернулся к своей Катьке. Открыл дверь и прислушался. Так и есть, из комнаты доносились громкие голоса. Катька общалась с боссом.

— Ты, Каток, прикинь, как было бы классно, если бы я стал депутатом, — разглагольствовал Денис. — Свой кабинет, езжу с мигалкой, на партнёров плюю…

— А меня куда? В бордель?

— Ты так не шути, Каток. Ты у меня помощником будешь, правой рукой.

— Ты гляди, какой щедрый выискался, — громко и пьяно рассмеялась Катька. — Я может, сама в депутаты гожусь!

— Да, ты баба со стержнем.

— Я не баба, я — девушка.

На этот раз расхохотался Денис. Потом они затихли, Гоша представил, как они целуются. Потом Катька развязным голосом поинтересовалась:

— А в олигархи ты бы смог?

— Вот, Каточек, это самое главное и есть. Олигархом не каждый может. Здесь нужен приход, прикуп и твёрдость руки. Взял в руки карты — катай! Иначе укатают тебя. Понял, Каточек? — Денис вновь рассмеялся.

«Да, заворковались, голуби», — Гоша извлёк из пакета короткий милицейский «калаш», купленный на материальную помощь, выданную Городским храмом. Выдвинул приклад, достал из кармана рожок с патронами, защёлкнул в держателе, клацнул затвором. И сладко так сделалось на душе у Гоши, такой тёплой волной окатило.

Голубки не слышали, как он вошёл. Они обнимались. Гоша вскинул автомат и пустил длинную очередь по постели, по столику с пустыми бутылками из-под шампанского и коньяка, по вазе с розами, которых днём ещё не было. В нос ударил острый и сладкий запах пороховых газов. Зазвенели чудной музыкой гильзы, падая на пол.

Денис, прошитый от плеча к животу, бухнулся с кровати на пол, а Катька дёрнулась на постели, взвизгнула и вдруг кинулась к окну.

— Ненавижу рассвет! — заорал Гоша и выпустил остаток обоймы по окну, за которым был рассвет. Он всегда был за окном, когда в квартире находилась Катька.

В Катьку он не попал. Поэтому она, упав с четвёртого этажа, просто разбилась об асфальт. Приехала чёрная машина с блистающими в свете фонарей белыми крестами и увезла Катьку в крематорий.

«Ушла, сама ушла. Что теперь со мной будет?» — испуганно думал Гоша.

Из квартиры надо срочно бежать. Скоро воскресшая Катька вернётся с милицией или блатными. Его выставят из Москвы, а может быть, и посадят. Да нет, не посадят. В Москве не сажают за убийство любовника жены, сражённого на месте прелюбодеяния. Тем более, у него было право на отстрел. А вот из города выпрут. За доведение насильственным путём до самоубийства законной супруги. Но вот если его возьмут блатные — пустят на органы. После этого не воскреснешь.

Надо как можно скорее в крематорий, надо забрать пепел, дать взятку дежурному гробовщику, ликвидировать запись в Книге смертей. Тогда и квартира — его. И никакого стриптиза. Если только он успеет в нужное время в нужное место. На кладбище «Новосудьбинское».

Чтобы доехать быстро, необходимы большие деньги. Гоша подобрал Катькину сумку — она валялась в прихожей, полураскрытая, рядом, на полу — высыпавшаяся косметика. Очень, небось, в койку спешили. Гоша выпотрошил Катькин бумажник, распихал деньги по карманам и вышел в вечную ночь улицы.

Ночь сверкала огнями фонарей, рекламных щитов и неоновых вывесок. Вдоль трасс протянулись гирлянды, словно город готовился к празднику. Машины расцвечены люминесцентными трубками. Из забегаловок и магазинов рвались громкие и резкие всплески музыкального хаоса. Гул машинных моторов прорезало рычание мотоколясок.

Трамваем дешевле, но медленнее, пришлось брать такси. Водитель, услышав, что на «Новосудьбинское», на другой конец города за максимум пять минут, заломил пятьдесят денег. Это всё, что было у Гоши. Что ж, деваться некуда: чёрные кареты летают очень быстро, и печи крематория горят жарко. Гоша передал деньги и напряжённо замер на сидении.

Машина плавно тронулась с места, дома и дороги стали перетекать, трансформироваться друг в друга, и ровно через пять минут такси плавно затормозило у ограды «Новосудьбинского».

Гоша бросился в распахнутые ворота. В крематории работало сразу девять печей. На ожидании стояло не менее сотни носилок с телами. Гоша побежал вдоль рядов, всматриваясь в лица покойников.

И вдруг увидел он такое лицо, что перехватило дыхание. Этот человек сегодня утром смотрел на него из зеркала.

7

Игорёк очнулся: мрачный склеп с арочным кирпичным потолком, освещаемый факелами копотного пламени, бьющими из пола. Он лежал на решётчатой тележке, одной из вереницы таких же тележек. На них лежали мертвые тела. Эти тела горели, корчились, кожа вспучивалась пузырями, из глазниц били снопы голубого огня. Черный дым поднимался к потолку, собирался у вытяжных отверстий.

«Ни фига себе сон», — подумал он.

Сполз с тележки, привалился к стене, глянул — слева и справа жуткие, обугливающиеся тела.

«Не надо было мне убивать, нехорошо это. Что, если мертвецы теперь станут постоянно являться? Страшно. Зачем меня в Ирак понесло?»

Неужели так и придётся сидеть в печи и ждать, когда кончится сон? Игорёк не стал ждать и на четвереньках мимо коптящих тел пополз к выходу. Заслонка оказалась запертой. Игорёк принялся колотить в неё кулаками. Тщетно. Выбившись из сил, Игорёк сидел и наблюдал, как багровое пламя газовых факелов делается постепенно голубым, копоть и дым исчезают, тела превращаются в скелеты, а потом — в прах, серыми комьями проваливающийся сквозь решётки в установленные внизу поддоны.

Наконец факелы начали гаснуть, пока не стали маленькими голубыми язычками пламени. В наступившем полумраке Игорёк слышал лишь удары собственного сердца. Заслонка со скрежетом пошла вверх. Игорёк вывалился наружу прямо к ногам гробовщиков, угрюмых коренастых людей в чёрных комбинезонах со знаками огня на жёлтых шевронах.

— Эта… — поднимаясь с кафельного, зеркально чистого пола, пробормотал он. — Что это?

— На мой памяти здесь ещё не воскресали, — заметил один гробовщик.

— Ты иди к Регистратору, — сказал Игорьку другой. — Там разберутся.

— А где это?

— На втором этаже, — указал пальцем на маршевую железную лестницу первый. — Одежду возьми. Вон там.

Он показал на груду снятой с мертвецов одежды.

«Снова я голый, как в той пустыне. Всё из-за неё».

Гробовщики, не обращая больше на Игорька никакого внимания, прицепили трос лебёдки к сцепке с тележками и стали вытягивать «скорбный поезд» из остывающей печи.

Брезгливо морщась, Игорёк принялся ковыряться в этой груде. Не хотелось ни надевать эти вещи, ни трогать их. Были среди них окровавленные, да и обмоченные. Не без труда он нашёл подходящие рубаху и серые холщовые шорты, подобрал по размеру обувь — ботинки на толстой рифлёной подошве.

Наверху, пройдя длинной балюстрадой, Игорёк оказался перед обитой оцинковкой дверью с табличкой: «Регистратура». Внутри оказалось обширное помещение с рядами железных скамеек вдоль стен. Больше ничего там не было. На скамейке, опустив голову, сидел молодой человек. Он поднял взгляд на Игорька — взгляд был исполнен крайней степени тревоги.

— Уже? — спросил он.

— Что? — не понял Игорёк.

— Уже воскрес?

— Зачем? Я не умираю. Хотя, во сне…

— А кто лежал? Я тебя видел мёртвого.

— Ну, пускай будет, воскрес, — согласился Игорёк.

— Значит, и она воскресла, — с обречённостью вздохнул Гоша и вновь опустил голову.

— А Регистратор где?

— Там, — Гоша кивнул на противоположную дверям стену.

— Где там?

— Он сам впускает. Вот меня не впустил. Может, тебе откроет?

— А как?

— Садись, жди.

— А ты долго ждёшь?

Гоша посмотрел на часы.

— Долго.

Игорёк сел рядом.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Гошей.

— Я — Игорь.

— Я твоё лицо сегодня видел. Глянул в зеркало — а там ты. Странно.

— Во сне и не такое бывает.

— Я не во сне. Я к Солженицыну шёл.

— Значит, здесь ещё и Солженицын… Вот угораздило. Он же о репрессиях писал. Это у меня совесть, точно.

— А мне вот нисколько не жалко.

— Чего не жалко?

— Катьку. Если Регистратор меня не примет, мне кранты. Катька меня блатным сдаст.

— Здесь ещё и блатные… Значит, должны быть и политические, раз Солженицын, — рассудил Игорёк. — Хотя во сне логики не ищи.

— Есть и политические. Они в Учреждениях.

— В тюрьмах?

— Не только. А ты откуда такой дремучий. Из Мухосранска какого-нибудь?

— Москвич я.

— Врёшь. Мы и так в Москве.

— Просто я сплю. Сон мне такой злой снится. Я людей убил, понимаешь?

— Ну и что? Я тоже убил. Сегодня одного гада. А Катьку до самоубийства довёл. Вот теперь мне и кранты.

— Значит, Регистратор как судья?

— Судья в Учреждении. Регистратор нужен мне, чтобы за взятку Катькин прах получить, чтобы, зараза, сама не воскресла. Я его в Храм отнесу, объясню, что это в счёт разрешённого отстрела. Да что там, опоздал, — вновь вздохнул Гоша.

— Что-то Регистратор не открывает свою регистратуру.

— А тебе чего надо?

— Сам не знаю. Мужики внизу сказали, я и пришёл.

— А… Так это гробовщики. Они только Регистратора и знают. Тебе в Храм нужно, в любой районный. Пошли, наверное.

Игорёк послушно поднялся вслед за Гошей. Во сне незачем напрягаться, пускай тот ведёт.

Через дорогу от кладбищенской ограды раскинулся подстриженный газон, горели шарообразные светильники на длинных ножках. Игорёк ступил на траву. Упругая, запах как у свежескошенной.

«Куда меня занесло? — думал Игорёк. — Что меня так потянуло на подвиги? Словно чёрт попутал. Ну, стал бессмертным и сидел бы себе тихо, работал с Артамошей. Писал бы серьёзную музыку, на будущее. А то захотелось непонятно чего, злого…»

Игорёк по своей природе был человеком неконфликтным и мирным. Мир в себе он ощущал постоянно, и ощущал как музыкальную гармонию. Казалось, ничто не могло её нарушить. Ни упрёки и истерики любимых, ни причуды заказчиков, ни подначки Артемия не могли вывести его из равновесия. Другое дело, что, конечно, он боялся попадать в напряжённые ситуации и всячески их избегал. Из-за этого уходил от женщин, не опускаясь до выяснения отношений, оставляя за скобками вопрос, кто же прав, а подруг в недоумении — почему сбежал, ведь можно было всё выяснить, объяснить.

Он провёл ладонью по траве. Жестковатая. Если ущипнуть себя, то можно определить — сон это или не сон. Но ведь он боли не чувствует. Хотя нет, тактильные ощущения сохранились. Вот и трава…

«Не понял, я что, не сплю?» — удивился Игорёк. Он разогнулся и вдохнул полной грудью прохладный ночной, пахнущий травами и лесом воздух. Во сне не бывает запахов. Он ущипнул свою руку — слабая боль. Непонятно.

Обернулся — тёмная громада крематория занимала пол-неба. Из труб вырывались снопы искр. «Как-то чересчур огромно для крематория», — подумалось Игорьку.

— У тебя деньги есть? — поинтересовался Гоша.

— Откуда?

Игорёк полез в карманы шорт. В карманах ничего не было.

— Понаехали тут из своих Усть-Пердюйсков, — пробормотал Гоша. — А денег нет. Как добираться?

— Далеко?

— Далеко. Ладно, пошли.

— И долго идти?

— Долго.

— Может, попутную поймаем?

— Давай, лови. Меня водители не замечают.

Они шли вдоль трассы. Игорёк выставил руку с оттопыренным большим пальцем, а машин не было.

— Тебя они тоже не замечают, — сделал вывод Гоша.

— Ещё ни одной не было.

— Да их здесь полно! Если бы остановилась, мы бы видели. А так, раз они нас не замечают, как мы их увидим?

«Всё-таки сон. Сложный, с запахами».

Из подземного перехода вывалилась компания молодёжи, подростки лет четырнадцати. В воздухе поплыл сладковатый запах конопли. Коротко стриженная курносая девка в майке с голым пузом бесцеремонно ухватила Гошу за рукав.

— Эй, дядя, косячку курнём?

— Не курю, — нервно ответил Гоша.

— Тогда деньги давай.

— Нет у меня денег.

— Тогда ты давай, — предложил Игорьку белобрысый востроносый паренёк.

В блеске его глазах читалась скотская бессмысленность обдолбанного придурка.

Игорёк на этот раз не стал думать, что обижать человека нехорошо даже во сне, даже если этот сон — муки твоей совести. А просто двинул пареньку между глаз. Тот как стоял, так и рухнул.

— Э, да ты бурый, — прогнусавила девица и кивнула троим своим спутникам.

В ртутном свете фонарей блеснули лезвия бритв.

— Зарежут, — по-мышиному пискнул Гоша и шарахнулся было в сторону.

Девка, не выпуская его руки, ловко поставила подножку, и Гоша упал к её ногам.

«Какие там бритвы?» — лишь усмехнулся Игорёк и принялся работать кулаками.

Когда и эти трое легли на асфальт, Игорёк вспомнил о девице.

— Ну, а с тобой как быть?

— Я тебе денег дам, — сдавленным голосом ответила та, вставая со спины поверженного Гоши. — Мне сейчас умирать нельзя. В розыске я.

Гоша массировал шею и кашлял.

— А тебя не Катька послала? — отдышавшись, спросил он.

— Не. Оттопыривались мы.

— Если не Катька — это хорошо.

Гоша медленно, со стоном поднялся.

— Слушай, Гоша, ты ведь здоровый мужик, зачем ты ей поддался?

— Дурак. Она же блатная, приёмы всякие знает. Мизинец мне чуть не поломала…

— Вот эта школьница — блатная?

— Какая я тебе школьница, — обиделась та. — Короче, держи деньги, и разбегаемся.

Девица достала из заднего кармана джинсов пачку разноцветных бумажек и протянула Игорьку.

— Это что?

— Ну, ты чумной. Деньги. Должен знать. У тебя же печать заговорённости, она много денег стоит.

Игорёк вопросительно глянул на Гошу, тот утвердительно кивнул.

— Ладно, договорились.

— А ты мне нравишься. Может, встретимся, поужинаем вместе? — девица широко улыбнулась.

— Понимаешь, какое дело, — многозначительно начал Игорёк и понял, что не знает, что сказать.

— Он из Мухосранска, — объяснил Гоша. — Ни во что не втыкается.

— Не-ет. Он не из Мухосранска. Это ему память отморозили. Он, наверное, из спецов. Им память морозят и посылают нас ловить. Такого ни за что не вычислишь — фраер фраером, вот как ты, лох, — девица смерила Гошу презрительным взглядом. — Теперь моим пацанам после воскрешения — принудиловка. Или ты и меня к делу подошьёшь? Или, может, поужинаем? Я тебе могу быть полезной.

— Постой. Я их не убивал. Просто двинул по голове, — растерялся Игорёк.

— Ага, рассказывай. Я видела, как ты двигал.

Послышался вой сирены, и у обочины затормозили две чёрные машины с белыми крестами.

Санитары в чёрном быстро и ловко покидали всех четверых на носилки и по двое распихали в фургоны. Ни слова не сказав, загрузились, и машины как-то неестественно быстро скрылись из виду.

— Короче, спец, если отпускаешь — так я пошла.

— Так иди.

Девица презрительно скривила губы, помахала рукой и скрылась в подземном переходе.

— Слушай, Игорёк, — встрепенулся Гоша, — ты что, в самом деле, спец?

— Наверное, — пожал плечами Игорёк.

— Знаешь, ты мне помоги. Вон и деньги теперь есть. Мне надо от Катьки спастись. Тебя в Учреждении примут, ты меня отмажешь. По дружбе, а?

Игорьку не понравился просительный, почти собачий взгляд Гоши.

— Ладно. Только учти, у меня память отморожена.

— Это понятно. Давай, знаешь, к Солженицыну.

— Зачем?

— Он всё знает. У него, такое дело… Он не простой. У него даже небо голубое. Не хочу говорить, но тебе скажу, ты же теперь друг? — совсем уже по собачьи заглянул он в глаза Игорька. — Нечисто у него. Здесь не в печати дело, понял? Избранный он, понял?

— Да понял я, понял. Не гляди так.

— А как?

— Нормально гляди. Солженицын — это интересно. Он, значит, и здесь Избранный.

— Только ты никому, понял?

— Понял, что дальше?

— Ты деньгами перед машиной махни, она остановится.

— Да где здесь машины?

— Дай одну деньгу.

Игорёк протянул Гоше пачку разноцветной бумаги. Гоша аккуратно вытащил одну бумажку и, сойдя с тротуара, помахал ею в воздухе. Сверкнули фары, взвизгнули тормоза, и у обочины остановилось типичное московское такси.

— Куда едем? — открыв дверцу, спросил водитель.

Гоша назвал адрес.

— Две деньги, — ответил водитель. — Час пик. Пробки.

— Годится, — обрадовался Гоша. — Садись, Игорёк. А если добавишь ещё две, так ещё быстрее доедем.

— На, держи, — Игорёк отдал Гоше все деньги и уселся сзади. — Я таких денег не понимаю.

— Он что, из Задрюпинска? — хмыкнул водила, трогая.

— Нет, он спец с отмороженной памятью.

— А-а, — уважительно пробасил шофёр. — Лады. Домчу с ветерком. Можете не доплачивать.

И в самом деле, в открытые окна ворвался ветер, а встречные дома и перекрёстки замелькали так быстро, что у Игорька зарябило в глазах.

Вскоре машина стала тормозить и обнаружилось, что они на Тверской у подъезда шестнадцатиэтажной башни, в которой и обитал Солженицын. По Тверской медленно ползла длинная и пёстрая лента авто.

Вечером этой же среды на берегу озера в чайном домике санатория «Барвиха» собралась интересная компания во главе с Аскетом. Терраса чайного домика, деревянного теремка с золотым петушком на шпиле, продувалась всеми ветрами. Компания размесилась в пластиковых стульях за круглым столом, и пока Аскет совершал вечернее омовение в озёрной воде, пили чай из самовара и закусывали расстегаями. Помимо уже известных вампира Григория и багроволицего Вадика, присутствовали два молодых человека в одинаковых красно-белых спортивных костюмах с эмблемами футбольного клуба «Спартак».

Наконец Аскет выбрался на настил террасы, взял полотенце со спинки стула и, энергично растираясь, сообщил:

— В завтрашнем номере «Вечерней Москвы» будет опубликована небольшая, но любопытная заметка. О том, что этой ночью в своих постелях скончались четверо сотрудников службы охраны олигарха Тредиаковского, и не просто охраны, а целая смена телохранителей.

— Наш клиент поработал? — осведомился толстяк. — Или их клиент, который по имени Зверь?

— На-аш, голубок. Наш.

Аскет набросил на плечи халат и принял из рук одного из молодых людей чашечку.

— Спасибо, Костик.

— Понятно. Значит, убираем мы, а Тредиаковский всё валит на Зверя? — улыбнулся вампир.

— Ну и что? — в обычной своей грубой манере отрывисто бросил толстяк. — Нам-то что обломится?

— Уж не сомневайся, — ласково ответил Аскет. — Таким образом мы получаем поддержку Хозяина Снов. Вот увидишь, как Русские Боги задёргаются.

— От него получишь поддержку, как же, — не соглашался Вадик. — Попользовался он нами и всё.

— Пускай так, голубчик. Однако Русским Богам от этого не легче. Они-то не знают, имеем мы поддержку, не имеем…

— Беспокоит меня, друзья, одно небольшое обстоятельство, — вмешался вампир Григорий. — Как бы Древнейшие не обиделись. Игорёк им сильно нужен.

— Я это предусмотрел, — веско ответил Аскет. — Потому Хозяин Снов и даёт нам свою поддержку. Шумеры у него вот где сидят. — Аскет показал где, приложив руку к правому подреберью.

Один из молодых людей настороженно глянул в сторону парка.

— Что, Костик, парламентёр? — спросил Аскет.

— Греки, — коротко ответил тот.

— Гермес, — уточнил второй молодой человек.

— Ну-ну. Если позволите, господа Кремлёвцы, я побеседую с гостем. — Аскет поднялся.

В глубине парковой рощи, где сумрак сгущается во тьму, встретились двое: посланец Древнейших Реализованных «бог торговли» Гермес и тот, чьё имя не имеет значения, Нереализованный по прозвищу Аскет.

Гермес принадлежал к Древнему Средиземноморскому Дому Реализованных, ныне находившемуся в союзе с Древнейшими. Прислал же его на встречу с Кремлёвцами «Великая гора, Могучий утёс, Верховный бог» Энлиль, Главный Реализованный Древнейшего Дома.

— Приветствую тебя, предводитель шайки ничтожных, — обратился Гермес к Аскету.

— Приветствую тебя, Реализованный, посланец Древнейших, — негромко и почтительно отвечал Аскет.

— Дошло до нас, что вы, ничтожнейшие, осмелились вмешаться в предопределённый нашими союзными сияющими и наимудрейшими Домами ход событий.

— Не мы были первыми в цепи осложнений, осложнивших ваш всемудрейший план, — со змеиной иронией произнёс Аскет. — Дошло до нас, — передразнил он Гермеса, — как крупно облажались ваши высокие Дома в Эсагиле.

— Не дерзи, ничтожный, — Гермес взмахнул жезлом.

Беззвучное золотое лезвие молнии рассекло Аскета от головы до пят. От земли поднялся пар, а хвоя под ногами Аскета превратилась в пепел. Аскет же, казалось, ничего этого не заметил.

— Как видишь, есть и у нас заступники, — произнёс он.

— Где бессмертный? — сухо осведомился посланец.

— Который? Множество разнообразных бессмертных скитается дорогами Земли.

— Где абсолютный бессмертный?

— Ах, этот? Его пригласили в гости. Куда — говорить не велено.

— Мы узнаем. Но если бы ты раскрыл место его нынешнего пребывания, мы могли бы помочь вам открыть путь к Реализациям.

— Не в первый раз слышу я подобные обещания. Ни разу никто не помог, — невесело покачал головой Аскет. — Думаю я, что открывать пути к Реализациям — не в силах Реализованных.

— Не тебе это знать.

— На своём совете мы положили не заключать союзов с Реализованными, ибо вы лжёте и для наших целей бесполезны.

— Значит, вы вступили в союз с Непроявленными Сущностям. Берегитесь! Это не союз, а иго. Только Реализованные в силе общаться с Непроявленными на равных.

— Вам не должно быть до наших трудов никакого дела.

— Берегитесь, — повторил Гермес. — Плохие новости принесу я Домам.

Он окутался мерцающей дымкой и, прежде чем исчезнуть, произнёс:

— Большую беду накличете, если Непроявленные выйдут из Потусторонья.

У Солженицына было людно. В прихожую, где он встречал Гошу с Игорьком, вывалились две женщины в едва застёгнутых халатах и один пожилой мужчина в очках, трусах и майке. И стали разглядывать гостей, словно экспонатов зоопарка.

— Так, так, — повернулся к ним Солженицын. — Все быстро в комнату. Гоша, родственники ко мне приехали из Задрюпинска. Двоюродные сёстры, Вера, Аня и их папахен. Зачем, спрашивается, приехали? Кому они здесь нужны? Вот ты, Гоша, друг. Я тебя в любое время с превеликой радостью. Ну, а это кто с тобой?

— Игорёк, друг, — представил Игорька Гоша.

— Да, не похож, — разглядывая Солженицына, заключил Игорёк.

Взгляд Солженицына сделался пристальным.

— Интересный у тебя друг… Ну, нечего стоять, пошли на кухню.

— Представляешь, — рассказывал Солженицын, когда они расположились на кухне, — только ты ушёл, пожаловали. Наглые. Без звонка, без телеграммы, без спросу. Печать на приезд, видите ли, купили, так изволь, пляши перед ними. Работу им ищи. Провинциалы отчего-то уверены, что в Москве золотое дно, деньги валяются под ногами.

— Ты даже мне не смог найти, — поддакнул Гоша. — Где здесь работа?

— Вот именно. Я сам исключительно на гранте сижу.

— Вот именно. Просто так на грантах, нигде не числясь, не сидят, брат Солженицын.

— Бери пиво, — Солженицын протянул Гоше бутылку.

— А ему?

— Боюсь, пиво ему не понравится. — Солженицын повернулся к Игорьку: — Вам здесь вообще как, нравится или как?

— Закат за окном, пожалуй, что красивый. Только слишком уж фантастический. Похоже на картины Ван Гога. Впрочем, здесь всё фантастическое.

— Да, Гоша… — задумчиво пробормотал Солженицын. — Ты бы от своего нового друга держался подальше.

— Так он спец с отмороженной памятью. Он не страшный. Денег мне дал, от блатных отбил. У меня же с Катькой тако-ой облом, офигеть какой облом! — понесло Гошу. — Мне теперь домой нельзя. Она там засаду устроила…

— Ну, — обронил Солженицын, — мне тебя пристроить тоже негде.

— А куда мне идти. И потом это… Как сделать так, чтобы Игорёк, ну как спец, мне помог? Он обещал. Игорёк, ты же обещал, а? У него память отморожена…

— Это я уже слышал.

— И он не помнит, как мне можно помочь. А ты, я ему про тебя говорю, Избранный. Ты должен знать.

— С чего ты взял? — взвился Солженицын. — Какой такой Избранный?

— У тебя телефонная связь с Центральным Крематорием.

— Ну и что?

— Отдельный телефон…

— А, пронюхал. А что ты знаешь про Центральный Крематорий?

— Знаю. Не помню, откуда, но знаю, что там судьбы изменяют против правил. И вообще… Транспорт туда не ходит, сектор под спецохраной. А у тебя прямая линия с ним. Вот. Ты извини, Иван, ты меня вынуждаешь это говорить. У меня выхода нет. Меня Катька на органы разберёт.

— Ладно, Гоша. Позвоню я куда следует. Там разберутся. Посидите.

Солженицын вышел.

Гоша со скорбным видом смотрел на закат, а Игорёк привыкал к обстановке. Если всё-таки это сон, то не страшный. Всё мирно, тихо: небольшой стол у окна, белые шкафчики, хромированная мойка с посудомоечной машиной, на стене часы с кукушкой и набор кухонной утвари. Газовая плита в точности как у бабушки, только «Минск» не написано. Снаружи под окном ящики с растениями, белые и розовые цветы. У холодильника в углу какой-то чёрный, матово отблёскивающий квадрат в бронзовой рамке.

— Что за чёрный квадрат? — спросил Игорёк.

— Где? — не понял Гоша.

Игорёк молча кивнул.

— Где? — не понимал Гоша. — Там зеркало.

— Ну-ну.

Мало ли что у них тут. Пускай думают, что зеркало.

Появился Солженицын. И, отводя взгляд от Игорька, стал убеждать Гошу возвращаться домой. Проблемы были улажены, никаких угроз со стороны Катьки не ожидалось. Более того, она готова Гошу простить и ждёт его с нетерпением.

Гоша сник и, вопросительно поглядывая на Игорька, бормотал, что он не намерен возвращаться, что он уже договорился с Игорьком, и пускай тот решает.

— Ну вот, ему это зачем? — возразил Солженицын. — Игорь, вы всерьёз намерены заниматься Гошиными делами?

Игорёк пожал плечами.

— Собственно, ничьи дела меня здесь не интересуют. Просто хочется ясности.

— Видишь, Гоша, у него своих забот полон рот. Давай вставай, дуй домой.

— Она же снова про дачу, про стриптиз…

— Всё уладим. Всё будет как надо. Ты мне веришь?

— А может, Игорёк у нас остановится, если ничего не помнит?

— У кого у вас?

Гоша хотел было ответить, но осёкся. И, ссутулившись, побрёл в коридор. Проводив приятеля, Солженицын вернулся к Игорьку и деловитым, даже торжественным тоном объявил:

— Игорь Святополкович, вас ждут в Центральном Крематории!

— Спасибо за приглашение, — съязвил Игорёк.

— Там вы узнаете смысл вашего пребывания здесь.

Игрёк поднялся, подошёл к «зеркалу».

— А он есть?

— Кто?

— Смысл. Вот и зеркало у вас ничего не отражает. «Чёрный квадрат». Казимир Малевич.

— Это для вас не отражает. Я же вам говорю — в Центральном Крематории вы узнаете всё. Вас примет сам Посвящённый!

— И как туда, на такси?

— Такси туда не ходят. За вами выслали спецтранспорт. Он уже ждёт.

— Что же…

Игорьку вспомнились опущенные плечи и растерянное лицо Гоши. Как это было похоже на его собственное состояние. Здесь, конечно, тихо и мирно, но хорошо бы взять и проснуться. А не плестись в крематорий. Игорёк напрягся, силясь проснуться — тщетно.

«Наверное, так действует снотворное. Вроде наркоза», — решил он.

Да, собственно, больше нечего было решать. Нужно следовать за логикой сна. Может быть, сон этот имеет особое значение и всё здесь неспроста. И в конце сна всё объяснится.

Они спустились к авто, большому чёрному фургону со странной эмблемой на дверце: две радужные спирали, одна вращается, раскручивая витки, друга, наоборот, стремится сжиматься в точку; а над каждой из них белой полоской дуга, напоминающая человеческую бровь. И кажется, что внутри спиралей зрачки, глядящие прямо на тебя.

Солженицын распахнул перед Игорьком дверь кабины, приглашая садиться.

— Я, к сожалению, не могу сопровождать. Не приглашён.

В кабине не было ни шофёра, ни руля. Только большое кожаное кресло и дверь, очевидно, в сам фургон.

Игорёк, уже в полуневменяемом состоянии, уселся в это кресло и, закрыв глаза, подумал: «Будь что будет. Ещё немного, и совсем одурею». Сон совершенно нереальный, таких снов не бывает. Во снах обстоятельства воспринимаешь как естественные, любая странность кажется нормальной. А здесь дуреешь от постоянных несуразностей.

Когда он открыл глаза, оказалось, что машина уже припаркована у небольшого здания, усечённой пирамиды, облицованной чёрными, словно отлитыми из базальта, плитами. Входа в пирамиду не было.

— Пожалуйте сюда, — донёсся сверху низкий и гулкий голос, когда Игорёк выбрался из автоагрегата.

«Как, интересно, я туда пожалую?»

— Вы пожалуйте, не думайте как.

«Ну, не думаю», — хмуро подумал Игорёк.

И оказался на верхней площадке, рядом с высоким лысым неопределённого возраста человеком в лиловом плаще, наброшенном поверх ярко-жёлтого хитона. Вверх от пирамиды поднималось голубоватое свечение, упираясь в непроницаемо-тёмное небо. Ни единой звезды, ни искорки света, ни даже засвеченного огнями города облака не было на этом небе. Игорёк глянул под ноги — там полыхало яростное пламя, пирамида была одной большой печью. А вокруг расстилалась Москва, словно пирамида парила высоко над городом. Такая Москва, какой Игорёк привык видеть: со сталинскими высотками, подсвеченными разноцветными огнями, с пронзающим тьму шпилем Останкинской телебашни, кратером Лужников у Воробьёвых гор, с кольцами и радиусами огней вдоль трасс и проспектов… Радиусы сходились к подножию пирамиды, которая уже исполинским утёсом возвышалась над столицей, над её центром. А внизу, там, где должны были быть Красная площадь с Кремлём, зияла огромная яма.

Высокий человек в лиловом плаще также созерцал панораму города. Тем же низким, рокочущим голосом он произнёс:

— И только мы двое знаем, что всё это — иллюзия, сон.

— На сон похоже мало, — осторожно возразил Игорёк.

— Не мешайте себе думать правильно. Думайте то, что на самом деле думаете. Ведь вы знаете, что это сон. Сон, который снится всем.

— Как это?

— Всем, кто живёт на Земле, там, откуда вы явились.

— Явился…

— Первый из людей, что посетил Снотворенье.

— Отчего же здесь так темно? И так много крематориев?

— Сумрак подсознания. Ты видишь лишь малую часть Снотворенья. Есть и другие места. Там много света.

— А выбраться отсюда как? Как мне проснуться?

— Разве ты спишь? — усмехнулся человек.

— Я и сам уже не знаю.

— Знаешь. Ты понимаешь гораздо больше, чем готов принять.

— Что же будет дальше? Я устал.

Человек повернулся к Игорьку и протянул руку:

— Единый Посвящённый.

— Чего?

— Я, волею Хозяина, Посвящённый.

— Что это, где я? Ответьте наконец! — взмолился Игорёк.

— Ты по другую сторону.

— Сторону чего? — не унимался Игорёк.

Внезапно они оказались в небольшой комнате, словно бы кабинете эпохи барокко. Драпировки на стенах, роскошный ковёр на полу, со сценой королевской охоты, золочёные пилястры вдоль стен, облицованный красным мрамором камин с массивными золотыми часами на нём. На овальном малахитовом столе, отделанном перламутровой инкрустацией, два золотых кубка и кратер с серебряным черпаком. Игорёк с Посвящённым сидят в креслах чёрного дерева. В камине тлеют угли. В золотой клетке, подвешенной у забранного атласом окна, скачет маленькая серая птичка.

— По другую сторону всего: видимого и невидимого, добра и зла, света и тьмы, духовного и материального, — Посвящённый дважды зачерпнул, разливая по кубкам красное вино из кратера.

— Пей, — властно приказал он.

Лицо его в свете десятков ярких свечей в канделябрах казалось высеченным из камня, острые линии скул, подбородка, переносицы, ни бровей, ни ресниц.

— Зачем? — насторожился Игорёк.

— Чтобы приобщиться духу Хозяина.

Игорёк внутренне выматерлся и отставил кубок подальше.

— Не буду.

— Что же, это твоё право.

«Что я здесь делаю? Что им от меня надо?»

— Мне от тебя ничего не нужно, человек. Я должен подготовить тебя к встрече с Хозяином.

— Кто он?

— Хороший вопрос. Он Хозяин, и всё. Его слушают великие духи и боятся Реализованные. Тебе оказана великая честь. Это превыше дружбы с Реализованными, даже самыми древними из них. Твоя возлюбленная Иштар, Царица царей, иззавидуется.

— Откуда ты… вы… Откуда знаете про неё и меня?

— Я скажу. Каждый сущий несёт дань Великому Хозяину, и в каждом сущем пребывает Он. Всё видит, всё знает. От него невозможно спрятаться. Ничего от него не утаить.

— Он что, всемогущий?

— Он — Великий Хозяин.

— Бог, что ли?

— Больше не скажу. Ты достаточно узнал о нём, чтобы предстать перед Его взором.

«Только этого не хватало. Теперь совершенно ясно, что это не сон».

— Ведь я говорил, что ты это знаешь, — ответил на его мысль Посвящённый и поднялся. — Идём.

— Куда?

— В пылающую бездну.

Не успел Игорёк опомниться, как они снова были на вершине пирамиды. Посвящённый взял Игорька за руку и стал спускаться по незримой лестнице прямо в бушующее пламя.

— Я привёл его, — торжественно произнёс он, когда они достигли самого дна. И исчез.

Пламя внезапно опало, и всё пространство пирамиды погрузилось во тьму. А потом вспыхнул ярчайший свет и тихий голос прошелестел:

— Как долго я тебя ждал. Не бойся, ты не раб мой. Отныне ты в шаге от животворящих духов. И, вступив в союз со мной, станешь выше Реализованных и овладеешь их Реализациями. Не сразу, конечно. Ты должен многому научиться, ты должен знать то, что подобает знать бессмертному. Абсолютному бессмертному. Сначала ты научишься быть среди моих менталов, научишься их понимать. Тебе откроется подлинная сущность людей, корни их желаний и страхов, источники их мыслей и дел. Ибо всякий мой ментал, те человечки, которых ты здесь видел, — суть ядро психики человека земного. Сейчас ты не понимаешь меня. Ничего. Всё увидишь сам. То, что люди называют психикой, — это Я! Я говорю с ними из их нутра. Они ищут источник голоса и не находят. Захочу — человек страдает, захочу — смеётся. Не в его силах изменить это. Ты боишься потерять слух, твой друг Артемий боится остаться на старости лет одиноким. Вы не рассказываете о своих страхах, потому что побороть их не в ваших силах. Из страхов и влечений вы, люди, и состоите. Но ты, бессмертный, ныне освобождаешься от этих уз! Я дарую тебе право творить себя по своему усмотрению. Одно только требуется от тебя — согласие быть со мной в союзе. Решай, человек.

— Вот, наконец. Если ты всё обо мне знаешь, то должен знать, что я хочу лишь как можно скорее вернуться домой.

— Где твой дом? — прошептал голос.

Вновь сделалось темно. В темноте возникли и стали приближаться огоньки. Они разрастались в светящиеся сферы, в них возникали знакомые и незнакомые улицы, дома, какие-то места, которые он где-то когда-то видел.

Игорёк узнал старую панельную трёхэтажку в Березняках, где жили они с матерью, пока бабушка не забрала его в Москву. Узнал общежитие музыкальной школы и свою комнату в нём. Узнал пару-тройку домов и квартир, где в разное время довелось обитать. Была там и квартира Артемия, и его собственная берлога. Была и квартира Гоши. А на обширном зелёном холме стоял особняк в четыре этажа с готическими башенками и флагами на них — дом из белого камня, который не раз снился Игорьку, когда он был подростком.

— Любой из них — твой дом, — продолжал Хозяин. — Они принадлежат тебе.

Что означает «принадлежат» Игорёк не понял. Хозяин предложил:

— Выбери любой и окажешься в нём.

Игорёк подумал было, для чего выбирать, зачем ему там оказываться? И где эти дома — в этом призрачном, но хватком мире, или в его, Игорька, воображении, или там, не Земле? Но неожиданно вдруг оказался в квартире бедного Гоши. И вовремя.

В широкой прихожей с розовыми обоями вдоль платяного шкафа-купе прогуливались двое подростков, изображавших презрительную скуку на лицах. Один поигрывал опасной бритвой, то открывая, то пряча лезвие. Другой жевал орешки, по одному доставая из бумажного пакетика.

Игорёк покосился на чёрный овал зеркала, висевшего напротив шкафа, и, не обращая внимания на пацанов, двинулся в комнату. Оттуда доносился дрожащий от негодования возбуждённый женский голос и тянуло курящейся коноплёй.

— Эй, чучело, ты куда? — схватил Игорька за руку пацан с бритвой.

Игорёк молча освободился от хватки. Когда подскочил второй, легонько оттолкнул его, чтобы ненароком не убить.

Гоша был зафиксирован ремнями на медицинских носилках. Носилки были поставлены стоймя и прислонены к стене. Перед ними расхаживала высокая, эффектная, в цвета скошенной травы деловом костюме брюнетка. Гнев, владевший ею, не искажал тонких, правильных черт лица. Чёрные её глаза были злы.

А на тахте сидела, подобрав ноги, давешняя знакомая Игорька, блатная из подземного перехода. И, безучастно глядя на Гошу, курила косячок.

Игорёк оценивающе рассмотрел Катьку и подсел к блатной.

— Что это у вас творится? — тихо спросил он.

— Заказ, — так же негромко ответила та. — Ты откуда нарисовался?

— Так, это кто такой? — повернулась к Игорьку Катька.

— Это спец-отморозок, — доверительно сообщила блатная. — Он умеет навсегда убивать.

— Да-а? — с непонятным интересом произнесла Катька. — Как вас зовут, юноша?

— Игорем меня зовут, девушка.

— Вы ничего, симпатичный.

Блатная хмыкнула и ткнула Игорька в бок.

— Слышь, симпатичный, ты чё здесь делаешь?

— Да вот, выясняю… — неопределённо ответил он.

— А что здесь выяснять, — взвилась Катька. — Вот смотрите, это лицензия на контракт с блатными, это разрешение на полную трансплантацию органов этого гада…

— Катенька! — подал голос Гоша. — Не надо.

— Заткнись, урод. — Катька развернулась и с размаху отвесила Гоше затрещину.

— Она тебе заплатила? — осведомился Игорёк у блатной.

— Как полагается. С нами, блатными, попробуй не заплати.

— Ну, так, девушка, — обратился, вставая, Игорёк к Катьке. — Юношу этого придётся вам простить. А бумажки свои можете порвать. Я их аннулирую.

— Как это? По какому это праву? Печать стоит всю мою месячную зарплату. — Красивое лицо Катьки пошло красными пятнами. — А ты куда смотришь? Куда твои дебилы смотрят?

— Не дерзи, — угрожающе и глухо ответила блатная.

Она вмиг преобразилась. Вместо девочки-подростка на Катьку угрюмо смотрела лютая баба, готовая убить за один косой взгляд. Катька отшатнулась.

— Ну, пусть твои что-то сделают? — иным, примирительным тоном попросила она.

— А чё они сделают? Только они рыпнутся — им хана. Без воскрешения. Я вторую бригаду терять не собираюсь. Всё, концерт окончен.

С этими словами блатная поднялась и принялась с треском отдирать «липучки» ремней на носилках.

— Спасибо, Игорь! Я верил в тебя! — лепетал Гоша, не силах сдержать навернувшиеся слёзы.

— Вот это правильно, — оценил работу блатной Игорёк. — Тебя, дева, как звать?

— Я ж блатная, какое у меня имя? Осой кличут. Кусаюсь больно.

Она быстрым, кокетливым взглядом посмотрела на Игорька.

— Может, в Асторию закатимся? — предложила она.

— И я с вами, — неожиданно встрял освобождённый Гоша.

Катька, нахмурившись, сосредоточенно наматывала на палец локон своих чёрных волос.

— А-а, Игорь, вы на самом деле имеет право разрывать такие контракты? — спросила она.

— Имею, — отрезал Игорёк.

— И я должна простить этого… человека?

— Натурально.

— Что же, я могу. Если он сам попросит у меня прощения. Иначе… иначе это так обидно, что… — Катька разрыдалась.

— Катенька, прости! — Гоша осторожно мелкими шажками приблизился к подруге и бухнулся на колени. Обнял за ноги. — Катенька! Жизнь моя! Прости, я не хотел тебя убивать! Но ты же сама меня вынудила. Куда мне было деваться? Катенька, я всего лишь хотел остаться собой!

— Фу, дурак, — презрительно скривилась Оса.

— Катенька, — плакал Гоша, — Катенька моя…

— Обрыдаться можно, — прокомментировала блатная. — Это ж надо так мужика окрутить.

Она уже как-то незаметно успела прилепиться к Игорьку, обнять его за талию и прижаться щекой к его плечу.

«Ну вот, — внутренне усмехнувшись, подумал он, — осталось жениться, завести семью, нарожать детей и завязнуть навсегда в этом долбанутом мире».

— В Асторию, говоришь? Интересно, что тут подают в ресторанах? Утка по-пекински есть?

— В Астории? Само собой, ты чё?

— Понятно. Астория, значит, такой суперресторан.

— Ну ты прям, супер. Ну пошли? Я своих бойцов отпущу. Эй, Шило, Кент! — крикнула она. — Мигом сгинули!

Бойцы, постанывая, медленно вползли на четвереньках в комнату.

— Ого! Успел, значит. Ну, ничего, наука будет. Спеца надо чуять, поняли? Давайте, ползите по хатам, — распорядилась Оса.

— Оса, ты детей любишь? — спросил Игорёк, наблюдая, как Гоша и Катька, устроившись на подоконнике, страстно целуются.

— Ты чё, в натуре ужаленный? Чё их любить? Их никто не любит, отморозков.

— Ну, пошли в твою Асторию, там договорим, — потянул Игорёк её из комнаты.

В подъезде их догнал Гоша. На нём висела Катька и причитала:

— Гошенька, миленький, ну куда же ты?

— Я без Игоря не могу, — оправдывался тот, волоча подругу.

— Ладно, пускай и эти клоуны будут, — разрешила Оса. — Чё он тебя так облизывает?

Астория оказалась полуподвальным заведением с невзрачным с виду входом и скромной вывеской, на которой под названием ресторана значилось: «Управление общепита». Зато внутри обнаружились залы с высоченными сводами, выложенными лазоревой мозаикой с золотистой искрой, с мраморными колоннами, опоясанными золотыми же ветвями декоративного плюща. За столами сидели нарядные дамы в жемчугах и бриллиантах и вальяжные мужики. Мужики были сплошь во фраках и смокингах.

— Ты гляди, — удивился Гоша, разглядывая себя в большое, в целый этаж, зеркало. — Как влитой сидит.

Гоша был во фраке, а Игорёк — в смокинге. На Катьке оказался умопомрачительный вечерний туалет с сильно открытой спиной и не менее глубоким вырезом спереди. В свете огромных хрустальных люстр блистало бриллиантовое колье, иссиня-чёрные волосы стягивала нить крупного розоватого жемчуга, на запястье — агатовый браслет, на мизинце — изящный перстенёк из платины.

Маленькая Оса оказалась в кокетливой чёрной шляпке с радужным пёрышком, скрывшей короткую стрижку, и в коротком облегающем огненно-красном платье. На ногах лаковые туфельки под цвет шляпки, с рубиновыми пряжками.

— Круто, — сообщила она, придирчиво разглядывая себя в зеркале. — Ну, у тебя и статус.

— В самом деле, Игорь, — с приторно-слащавой ноткой добавила Катька, — вы большой человек!

Игорёк, чтобы не произносить дурацких слов, сделал серьёзное лицо и подал руку преобразившейся блатной.

Навстречу, широкими шагами, улыбаясь как самому родному человеку, плыл здоровенного роста метрдотель, дядька с рыжими усами, плавно переходившими в бакенбарды.

Игорёк бросил взгляд на непроницаемо-чёрную поверхность зеркала.

— Ой! — то ли испуганно, то ли удивлённо вскрикнула Катька. — У вас одинаковые лица с Гошенькой!

— Да, — важно ответил Гоша. — Мы с Игорем — ментальные братья.

— Откуда ты такие слова знаешь, Гошенька? — проворковала Катька, окидывая возлюбленного цепким заинтересованным взглядом.

— Я только что это понял, — с той же важностью сообщил тот.

— Господа и дамы! — дрожащим от воодушевления голосом вступил метрдотель. — Безмерно рад, что вы почтили своим вниманием наше скромное, однако же самое изысканное и элитное заведение во всей Москве! Желаете отдельный кабинет, или наилучшее место в общей зале, или, быть может, желаете предпочесть уединиться в зимнем саду для VIP-персон, или в аквариуме, или на балюстраде с видом на город? — нараспев выводил он.

— Хочу в общую залу, там шикарно, — потянула за локоть Игорька Оса. — Там та-акие люди. Олигархи! Депутаты! Интересно, — она всматривалась через стекло дверей в залу, — мой прикид круче, чем у их баб?

— Изволь, полюбуемся, — согласился Игорёк. — Милейший, ну-ка идём в народ.

— В общую залу? — уточнил метрдотель.

— Что-то мне боязно, — сказал Гоша.

— Поговори у меня, — Катька подтолкнула его вслед за метрдотелем. — Я сейчас с каким-нибудь олигархом познакомлюсь.

— Ты уже собралась изменить мне? — обиделся Гоша.

— Ну что ты, лапочка? Только познакомлюсь. Потанцую, что ты такой ревнивый?

— Ребята, не ссорьтесь, — снисходительно бросил Игорёк, останавливаясь в дверях и пропуская вперёд Осу.

Их посадили у открытого настежь окна. За окном были сумерки, вдалеке жемчужно отблёскивало в последних лучах заката море. И на море, и на берегу беспрерывно возникали какие-то вспышки.

При изучении меню желания разделились. Катька требовала суши и рыбу фугу. Гоша задумчиво изучал раздел «Великие блюда итальянской кухни». Оса шептала в ухо Игорьку, мол, я как ты, и тыкала пальчиком в красочное фото пекинской утки. У всех лихорадочно блестели глаза. Игорёк же отдыхал от загадок мира Снотворенья. И не без меланхолии думал о том, что всё здесь, как в старой доброй Москве-раскладушке. Те же ухоженные лица «элиты» за столиками, та же «ламбада» и «феличита» из динамиков.

— Я хочу сушей, — говорила Катька, — я так люблю сушей. Вот эти, ролл Калифорния: лосось, тунец, гребешок, кальмар, креветка, осьминог, угорь… Какие названия: икура — икра лососевая, тобико — икра летучей рыбы, желтохвостик… И ролл «Филадельфия»… И горяченького…

Из горяченького она пожелала Эби гёдза, то есть японские пельмени с креветками, и Унадзю — угорь жареный с рисом.

Гоша после долгих размышлений решил остановиться на классике. Бистено а ля Фиорентино, он же стейк по-флорентийски, хотя ценители итальянской кухни настаивают, что стейком фиорентино называть ни в коем случае нельзя. Как нельзя называть шампанским любое игристое вино.

— Достойнейший выбор, — гудел официант. — Осмелюсь предложить к стейку по-флорентийски настоящее кьянти «Делла Негро», с чёрным петухом на горлышке. Именно его предпочитают с фиорентино настоящие гурманы. Едва заметный налет игристости, мягкий вкус и фиалковые тона. Особенности приготовления — добавление сусла из вяленого винограда к молодому вину. Делается из сортов Санджовезе — основная часть — с добавлением Треббиано и Мальвазии…

— И пиццу! — добавил Гоша. — Вот эту, «Пиццу Грандиозо»: грибы, бекон, салями, ветчина, баварские сосиски, артишоки, высушенные на солнце помидоры, сыр пармезан… Ещё равиоли, любое, сицилийскую пенетту и пасту «Читарру» с морепродуктами и помидорчиками «Черри».

— И мне пиццу! — потребовала Оса.

— Дамам могу порекомендовать, — продолжал официант, — сладкое десертное вино. Мой совет — попробуйте сотерн — настоящую жемчужину французского виноделия. Оно того стоит. Производится на юго-западе Франции, на берегах рек Гароны и Дордоны, там, где находятся виноградники региона Бордо. Сорта винограда — Семильон, Совиньон Блан, Мюскадель, все белые. Повышенное содержание сахара в винограде достигается за счет поражения ягод «благородной плесенью». Грибок повреждает кожицу винограда, вызывая обезвоживание, следовательно, наибольшую концентрацию фруктозы и ароматических веществ в ягодах…

К утке Игорёк попросил розового южно-африканского «Блу Шабли».

Гоша и Катька уже ругались из-за Италии с Японией, из-за суши и пасты, безопасной пиццы и опасной рыбы фуги. Оса жевала пиццу и смотрела на Игорька влюблёнными глазами. В бокалах уже было налито вино, красное и белое, и Гоша, прервав гастрономические препирательства, поднялся с тостом.

— Друзья, выпьем за нашего замечательного нового друга и моего брата Игоря! Матёрого человека!

Катька захлопала в ладоши и потянулась чокаться. Игорёк глотнул розового южно-африканского. В ушах возникла ватная тишина, и в этот миг поднялся сидевший за спиной Игорька, в другом конце зала, Посвящённый и качнул приветственно бокалом.

Зазвучала музыка — негромкая и торжественная. Игорёк поморщился, умеют в ресторанах испортить настроение, легче, легче надо, ребята, и проще. Но ладно, паршивая музыка — это мелочи. Главное, что друзья рядом, еда самая что ни на есть нормальная. И Оса, ты посмотри, оказывается, ничего, не малолетка приблатнённая, и курносый нос очень даже милый. И пахнет от неё полынной горечью.

Принесли горячие блюда. Утка самая настоящая пекинская, то есть с яркой тёмно-золотистой корочкой. Как положено, подали к ней «блинчики для мандаринов», нежные, с бархатно-коричневыми пятнами прожарки. Игорёк макал кусочки утки в сливовый соус, закусывал пёрышками зелёного лука. Запивал шабли и ни о чём не думал.

Когда торжественные аккорды смолкли, у стола возникла банда цыганских музыкантов и принялась наяривать зажигательные мотивы Бреговича. «Ну наконец что-то», — удовлетворённо качал головой в такт надрывающимся трубам Игорёк.

— Хочу танцевать, — подхватилась Катька и, пританцовывая, потащила Гошу на середину зала, где был устроен круглый дансинг.

— А мы что, лысые? — спросила Оса.

— Повалили.

Игорёк повесил смокинг на стул, взял её маленькую ладошку в свою руку, и они врезали что-то среднее между рок-н-роллом и джигой.

— Уху! — визжала Оса, когда Игорёк с кажущейся небрежностью швырял её себе за спину и ловил в сантиметрах от пола.

— Чума! — оценила она танец, когда музыка смолкла. — Пошли утку добьём.

— Пошли, — согласился Игорёк.

— Вон тот хмырь на меня нехорошо смотрит, — сообщила Оса, указав оттопыренным мизинцем на рыжего моложавого человека с комсомольским значком на лацкане смокинга. — Если бы не такое место, я бы ему рот распорола.

— Пускай смотрит. Где же ещё смотреть на женщин, как не в ресторанах? Здесь вы бываете необычно красивы.

— Вот увидишь, полезет приставать.

— Ничего, порешаем, — благодушно ответил он.

За столом Гоша трудился в одиночестве над второй порцией фиорентино. Катька уже отплясывала, как и обещала, в плане полезных знакомств, твист с респектабельным мужчиной. У того на смокинге красовался депутатский значок.

— Что, Гоша, — спросил Игорёк, — сплошные ревности?

— Да ну её…

— Гоша, друг, а что, в зеркале мы, в самом деле, похожи?

— Одно лицо. То есть, моё лицо. А твоё лицо я видел утром, когда к Солженицыну собирался.

— Здесь ещё и утро бывает? Я думал здесь всегда ночь.

— Что значит ночь? Темно здесь у нас. Ты вот меня спросил, а я и вспомнил… Знаешь, когда я был ребёнком, то есть, ну не важно, я жил в другом месте. Там солнце круглые сутки. Там яблони и вишни. Я понял, отчего мне так у Солженицына нравится. У него в окне точно такой же пейзаж, только закатов там нет. Да и как меня сюда занесло, а? Хотя Москва, столица, как ни крути.

Гоша отхлебнул кьянти, поставил бокал и подпёр рукой щёку. Лицо его приобрело трогательную задумчивость идиота. Оса щебетала что-то про большие перспективы, про то, что теперь её выведут на новый уровень заказов, на больших людей; что бригаду снова придётся сменить, и заработки будут совсем другие; а лучше, чтобы они с Игорьком и были бригадой. Игорёк кивал, мало вслушиваясь в её лепет.

Он зачем-то повернулся к окну. Что это за вспышки такие настойчивые?

На берег под прикрытием орудийного огня крейсеров и авиации выползали машины-амфибии и десантные корабли на воздушной подушке. Бежали, строча из автоматов, люди; спотыкались, падали. С башен, расположенных вдоль линии обороны, посылали в небо огненные стрелы зенитно-ракетные комплексы. Спрятавшаяся за крепостным валом артиллерия вела ураганный обстрел зоны высадки. То тут, то там поднимались фонтаны воды, гальки. Танки неудержимо двигались к укреплениям оборонявшейся стороны, плевались огнём и пулемётными трассерами.

Горели кедры и кипарисы, горела разбитая техника и человеческие тела, горели бензиновые пятна на воде. Из-за бетонной стены укрепрайона рвались в небо факелы огня. Подбитые боевые машины пехоты разрывало на части, и в огненных пузырях взлетали раскоряченные, словно лягушки, тела десантников.

Благодушие и расслабленность Игорька как рукой сняло. Из ресторана нужно было линять. «Как я этого безобразия не разглядел? Сижу, утку трескаю…»

Он посмотрел в зал, куда подевалась Оса. В танцполе её не было.

— Гоша, что это за безобразие за окном?

— Красиво. Воюют где-то. Развлечение.

— Ничего себе развлечение. Или у вас виды за окном что-то вроде телевизора?

— Не знаю. Солженицын говорил, что это где-то далеко, туда никак не доберёшься.

— Значит, где-то идёт война, а мы здесь кушаем и любуемся. Как-то это неправильно, Гоша.

— А средневековые гимны под бомбардировки — это правильно? — невозмутимо спросил Гоша.

— Ты откуда знаешь?

Гоша пожал плечами.

— Просто знаю. Сейчас узнал.

Игорёк смутился и вновь стал искать в зале Осу. Оказалось, что она сидит за столиком с тем самым рыжим джентльменом, которому грозилась порвать рот, если станет приставать.

Рыжий, сидевший спиной к Игорьку, что-то живо говорил. Оса, серьёзно наморщив лоб, слушала. Потом она кивнула, посмотрела на Игорька и поднялась.

— Есть работа, — сообщила она, усаживаясь за их стол. — Этот рыжий — серьёзный человек. Помощник министра. Статус очень высокий, засекреченный.

— Кто засекреченный? — не понял Игорёк.

— Статус министра засекречен. Ну, это чтобы никто не мог пробить, какая нужна печать, чтобы его нейтрализовать. Короче, — продолжала Оса. — выцепил он меня, думаю, клеится. Ни фига не клеится. Вежливо так говорит, на «вы». У вас, дорогая Оса, очень резко вырос статус. Короче, ему стало известно, что я сменила бригаду, а старые бойцы не воскресли. Я хотела в несознанку уйти, что сама еле жива осталась. А он говорит, вот потому и осталась, что сменила. Короче, они думают, что я владею способом убивать насовсем.

— Ну? — не понимал Игорёк.

— Баранки гну. Налей вина.

Игорёк налил ей сотерна.

— Короче, есть у нас очень крутой блатной. Кликуха — Череп. Так вот, этот Череп выскочил из рейтингового поля, ему все пофиг, даже спецы. И стал убивать насовсем, вот как ты. Короче, мне на него сделали заказ.

— Пойду Катьку поищу, — сообщил Гоша, поднимаясь. — Я решил больше не допускать измен с её стороны. Сколько можно, в самом деле, надо быть мужчиной…

— Угу, — промычала Оса, глядя ему вслед. — А самое интересное, что Череп сегодня будет работать здесь. Здесь много больших людей, он кого-то хочет убить.

«Сейчас мне снова начнут предлагать работу. И ведь не смогу ей отказать».

— Игорюнечка, надо его нейтрализовать. У меня тогда статус будет самый крутой. Мы с тобой будем самой крутой бригадой. Как мы с тобой мечтали…

«Ну, положим, это ты мечтала», — подумал Игорёк, а вслух сказал:

— А если не справишься с заказом?

— Если не получится, тогда я… лучше не думать.

— Зачем тогда соглашалась?

— Да как же не согласиться? Статус министра такой, что меня никто не спрашивает. Игорёк, миленький, ты же сможешь?

Оса придвинулась ближе, её коленка касалась бедра Игорька.

— Ладно, Оса, не трусь, — он легонько щёлкнул девушку по носу. — Прорвёмся. Сделаю что смогу.

— Вау! — взвизгнула Оса и повисла у Игорька на шее. — Короче, — зашептала прямо в ухо, — когда Череп появится, Стас, ну, рыжий, знак подаст.

За окном по-прежнему кипело сражение. Море выбрасывало на берег всё новые армады танков, амфибий, отряды морских пехотинцев, тщетно силясь отвоевать у материка хотя бы полоску берега. Море наваливало груды трупов, сожжённой техники, уродовало землю воронками, но всё было напрасно. Крепость, уходившая бетонным валом за горизонт, казалось, стояла непоколебимо. Но огненных факелов вздымалось над ней всё больше, непрерывно сыпались на неё снаряды тяжёлых орудий главного калибра, впивались в её плоть выпущенные с самолётов ракеты. Чадное марево заволокло всё пространство над крепостью, но совершенно не распространялось в сторону моря, над которым в разрывах тяжёлых дождевых облаков играли отблески закатного огня. Море, казалось, двигало в наступление на сушу и атмосферную армию, суровым северным ветром гнало в бой клубящиеся дивизионы туч.

«А если у меня на этот раз ничего не получится? — думал Игорёк. — Вдруг Череп окажется сильнее. Кто я? Какой-то композитор, а он, наверное, профессиональный беспощадный убийца. Надо бежать куда глаза глядят. Зачем мне ненужные проблемы?»

Игорёк закрыл глаза и, собравшись с духом, окончательно решил бежать.

— Оса, где здесь туалет? — осведомился он.

— Не знаю. Ты потерпи.

— Понимаешь, припёрло.

— Значит, придётся делать в штаны. Смотри лучше, как твой Гоша с Катькой воюет.

Гоша тащил подругу за руку. Катька пыталась отбиваться, но, судя по обалделому выражению лица, такой Гоша ей решительно нравился.

Игорёк насупился, в ожидании неизбежной развязки принялся разглядывать входящих в зал посетителей. Интересно, кто из них будет Череп?

Наконец Оса дёрнула за рукав и прошептала:

— Сигнал.

Игорёк посмотрел в сторону рыжего. Тот поднялся из-за стола и, развернувшись к выходу на балюстраду, одёргивал лацканы смокинга. Никого, однако, в той стороне похожего на убийцу-одиночку не было.

— Вон он, — снова дёрнула Игорька Оса. — За спиной Стаса. Давай бегом.

За спиной рыжего, в нише между колонн, находился небольшой, словно вырезанный из бирюзы, столик, официант принимал заказ у молодой парочки.

— Кто Череп? Официант? — не понял Игорёк.

— Череп никому не прислуживает. Пацан за столиком.

— Пацан?

Игорёк обалдело поднялся и нерешительно двинулся вперёд.

«Что бы у него спросить? Огоньку? Как пройти в библиотеку? Почём фунт изюму?»

Между тем и Череп заметил Игорька и спокойно ждал его приближения. Правильные, но угловатые черты лица, неожиданная модная небритость. Голый череп и тяжёлый не по возрасту, уверенный взгляд больших серых глаз. В петлице золотой значок, орёл римских легионов. Подруга головореза — шатенка лет тридцати — курила сигарету и разглядывала публику.

— Вы Череп? — спросил Игорёк, подойдя к их столику.

— А вы — Игорёк? — в тон ему переспросил тот.

— Игорь…

— Присаживайся, Игорёк, — спокойно, но твёрдо предложил Череп и спросил у спутницы: — Нашла?

— Да вот он, у окна с цунами.

В том окне поднималась и обрушивалась на берег гигантская волна, сметая на своём пути многочисленные яхты, виллы, крестьянские лачуги и курортные домики. А потом снова поднималась и снова обрушивалась. У этого окна за белым, мраморным столом расположились трое солидных пожилых людей. На столе была лишь бутылка вина, три фужера да коробка сигар.

— Который? — переспросил Череп.

— Хмурый с моноклем.

— Игорёк, ты подождёшь или что-то хочешь мне сказать?

— Да, я вот хотел… То есть, что вы собираетесь делать?

— Я сейчас подойду вон туда, — Череп кивнул, — спрошу у хмурого господина, который час, он вытащит из нагрудного кармана репетир, и я засуну этот репетир ему в рот. А потом сверну господину шею. Ты против такой перспективы, клавишник?

— Кто? — по спине Игорька пробежали мурашки.

— Глухой, что ли? — хохотнула шатенка.

— Помолчи, — оборвал её Череп. — Мы с Игорьком друзья. Ведь так?

— У-у-п… Ты… Я… А может, не надо убивать?

— Миротворец. Давай, останови меня.

Череп медленно встал. Поднялся и Игорёк.

— Послушай, — умоляюще заговорил он, — может, мы и друзья, может, мы знали друг друга в другом месте. Может, всё это сон, только знаешь, что…

— Вот об этом подробнее. Что же, Игорёк? Что?

— Мне кажется, что всё это не случайно.

— Мне тоже так кажется.

— Да-да, именно! Мне кажется, что всё это подстроено! Они узнали, что я могу в этом мире убивать. Так, чтобы совсем, ну, понимаешь. И вывели меня на тебя. Это всё Посвящённый и его Хозяин.

Череп усмехнулся. Взгляд его сделался непроницаемо-тёмным. Кончиками пальцев, словно в раздумье, провёл по столешнице.

— Что ты предлагаешь, клавишник? — негромко спросил он.

— Ну это… Ну, не убивать.

— Хорошо, положим, я убивать не стану. Как мне избавиться от гнева Хозяина?

— Я не знаю. Может, он не гневается. Он же, вроде как, за пределами добра и зла. Просто, я не знаю, чего он.

— Смотри, Игорёк, что происходит. Пока ты не подошёл, я знал, что я — Череп, что я могу и хочу убивать тех, кого никто убить не может. И никто ничего со мной сделать не в силах. Но как только ты заговорил, я понял, что ты — пришелец, что ты Игорёк-клавишник, что я откуда-то тебя знаю и могу тебе доверять. Только ты произнёс слово «Хозяин», я понял, кто такой Хозяин, и впервые, сколько себя помню, испугался.

— Наверное, я начинаю догадываться, кто ты, — произнёс Игорёк. — То есть, чей ты ментал.

— Ладно. — Череп окинул взглядом зал. — Это он?

Игорёк недоумённо глянул. И увидел Посвящённого, тот бесстрастно наблюдал за ними.

— Мы должны всё сделать правильно, Игорёк.

— Понимаю, — неуверенно кивнул Игорёк.

— Ты можешь убить меня по-настоящему. Но это будет неправильно. Я могу уйти, но это ничего не изменит. Поэтому поступим так.

Игорёк успел заметить лишь стремительный взмах руки. В глазах сверкнуло, и он потерял сознание.

8

В девять часов утра десятого апреля в лабораторию проблем сна санатория «Барвиха» вошёл молодой человек в зелёном комбинезоне с эмблемой некой австрийской фирмы на груди. Улыбнувшись заученной улыбкой, он извлёк из нагрудного кармана бланк заказа и сообщил дежурной медсестре, что должен провести антистатическую обработку оборудования. Медсестра провела его в лечебную палату.

Оставшись в одиночестве, молодой человек никакой профилактикой не занялся. Лишь стоял и бездумно глядел перед собой, словно его отключили. Наконец пространство комнаты задрожало, словно изображение в расфокусированной камере, всё поплыло, и в этом мареве возникли фигуры Аскета и толстого Вадика.

— Ты понял? — осведомился Аскет.

— Чего тут не понимать, — буркнул багроволицый.

— Что-нибудь сделать можешь?

— Нет.

— Да, большая игра — большие ставки, — произнёс Аскет.

— Если так пойдёт и дальше, будем называться уже не Кремлёвцами.

— И жить будем где-нибудь в Мексике, среди нагуалей.

Оба исчезли так же внезапно, как и появились.

Вскоре молодой человек вышел, сообщил, что профилактика проведена, и, забрав подписанную квитанцию, удалился. Медсестра пошла для порядка проверить помещение. И в дверях палаты столкнулась с небритым угрюмым человеком в серьёзном деловом костюме, в дорогом галстуке, с золотыми перстнями на пальцах.

— А… А… — только и произнесла опешившая медсестра.

Не обращая на неё никакого внимания, человек покинул лабораторию сна.

В коридоре обнаружились Аскет с багроволицым. Небритый человек скользнул по ним всё тем же угрюмым взглядом и молча прошёл мимо.

— Однако, — произнёс ему вслед Аскет.

— Ничего не понимаю, — заключил толстый Вадик. — Замещение пространства работает. Но это уже не моё замещение. Кто это?

— Надо думать, материализовался его двойник из Отражений, других вариантов быть не может.

— С какого боку здесь Владыка Отражений?

— В самом деле, Вадик. Атлантисты и этот в одном месте и в одно время — нечто исключительное.

— Знаешь, что я тебе скажу, Аскет?

— Конечно, знаю.

— И что думаешь?

— Согласен. Ляжем на дно и переждём. Константину и Евгению сообщать не станем, а пустим их по следу этого, — Аскет кивнул в пустоту коридора.

— А Гриша?

— А Гриша пускай своих вампиров поднимет. Всю сеть. Касательно нашего ближайшего будущего у меня нехорошее чувство.

— Ну, если ты чувствуешь, — хмыкнул толстяк, — сейчас же на неделю в Мексику.

Оба Кремлёвца медленно растаяли в воздухе.

Багроволицый толстяк Вадик существовал на Земле никак не меньше ста тысяч лет. Как и прочие Кремлёвцы, задержался он на Земле по той причине, что отказывался реализоваться, создать свою Реализацию за пределами пространственно-временного континуума нашей Вселенной. Он жаждал реализоваться здесь, но не обязательно сейчас. Более того, Вадик воображал свою будущую Реализацию как техносферу, объединяющую Землю с, как он выражался, «природными технологиями космоса». Весь мир он видел единым механизмом, а законы природы полагал технологическими факторами. Он любил науку, любил технику и неутомимо подсказывал учёным разнообразные идеи, продвигающие научный прогресс в желаемом ему направлении.

Аскет шёл другим путём. Он, как и Вадик, надеялся создать свою Реализацию на Земле, но представлял её как материализацию Нирваны. И тоже по мере сил приближал этот момент, озаряя мистиков, вдохновляя оккультистов, побуждая создавать мистическую Вселенную не где-нибудь, а здесь, на Земле. Был он гораздо моложе Вадика, происходил из конкретной исторической эпохи Древнеегипетского Царства, но не в пример мудрее того и значительно искушённее в потусторонних материях.

Вампиру Григорию, гроссмастеру ордена московских кровососов, просто нравилось жить неограниченно долго и пить кровь. Ни о каких Реализациях он не мечтал.

Двое других Нереализованных, Евгений и Константин, называли себя ангелами устрашения и требовали от остальных Кремлёвцев соответствующего к ним отношения. О Реализациях они, как и вампир, не помышляли. Им было хорошо и так, им нравилось творить справедливость. Как тати в ночи возникали они перед «согрешившими» гражданами и чинили справедливую, но страшную расправу. Особенно разгулялись Евгений с Константином в девяностые годы, когда «красный проект» Русских Богов потерпел фиаско и некому было им дать по рукам.

Новый русский Дом Реализованных, в просторечии — Новые Русские, пришедший усилиями Атлантистов на земли бывшей Красной Империи, как и прочие Дома, не жаловал и презирал Нереализованных, полагая их нарушителями космических законов. Но занятый борьбой с несдававшимися Русскими Богами, окопавшимися в Белоруссии и непризнанной мировым сообществом Приднестровской Республике, дать по рукам Кремлёвцам тоже не мог. Новые Русские были много моложе Русских Богов. Есть такая неустранимая закономерность: пока один Дом правит, в недрах народных возрастают новые Реализованные. Как правило, их считанные единицы. Они могут ничем не заявить о себе, находясь на Земле. Зато, получив свои Реализации, завербуют здесь людей, сделают избранными, осчастливив их особой одарённостью: пророков, поэтов, учёных, политиков. С тем, чтобы те создавали знако-коды, что увлекут людей в новые, ещё пустующие Реализации. Так в Древней Руси возник Новый русский Дом. К власти он прорвался через первую русскую смуту, основал династию Романовых, знако-кодом которой стал новый уклад жизни, со строгой иерархичностью и чинопочитанием.

Ответный удар Русские Боги нанесли в двадцатом веке, в семнадцатом году, откуда никто не ждал. Древние Дома отличаются разнообразием и нещепетильностью в выборе средств. Некогда Древние Реализованные выступали под личиной языческих богов, и ведущим их знако-кодом были языческие культы и таинства. К двадцатому веку Древние перестроились, в результате миру явились режимы с харизматическими лидерами, носителями не только Источников Силы, но и соответствующей идеи, то есть знако-кода. Гитлер стремился воскресить культы Германских богов и одновременно искал легендарную чашу Грааля. Муссолини апеллировал к неувядающей славе Рима, возвращая как элемент знако-кода жест римского приветствия. Сталин в качестве знако-кода добавил к красной догме культы усопших большевиков, героев и великих свершений. А ещё явились Мао в Китае, Ганди в Индии. И дружно ударили по Новым Домам. Если бы не принципиальная разобщённость Древних, вылившаяся в очередной германо-российский конфликт, Новые Дома Большого Запада неизбежно бы рухнули.

Знако-кодом, то есть тем, через что соединяется душа человеческая с высшими существами, главным образом — с Реализованными всевозможных Домов, может оказаться всё что угодно. Главное, чтобы человек видел в элементах знако-кода особую, если не высшую, ценность. Система знако-кодов строится вокруг ведущего, основного знако-кода и постепенно, трудами избранных, направляемых Реализованными, охватывает все стороны жизни человека. Циничные Атлантисты, начав с протестантских догматов о пользе как высшем оправдании богоугодности и земном богатстве как прямом свидетельстве этой богоугодности, постепенно перешли к упрощённой и абсолютно ясной системе знако-кодов — овеществлённым ценностям общества потребления. Всё самое модное, самое современное: вещи, услуги и сам стиль жизни — вот что стало ведущим знако-кодом Атлантистов, — вербуя великое множество душ в их стремительно растущие Реализации.

Неудивительно, что ныне в головах русских людей причудливо смешались обрывки самых разнообразных систем знако-кодов: вновь воспрянувшего языческого, православных ново- и старообрядческого, большевистского, культа белого царя, последнего в династии Романовых. И всё это легло на принесенный волнами перестройки культ потребления. Один и тот же человек может верить, что только возвращение нации к древним праславянским корням возвысит Россию, и одновременно тихо ностальгировать по сталинским временам великих побед, не забывая о том, что предки его были из дворян, а главное теперь в жизни — динамичность и успех в самом что ни на есть денежном эквиваленте.

Реализованные, фигурально выражаясь, сходят с ума от фортелей загадочной русской души, её широты и непредсказуемости. Какую Реализацию выбрала душа? У кого из Реализованных берёт она энергию, чтобы реализовать себя в этой жизни, осуществляя тем самым очередной проект Домов? И всё больше кажется Реализованным, что энергии их, питающие русский этнос, пропадут зазря, и в острой конкуренции Домов победителей не будет.

Что же до Кремлёвцев, им, привыкшим маневрировать между могучими силами, оказывая услуги и тем, и этим, воцарившаяся неразбериха открыла возможности для самостоятельной игры. Пускай на минуту показалось им, что, заручившись поддержкой потусторонней сущности, которой никакие Реализованные не указ, смогут они стать никак не менее могучими, чем Дома.

Есть нечто, что сами Реализованные называют Потустороньем. Куда им самим дороги нет и что, не нуждаясь в притоке человеческих душ, тем не менее, этими душами существует и частично управляет тонкими телами: ментальными и астральными.

Мир Снов, он же Снотворенье, проникает неведомыми связями от менталов, двойников подсознания в ментальные тела людей. Что бы в мире, организуемом Хозяином Снов, ни происходило, оно неизбежно в момент сна отражается в психике человека.

Психика суть материя тёмная и таинственная, и чего-то большего о ней не скажешь. Другое дело — человеческая воля. Она всегда устремлена к цели, именно она полагает себя человеческим Я. И хотя в основе воли находится сама душа, осуществляет усилие астральное тело. Вторая великая Сущность Потусторонья, Владыка Отражений, держит крепко в своей руке астралов, существ своего мира Зазеркалья. Астралы эти — точные копии человеческих астральных тел, а по внешнему виду — тел физических. И через это точное повторение неведомым образом влияет Владыка Отражений на волю людей. Иногда можно увидеть своего астрального двойника в зеркале. И как знать, глядя на себя в отражении, не смотришь ли ты в глаза астрала?

Земная жизнь, со всеми её глупостями вроде политики, возвышения и падения империй, Силы Потусторонья волнует мало. В одном они кровно заинтересованы — чтобы людей становилось всё больше и чтобы, по возможности, они не умирали. Оттого люто ненавидят они Реализованных, постоянно отбирающих души со всеми их тонкими телами в свои Реализации. Вот в этом интересы сил Потусторонья и совпали с желаниями Кремлёвцев: Аскета и Вадика, хотевшими, чтобы Земля, со всеми населяющими Землю людьми, превратилась в две их Реализации. И чтобы люди больше не умирали.

Так случилось, что когда Вадик, пользуясь своей «технологией природы», закупоривал физическое тело Игорька в пространственно-временной свёртке, когда Аскет, пользуясь своей древнеегипетской магией, отделял от Игорька Ба, то есть ментальную оболочку, вместе с ней отделилось и то, что в древнем Египте называли Ка — оболочка астральная.

Игорёк шёл по огромному пустому и тёмному городу. На небе рассыпались бледные звёзды. Есть дома, которые при любом освещении, и в свете дня, и электрическом неистовстве городской ночи, и выступая тенями в призрачном лунном свете, сохраняют обаяние родных мест, дух уюта и мерной поступи хорошо организованной жизни. А есть такие, на которые без душевного скрежета можно смотреть лишь в солнечные дни, а ночью, под покровом сумерек дома эти превращаются во вражеские крепости, в инопланетные сооружения, в обелиски на могилах неведомых гигантов.

Город, в котором оказался Игорек, был наполнен уютными, добрыми к человеку домами. Небольшие улочки, невысокие здания, переулки, в турецком стиле балконы, мансарды, ажурные украшения над дверями. Неяркие фонари. И покой. То, что на улицах не было людей, только добавляло умиротворения. Казалось, гулять по этим улочкам, по этим брусчатым мостовым можно вечно, не чувствуя усталости, не думая ни о чём, беспечно и беспечально.

Если ты пришёл в этот город, отягощённый горестями и скорбью, они забудутся. Шаг за шагом будут растворяться они в тихих сумерках, в шелесте листвы, в приглушённом мерцании звёзд, в таинственном молчании зданий.

Неизвестно, сколько блуждал Игорёк по тихому городу. Только вдруг вдалеке возник тонкий стук женских каблучков. И заиграл по переулкам и дворам, отражаясь от стен, от мостовой и даже от неба.

Игорёк остановился. Каблучки цокали где-то впереди, может быть, далеко, может, уже совсем рядом. Что-то тёплое, давнее припомнилось Игорьку. То ли что-то из детства, а может быть, первая влюблённость или первое удивление от настоящей музыки.

Он приготовился ждать. Но ждать не пришлось. Она шла навстречу, поднималась по ступенькам лестницы, что вела в небольшой сквер с черемухой и сиренью.

Сперва Игорёк увидел бледное сияние волос, потом лёгкий женский силуэт в летнем сарафане… лицо её было Игорьку знакомо, но где и когда он видел это ничем не примечательное, но чем-то притягательное лицо?

Она остановилась в паре шагов и молча глядела, чего-то ждала. Игорёк с безотчётной радостью любовался её стройной фигурой, ловил её теплый, влюблённый взгляд. Но кто она, отчего кажется такой знакомой?

— Игорь, — тихо произнесла она. — Неужели это правда ты?

Что тут ответишь?

— Ты не представляешь, как я рада, что ты пришёл ко мне. Я так долго тебя ждала.

— Голос… Где-то, когда-то я его слышал. Кто ты?

— Я Аня. Ты, конечно, давно забыл меня. Только это ничего не меняет. Ведь я всё равно люблю тебя, Игорь.

Она шагнула к нему, взяла за руку.

— Ну что ты? Что? — ласково произнесла она. — Растерялся?

— Я не знаю.

Он абсолютно ничего не понимал. Что за Аня? Где они находятся?

— Аня. Что это за город?

— Это город вечного покоя. Ты не бойся.

— Я и не боюсь. Напротив, здесь в самом деле спокойно. Только необычно. Но в последнее время я начал привыкать к необычному.

— Это хорошо, это очень хорошо. Хочешь, я покажу тебе наш дом?

— Наш? Что значит — наш?

— Ну, наш. Это так сразу не расскажешь. Ты сам увидишь. Только шагнёшь на порог и поймёшь — это твой дом.

Она повела его вниз по лестнице. Они прошли сквером, перешли по китайскому мостику через тихий ручей, вступили под перекинутую через улочку краснокирпичную арку и оказались возле двухэтажного домика. Над дверью чёрного хода выдавалась далеко вперёд мансарда.

— Вот он, наш дом.

Игорёк поднял голову, увидел слабо светящееся зарешёченное окошко над некрашеной деревянной дверью, нависающий выступ мансарды с цветочным узором на нём. И понял, что да, это, в самом деле, его дом.

Они обогнули его и оказались перед палисадником, огороженным невысоким деревянным заборчиком, разделённым кирпичными башенками. Весь палисадник был увит диким виноградом. Прошли через резную калитку.

Она взялась за бронзовый молоток на двери и негромко постучала. Прислушалась. И толкнула дверь.

— Входи.

В небольшой, обитой дубовым шпоном прихожей горели свечи. Анна, не выпуская его руки, повела по винтовой лестнице на второй этаж.

— Это мой этаж, — сказал она. — Понимаешь, здесь живу не только я. Ещё он. Но потом, потом. Сейчас я буду показывать тебе моё маленькое царство.

Они вошли в первую залу. Игорёк ахнул, вся она была из бронзы, стены смыкались вверху готическим сводом. И всё в комнате было бронзовое, маслянистым золотым отблеском отражая пламя зажжённых светильников. И стены и, пол были покрыты разнообразными бронзовыми узорами.

— Я сама их рисую, — сказала Анна. — Тебе нравится?

— Впечатляет, конечно.

— Пойдём.

Дальше была вторая зала, обитая бархатно-изумрудной тканью с золотыми цветами и блёстками; за ней — спальня в голубых тонах с большим трёхстворчатым зеркальным трюмо.

— Что вы там так долго? — снизу донёсся неприятный мужской голос.

— Кто это? — спросил Игорёк.

Она вздохнула и отпустила руку Игорька.

— Идём, познакомишься.

Человек, ожидавший внизу у лестницы, неприятно поразил Игорька своим видом. Он выглядел в точности как Игорёк, хотя одет был иначе. В костюме фисташкового цвета бархата, с алым бантом на шее, с тонким высоким бокалом вина в руке.

— Ну, наконец! — воскликнул он и залпом осушил бокал. — Свершилось, ты здесь. Мы вместе!

Игорёк подошёл к двойнику и всмотрелся в его глаза. Словно глянул в зеркало, а глаза у отражения — чужие.

— Да, — кивнул двойник. — Горячий у тебя взгляд, Игорь. Обжигаешь. Куда мне до тебя. Аня показала свои владения? Давай же и я покажу свои.

Во владениях двойника обнаружилась серебряная комната в том же готическом стиле, но не расписанная замысловатыми узорами, а украшенная изречениями, среди которых в глаза бросились нацарапанные когда-то Игорьком на стене пивной. За ней обнаружился обшитый красным деревом кабинет с массивным солидным бюро, с роялем и большим современным домашним кинотеатром — плазменный экран, словно белая ворона, выбивался из интерьера. В спальне тоже был телевизор, поменьше, на прикроватной тумбочке. Он был включён, экран светился ровным голубым светом, и в углу его была надпись: «Нет сигнала».

— Видишь? — Двойник указал на экран. — Ты здесь, и ему нечего показывать. Ладно, пошли в залу. Будем обедать и разговаривать.

Анна принесла из кухни поднос с кофе и булочками. Подала и села на серебряном диване, сложив руки на коленях.

— Послушай, — примостившись на серебряном стуле у стола, сказал Игорёк, — кто вы? Почему ты похож на меня, а Аня мне смутно знакома?

Двойник небрежно махнул рукой.

— Ты сперва попробуй кофе. Каков он на твой вкус? Как на Земле? Или другой? А то по телеку, знаешь, никакого вкуса не разобрать.

Удивлённый Игорёк послушно отхлебнул из чашки.

— Ничего, резковат, но это вовсе неплохо.

— Похож на земной или нет?

— Очень похож.

— Аня умеет готовить, — с ноткой самодовольства обронил двойник. — Ведь она помнит земные вкусы.

Аня смущённо улыбнулась, посмотрела на Игорька благодарным взглядом.

— Но всё же, кто вы?

— Всё ещё не узнал? — двойник вдруг хихикнул. — Это же Аня Метёлкина из восьмого А.

— Какая Аня? Восьмой А…

— Тогда ты учился в десятом.

— Это та Аня? Значит, это та, которая…

— Да-да, — радостно подхватил двойник. — Которую сбила машина. Видел «зебру» перед палисадником? Из-за неё нарисована. Знак самоубийцы.

— Самоубийцы? — тупо переспросил Игорёк. — Разве её не сбил пьяный водитель?

— Сбил, само собой. Именно пьяный. Только она сама бросилась. Так, Аня?

Та согласно кивнула.

— Вот видишь. И ты, конечно, не знаешь, из-за кого?

— Откуда же?

— Из-за тебя. Несчастная любовь, — важно подняв палец, сообщил двойник. — Ты тогда с Абросимовой из параллельного роман крутил. Как ты Метёлкину не замечал? Она на всех вечерах возле тебя крутилась. На каждой дискотеке. Помнишь, раз даже просилась тащить твой синтезатор. А ещё звонила тебе домой и молчала в трубку.

— Не помню, — убито произнёс Игорёк.

— Это не важно. Главное, что любовь творит чудеса. И после смерти Аня оказалась здесь, у меня. Правда, любви между нами нет. Всё-таки, я — не ты. То есть, конечно, я — это ты. Но только здесь, среди отражений. Помнишь, альбом Фиша?

— «Vigil in a Wilderness of Mirrors», — назвал Игорёк альбом солиста группы «Мариллион».

— Точно. Помнишь: «I’ll keep a vigil in a wilderness of mirrors, where nothing here is ever what it seems…»

— К чему это?

— К тому, что я слежу за каждым твоим движением, — двойник указал на встроенный в стену экран, залитый серебристым свечением. — Сейчас ты здесь, и я чувствую себя даже как-то неуютно. Боже мой! Я столько ждал этого момента. Думал, как это всё произойдёт. Рисовал в воображении картинки. Забавно, знаешь, сидеть у экрана и воображать, как ты, когда смотришь в зеркало, видишь меня. Вдруг увидишь и шагнёшь сюда. Да. Но всё получилось столь неожиданно. Аня тебя услышала. Она может выходить на улицы, вот и пошла тебя встречать. А мне, конечно, нельзя. Мы здесь только в гости друг к другу ходим. Телепортируемся из дома в дом. У кого что по телеку идёт интересное, звонит друзьям, зовёт. Такие, в общем, дела.

Игорёк посмотрел на Аню. Она хотела что-то сказать, но не решилась перебить двойника.

— Подожди, Аня, — бросил тот. — Наобщаетесь ещё. Разве тебе, Игорь, не интересно, что это за город, кто мы такие?

— Интересно. Я ведь и спрашиваю.

— Вот и слушай. Мы, ваши двойники, называемся астралами. Ну, ты должен понимать, что это такое. Когда-то, когда ещё не было телевизоров, мы смотрели на вас из ваших зеркал. Но это, конечно, неудобно. Ведь не везде же есть зеркала или какие-то другие отражающие поверхности. Да и сейчас многие продолжают по старинке. Только интеллектуальная элита умеет использовать телевизионную технику. Это ведь не просто телевизор, это телезеркало, им надо уметь управлять.

— Зато в окна многое можно увидеть и без телевизора, — произнесла Аня. — Если пристально вглядеться, можно приблизить самые далёкие пространства, другие миры увидеть. Мы вчера бой инопланетных тарелок наблюдали. Это был какой-то неведомый город, и там, за рекой…

— Ну, да, лазерные выстрелы. Ты ведь в инопланетян не веришь, да? — спросил двойник Игоря.

— Да, в общем, не верю, — осторожно согласился Игорёк.

— Это Аня умеет так приближать. Она ведь вообще никакой не астрал. То есть, астральное существо, но не двойник. Она ведь умерла. А когда человек умер, умирает и его двойник. И её двойник умер. Она же — самоубийца, все её тела разделились. Астральное залетело сюда, ко мне.

Игорьку подумалось, что жестоко говорить в третьем лице о присутствующем здесь человеке, да ещё такое. Такое вообще жестоко говорить человеку. Но Аня нисколько не смущалась и согласно кивала. Игорёк смотрел на неё, стараясь вспомнить ту Метёлкину, и внезапно понял, почему не мог узнать: эта Аня была гораздо взрослее, ярче, сильнее, чем полузабытая школьница.

— Это ведь она меня заразила верой, что ты придёшь.

— Странно, — заметил Игорёк. — Всё очень странно.

— Ничего-ничего, привыкнешь. А знаешь, я ведь, как и ты, в композиторах числюсь. Мою музыку слушают. Сейчас покажу. Пойдём.

Они прошли в кабинет. Двойник, сделав значительное лицо, расположился за роялем.

— Небольшая фантазия на тему любви, — не без торжественности сообщил он и стал играть.

Первых двух тактов хватило, чтобы лицо Игорька перекосило как от зубной боли, и далее он слушал с нарастающим раздражением. Фантазии в музыке не обнаруживалось никакой. Это был концепт, грамотно отстроенный, по всем правилам гармонии. Именно такую музыку терпеть не мог Игорёк. Такую и компьютеры могут сочинять. Подобное Игорьку приходилось конструировать, когда по-быстрому писал на заказ. Случалось, если посещало вдохновение и мелодия лилась вольно, мимо всяких схем, вдруг ловил себя на том, что вместо полёта начинается нечто рассудочно правильное, поток звуковых клише.

Инструмент у двойника нужно было отнимать.

Наконец двойник угомонился, прекратил музыкальные фантазии и откинулся в кресле.

— Ну? Неплохо, правда?

— Мерзость, — брякнул Игорёк.

— Ну почему же мерзость? — удивился двойник. — Я ведь у тебя учился. Разве ты не разобрал знакомых секвенций?

— Ты лучше не сочиняй больше. У тебя не получается.

Двойник нахмурился, поднялся из-за рояля.

— Всем моя музыка нравится, — заявил он. — Аня, ведь нравится, да?

— Мне, если честно, не очень, — отозвалась та.

— Тебе не угодишь, — проворчал двойник. — Чем она плоха? Чем?

— Да не заморачивайся ты, — сказал Игорёк. — Скажи лучше, отсюда обратно как можно?

— Не знаю. Откуда мне это знать, — жёстко ответил двойник. — Мы отсюда редко к вам попадаем. Редко и непредсказуемо. Бывает, знаешь, подошёл человеку момент погибнуть. Астралу снится вещий сон, что он тоже погибает. Нам сны только перед концом снятся. У астрала сдают нервы. И со страха или ещё из-за чего выскакивает из дому. В тот же миг оказывается на Земле и погибает. Мы на Земле всегда погибаем.

— Так значит, если я выйду из дому…

— Ну, ты же ходил по городу, ведь ты не астрал, у тебя свой закон. Давай лучше пить вино, вот увидишь, оно у нас такое же хмельное, как на Земле. Тебе мускат, херес, портвейн?

Игорёк уселся на диван и задумался. О том, что именно будет пить. В самом деле — херес, портвешок или нелюбимый мускат. О возвращении на Землю отчего-то думать больше не хотелось, отчего-то казалось, что это как-нибудь устроится само собой.

— Может, мартини найдётся?

— Кончено, найдётся! Это же твой любимый напиток.

Двойник вновь стал жизнерадостен.

— Анна, неси!

Мартини оказался вполне ничего. Двойник нахваливал и подливал. И рассказывал о своём житии-бытии.

Игорёк слушал и удивлялся. Не столько рассказу, столько тому, что мерзости и странности, в которые пустился двойник, нисколько не задевают. Не хочется оскорбиться, заехать двойнику по лицу. На Земле он терпеть бы не стал, уж что-нибудь учудил.

Двойник рассказывал не столько о своей жизни, сколько о жизни Игорька, преимущественно о самой интимной её части. Двойник сообщал такие подробности, которых даже сам Игорёк знать не мог.

Игорёк вдруг сообразил, что, наверное, двойник просто не сознаёт срамность своих излияний.

— Погоди, как тебя зовут? — перебил его Игорёк.

— Как и тебя. Но мне нравится полное именование — Игорь Святополкович. Красиво.

— Игорь Святополкович, ты здесь с женщинами спишь?

— Здесь? Здесь нет, а что? — удивился тот.

— Значит, эротоман.

— Что это такое? Вы любите это слово, а я не знаю, что оно значит. Может, и эротоман. Что тут такого.

— Эротоман, это когда получаешь удовольствие от подглядывания за чужой половой жизнью.

— Никакого такого удовольствия. Я всю твою жизнь смотрю. Это ты получаешь удовольствие. А мне нравится, когда у тебя сильные переживания, когда ты чувствуешь в полную силу.

— Зачем тебе это?

— Чудак, так это моя жизнь и есть.

— Не густо.

— Ну, конечно, не только это. Есть и другое.

Двойник принялся рассказывать о связях астралов с людьми. О том, что стоит человеку с кем-нибудь познакомиться на Земле, как астрал получает доступ в дом того астрала. Что когда они, эти люди, вместе, можно вместе и смотреть. Что когда люди ссорятся, астралы теряют связь между собой. Поэтому, если они не хотят прерывать общение, пытаются воздействовать на людей, чтобы те помирились. А когда надоедают друг другу, стараются людей рассорить.

— И что, получается?

— А из-за чего, по-твоему, ты расставался со своими подружками? Мне их астралов терпеть было невозможно. Они моей музыки не понимали.

— Ты же говорил, твоя музыка здесь всем нравится.

— И нравится. Артемию нравится, даже его Зимульке, хорошим астралам всем нравится.

— Значит, это тебе я должен быть благодарен? А я думаю, почему они от меня убегают…

— Не бери в голову. Если их астралы такие противные, стало быть, и они не лучше.

— Так ты любишь за ниточки дёргать?

— Какие ниточки? Тебя подёргаешь, как же. Это тяжёлый и упорный труд. И всё ради чего? Чтобы ты добился в жизни того, чего сам желаешь. Вот, скажем, она, — двойник кивнул на Анну. — Я ведь мог обратить на неё твоё внимание. Но зачем? Зачем тебе нужна была эта восьмиклассница?

— Абросимова, понятное дело, была нужнее?

— В Абросимову ты сам втрескался. Мне нравилось смотреть, как ты с ней зажимаешься. Помнишь, в раздевалке после уроков? А в теремке, на территории детского сада? А как на крышу девятиэтажки лазили курить косяк? А с Аней разве было бы так весело?

— Почему, я бы тоже косяк смогла курить, — с вызовом произнесла Анна. — С Игорем я на все была готова.

— А, слова, — отмахнулся двойник. — Я с твоим астралом общался, когда он был жив. Ничтожное, неразвитое существо. До телевизора не доросла, всё в зеркало глядела. А что там увидишь? Как ты перед зеркалом крутишься. Вот самоубийство и проглядела. Нет, Абросимова — это веселее. С её астралом много о чём можно было поговорить.

— Да, так просто, — сказал Игорёк. — А побудить человека к преступлению астралы могут?

— С этим надо быть осторожным, — покачал головой двойник.

С преступлениями у астралов была связана не самая приятная часть их жизни. Когда человека убивают и разрушается его астрал, в момент разрушения энергия астрала попадает на Землю, ведь смерть — это мост между реальностями. Там, на Земле, вливается в общий слой безличных астральных энергий. И, словно злобная программа, начинает мстить убийце, портит его судьбу, приводит к бедствиям и даже к смерти. А когда человек страдает — страдает и его астрал. Вот и выходит, что убийства астралам ни к чему: астрал жертвы погибает, а убийцы — мучается и не находит себе места. Ну а бывает, собираются астралы вместе, и кто кого пересилит. Преступник — жертву или наоборот. Один астрал передаёт решимость своему человеку, а другой — своему.

— Любите, значит, ради игры, науськивать? — перебил Игорёк.

— Когда как, — уклончиво ответил двойник. — И смотря в каком смысле. Люди и без нас прекрасно всё могут организовать.

Двойник замолчал. А потом глухо промолвил:

— Да, вот ждал тебя. Надеялся почувствовать, как это — быть человеком. Не чувствую. Всё по-прежнему. И в телевизоре тебя нет, — грустно добавил он.

— Постой, ты в телевизоре видел, как я сюда попал?

— В телевизоре? В том-то и дело, что не видел. Ты заснул, в лабораторию вошли двое, тошнотворные типы. И связь прервалась.

— Я помню, как лёг спать, хотя не хотел я туда идти, и вообще… — неопределённо выразился Игорёк. — Что за типы?

— Один, который тебя в столовой доставал, по имени Аскет. А другой — Вадик, ты его не знаешь. Приятель, надо думать, Аскета. Ни у них, ни у вампира Григория астралов в нашем городе нет. Я проверил. Да, Аскет же ещё с тобой попрощался. Знал, что делает. Это он тебя сюда направил. За что я ему благодарен.

— Телепортировал в ваш город?

— Да как к нам телепортируешь? Не знаю я.

— А может быть, я и не?.. Может быть, только моё астральное тело здесь? — сказал Игорёк и вдруг ощутил, что прав, так оно и есть. — То-то я сижу и удивляюсь — что это я так спокоен? Где мои эмоции? Где обида, где злость, где вообще чувства?

— Да, хотел бы я изведать человеческих чувств. Повариться среди людей, — двойник глянул на Игорька странным взглядом. — Побыть бессмертным… Я ведь там стал бы как ты, бессмертен. Почему ты такой нерешительный, почему не пользуешься свалившимся на тебя даром? Если ты бессмертный — то должен править. Разве не высшая цель человека — обладать всем миром, воцарить прекрасные законы, облагородиться самому и тогда устремиться вверх. И кто как не абсолютный бессмертный, не связанный с богами клятвами, может совершить это, объединить человечество, встать над всеми и погасить распри и нетерпимость? Рабам дать свободу, — двойник вскочил, — зарвавшихся разбойников унять, раскрыть человеку его истинную суть и предназначение, расширить человека до масштабов космических, открыть ему иные миры и возможности, сделать его равным богам! И вырвать людей из божьих уз! И этого ты не хочешь? Этого ты не желаешь?! Пальцем пошевелить не можешь ради этой великой цели, достичь которую возможно лишь тебе?! И после этого ты называешь себя человеком? Если бессмертный — такое ничто, что же можно сказать о смертных! Очнись! Тебе этот дар не для того дан, чтобы собой в зеркале любоваться. Здесь великий смысл и эпохальная задача.

Двойник схватил бутылку, нервно налил себе полный фужер и одним махом выпил.

— Не томи людей своими экзерцизами. Действуй прямо. Действуй мощно. Тряхни Мирозданием, Игорь!

— Если ты такой умный, может, за меня и тряхнёшь?

— А можно? — двойник был весь растрёпанный, с красными пятнами на щеках, с диким блеском во взгляде.

— Ты и так вполне на человека похож. Раскраснелся вон.

— Нет, ты скажи, ты бы согласился остаться здесь вместо меня?

— Разве это возможно? Куда ты собрался?

— Я же тебе говорю — на Землю. Я ведь тоже Игорь Святополкович. И ничем не хуже!

— В принципе, мне всё равно. Ведь ты на Землю живым попасть не сможешь, кажется так?

— Не знаю, ничего не знаю, — угрюмо произнёс двойник. — Пускай в принципе, пускай в качестве допущения. Если бы я мог — ты бы дал разрешение?

— А что я здесь буду делать?

— Ну, вы же с Аней друг друга любите? — то ли спросил, то ли сообщил двойник. — Ты ведь такую женщину всю жизнь искал. Дураком был в свои шестнадцать, прозевал своё счастье. А вот оно перед тобой сидит! А музыка? Ведь теперь ты сможешь сочинить свои лучшие произведения. Ты же понимаешь, что лучшего места для этого не существует! А потом вернёшься на Землю с гениальной музыкой. Может, ты перевернёшь всю человеческую культуру своими творениями!

— Игорь, отпусти его, — негромко сказала Анна, — пожалуйста. Он же мучается здесь. А я без тебя погибну.

«Погибну» она произнесла со спокойной обречённостью. И Игорьку стало её жалко. Когда двойник рассказывал о её самоубийстве, жалко не было, а вот сейчас — жалко.

— Но это же ты не насовсем? — спросил Игорёк. — Потом вернёшься?

— Ты будешь всё видеть своими глазами. И в любой момент сможешь меня отозвать. Я буду вести себя достойно, Игорь, — твёрдо произнёс двойник.

— Ты так говоришь, будто знаешь, что стоит мне согласиться, и ты переместишься на Землю?

Двойник запнулся.

— Знаю, — выдавил наконец он. — Откуда-то знаю. Чую. Нет, всё-таки знаю. От тебя такая сила исходит, что кажется, одно твоё слово — и я свободен!

— Разве тебе здесь плохо?

— Ты появился, и я понял, что плохо, что без Земли теперь никак. Отпусти.

Игорёк огляделся, словно примеривая это жилище на себя. Тихо горели, не сгорая, свечи. Золотисто плескалось в бокале вино, Анна смотрела влюблённым и преданным взглядом.

«А ведь никто никогда не смотрел на меня такими глазами».

— А, валяй, — с нарочитым равнодушием разрешил Игорёк.

Лицо двойника вдруг сделалось благостным, умиротворённым, как у покойника, отошедшего во сне. Он глубоко вздохнул, развернулся и пошёл в спальню. Вернулся уже переодетым — в солидном чёрном костюме, галстуке с эмблемой дома Версаче. Уходя, обернулся и на прощание помахал рукой, сверкнув золотом перстней.

Хлопнула дверь.

Игорёк выглянул в окно. Двойник стоял в палисаднике и жадно озирался. Отщипнул ягодку винограда, бережно положил в рот. А потом вышел за калитку и быстрым шагом двинулся по улице.

Когда двойник свернул за угол, Игорёк выскочил следом, посмотреть, что будет дальше.

«Как же так, он уйдёт, а я останусь? — с изумлением осознал он. — Надо за ним, куда он, туда и я. Так я вернусь обратно!»

Он бросился бежать, но двойник уже растворился в городских сумерках, даже звука его шагов стало не слыхать в лабиринте улиц.

Подошла Анна, взяла за руку, повела в дом.

— Как же так? Что теперь? — обалдело спросил он.

— Идём, всё будет хорошо.

Игорёк мутно посмотрел и, встретившись с её взглядом, словно бы выключился. А потом послушно побрёл, не замечая больше тихого города, ни о чём не думая, ничего не желая.

Свечи серебряной залы струили мягкий, приглушённый свет. Анна приподнялась на цыпочки, обвила руками шею Игорька. Опустила голову ему на грудь.

— Мы вместе, — говорила она. — Теперь мы всегда будем вместе. Ни люди, ни время не разлучат нас. Ты будешь сочинять свою музыку, а по вечерам мы будем пить вино и радоваться. Никто не побеспокоит тебя в твоём доме. А когда захочешь, сможешь смотреть на него, и ты станешь восхищаться его успехами и огорчаться его бедам. Так будет… так будет…

Свечи медленно погасли, впуская в дом белёсый, таинственный свет сумеречных улиц.

В полумраке вдруг загорелось, оживая, телезеркало. Двойник Игорька входил в большой мир.

9

В девять пятнадцать утра десятого апреля к четвёртому корпусу санатория «Барвиха» подъехал чёрный «Мерседес S-500». Негромко чавкнула дверь, выпуская из машины невысокого, худощавого брюнета, с острыми, несколько хищными чертами лица, с жёстким взглядом карих глаз. Человек, разминаясь, пожал плечами, провёл расчёской по волосам и уверенной походкой поднялся на крыльцо. Предъявил дежурной по корпусу удостоверение полковника ФСБ, сухо поинтересовался, где проживает товарищ Хромов. Кивнул и поднялся к номеру Игорька. Постучал. Не дождавшись ответа, уселся в кресло у телевизора, что стоял в холле, и приготовился ждать.

Астральный двойник Игорька вышел на крыльцо лечебного корпуса, запрокинул голову к небу, вдохнул полной грудью сырого весеннего воздуха и от удовольствия клацнул зубами. Осмотрелся и устремился в рощу, трогал руками стволы берёз и елей, разыскал в ложбинке почерневшие остатки снега и погрузил в снег кончики пальцев. Всё было настоящим, имело свой цвет и запах, свою температуру и терпкость бытия. А значит, и он, астральный Игорь Святополкович, был самым настоящим человеком. Астральному двойнику хотелось многого.

Человек из ФСБ подождал минут десять, спустился вниз и спросил, куда мог отлучиться Хромов. Узнав, что тот не появлялся в номере со вчерашнего дня, взялся было за мобильник, но передумал. И спросил, отлучался ли вчера Хромов куда-либо. Узнав про лабораторию сна, быстрым шагом сбежал со ступенек и устремился к лечебному корпусу. Медсестра в лаборатории, отводя глаза от предъявленной фотографии, пробормотала «только что ушёл, будь он неладен». ФСБ-шник принялся распрашивать дальше, на что девушка нервно сообщила, что Хромов вчера самовольно сбежал с процедуры, о чём есть запись в журнале, что она его раньше в глаза не видела, и откуда он здесь сейчас взялся, она тоже не знает.

Полковник удовлетворился ответом и, выйдя из лечебного корпуса, всё же позвонил по мобильному.

— Сулакшин, экстрагид рядом? Ага, пускай пошарит поточнее. Мне надо знать, объект в «Кремле» или как?

Дождался ответа, кивнул, закрыл мобилу и пошёл в рощу.

— Вот вы где, Игорь Святополкович, — разглядев среди сосен Хромова, низким и твёрдым голосом произнёс полковник.

Тот поднялся с корточек, отряхнул ладони.

— Да, это я, — с непонятным полковнику удовольствием подтвердил он. — Вы не находите, как прекрасен весенний лес? Пробуждающаяся природа? Птички? Ведь жить, это здорово, не так ли?

— М-м… Я представлюсь, Игорь Святополкович. Полковник ФСБ Леонид Кондратьевич Любимов. Мы вас разыскиваем, Игорь Святополкович.

— Интересно было бы, если бы вы меня не разыскивали, — мечтательно улыбнулся астрал.

— Я рад, что вы в прекрасном настроении. Мы с вами взрослые люди, Игорь Святополкович. Не будем ходить вокруг да около. Вас разыскивает служба охраны Президента. Им поставлена чёткая задача изолировать вас от внешнего мира. Мы же, напротив, заинтересованы в сотрудничестве. Мы с вами понимаем, о чём идёт речь.

— Да ради бога, Леонид, э-э, Кондратьевич. Что за разговоры. Конечно, посотрудничаем. У вас ко мне интерес, у меня к вам интерес. Дам голову на отсечение, что мой интерес будет поболее вашего. — Астрал беззаботно рассмеялся.

— Я рад, что контакт между нами образовался. Мы же с вами взрослые люди и, конечно, найдём общий язык. Я с интересом выслушаю ваши предложения, пожелания…

— Вот что, полковник, понимаешь, совершенно нет денег. Понимаешь? Хочется посидеть в хорошем ресторане. Поговорить с умным человеком.

Любимов внимательно посмотрел на астрала, что за чудак такой, отчего многословный, может, нервный кураж, может, цену себе набивает, наглеет? Но вот взгляд беззаботный, словно у придурка. Ладно, предупреждали ведь, что объект — существо особое.

— Отчего же, Игорь Святополкович, не посидеть в хорошем ресторане, не пообщаться с хорошим человеком, — в тон собеседнику, умело смягчая свой жёсткий «командирский» голос, словно они уже были друзьями, ответил он.

— Ну, так поехали.

Астрал зачем-то придал лицу суровое выражение и, подобрав с земли хвойную ветку, пошёл.

На скамейке у фонтана перед главным корпусом санатория сидели двое Кремлёвцев, Евгений и Константин. Проводив взглядом мерседес, Константин заметил:

— Поехали, однако.

— Это полковник Любимов. Его прессовать не станем, ибо работает на Русских Богов.

— А вот мозгляка этого, выкидыша из Отражений, хорошо бы прессануть, как смотришь, Евгений?

— Хорошо бы, — мечтательно оскалил зубы Евгений.

Пока мерседес летел по Рублёво-Успенскому шоссе к Москве, астрал зачарованно созерцал сельские пейзажи и выдавал совершенно дурацкие комментарии. Про белок и зайцев, про голубое небо и чистые воды рек. Полковник играл желваками и помалкивал.

— Эх, сейчас бы залечь где-нибудь у реки, с удочками. Как настоящие шпионы. В фильмах шпионы любят с удочками, крючочками. Я знаю. Крючочки — это аллегория вербовки. Ты меня, наверное, завербовать должен, правда?

Любимов вздохнул и прибавил газу. Стрелка спидометра сдвинулась к ста двадцати.

— Мне очень интересно побыть шпионом, — продолжал разглагольствовать объект. — Или агентом. Только, как я уже говорил, полковник, у меня будут требования. Значительные, — значительно уточнил он.

Полковник кивнул. Они уже выбрались на кольцевую.

— Так здравствуй же Москва-раскладушка! — патетически воскликнул астрал при виде первой россыпи многоэтажек.

Любимов не удержался и заметил:

— За неделю здесь ничего не изменилось.

— Ха-ха-ха, — расхохотался астрал. — Ещё как изменилось. Теперь здесь я!

В планы полковника Любимова дорогой ресторан не входил. Он припарковал машину возле кабачка «У чаши», что в Старосусальном переулке.

— Это хороший ресторан? — с наивностью идиота вопросил подопечный, спускаясь по ступенькам в подвальчик.

— Очень хороший, — заверил полковник. Он решил принимать подопечного таким, каким тот желает казаться.

— Это хорошо, что хороший. Мне вина, э-э, фалернского и расстегаев.

— Фалернского не будет. Хочешь, будет грузинское, «Хванчкара» или «Саперави».

— А фалернское?

— Это будешь спрашивать у покойного поэта Бродского или у Юлия Цезаря.

— А-а. Ну ладно, пускай грузинское. А к расстегаям, знаешь, ушицы бы, настоящей, душистой.

— Угу, — полковник кивком подозвал девушку и нормальным своим командирским голосом приказал подать два комплексных бизнес-обеда и две кружки «Старого волхва».

Астрал сосредоточенно умял щи, отбивную с картофельным пюре, подобрал салат, допил пиво. Отёр салфеткой губы и некоторое время рассеяно слушал звучавший в кабачке «русский шансон».

— Ну, значит так, Леонид Кондратьевич, — серьёзно заговорил он, — с шикарным рестораном ты меня прокатил, с расстегаями тоже не срослось, давай тогда о деле.

«Ну, слава богу! — облегчённо вздохнул полковник. — По-человечески заговорил. А то сумасшедших нас вербовать не учили».

— Мы с вами взрослые люди и, думаю, не станем играть в прятки…

— Без преамбул, полковник. Чего вам от меня надо?

— Без преамбул не обойтись. Я же вам не заказ на убийство делаю. Необходимо обрисовать ситуацию, чтобы вы владели информацией и могли осознанно делать выводы.

— Это всё понятно. Короче. На кого охотимся?

— Вы что-нибудь слышали о Русских Богах? О проекте «Русский Ковчег»?

— Может, слышал, может, нет. Это, полковник, без разницы. Ты пойми, правила нашей с тобой игры простые. Ты озвучиваешь свой заказ, я свой. И решаем — равноценные карты или нет.

— Хорошо, тогда начнём с вашего пожелания.

— Моё пожелание будет простым. Мне нужна «крыша» и выход на общенациональные телеканалы. Ну и деньги. Не зарабатывать же мне их.

— Простите, с чем вы думаете выйти на телеканалы?

— С программой переустройства России, с чем же ещё.

— Это требует серьёзного обсуждения, Игорь Святополкович…

— Только не нужно про то, что мы взрослые люди. Я всё понимаю.

— Нет, вы не всё понимаете. Лично вы, может быть, никак не пострадаете из-за безответственных заявлений, а директора каналов, журналисты огребут по полной.

— Не вижу, что здесь плохого, — пожал плечами астрал. — Жалкие, ничтожные личности, дальше своего носа ничего не видящие. Пускай пострадают. Зато для заграничных телекомпаний появится информоповод для пиара моей программы возрождения России.

— Простите, в чём заключается суть программы?

— Ну, как же. Россия обладает неисчислимыми запасами углеводородного сырья. Которое, по большому счёту, ей совершенно ни к чему. Что делаем мы? Внедряем буквально директивным путём «закрывающие технологии», то есть вводим новую, альтернативную энергетику. А Запад и Восток сажаем на нефтегазовую иглу. По мере истощения ближневосточных нефтегазовых полей поднимаем цены, беря под косвенный контроль доллар, евро и юань. Как взрослые люди мы с вами понимаем друг друга? — Астрал подмигнул. — Кто контролирует Хартленд, тот контролирует Мировой остров, то бишь, Евразию. Кто контролирует Мировой остров — тот контролирует мир. Азы геополитики. И, соглашаясь со стариной Хаусхофером, строим союзническую ось России и Германии, Германию покупаем особым статусом на рынке энергоносителей.

Полковник отметил лихорадочный блеск глаз клиента. «Ненормальность присутствует, но Русским Богам виднее. Они дали задание, нужно выполнять».

— Ну что же, Игорь Святополкович, я уяснил ваши взгляды. Поможем.

— Пишите бумагу. Всё по пунктам. Какие телеканалы и печатные издания, какой партийный проект с каким названием, какие будут взносы на мой персональный счёт, и в каком направлении будете вести работу с Администрацией Президента, чтобы не мешала.

— Извольте, подготовим. Вы желает прямо здесь, сейчас?

— Да зачем же. Сейчас я желаю домой. Посидеть часок за синтезатором… — астрал прикрыл глаза и постучал пальцами по столу, словно перебирал клавиши. — Кстати, что вам надо от меня? Против кого дружим?

— Есть такой человек. О киллере по кличке «Зверь» не слыхали?

— Ещё как слыхал, — самодовольно сообщил астрал. — Значит, вы предлагаете мне ликвидировать моего боевого товарища?

— Да нет же, — стушевался Любимов. — Ерунда какая. Задача в другом. Мы желали бы пригласить его в гости. Однако Зверь очень недоверчив.

— Ещё бы.

— И к тому же мастер конспирации.

— И чрезвычайно искусен в бою. Прямо таки астральный воин.

— Вы понимаете, о чём мы.

— Ну, так мы же взрослые люди. Однако вы извините меня за подобную осведомлённость, Зверь находился до последнего времени под крышей вашей конторы.

— Увы, наша контора неоднородна. Я вам говорил о проекте «Русский Ковчег». Наша группа офицеров ФСБ является частью этого проекта. У нас прямой контакт с Русскими Богами. — Любимов самым твёрдым и упорным взглядом, на который только был способен, вперился в собеседника.

— Вот только не надо мне про богов. Знаю я их.

— Я не сомневаюсь, что знаете, потому и говорю прямо.

— Так и говори, чего надо?

— Надо усыпить Зверя.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся астрал, — всё-таки усыпить. Очень хорошо. И чем усыплять?

Любимов извлёк из кармана небольшой тюбик с дозатором.

— Это снотворное. Одной капли будет достаточно. Через пару минут он уснёт. Вот адрес, где его можно разыскать.

— Воображаю. — Астрал принял тюбик и бумажку, небрежно сунул в карман. — Вы его пасёте, СВР пасёт, милиция, ГРУ, служба охраны, прокуратура, агенты западных спецслужб. А он между тем хладнокровно планирует убийство Тредиаковского, и все об этом знают. А в первую очередь знает Тредиаковский, как и то, что от Зверя не убежишь, не было таких прецедентов. Потому не пытается скрыться за границей, а скорбно ожидает своей участи.

Астрал умолк.

— Итак, Игорь Святополкович. Операцию лучше провести вечером, в районе шести часов.

— Это как мы с ним договоримся.

— Само собой. Когда всё будет сделано, два раза включите и выключите свет на кухне.

— Ага. Вы пока подготовьте бумаги. Часам к пяти приезжайте к Артемию Конципко. Там подпишем, и я — ваш.

— Хорошо. Вас отвезти?

— Я на метро, — с неясным для полковника подтекстом произнёс астрал. — И денег мне надо, сейчас. Пару тысчонок. Долларов.

— Пожалуйста. — Любимов достал выданную для операции пачку денег, отсчитал двадцать бумажек.

— Ну, не прощаемся, — сказал астральный Игорёк и покинул заведение.

Больше часа он катался в метро, выходя на каждой станции кольцевой линии и любуясь интерьерами. Потом перешёл на Арбатско-Покровскую и вынырнул на Новом Арбате. Посетил самый шикарный салон мобильной связи и выбрал самый дорогой и современный аппарат — слайдер «Нокия».

В компьютерном салоне приобрёл новейший «iPod» с флэшпамятью, а заодно цифровую видеокамеру. Закачал на флэшку в ближайшем интернет-кафе седьмую симфонию Бетховена, Карла Орфа, «Моден Токинг» и «Рамштайн». А потом долго бродил по знаменитым арбатским антикварным магазинам, молча выслушивая коммерческие тексты продавцов, которые, встречая по одёжке, немилосердно грузили ворохом подробностей. Наконец астрал купил иконку Артемия, отрока Веркольского. Затем позвонил самому Артемию.

Как всегда в это время суток, Артемий спал, вернее, медленно приходил в себя после ночной жизни. Неожиданный звонок с неизвестного номера уже заранее вывел продюсера из себя. Игорьку обрадовался мало, хмуро поинтересовался, что за телефон и зачем Игорёк звонит. Услышав, что Игорьку нужны ключи от квартиры-студии, Артемий разразился длинной матерной фразой. Астрал дослушал и сообщил, что сейчас же едет к нему. Потом взял такси и велел везти на Кутузовский проспект, где в двухуровневой квартире на четыреста квадратных метров и жил Артемий.

Сперва продюсер наотрез отказывался впускать гостя, сидевший на вахте старик с орденской колодкой ссылался на нежелание товарища Конципко видеть гостей и не открывал дверей. Пришлось снова звонить и заверять Артемия, что быть тому битым по выходе из дома, ведь не навечно же он засел в своих апартаментах.

Наконец Артемий согласился спуститься. Вышел в дежурной джинсовке и тупо уставился на костюм Игорька, на галстук от Версаче, на золотые перстни с бриллиантами и мобилу, которой тот небрежно поигрывал в руке.

— Не понял, — подытожил он свои наблюдения. — И костюмчик от Дзилли.

Сам Артемий носил Бриони и мечтал перейти на Дзилли, что стоило бы ему в два раза дороже.

— Я вернулся, дружище! — расплылся в улыбке астрал.

— Вижу. — Артемий сосредоточенно размышлял. — Бабки откуда? Димон?

— Какое там. Я контракт с израильской компанией на двести тысяч заключил. А заодно и с египтянами.

— Это как? — не оценил разворотливости приятеля Артемий.

— У меня масса новых идей. Музыка так и прёт. Поехали, покажу.

— А про меня ты им пять копеек вставил?

— А как же! Поехали, там поговорим.

— Ну, тогда другое дело.

Артемий вывел мерс из подземного гаража, и они покатили на Вернадского.

— Люблю ездить, — с жизнерадостностью параноика сообщил астрал.

— С каких это пор?

— На, держи. — Астрал протянул Артемию иконку. — Со святой земли.

Артемий сунул её в бардачок, чем немало обидел астрала.

— Я тебе её вёз, это твой тезоименитый святой, на удачу. Обижаешь или как?

— Да не заморачивайся. Ты с кем контракт подписал?

— Да с кем… С хорошими людьми. И здесь подпишу. Я секрет успеха нашёл.

Артемий хмыкнул.

— Без хорошего продюсера и по совместительству друга, который тебя, засранца, знает как облупленного, кинут тебя не по-детски.

— Да не заморачивайся, — передразнил астрал. — Как там Зимуля поживает?

— Никак.

— Поп-звездой хочет?

— Да куда ей, безголосой. Чтобы на меня пальцем показывали и говорили, вон второй Масюля пошёл?

— Да уж, пора ему из своих бабищ мега-группу лепить.

— Ну да. Нет, говорю, не будет тебе сцены.

— А она тебе — старый импотент. И чем она хуже той-то и той-то.

— Выгоню я её, — решил Артемий.

— Не советую. Следующая окажется ещё хуже. А Зимулю ты знаешь как облупленную.

— Что-то ты сильно умный стал.

— Вот именно, — самодовольно заключил астрал и, отвернувшись, стал смотреть в окно.

В студии ничего не переменилось, только пыль лежала на зачехлённом синтезаторе. Астрал открыл инструмент, включил усилитель и, сделав сосредоточенное лицо, принялся играть. Играл он никак не меньше получаса свою астральную музыку. Артемий сперва внимавший с недоверием — «ну, чего там у него купили» — всё более оживлялся. Наконец не выдержал:

— Вот это уже купили?

— Это? Это ещё нет.

— Покупаю, — бросил Артемий.

— Что, коммерчески перспективно?

— Да иди ты. Давно надо было так. А то всё выкобенивался, творца из себя строил. А оказывается, можешь.

— Я ему говорил — Артемию моя музыка нравится, — задумчиво, как о чём-то своём, произнёс астрал. — А он не верил.

— Кто?

— Да там, один.

— С которым контракт?

— Нет, тот не пожелал. Ему же хуже. Пусть теперь сидит и кукарекает.

Астрал вдруг повернулся к зеркалу над диваном и показал язык. И резко оборвал игру.

— Ну что, по сто пятьдесят, как в старые добрые времена? — предложил Артемий.

Они расположились в столовой. Артемий предложил для разгону вискаря. Астрал поддержал идею с тем непременным условием, что следом пойдёт коньячок, а потом уж, как водится, мартини.

Употребив чуток поболее ста пятидесяти, продюсер ударился в коммерческие фантазии. Он уже видел Зимулю в первых строчках хит-парадов. Фигура — что надо, модный рыжий цвет волос, притом натуральный, журналисты натуральность любят. Натуральность вообще нынче в цене. На таких хитах она сто пудов раскрутится, и на рекламе конкретно сэкономим. Хотя можно не экономить, всё окупится.

— А давай ей сейчас позвоним? — вдруг предложил Артемий.

— Давай лучше выпьем. Сегодня нажрёмся, а завтра, богу помолясь, приступим к свершениям.

Постепенно Артемий дошёл до стадии разговора по душам, со слезой, с сакраментальным великодержавным «ты меня уважаешь?».

— Вот когда твой голос услышал, решил — всё, спёкся засранец, сейчас станет денег клянчить. А ты молоде-ец, ты большой молодец, Игорёша. Люблю я тебя, чёрта! Давай поцелую.

Продюсер полез обниматься и долго тискал друга-чёрта в объятиях. Астрал же вынул давешний флакончик и, заведя руку за спину Артемия, капнул в его бокал.

— Удавил совсем, — побурчал он, когда Артемий наконец отвалился. — Давай, брат Сальери, за искренний союз, связующий Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии.

— Я — Сальери?

— Ты — Сальери.

— А ты?

— А я — Моцарт.

— Ну, за тебя, Моцарт. Будем!

Артемий выпил. Астрал поднялся и зашёл за стойку бара.

— Ты никогда не любил Игорька, — сообщил он оттуда.

— О чём ты, брат Моцарт? — заплетающимся языком произнёс Артемий.

— Ты только использовал его. Ты платил ему копейки.

— Ему? Какие же это копейки? Окстись! — успел удивиться Артемий, после чего закрыл глаза и увалился на диване.

Астрал с улыбкой подошёл к нему и добавил последнюю каплю упрёков:

— На что ты извёл его талант?

Он пошарил у Артемия в карманах. Разыскал мешочек с ключами, проник в кабинет. Набрал код на замке сейфа, его на спор выведал он в своё время у астрала Артемия. В сейфе обнаружились нотариально заверенные партитуры и cd-диски, две коробки патронов и несколько пачек десятирублёвых купюр. Астрал забрал деньги и патроны, взял помповое ружьё, стоявшее в углу, возле машины для проверки валюты. Зарядил четырьмя патронами, передёрнул цевьё.

Затем аккуратно запер сейф, запер за собой кабинет, вернул похрапывающему Артемию ключи и, выходя из столовой, прицелился в спящего.

— Пу-пух! — Рассмеялся и полез на антресоль за сумкой.

Без пяти минут пять прибыл Любимов. Полковник привёз бумаги. Политическую партию Любимов предлагал назвать «Имперский Проект». Прилагались: смета финансирования партийных структур и агитпропа, список популярных аналитических передач и политических шоу, где предполагалось организовать участие Игоря Хромова, список прессы и журналистов с расценками их информационных услуг. И множество других бумажек, содержавших пространные разъяснения пиарщиков. Видимо, «Имперский Проект» давно лежал в запасниках ведомства Любимова, невостребованный российским политикумом.

— А почему бы не назвать — «Держава»? — с задумчивым прищуром предложил астрал. — А так, мне, в целом, нравится.

— Кто там у вас храпит? — в свою очередь поинтересовался Любимов.

— Конципко. Напился пьян.

— Ну-ну. Понимаете, Игорь Святополкович, замысел и названия партии и самого проекта строится как раз на отрицательном, раздражающем восприятии как политологов, так и электората. Слово «империя» сродни красной тряпке. Потому мгновенно запомнится и будет на слуху. А «Держава», сколько ни повторяй, в головах не отложится. И программа, если вы внимательно почитаете, также весьма энергична. Социальная направленность, возврат народу земли и недр, промышленных гигантов, жёсткое руководство финансовой политикой отечественных банков, жёсткая позиция в отношении постсоветских карликов. Разумеется, в программу уже включены ваши пункты о закрывающих технологиях и углеводородной игле. В общем, позиционироваться партия должна как левая ЛДПР, а вы как левый Жириновский. Главное, парадоксальность и напор. И детская непосредственность. Будете подписывать?

— Ладно, договорились. Политику нужно делать быстро. Иначе это будет литература, а не политика. Кто там от вас подписался? Ага, ага, это годится. И ты, полковник, тоже приложись. Мне так спокойнее будет. Всё, иди.

— Напоминаю. Сигнал — двойное мигание света на кухне.

— Ладно. А он дома?

— Он сейчас дома. Это точная информация.

— А вдруг отлучился? Этот умеет прошмыгнуть.

— Я отвечаю за информацию. Если что, мы вам позвоним. Вы ведь купили телефон с таким номером?

Полковник назвал номер.

— А, не знаю, ещё не выучил, — небрежно ответил астрал. — Всё, нет вопросов.

— Желаю удачи.

— А потом вы меня не обманете?

— Не обманем. Вы нужны России, Игорь Святополкович.

— Кто бы сомневался.

Оставшись в одиночестве, астрал вскинул сжатые кулаки и энергично встряхнул воздух.

— Йес!

Дом, в котором устроил своё логово Зверь, затерялся в паутине старых московских дворов. Из квартиры, что находилась на четвёртом, последнем, этаже, легко можно было уйти на чердак и оттуда — по крышам.

Звонок у металлической некрашеной двери не работал, и астралу пришлось стучать. Но, видимо, звонок не действовал не просто так: гостей здесь никто не ждал.

Астрал прислушался — тишина, только откуда-то снизу доносится музыка, какой-то невнятный рэп.

— Серый, это я, клавишник! — громко назвался астрал.

В тот же момент щёлкнул замок, и высунувшаяся из-за двери рука втащила псевдо-Игорька внутрь.

— Привет, Серый, — разглядывая в полумраке прихожей лицо спецназовца, энергично поздоровался он. — Меня на тебя органы навели. Дело у них к тебе, понимаешь. Ты как тут вообще? Говорят, убийство готовишь.

— Что в сумке? — хмуро спросил Серый.

— Вещи. Я только из «Барвихи», в санатории отсиживался. По дороге на чекистские деньги барахлишка прикупил. Плеер, видеокамера, у меня же там, помнишь, всё погибло.

— Проходи, — лаконично пригласил Серый.

— А у тебя здесь по-спартански, — оглядывая скупо экипированную комнату, заметил астрал и уселся на табурет, поставив сумку в ногах. Серый отметил, что гость почему-то не оставил «барахлишко» в прихожей. — Временная база?

— Вроде того. Ты Володю не видел?

— Не-а. А ты?

— Я тоже. Чай будешь?

— Я пива принёс. «Старый волхв», тёмное.

— Нет, пиво мне ни к чему.

— Не бойся, туда ничего не подмешали.

— Кто знает. Значит, меня уже вычислили?

— Ну да. Все знают, где ты. Только подступиться боятся.

— Я же тебе говорил, в кого хочу, в того стреляю.

Серый растянулся на раскладушке, подложив руку под голову и продолжал разглядывать астрала, но уже без прежней настороженности. Лицо его сейчас казалось даже безмятежным, словно после рабочего дня прилёг человек отдохнуть.

— А знаешь, клавишник, это хорошо, что ты прошлой ночью помешал мне мочкануть Тредиаковского.

— Я? — вырвалось у астрала.

— Не помнишь сон? Это тоже хорошо. Я всё-таки воин, и должен убивать по-честному. А из сна — это не мужские приёмы.

Астрал поднялся с табуретки, подошёл к окну. Оно смотрело на глухую стену соседнего дома.

— Да, конспирация у тебя.

— А из кухни виден вход в подъезд.

— Вот оно что.

— Что, чекисты упоминали кухню?

— Ну, не без этого.

— Ладно, клавишник, что им надо?

— Откуда я знаю. Им ты нужен, целиком. Но живой.

— Принято. И в каком виде они планируют меня заполучить?

— В спящем. Вот, смотри, — астрал достал из кармана тюбик и кинул Серому.

Тот выдавил каплю на тыльную сторону ладони, понюхал.

— Знаю я эту гадость. В первые часы после пробуждения полная утрата воли, и потом месяц импотенции. Возможны локальные нарушения памяти, — словно читая инструкцию, излагал Серый. — Надо думать, всё — из-за Вавилона?

— Наверное. Они и меня желают иметь. Но бодрствующим.

— И чем покупают?

— Это я их покупаю. Партию «Имперский проект» под меня создавать будем, финансирование. Понял? Меня власть интересует. Что за бессмертный без власти?

— Ага. Наконец. Значит, так ты усвоил Володины слова.

— А зачем он говорил, что из меня получился бы царь?

Серый шумно вздохнул и почесал грудь.

— Царь, значит.

— Да хоть кто, главное, власть. Ладно, не хочешь пива, давай чай.

— М-м, холодный. Я здесь приборами не пользуюсь. Ни электричеством, ни газом. Или по электромагнитному сигналу засекут, или по отблеску. Такая вот, клавишник, конспирация, — ухмыльнулся Серый.

— Да они же всё знают.

— А где именно я нахожусь, в какой точке? Куда из гранатомёта шмалять? Вопрос.

— Ну, ты же им нужен живым.

— Твоим кураторам — живым. Так что насчёт холодного?

— Давай холодный.

Серый снова ухмыльнулся и достал из-под раскладушки пузатый чайник и кружку.

— Ты сумку можешь и так раскрыть. Незачем меня на кухню отсылать.

— Откуда ты про сумку? — удивился астрал.

— Не пальцем делан. Что там у тебя? Пистолет? Ты вроде бы пацифист.

— Сейчас увидишь, какой я пацифист, — с внезапной угрюмостью произнёс астрал и, расстёгивая «молнию» сумки, добавил уже чужим, глухим голосом: — Сила Потусторонья со мной.

Он вынул ружьё и вскинул, чтобы стрелять.

Серого на раскладушке не было. Никакого звука, никакого движения — просто Серый уже находился в шаге от мнимого Игорька. Опешивший астрал повел было ствол в его сторону. Но Серый, сделав выпад, воткнул нож астралу в бедро, тот вскрикнул, упал на колени, выронив оружие, и Серый точным быстрым движением всадил нож ему под нижнюю челюсть. Удар, при котором лезвие перерезает сонную артерию и проникает прямо в мозг.

Брызнула кровь, астрал, не потерявший сознание мгновенно, что наверняка случилось бы с обычным человеком, удивлённо скосил глаза на торчащую рукоятку финки.

— Зачем? — прогудел совсем уже инфернальный голос.

Голос этот исходил не от астрала, казалось, сам воздух в комнате вибрирует. В следующее мгновение астрал окутался клубами белёсого светящегося дыма и исчез. Точно так же вскипели и исчезли пятна и капли крови. От гостя из Потусторонья остались лишь разбросанные по полу купюры да новенький мобильный телефон.

Серый поднял финку, провёл пальцем по лезвию, убедился, что оно чистое. Сунул нож в закреплённый на левой руке чехол. Сборы заняли у него не более двух минут. Потом он выскользнул на кухню и долго смотрел на тёмные крыши, на тёмный двор, словно бы мог видеть в темноте. На лестничной площадке он бесшумно открыл чердачный люк и скрылся в тёмном проёме.

Никто из карауливших подступы к дому не обнаружил уходящего Зверя, который в стиле доктора Мессинга умел отводить от себя нежелательные взгляды и мутить «внутреннее зрение» экстрасенсов.

Лишь спрыгнув с пожарной лестницы, уже в другом дворе, Серый столкнулся с двумя молодыми людьми. По его ощущениям, это были совсем посторонние молодые люди, и даже не совсем люди.

— Мозгляка прессануть не получилось, — процедил сквозь зубы Евгений.

— Вот этот пусть нам расскажет, — ответил Константин. — Эй, ты! — бросил он в спину Серому. — Где мозгляк?

— Куда бессмертного подевал? — добавил Евгений.

— Он не тот, кем кажется. Он из Отражений. Слышишь, воин?

— Мы кому говорим? — с некоторой угрозой произнёс Евгений.

Серый, не обращая на них внимания, скрылся в арке проходного двора.

— Просканировал? — спросил Константин.

— А ты?

— Очень много силы.

— И сила эта — не его. Ничего не видно.

— Я понял. Он — держатель вавилонского Источника.

— Царь?

— Вроде того. Что-то ещё с ним из Вавилона вылезло.

— Да, знал бы он, чего замутить может.

— Подскажут, — угрюмо заметил Константин.

— А может, мы подскажем? Может, станем его правой и левой рукой?

— Согласен. Перемещаемся за ним.

Кремлёвцы совершили было скачок в пространстве, исчезнув из подворотни. Но непонятная, неведомая им сила вернула их назад. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

— Теперь ясно, чего наши в Мексику сквозанули? — злобно проскрипел Евгений.

— Потому же, отчего Реализованные сами к нему не приближаются, — ответил Константин.

В салоне припаркованной неподалёку от места событий «газели» сидели полковник Любимов и капитан Сулакшин и через экстрагида — экстрасенса с ноутбуком на коленях, показывавшего на компьютерной карте Москвы местонахождение объекта, — контролировали перемещения «Игорька». Около часа объект находился в квартире Зверя. Потом исчез. Экстрасенс растерянно глянул на начальство.

— Я не вижу, где он находится. В этом доме его нет… И нигде нет, — подумав, добавил он.

— Это что за новости? Давай, Сулакшин, туда. Стоп. — И, повернувшись к экстрагиду, спросил: — А Зверь?

— Как всегда: очень размытая локализация. Понятно одно — перемещается.

— Всё. Попали. — Любимов опустил стекло, смачно плюнул в темноту. — Квартиру и без нас осмотрят. Уходим.

Сулакшин дал задний ход и принялся выруливать из лабиринта дворов. Внезапно экстрагид шумно выдохнул.

— Стойте! — И стал лихорадочно водить курсором по электронной карте. — Я его детектирую!

— Неужели Святополковича? — не ожидая чудес, спросил Любимов.

— Его-его. Сейчас-сейчас, — бормотал экстрагид. — Есть! Ты смотри…

— Не томи, — одновременно произнесли комитетчики.

— Он в санатории «Барвиха».

— Твою мать, — бросил в сердцах Любимов.

— Товарищ полковник, нужна опергруппа, пока мы туда доберёмся… — предложил Сулакшин.

Любимов кивнул и потянул из кармана мобильник.

10

Когда Игорёк проснулся, было уже темно, и казалось ему, что он в квартире на Вернадского. Сколько может быть времени, сколько он проспал? Голова была тяжёлой, и невыносимо хотелось есть. Утро или ночь? С перепоя голова чугунная или от недосыпа?

Из-за стены, из соседней комнаты, доносились эротические звуки. Наверное, Артемий опять приволок девочку по вызову.

Игорёк сел на кровати и понял, что это не квартира. Он принялся судорожно вспоминать, где он. Вспомнил Гошу, его берлогу. Может, в соседней комнате Гоша со своей Катькой? Перед глазами возник ресторан «Астория», цепкий взгляд Черепа, взмах его руки. Может, когда он там вырубился, его отвезли сюда, к Гоше. Но ведь он был с Аней. В тихом сумрачном городе. Когда это было — до Гоши или после? Игорёк сжал виски ладонями.

Не с ним это было. Вот что. Не с ним. Но было. Всё было, и везде был он.

Как это сладко и чудно быть бессмертным среди менталов! Без лишних слов все, буквально все признают твою исключительность, боятся тебя, рассчитывают на тебя. Как прекрасно быть кем-то великим, общаться со сверхсущностью на равных. Да, это сладкое чувство. Но не тогда, а когда вспоминаешь об этом. А тогда было плохо, смутно всё было.

Астралы — открытые, совершенно бесконфликтные существа. Много тайн знают о нас. Аня — прекрасная и нежная фея. Где она сейчас?

Игорёк огляделся. На комнату из особняка не похоже. Впрочем, следует включить свет.

Он поднялся, пошарил возле дверей, нашёл выключатель. Ё-моё, да это ведь лаборатория сна! И как понимать, прикажете? Он зажмурился. В голове шумело, словно в морской раковине.

Боже мой, что он натворил! Он ведь её бросил, оставил в том полуживом городе вечных сумерек. Он её предал. Обещал быть с ней — и предал.

Да как же предал, когда он ничего для этого не делал. И в мыслях не было оставлять её. Они с ней там, в кабинете смотрели за похождениями двойника. Ну да, были похождения, были. И какие.

Игорёк сполз по стене на ковёр и вновь схватился за голову. Это же Серый теперь будет думать, что он, Игорёк, его предал, а Артемий — что ограбил. Какой мерзкий спектакль разыграл он, вернее, не он, а этот гнусный двойник. И музыка его, гнусная, гнуснейшая музыка…

Игорёк помнил музыку астрала до последней ноты. Теперь ведь он у Артемия не отвертится, теперь ведь придётся загладить вину. Объяснениями про беглых астралов товарища не проймёшь.

А Серый, как ему объяснить? Впрочем, скорее всего, больше они не встретятся, пускай думает что хочет. Надеюсь, никто его не поймает, он умеет уйти. Великий воин, одним словом. Однако стыдно, чтобы бессмертный, уже какой-то авторитет в его глазах заработав, — и так мелко предаёт. Поди объясни, что это не он, а спятивший астрал.

Хорошо бы, чтобы всё, что показывало телезеркало, оказалось всего лишь видением. Да только непохоже, что это видение. Скорее видение — менталы, астралы. Нет. Тоже не видение. Тоже…

Игорёк открыл шкаф и снял с вешалки опостылевший костюм египетского бизнесмена. Анекдот случится, когда после «Дзилли» предстанет он перед приятелем вот в этом. Так и видится, как тот хмыкает, гнёт пальцы веером и с язвительным высокоумием изрекает: «Ну, ты, блин, мастер перевоплощений. Что, сорвался контракт, отобрали костюмчик?» Впрочем, не скоро Артемий придёт в себя после комитетского яда. И провалы памяти ему обеспечены. Может, позабудет о гнусной музыке астрала?

Эротические стоны за стеной всё не смолкали. Медсестра шалит? Отчего бы не пошалить, дело молодое. Странно, женщины Снотворенья вовсе не вызывают плотских желаний. Они или приятны, или нет, притягательны или отвратительны, как те родственницы Солженицына. Но не возбуждают. Аня же — чистый ангел, хотя ангелов среди самоубийц не бывает. Жалко её. Да и Осу жалко. И Гошка, как он там без меня?

Что поделаешь, и провалился туда внезапно, и вылетел, как пробка из плохого шампанского.

Он вышел в приёмный покой. Дверь, ведущая из лаборатории, была заперта изнутри, ключ торчал в замке. «Вот удивятся ребята, когда обнаружат дверь отпертой, а ключ — торчащим снаружи», — мысленно посмеялся он.

Игорёк вышел из лаборатории и двинулся пустым коридором. Который час? Был ужин или как? Не важно, голод вёл его в столовую.

И тут он вспомнил слова астрала. Про Аскета и Вадима, то есть, Вадика. «Это он тебя сюда направил». Перебросил сразу в два мира? Непонятно. Хорошо бы повстречать Аскета и посмотреть ему в глаза. И поинтересоваться — что такого он сделал, а главное, зачем?

Двери в столовую были закрыты, часы над дверями показывали без четверти семь.

— Ужин, Игорь Святополкович, через час, — раздался голос над ухом.

Игорёк обернулся. Перед ним стоял вампир Григорий и глядел оценивающим взглядом.

— Но если очень хочется, можно постучаться.

— Тебя Григорием, кажется, зовут?

Вампир кивнул.

— Вот что, Григорий, мне бы Аскета повидать.

— Нельзя, далеко они. А что случилось?

— Да так, — уклончиво ответил Игорёк. — Вы с ним сегодня за полдником про лечебные силы сна рассказывали. Может, просветишь, зачем?

— Не сегодня, Игорь Святополкович, — поправил вампир. — Вчера за ланчем. У нас, Кремлёвцев, образовался контрактец с Хозяином Снов.

Игорёк вспомнил чёрную пирамиду.

— Я его знаю.

— Что, лично?

— В некотором смысле.

— То-то я смотрю… — задумчиво пробормотал вампир. — Что же мы о таких вещах в таком людном месте? Может, прогуляемся, хотя бы к озеру?

Никаких людей поблизости не наблюдалось, но Игорёк кивнул.

Берег освещался редкой цепочкой фонарей, под которыми стояли деревянные скамеечки. Вампир, приглашая Игорька, расположился на одной из них.

Некоторое время вампир сидел молча, сосредоточенно разглядывая тёмную гладь воды.

— Одним словом, не знаю, не знаю, — непонятно к кому обращаясь, произнёс он. — Хотелось одного, а вышло, как всегда, другое. Похоже, именно из-за этого они и подались в Мексику.

— Кто?

— Аскет с Вадиком.

— Ага, — глубокомысленно произнёс Игорёк. — Это тот Вадик, что вместе с Аскетом отправили меня…

— Именно они. Самонадеянные. Всегда сначала делают, а потом думают.

— Ну и ты меня туда звал, не так ли, ведь Снотворенье имел в виду?

— Да ни в коем случае! — вскинулся было Григорий, а потом махнул рукой: — А впрочем, да. Так и было.

— Угу. И в Отражения тоже?

Григорий снова замолк. Достал свой шёлковый чёрный платочек, зачем-то промокнул губы.

— За операцию со Снотворением прошу великодушно меня простить, Игорь Святополкович. Я простой вампир. Я лишь желаю сохранять статус-кво. Аскет попросил меня подыграть. Отчего же не подыграть для общего дела. Я ведь не знал, как всё обернётся.

Вампир снова принялся промакивать губы.

— Поверьте, ни о каком Зазеркалье речи у нас не шло. Вас заказал Хозяин Сновидений. Обещал нам защиту. Дал Аскету силу направить ментальное тело в Потусторонье. Вот и всё. Поверьте, никаких контактов с Владыкой Отражений у нас нет. Сами мы не в силах с ним связаться, а он с нами встреч не искал.

Игорёк разглядывал вампира с всё возрастающим раздражением. Трусливое, мелкое существо, способное наводить страх лишь на смертных да на своих подручных вампиров. Удивительное дело: каким значительным он казался ещё вчера. Какая магнетическая сила исходила от него. Игорёк хотел было подняться да и уйти. Но зрение его вдруг расфокусировалось, контуры фигуры вампира расплылись, потом превратились в терракотового оттенка пятно. И в пятне этом яркой белой линией чётко обозначился знак вопроса, то есть изгиб вибрирующей нити. Игорёк откуда-то знал, что вместо этой неживой струны должны были под его взглядом обнаружиться тонкие тела. Игорёк несколько раз моргнул, отгоняя видение.

— Григорий, да у тебя нет тонких оболочек, — сообщил он.

Вампир подскочил.

— Не надо! Не надо в меня заглядывать! Я сам знаю, что у меня есть, чего нет.

— А белая нить — это, должно быть, душа, — задумчиво произнёс Игорёк. — Или я ошибаюсь?

— Какая такая линия? Какая ещё линия? — закричал Григорий. — Ох, ну и козлины… Говорил же я, говорил. Да кто там будет слушать. Конечно, они древние. В них мудрость древних посвящённых. Я для них кровосос, комар. Так вот знай, Игорь Святополкович, абсолютный бессмертный, — сила Потусторонья теперь в тебе. Раньше ты был, ну, никакой. Низший разряд. А теперь тебя Реализованные бояться будут. Никто из них не был в Потусторонье, никто. Мы, Кремлёвцы, знаем. И вообще никто не был. И силу Потусторонних никто не брал. А ты взял. Преклоняюсь перед тобой.

Вампир бухнулся перед Игорьком на колени.

— Прими меня, великий бессмертный, под свою руку!

— Да ведь ты вампир, — ответил Игорёк.

— Ну да.

— Зачем мне вампир? Что в тебе человеческого осталось?

— Забудь ты о людях! — в порыве чувств вампир Григорий стукнул себя кулаком в грудь. — Люди там, мы здесь. Люди — никто, пища. Их едят, их все едят. Я же только кровь у них беру. Только кровь. А Реализованные — всё забирают. Всё! Ты был в Потусторонье, ведь и там людьми питаются, ведь питаются? Иначе ведь не бывает, иначе ведь и быть не может. Мироздание так устроено! Для чего все старания, для чего? Чтобы перестать быть пищей. И люди между собой борются, чтобы не сожрали такие же, как они, смертные. А раз выпал шанс подняться над смертью, перестать быть планктоном — кто от такого сможет отказаться? Вот и ты…

— Я? Что ты говоришь?

— Ты тоже не отказался.

— Ну, я просто… Да что я буду перед тобой оправдываться? Пошёл вон!

Вампир поднялся, молча отряхнул колени. С ненавистью глянул на Игорька. И, пошатываясь, побрёл прочь, куда-то в сумрак рощи.

Обернулся и крикнул оттуда:

— Да вот ты им это расскажи! Им расскажи!!!

«Кому им?» — подумал Игорёк. И увидел над озером фиолетовое облако, огромное, контурами напоминавшее стоящего во весь рост великана. В облаке плыл человек, от него исходили сполохи света, как полярное сияние чистейших спектральных тонов. Нездешний свет выхватывал из тьмы деревья, спрятавшийся за ними средневековый замок Мейендорф на дальнем берегу озера.

Игорёк зажмурился и услышал рокот прибоя. Могучего океанского прибоя.

Когда он вновь взглянул в сторону озера, светящегося великана не было и в помине, грохот прибоя смолк. Зато на скамье обнаружился человек в фиолетовом, переливающемся оттенками костюме. Сидел он в подчёркнуто сосредоточенной позе, обеими руками опираясь на трость в виде кадуцея с золотыми крылышками, змеями и набалдашником. Змеи слегка шевелились, неспешно обвивались вокруг трости, так что казалось — вращается бесконечная спираль. У одной змеи в глазках поблёскивали рубины, у другой — изумруды. На пальце у человека был перстень с крупным бриллиантом.

Человек поднял руку, подышал на перстень, потёр о лацкан пиджака, напомнив этим жестом Артемия, снова поднёс к глазам, полюбовался игрой камня в свете фонаря и опустил руку обратно на трость.

— Похвально, очень похвально, — заговорил он. — Вы мне очень понравились там, в Вавилоне, молодой человек. Несомненно, вы заслужили моё расположение, о чём и ставлю вас в известность.

Человек замолчал и с внимательным выражением лица, ожидая ответа, стал смотреть на Игорька. Не дождавшись, продолжил.

— Я желаю говорить с вами откровенно. Ибо сказано было: доверяйся Набу и никакому другому богу. Очень давно было сказано. Бог Набу — бог мудрости, бог, открывающий источники.

— Набу? Сын Иштар?

— Фигурально, сугубо фигурально. Для смертных мы — божественная семья. Смертные должны думать, будто что-то знают о нас, не зная на самом деле ничего. Я пришёл к вам, молодой человек, с исключительно важной миссией. После вавилонских событий, после вашего тесного общения с великой богиней вы стали близки нам. По-хорошему близки. Кстати, госпожа Царпаниту велела кланяться вам. Царпаниту — это второе имя великой Реализованной.

Набу опустил подбородок на руки, сжимающие набалдашник кадуцея. И пристально смотрел на Игорька. Под взглядом реализованного Игорёк вспомнил ту ночь в Вавилоне, но несколько иначе, чем было тогда: ощутил себя не мужем Иштар, а совсем маленьким, затерявшимся в ночном Вавилоне человечком. Маленьким, слабым человечком рядом с могучей и прекрасной, древней, как Земля, но юной, как любовь, Реализованной.

— Она помнит обо мне? — хрипло, неуверенно вымолвил Игорёк.

— Она помнит.

— И я…

— Поэтому я здесь и говорю с тобой. По-прежнему ли сильно твоё чувство к великой Иштар?

— Да, сильно. Очень сильно, — глухо, не узнавая своего голоса, произнёс Игорёк.

— Она ждёт тебя. Ты знаешь, в мире смертных мы являемся человеку лишь однажды.

— Да, Володя так говорил.

Набу кивнул.

— Итак, согласен ли ты посетить наш мир, чтобы встретиться с великой богиней?

— Что для этого надо?

— Ответить «да».

— Опять? Я в последнее время только и делаю, что всем говорю «да». Начиная с Хомоеда…

— Ничтожного Нереализованного ты только что прогнал, — возразил Набу.

— Как-то всё просто получается. Я должен знать наверняка, что она меня ждёт, что её слова там, в храме, были правдой.

— Не разочаровывай меня, ты ведёшь себя как обычный смертный.

— Но я-то не смертный. Я всего лишь хочу знать.

Набу прикрыл глаза. Змеи, обвивающие жезл, завертелись с бешеной скоростью. И потекло от жезла фиолетовое свечение. Над землёй воздвиглось прежнее огромное облако, Набу уже парил в нём, и сполохи сияния отражались в тёмной воде.

— Выбирай, да или нет? Ибо я ухожу. Знай, бессмертный, мы с Иштар пошли наперекор прочим Древнейшим, дабы пригласить тебя. Клянусь тебе в этом. Решай сейчас!

В один миг вся его земная жизнь представилась Игорьку мелким и ничтожным копошением. Что эта юдоль в сравнении великой Иштар? Не пора ли вырваться туда, где блистает его звезда, его мистическая возлюбленная?

— Да, я согласен, — ровным голосом произнёс он.

Мощная волна незримого прибоя ударила в грудь и на обратном движении повлекла его куда-то.

Его обступила кромешная тьма. Темнота вязкая, чернильная, только где-то вдали мерцает пламя костра. Ни неба над головой, ни дуновения ветра. И вроде бы твёрдо стоит он на земле, а кажется, что под ногами нет ничего.

«Это и есть обиталище Реализованных? По-моему, снова меня кинули», — решил Игорёк и медленно, как пьяный, неуверенно ступая по незримой поверхности, которая словно норовила выскользнуть куда-то в сторону, двинулся к огню.

У огня сидел человек крепкого телосложения в овечьей шкуре, обутый в деревянные с кожаными ремешками сандалии. Гладкое лицо его с чертами грубыми и крупными, с мясистым, выпирающим и вперёд и вширь носом казалось непомерно большим. Лицо имело простодушно-наивное выражение. Большие глаза смотрели с детской непосредственностью. У ног человека лежал внушительный посох.

— Да поближе, поближе подходи. Не бойся, — добродушно пробасил незнакомец. — Передо мной встань.

Игорёк подошёл к костру. И тут же получил удар посохом: незнакомец резво вскочил и, ничуть не изменившись в лице, что есть силы врезал Игорьку по лбу.

В голове будто взорвалась бомба. Схватившись за голову, он отшатнулся и получил второй удар, по руке. Игорёк взвыл от боли и, не соображая, что делает, кинулся было наутёк. Однако добродушный незнакомец перецепил посохом его ноги. И когда Игорёк рухнул на землю, принялся охаживать уже нешуточно. При этом он приговаривал:

— Слушаться надо старших, слушаться. Младшие должны слушаться старших.

Наконец он угомонился и снова уселся у костра. Игорёк опасливо открыл глаза, кряхтя встал на карачки.

— Давай, младший, за хворостом сходи, — спокойно сказал человек. — Вон там. — Он ткнул посохом куда-то в темноту. — Да не ленись, тащи всю охапку. И поживее.

Игорёк со стоном разогнулся.

— Ты зачем меня? — спросил он незнакомца.

— Так ты же дерьмо, — просто ответил тот.

Игорёк постарался разглядеть в глазах дебила с клюкой хоть что-нибудь враждебное. Ничуть. Глаза смотрели по-прежнему открыто и простодушно.

— А что ж ты хотел? — невозмутимо продолжал собеседник. — Все люди — дерьмо. Ты давай за хворостом.

— Что это за место?

— Лакуна, — неотчётливо объяснил человек.

— Значит, лакуна. — Слово это ни о чём Игорьку не говорило. — А где Набу?

Человек поднялся и, размахнувшись, влепил ему затрещину.

— Хворост неси.

Не задавая больше вопросов, Игорёк побрёл в указанном направлении.

Поблуждав в темноте, он наткнулся на большую вязанку хвороста. Со стоном закинул на плечи и, согнувшись в три погибели, заспешил обратно. «Почему мне больно? — подумалось ему. — Мне ведь не должно быть больно».

— Принёс? Садись. — Человек указал посохом на плоский камень рядом с собой. — Теперь можешь спрашивать.

Игорёк присел и принялся ощупывать шишку на лбу.

— Больно? — осведомился незнакомец. — Это я тебе внушил. Костёр я тоже внушил. И охапку дров. Сперва, что её нигде нет, а затем, что есть. Кто внушает — тот и владеет. Ты-то что внушить можешь? Ничего не можешь. Внушу сейчас, что ты паук.

Игорёк вдруг сделался пауком, крупным, перебирающим мохнатыми лапками. В голове стало спокойно и ватно. Он даже думать перестал. Ему хотелось куда-то ползти, туда, где больше света и тепла.

— А теперь будешь блохой, — продолжал простодушный истязатель.

Игорёк перестал соображать вообще что-либо, незнакомец сделался невероятно огромен. От него исходил тёплый, дурманящий аромат крови.

— Ну, хватит, — решил незнакомец.

Вновь Игорёк принял человеческий облик и поразился, с каким сожалением он вспоминает о блохе. Ей было тепло, у неё были желания, ей хотелось крови. Ей хотелось жить.

— А сам ты — тоже внушение? — спросил Игорёк.

— А то что же?

— Непонятно.

— Непонятно — спрашивай. Я разрешил.

— Если ты — внушение, кто же внушает?

— Я и внушаю. Вот ты — бессмертный. А я внушу, что ты труп — трупом и будешь. Пока не внушу иное.

— Если я буду трупом, как же ты мне внушишь?

— Вот дурак. Внушу и всё тут. Труп ты, не труп — мне это едино.

— Ну, хорошо. А имя у тебя есть?

— Зови меня — Старый Айк. Я не имею ни формы, ни содержания, ни желания их иметь. Давай, кидай хворост в огонь.

Игорёк без лишних слов исполнил требуемое. «Ну, — думал он, — объегорил меня Набу. С виду интеллигентное существо. А как купил. Молодец, ничего не скажешь. Здесь хуже, чем в тюрьме, хуже, чем где бы то ни было. Хуже и придумать нельзя».

Старый Айк вытянул ноги к огню, пошевелил пальцами с жёлтыми, заскорузлыми ногтями. Довольно улыбнулся.

— Хорошо горит. Знаешь, что это горит?

— Что?

— Астральные тела. Полезнейшая и наинеобходимейшая операция. Душа должна очиститься, прежде чем погрузится в Реализацию.

— Запутал ты меня. Что внушено, что нет.

— Всё внушено. Что и как — не важно. Ты видишь, как астральные тела сгорают, чтобы больше не быть. Возникли из ничего, в ничто и уходят. Сейчас я и тебя очищу.

В тот же миг Игорёк превратился в полено. Старый Айк поднял его и швырнул в огонь.

— Вот так.

Стена гудящего пламени окружила Игорька. Ни пошевелиться, ни вздохнуть, полено — поленом. Только отчего-то не горит. «Ну, это мы уже проходили, — с каким-то нездоровым воодушевлением подумал Игорёк, не удивившись тому, что продолжает думать и осознавать себя. — Только как бы мне перестать быть поленом? Внушить себе, что ли? Ну, ведь не полено же я, не полено!»

И вправду, полена больше не было. Игорёк шагнул из огня и угрюмо уставился на Старого Айка. Тот ответил взглядом, исполненным трогательного идиотизма.

— Ты чего не горишь?

— Потому что не хочу, — ответил Игорёк и, размахнувшись, врезал от всей души по этой отвратительно наивной и гладкой физиономии.

— Ой! — только и успел услышать он.

Игорёк обнаружил, что сидит на верхних нарах в каком-то бараке. Всё вокруг из дерева: стены, нары, грубо сработанные табуретки. На стенах потёки и светящаяся плесень. Плесень самых разных оттенков, от ядовито-зелёного до яично-розового. Свет от неё муторный, гнойный. Удушающий свет. Ни окон, ни дверей нет.

На соседних нарах сидят человекоподобные существа с такими же большими, как у Старого Айка, лицами и такими же простодушными. И какие-то, как всё здесь, деревянные.

— Да, блин, дела! — прокомментировал Игорёк.

— Друг, не надо нездешними словами. Структура этого не любит, — с детской укоризной произнёс сосед слева.

— «Блин», значит, нездешнее слово. А «структура» — здешнее? Вы кто такие? — Игорьку понял, что бить его здесь не будут.

— Я — Зот, — сообщил сосед.

— Ну, хорошо, а что это за место?

— Барак первого рода, что же ещё? — удивился Зот.

«Да, — подумал Игорёк, — можно было и не спрашивать. И так видно, что барак».

— Выход у него есть?

— Ты чего, друг? Структуры не понимаешь? Она этого не любит. У тебя же допуск третьего рода. Ты можешь отсюда куда угодно выйти.

— Дверь, спрашиваю, где?

— Везде дверь. Иди куда хочешь.

Игорёк понял, что заводится.

— Куда тут идти? — с угрозой в голосе спросил он.

— В дерево.

Зот кивнул на стену.

«Сквозь стену, что ли? Ну ладно, сквозь стену, пускай, пройду. Но что это? Что это за гадость такая? Где Реализованные?»

Игорьку стало жалко себя. Подкатила к горлу комком просто таки неестественно сильная жалость. Он всхлипнул, вытер кулаком навернувшиеся слёзы.

Зот неодобрительно покачал головой:

— Ты эта, не плачь. Нельзя. От слёз мокряки повылазят. Всю плесень сожрут. Чем кормиться будем? Тебе хорошо, у тебя допуск третьего рода. Ты отсюда в любое место Структуры. А нам что делать?

По бараку пронеслось недовольное ворчание.

«Зашевелились, задохлики», — подумал Игорёк и решился пройти куда-нибудь сквозь стену.

Никаких затруднений это не вызвало. В лицо словно бы ударил порыв ветра. И он оказался в таком же точно бараке. «Ладно, пойдём дальше».

Игорёк пересёк барак при полном равнодушии его обитателей. Потом ещё один, и ещё. В четвёртом обитали сущности женского пола. Эти проявили интерес. Игорёк увернулся от настойчивых рук и шагнул в очередную стену.

Это уже был не барак. Вернее, барак, но не жилой. Обширное помещение, стены и пол из гладко тёсанных досок. Здесь имелись стулья и большой стол со старым седым человечком за ним. Перед человечком стояла деревянная чернильница. Он макал в неё деревянное стило и что-то писал на деревянной же дощечке.

— Ближе, ближе садись, — пробормотал, не отрываясь от записей, старикашка.

«Может, хоть здесь я что-то узнаю?» — подумал Игорёк и подсел к столу.

— Ты слушай, слушай, что тебе скажет Смотритель Ясеневого Стола, — продолжал бормотать старичок.

Смотритель Ясеневого Стола поводил перед глазами Игорька стилом, как невропатолог молоточком.

— Ты не должен менять времён года, не должен приближаться к Центральному бараку, не должен общаться с космовиками. Ты должен принять участие в Игре. Ты — Слушатель. Для этого Структура дала тебе допуск третьего рода. Во время Игры ты должен находиться в притоне в качестве Слушателя. Ты всё понял?

С потолка посыпался снег. В бараке похолодало. Старичок всплеснул руками:

— Игра скоро начнётся! Видишь — зима наступила? Погодники стараются. Ты иди-иди. Структура не любит, когда не исполняют предназначенное. Хорошо, если в мокряки переведёт, а не сразу в плесень. Иначе нарушится связь вложений. Ты иди-иди, мне записывать надо, труд немалый. Мне всё записывать надо, что в нашем секторе происходит, всё в лучшем виде представить. Зима началась — надо записать. Ты на Игру пошёл — записать. Чтобы Структура пребывала в целостности вложений, не только лишь пространственной, но и временной. А также что ни на есть смысловой целостности! — веско заключил Смотритель и снова уткнулся в записи.

— Плакать хочется, — пожаловался Игорёк. — Какая-то навязчивая эмоция.

— Нездешними словами не выражаться! Структура исторгнет в космос. Твоё дело — притон «Дубовый», барак второго рода вложения. Там твоё спасение.

— Как мне попасть туда? — удивляясь собственной плаксивости, всхлипнул Игорёк.

Старичок не глядя махнул рукой на стену.

Из чернильницы остро пахло спиртом.

— Мне бы спиртику, — умоляюще произнёс Игорёк.

— А-а… Ну, хлебни. Тебе это надо. «Дубовый» оттого так и зовётся, что принимает в себя только крепких. Хотя и второго рода вложения. «Дубовый» — гордость нашего сектора. Ты пей и иди. Без тебя не могут начать Игру.

Игорёк бережно и одновременно жадно, тончайшей струйкой, пустил чернильный спирт себе в глотку. Глотку обожгло сильно, но сладко. В голове не скажешь чтобы прояснилось, но стало не так ватно. И не так хотелось плакать.

«Дубовый» представлял собой огромный зал со стенами, сложенными из могучих дубовых брёвен. Середину занимал дубовый стол, вокруг него — четыре кресла, а дальше — ряды длинных скамей. Они уже были заполнены зрителями. Зрители — на вид люди, хотя одетые чёрт знает во что, разве что не в лохмотья, — увидев Игорька, повскакивали с мест, приветствуя его как Слушателя.

Один из них подскочил к Игорьку.

— Наконец-то, Игорь Святополкович! Наконец-то. Заждались. Я — Ведущий Игры. Вы знакомы с обязанностями Слушателя? Слушатель должен назначить масть Игры…

— Да ладно… — недовольно ответил Игорёк. — Все вы — горшки глиняные. Дерьмо собачье.

Плакать больше не хотелось, зато хотелось поносить всё и вся последними словами.

Ведущий Игры покивал головой. И достал из-за пазухи охапку деревянных карт. Масти и старшинство были вырезаны в дереве.

— Если хотите, я сам фигуру выложу.

Ведущий принялся с важной неторопливостью раскладывать «карты» на столе в некое подобие геометрической фигуры. Узор из карт-деревяшек напоминал паутину.

— Какова же масть Игры? — с нажимом спросил Ведущий.

«Вот урод», — подумал Игорёк.

— Трефовая, — ответил с раздражением он.

— О-о-о! — загудели зрители.

«Вот уроды», — подумал Игорёк.

— Кто желает рассказывать?! — торжественно возгласил Ведущий.

— Я! Зот Крашеный! — к столу вышел давешний сосед по нарам из барака первого рода вложения.

— Кто будет отвечать?! — продолжал ведущий.

— Я! Сивел Сморчжовый! — к столу приблизился коренастый узловатый мужичок.

«Пиломатериалы, — внутри Игорька всё бушевало. — Неужели я среди этой древесины и сгину?»

Из глаз вновь потекли слёзы, жалко стало себя до невозможности.

А Ведущий всё не унимался.

— Сивел Сморчжовый, какова будет ваша масть ответа?!

— Эх! Была — не была, — с крайней отчаянностью ответил тот. — Пиковая!

Зрители взорвались овацией.

— Браво! Браво, Сморчжовый!!! Вот это Игра!!!

Оба игрока стали на глазах преображаться. И вот уже вместо безликого человекоподобного существа по имени Зот за столом сидел хорошо одетый мужчина с вполне человеческим лицом. Мужчина этот казался Игорьку смутно знакомым. Где-то Игорёк с ним пересекался. Там, среди людей.

Сморчжовый преобразился в респектабельного джентльмена с тяжелым упрямым подбородком, недобрым взглядом из-под кустистых бровей. Голова несколько склонена набок с нарочитой небрежностью и даже брезгливостью. Сморчжовый курил сигариллу.

— Начинается Игра! — возгласил Ведущий, и вмиг воцарилась тишина.

Зот неспешно извлёк из фигуры карту, десятку треф, выложил перед Слушателем. И неторопливо заговорил:

— История началась на одной московской квартире…

Игорька передёрнуло от дико прозвучавшего в этом деревянном месте словосочетания «московская квартира».

— …летом девяносто четвёртого года. Хозяин квартиры, владелец автомойки и магазина запчастей, гулял с друзьями по поводу первого места «Спартака» в первом круге чемпионата. Старый клиент хозяина, страстный автолюбитель и владелец звукозаписывающей студии адыгеец Казбек, пришёл с двумя девушками, Ларисой и Катей, танцовщицами из кордебалета одной восходящей поп-звезды. Обе мечтали о карьере певицы.

Сивел Сморчжовый вдруг склонил голову на другую сторону, пыхнул сигариллой и потянулся за картой. Занёс руку в задумчивости и взял четвёрку пик.

— Отвечаю: ни о чём таком они не мечтали. Лариса хотела московской прописки и ради этого спала со всеми знакомыми напропалую, если это были москвичи. Катя имела виды на Казбека — замуж собиралась. Спала она со всеми симпатичными мальчиками, просто из любви к мужскому полу. Казбек считал её своей девушкой, но ни о какой женитьбе не думал. Он знал, что родители не одобрят брака с русской, а без помощи родителей о бизнесе в Москве можно забыть. Про карьеру певицы обе только рассказывали. Чтобы человек думал, что с ним в постели не лярва какая, а девушка с серьёзной жизненной позицией.

Зот взял из фигуры четвёрку треф.

— Были там ещё жена хозяина, её подруга со своим приятелем и двое друзей: один — начинающий продюсер, второй — начинающий композитор. У продюсера были общие дела с Казбеком, композитор оказался в этой компании случайно.

Сивел Сморчжовый презрительно выпустил клуб дыма и небрежно извлёк из фигуры тройку пик.

— Вовсе не случайно. Композитор на правах друга повсюду ходил за продюсером, пытаясь завести связи. Он страстно желал выпустить магнитоальбом, а ещё на кредиты взял в Москве квартиру и боялся, что не хватит денег вернуть кредит.

Зот хмыкнул, мол, несущественная деталь, и взял трефовую пятёрку.

— О достижениях команды «Спартак» быстро забыли. Выпили, потанцевали. Продюсер, к слову, его звали Артемий, стал спорить с Казбеком насчёт партии пиратских записей, потому что Казбек продавал направо и налево, а с ним, с Артемием, делиться не хотел. Хотя идея копировать ворованные записи на аппаратуре Казбека была его, Артемия. Распространять Артемий собирался по своим каналам, но Казбек решил делать это сам, через кавказцев.

Сивел Сморчжовый угрюмо кивнул, мол, ничего не добавишь, молча положил пятёрку пик. Зот ответил тройкой и продолжал:

— Катя, оставшись без присмотра Казбека, стала заигрывать с молодым композитором, благо мальчик был красивый. Кстати, звали его Игорь. Игорь же запал на Ларису. Приглашал танцевать, но всякий раз Катя как бы в шутку разбивала их пару и висла у Игоря на шее. Ларисе же Игорь не понравился.

Сивел Сморчжовый вновь выпустил клуб дыма — казалось, сигарилла его имела свойство не сгорать, — и взял двойку пик.

— Чепуха. Будь Игорь при деньгах и хорошей квартире, той же ночью оказалась бы у него в постели. Тем более что фактурой он ей нравился. Но у неё был принцип, за который она себя уважала, — не размениваться по мелочам. В тот вечер Лариса метила в Артемия. У того была трёхкомнатная квартира, правда, не в центре, а на Вернадского, зато он успешно развивался как продюсер.

Зот вздохнул. Протянул руку, подумал и взял трефовую шестёрку.

— Разгорячённый ссорой с Артемием Казбек заметил заигрывания Кати с Игорем. Назвал её шлюхой. Она ответила: «Что здесь такого, сегодня мне нравится этот мальчик». И поцеловала Игоря в губы. «Это чмо»? — презрительно, как это умеют только кавказцы, спросил Казбек. Тогда Игорь вскочил и ушёл, ни с кем не попрощавшись.

Зот выразительно посмотрел на Игорька. «Да, складно у него выходит», — подумал Игорёк. На той вечеринке он быстро увидел, в обществе каких ничтожеств угораздило оказаться, невыносимо ему стало в их гнилой компании… Только не так всё было.

Сивел Сморчжовый взял из фигуры семёрку пик, но говорить не стал.

Игорёк на самом деле ощущал себя перед Казбеком полным дерьмом. Оскорблённый, вообразил, как сейчас схватит бутылку шампанского и убьёт ею Казбека. Но страх подсказал, что при таком раскладе его убьёт Казбек. Здоровенный лось, к тому же мастер спорта по самбо. Весь пыл куда-то улетучился, Игорёк пулей выскочил в сортир и, запершись, стал думать, что ему делать дальше. Надумав линять, выбрался из туалета. Услышал шум на кухне, заглянул и, напуганный увиденным, убежал из квартиры.

Сивел словно бы в знак согласия с мыслями Игорька кивнул, аккуратно положил семёрку пик напротив шестёрки треф.

Ведущий Игры, заметив, что Сморчжовый сделал это молча, подскочил к Игорьку.

— Вы, как Слушатель, должны определить, чья карта сильнее. Если же у Слушателя есть своя версия и она сильнее, то ход будет отменён.

«Ненавижу», — подумал Игорёк.

— Ну же, — торопил Ведущий. — Сейчас Структура вмешается.

Получалось, от Игорька требовали выбрать, чья версия правдивее. Правды он не хотел.

— Его, — Игорёк кивнул на Зота.

— В таком случае Игра требует от Отвечающего замены карты на равноценную карте Рассказывающего.

Сморчжовый вздохнул и заменил свою семёрку шестёркой.

— С уходом Игоря спор между Артемием и Казбеком перерос в ссору, и хозяева выдворили их на кухню, — продолжал Зот, выложив валет треф. — Разъярившись, Артемий схватился за нож. Казбек легко обезоружил пьяного продюсера и, тоже потеряв голову, ударил Артемия его же финкой. Попал в плечо, задел артерию. Поднялся переполох, вызвали «Скорую». Артемий потерял много крови и оказался в больнице. Казбек объявил всем, что Артемий сам, по неосторожности напоролся на собственный нож, милиция с этой версией легко согласилась.

Сморчжовый кивнул и бросил валет пик.

Зот выложил девятку треф.

— Артемий подал в суд. Недели через две его посетил в больнице Игорь.

Игорёк понял, откуда ему знакомо лицо Зота. Тогда, в больнице, у Артемия был его адвокат. Вот этот самый, якобы, Зот.

— Адвокат поинтересовался у Игоря, не видел ли он чего-то, что могло свидетельствовать против Казбека. Игорь отвечал: «Слышал, как они спорили, так это все слышали». «Вот на суде и расскажете, — сказал адвокат. — Ведь зачинщиком ссоры был Казбек, не так ли?» «Да, конечно же», — ответил Игорь и пообещал прийти.

Сморчжовый глубоко затянулся и ответил девяткой же. А Игорёк подумал, что Сморчжовый уточняет далеко не все детали событий, потому что спор начал не Казбек. Как-то оно само у них с Артемием завязалось. Оба завелись. Но Казбек, видимо, мало интересовал Сморчжового.

Зот продолжил Игру восьмёркой.

— Но Игорь на суд не пришёл, потому что очень плохо себя чувствовал в тот день. Грипповал.

Сморчжовый вскинул бровь и решительно поднял даму пик. И снова посмотрел на Игорька своим неприятным взглядом.

Да, сейчас Игорёк хорошо понимал, о чём хотел бы рассказать Сморчжовый, припечатав свой рассказ дамой пик. Но не имел Сморчжовый права говорить вслух о Слушателе без его на то согласия.

Ни при чём тут было недомогание, хотя тогда Игорьку хотелось думать именно так: мол, чувствую себя плохо, голова раскалывается, и чем я смогу помочь Артемию? У Казбека такой адвокат, что меня, при моём болезненном состоянии, запутает играючи. Сейчас, под взглядом Сморчжового, Игорёк понимал, в чём дело. В том, что Казбек видел заглядывающего на кухню Игорька — сам он стоял над упавшим Артемием, держа в руке нож. Незадолго до слушания в суде Казбек разыскал Игорька, пришёл в гости, на ту самую холостяцкую квартиру с ободранными обоями. Принёс французский коньяк и долго хвалил Игорька. Предложил на своей студии записать альбом. Обещал уломать самых лучших исполнителей, даже двух звёзд обещал, говорил, что они ему обязаны. О том, чтобы свидетельствовать против Казбека, теперь вообще речи быть не могло.

Сморчжовый уже положил даму пик на стол, и тут вдруг Игорёк сказал:

— Я понимаю, всё дело в гриппе.

Сморчжовый пожал плечами и заменил даму восьмёркой.

Зот выложил двойку треф.

— Суд оправдал Казбека. А где-то через месяц Игорю позвонила Катя и без всяких комплексов предложила ему сводить её в ресторан, намекнув, что платить будет она. Игорь отказался, потому что не хотел обижать Казбека, гуляя с его девушкой.

«Ага, какое там», — подумал Игорёк. Просто боялся Казбека и всё ещё надеялся на обещанный альбом.

Сморчжовый только рукой махнул, взял из фигуры двойку червей и почти что швырнул её напротив двойки Зота. Сигарилла его погасла. Сморчжовый проигрывал и, похоже, нервничал. «Так тебе и надо, — злорадно думал Игорёк. — Нечего про меня всякие гадости вспоминать».

Ведущий провозгласил:

— Наконец-то! Первый штраф! У Отвечающего уже вышла двойка пик, а версия Рассказывающего признана Слушателем правдивой.

Зрители зашумели. Игра им нравилась. Они уже поняли, что Слушатель назначил Проигравшим Сморчжового и намеренно его топит. Наблюдать медленное заклание было приятно. Только Сморчжовый, казалось, этого не понимал и действовал с прежней энергичностью.

Не понимал этого и сам Игорёк. Он думал лишь о событиях того лета. Припоминал подробности той глупой истории. Что говорил Казбек, попивая коньячок, сидя в прожжённом и продавленном кресле. Как негромко он это говорил, непривычно негромко. Как в глаза не смотрел, предпочитая рассматривать на свет коньяк. А в голосе была снисходительная рассудительность.

Перед судом Игорёк лепетал Артемию, что Казбек не виноват же, что такой дикий, это кровь в нём бурлит адыгейская. «И ты, Тёма, мог бы быть поосторожней, не провоцировать. Он, конечно, козёл, порезал тебя, но, в сущности, неплохой парень и по-своему прав». Артемий ответил: «Сам ты козёл. Ты придёшь или нет?» «Да грипп у меня», — промямлил Игорёк. «Всё ясно, — ответил друг. — Тогда будем думать».

И опять Игорёк испугался: не нажил ли он себе врага? О чём таком будет думать Артемий?

А Игра продолжалась. Зот рассказывал, как помирились Казбек с Артемием — бизнес, скреплённый кровью, имеет свойство крепнуть. Сморчжовый чем-то ответил, обнаружив с обеих сторон тайные умыслы. Зот, обозначив это семёрочкой, поведал, как Казбек не выполнил данного Игорьку обещания, мол, просто потерял к Игорьку интерес. Сморчжовый было возразил десяткой, что всему виной Катя, которая «накрутила» Казбека. Игорёк, оказывается, всё время домогается её, не даёт покоя, обрывает телефон, зазывает в рестораны. Сморчжовый только лишь глянул на Игорька. Игорёк без колебаний «запорол» Сивела, не дав даже рта открыть. Сморчжовый вздохнул и положил семёрку.

Похоже, Игра подходила к концу, потому что Зот поставил короля. По его версии, Игорёк, когда понял, что записи альбома не будет, нажаловался Артемию, просил проучить Казбека. Артемий посочувствовал другу, сказал — мне он самому надоел, но за ним же знаешь кто? Игорёк знал — за адыгейцем Казбеком стоят чеченцы. На короля Зота Сморчжовый ответил тузом, потому что Артемий спал и видел, как избавиться от Казбека и прибрать к рукам весь его бизнес вместе со студией. За неделю до разговора с Игорьком Артемий наконец получил заверения от своих новых покровителей, что вопрос с Казбеком они вскоре решат. И точно, вскоре, со слов Зота, тоже выложившего туза, последовало покушение, реанимация, лечение, после чего Казбек сбежал на Украину, где его следы затерялись. После покушения Артемий сказал Игорьку: «Я ни на что не намекаю, но ты сам всё видишь. Казбек не только нам дорогу перешёл. За ним знаешь какая сила была? Ни тебе, ни мне его было не переломить. Так что правильно ты сделал, что на суд не пошёл. Ничего бы мы не доказали. Запутали бы там тебя».

Игорёк кивнул Зоту. Но увидел, как Сморчжовый поднял десятку, чтобы крупно перебить версию Зота. Он вспомнил окончание разговора с Артемием. Как тот, уже собираясь уходить, вдруг омерзительно, запанибратски потрепал Игорька по щеке и произнёс: «Молодец, что не пришёл. Его адвокат из тебя выудил бы, что ты видел, как я ножом замахиваюсь на Казбека. Ещё бы мне срок за „холодняк“ пришили. Тогда у меня „крыша“ ещё хлипкая была». «А ты разве знаешь, что я видел?» — поразился Игорёк. «Всё ты видел». «А когда узнал?» Артемий ещё раз потрепал его по щеке: «Я на всю жизнь твою мордашку там, в дверях, запомнил…»

— Не-ет! — закричал Игорёк, так что стены «Дубового» затряслись. — Не так! Я не видел!.. Я видел, когда он уже лежал… Он же уже упал! Я слышал падение!.. Поэтому и заглянул! Ты всё врешь! — орал он в лицо Сморчжовому.

— Вот ты дерьмо, — с расстановкой произнёс Сморчжовый и положил вместо предполагаемой десятки червового туза.

— Второй штраф! — возгласил Ведущий Игры.

— История закончена, — добавил Зот.

А Сморчжовый лишь кивнул.

Ведущий долго изучал лежавшие перед ним два ряда карт. Наконец заключил:

— Подсчёт очков показывает, что Зот Крашеный объявляется Несомненно Выигравшим. Потому что Отвечающий вынужден был с ним девять раз согласиться против всего пяти утверждённых Слушателем несогласий, к тому же был дважды оштрафован. Игра окончена! Согласно правилам, заказавший пиковую масть Отвечающий переводится Структурой в питательную плесень немедленно, минуя все промежуточные превращения. Питательная плесень делится на три равные части между Слушателем, Выигравшим и Ведущим! Да здравствует Структура!

Сивел Сморчжовый внезапно взмыл в воздух. Незримая сила скрутила его тугим узлом и швырнула на стену барака. Там, куда ударилось тело Сморчжового, возник большой сгусток разноцветной, радужной плесени.

Вскоре барак «Дубовый» опустел. Лишь Ведущий, утративший человеческий вид и сделавшись, как и всё здесь, анимированной деревяшкой, набивал рот питательной плесенью.

— Иди сюда, Игорь! — скрипучим голосом позвал он. — Поешь плесени. Хорошая. Цветная плесень только нам положена. Игрок свою долю уже сожрал. Эти, из первого рода вложения, шустро едят. Всё никак не наедятся. Голодные они там. Давай, чего стоишь?

Плесень пахла, она источала соблазнительный острый аромат и выглядела чертовски аппетитно. И он сорвался:

— Сволочи деревянные! Что за игры у вас людоедские? Что за Структура грёбаная? Что за бараки стоеросовые? Кто я сам такой здесь, какая сволочь меня сюда определила?!

— Всё определяет Структура, — невозмутимо ответил Ведущий. — Баракоцентрическая барачная система. Ты сам назначил трефовую масть. На бубновой Структура перевела бы Проигравшего лишь в мокряки. На червовой вообще ничего бы не случилось. Эх, Сморчжовый… — проскрипел Ведущий. — Какой рисковый Игрок был! Жаль Сморчжового! Пику заказал. Это при трефовой-то Игре! Это он из уважения к тебе так поступил. А ты его, конечно, тоже из уважения? Да, питательная плесень. Из Зота вышла бы жидкая, у меня глаз намётан.

Тускло светилась осветительная плесень под потолком, и в полумраке нельзя было ничего толком различить. На скамье рядом с Игорьком обнаружился прилично одетый человек с недеревянным лицом. Но не совсем человеческим. По правде сказать — совсем нечеловеческим. Не могло быть у человека такого пустого взгляда, разве что у мертвеца.

Человек, конечно, не из этих бараков. Ничего общего с «пиломатериалами». Наверняка явился с важной и недоброй миссией. Явился откуда-то извне. По его, Игорька, душу. Очевидно, у Реализованных имеется на его счёт изощрённый план. Сперва хотели лишить Игорька астрального тела, здесь, очень может быть, пытаются очистить от ментального. Буквально обонянием, нюхом, чуял Игорёк, что в баракоцентрическом концлагере всё пропитано этой тонкой субстанцией, а «пиломатериалы» воспринимаются совершенно как менталы Потусторонья.

Так зачем же пришёл безликий? Станет ли он говорить от имени Реализованных или пошлёт в новую очистку?

Человек медленно повернул неживое лицо к Игорьку. Пустые глаза его были страшны. Они смотрели на Игорька, но взгляда в них не было. Фосфорическое свечение плесени отражалось в этих глазах таким же мертвенным синеватым отблеском.

Мёртвые глаза говорили: отсюда выхода быть не может. Рядом с этим существом может быть лишь могильный покой.

— Ты кто? — едва слышно спросил Игорёк.

— Я…

Игорёк не дал существу договорить. Он понял, что сейчас произойдёт непоправимое. Не гадая, достанет ли сил отвратить это от себя, он приподнялся с лавки и навалился на незнакомца, накрыл грудью его неживое лицо. Обхватил голову существа руками и повалился вместе с ним на пол.

Раздался скрип, будто скрежетали сочленения гигантского насекомого, тело под Игорьком сделалось нестерпимо горячим. И он откатился в сторону.

Существо не шевелилось. Оно лежало, неестественно вывернув голову, а пальцы его глубоко, словно гвозди, впились в доски «Дубового».

— Что ты наделал?! — воскликнул в ужасе Ведущий Игры. — Это же космик! Посланец богов! Как ты мог?! Теперь Структура переведёт меня на плесень!

Он бухнулся перед телом космика на колени, принялся раскачиваться и бить себя в грудь.

— Хорошо было бы и с Айком вот так, — вдумчиво произнёс Игорёк.

В тот же миг он оказался у костра Старого Айка.

Айк, к удовольствию Игорька, сменил добродушно-дебильное выражение лица на удивлённо-настороженное. Он смотрел пристально, как на выползающую из норы гадюку.

Игорёк неторопливо приблизился, уселся на давешний камень.

— Дрова, значит, — кивнул он на пылающий хворост. — Очищаем, значит. Что же остаётся?

Айк сделал обиженное лицо.

— Ты зачем старшим врёшь? Зачем показал, что внушать не умеешь?

— Чем же я показал?

— Раз я внушил тебе быть поленом, значит, не умеешь.

— Ну да, вся сила дров в том, чтобы гореть. И что, от астральных оболочек ничего не остаётся, всё сгорает?

— Я с Реализованными на такое не подписывался. Мне такой материал не нужен. Ты иди.

— Куда?

— Туда, — Айк махнул рукой куда-то в темноту. — Куда хочешь. Главное, не сворачивай.

— Да вот, понимаешь, я ведь с тобой хотел разобраться. Значит, так. Я — Игорь Святополкович Хромов, человек. Вот это — деревянный посох. Ты — существо. И с формой, и с содержанием у тебя всё в порядке. Не знаю, что ты там внушаешь, только дай мне это сюда.

С этими словами Игорёк отнял у по-прежнему удивлённого Айка его посох и принялся им охаживать того по бокам.

— Ну, как, внушает? — приговаривал Игорёк.

Айк, издавая охи, пытался отползти в темноту, но куда там. Игорёк шёл следом и знай себе работал посохом.

— Где Реализованные? Куда души деваете?

— Не знаю никаких душ! Оставь меня, не мучай!

— А ты внуши себе, что не мучаешься.

— А ты отойди.

— Если я отойду, то любой дурак внушит себе, что он не мучается. Сбежать хочешь? Не дам. — Он с чувством огрел Айка по голове.

Тот по-детски всхлипнул.

— Лакуна, значит. Чистилище это, а не лакуна. — Удары посохом становились всё сильнее. — Ничего, я из тебя пыль выбью, старая тряпка. Ты у меня разучишься внушать. Я вашу эту лавочку прикрою.

— Отпусти! — стонал Айк. — Костёр гаснет. Меня Реализованные развоплотят.

— Ага, — обрадовался Игорёк. — А говорил — ни формы, ни содержания. Боишься, старая гнида! Боишься Игоря Святополковича. Я тебе покажу, какое люди дерьмо! Я тебя научу людей любить. Получай!

Тьма и бесформье чистилища наполнились гулкими звуками ударов посоха обо что-то полое, как будто бы Игорёк бил в бочку.

— Ты привёл абсолютного бессмертного вопреки нашей воле, — обращаясь к Набу, обвинял Энлиль. — Это очень плохо.

В тёмно-вишнёвом, цвета угасающего светила, небе парили гигантские облачные фигуры. Сияющие чистейшими красками, занимали они собой полнеба, наполняя остальное пространство игрой яростных лучей, что исходили из огненных шаров, пульсировавших в груди каждой из фигур.

Реализованные Древнейшего Дома говорили об Игорьке. Они были встревожены. Давно уже никто не вмешивался в незыблемый порядок вещей. Действие лакун нарушено. Запертые в лакунах и постепенно развоплощаемые тонкие тела обитателей Реализаций вот-вот выскользнут в мироздание, разбегутся по Вселенной и, неприкаянные, станут смущать души смутным окликом свободы. Обвинялись двое, Иштар и Набу, за то, что первая желала заполучить для себя совершенное орудие, а второй — постичь природу власти Потусторонья.

Рассчитали вроде бы всё верно. Утратив вместе с телами всякую связь с прежней жизнью, Игорёк целиком растворился бы в Иштар, жил бы и дышал ею. А бывшие его тонкие тела, пропитанные эманациями Хозяев Непроявленного, сделались бы имуществом Набу. Трудно было не соблазниться, ведь Игорёк нёс в себе великий дар: превращать невероятное в возможное. Но именно в этом даре таилась ахиллесова пята замысла двоих Реализованных. Не сказать, что они не понимали этого, потому и не стали советоваться с Главой Дома Энлилем. Они заранее знали его ответ. Взвесив всё на весах своей непогрешимой интуиции, зная о мире, о человеческом и нечеловеческом много больше любого из них, Энлиль сказал бы «нет».

Теперь же речь шла о неизмеримо большем. О будущем Дома. Четыре Ангела, связанные при великой реке Евфрате, были освобождены. Четыре великие силы, приготовленные на час, и день, и месяц, и год для того, чтобы умертвить третью часть людей и чтобы изменить навсегда самоё существование Великих Домов. Теперь шла речь о том, кто получит доступ к четырём силам, от имени кого будут совершаться катастрофы и бедствия, и чей Дом станет владычествовать над прочими Домами.

Многие желали использовать в этом деле дар Абсолюта, словно бы игры ради вброшенный им в мир. Но если уж Непроявленные Сущности не сумели совладать с абсолютным бессмертным, тем более незачем было ввязываться в эту игру не самому сильному Дому.

Теперь отыграть ситуацию назад не представлялось возможным. Ибо Древнейший Дом был связан жёстким договором с Новым Домом Атлантистов. И те требовали любой ценой задержать Игорька, не отпускать его сейчас на Землю. Атлантисты, как и Энлиль, знали, как Игорёк может помочь заполучить все четыре силы или хотя бы только одну из них — Осевой Источник — тому, кто хорошо попросит, только никому из них это счастье не обломится. А потому, чтобы не помог врагам, не обязательно даже Домам Реализованных, а любым иным силам, подлежит изоляции.

Энлиль понимал, чего может стоить всему Дому изоляция бессмертного «на их территории». Но чем больше жертвы — тем больше и награда. И пойти на разрыв договора с Новыми он не мог. Это было бы равноценно катастрофе.

Долго обсуждали Реализованные свои дела, исследовали грядущие в мир события, перспективы возвышения и падения Домов и земных царств. Все эти перспективы ничего не сулили Древнейшим. Даже гнусные Нереализованные в некоторых версиях и то оказывались в лучшем положении.

Всё же меньшим из зол было бы разорвать договор и вышвырнуть непокорного бессмертного обратно, на Землю. Пускай Атлантисты отомстят. Пускай разомкнут целостность Реализаций. Пускай. Но далее перед ними сами встанут такие проблемы, что освободившиеся из под их власти Древнейшие сумеют вернуть утраченное.

Такое решение и принял бы Древнейший Дом, но каждый из Реализованных думал только о своей Реализации и боялся утратить именно её.

Потому решили иначе. Озвучивая общее мнение, Энлиль изрёк:

— Мы не нарушим наш союз. Мы заключим бессмертного в Реализацию. По правде, Набу и Иштар, это должна была быть одна из ваших. Но трудно представить, что смогло бы остановить его в мрачной и холодно-рассудочной Реализации Набу. Или в страстной, вечно творящей и, не достроив, разрушающей сотворённое твоей Реализации, Иштар. Мы направим его в Реализацию Шамаша. Это утончённый мир справедливости и гармонии. Гармония же не чужда этому бессмертному. Будем надеяться, что там, пускай на время, он обретёт покой.

11

Игорёк лежал в мягкой и зелёной траве. Над травой вилась мошкара. Шелестя крыльями, пролетела стрекоза и села на цветок тысячелистника.

В небе плыли облака. Лёгкие, почти прозрачные. И струились на землю мягкие, золотистые лучи света.

Неподалёку на опушке осиновой рощи паслось стадо коров. Коровки все упитанные, довольные жизнью. А под деревьями сидели двое пацанов, пили молоко. Одеты они были как-то не по-деревенски, в шортах и синтетических безрукавках. На одном, правда, была соломенная шляпа, выкрашенная в зелёный цвет.

— Дяденька, — закричал один из них, увидев Игорька. — Давайте к нам. Вы, наверное, заблудились?

Игорёк сумрачно посмотрел на пацанов — «что ещё за напасть?» — и подошёл.

— Молока хотите? — спросил второй, веснушчатый балбес с белобрысой чёлкой.

И, не дожидаясь ответа, черпнул деревянной чашкой из белого пластикового ведра.

Игорёк молча принял чашку, отхлебнул. Молоко было как молоко — тёплое, душистое парное молоко.

«Неужели на Землю попал?» — подумал Игорёк, скептически осматривая пацанов.

— Да вы садитесь, — продолжал белобрысый подозрительно радостным тоном, словно Игорёк был их любимым дядюшкой, с которым они не виделись бог знает сколько лет. — Вы, наверное, из Семигорска к нам? Меня зовут Коля, а этот вот мечтатель — Пётр. А вас как звать?

В мечтателе Игорёк не заметил ничего мечтательного. Огненно-рыжая шевелюра, сбитые в кровь коленки. Пацаны Игорьку не нравились. Он эдак задорно с незнакомыми дядьками в пионерском детстве не разговаривал. Он вообще с незнакомыми дядьками не разговаривал, бабушка ему это в голову вколотила надёжно.

Он присел на корточки и произнёс:

— Меня зовут Игорь Святополкович, ребята.

— Ух, ты! — присвистнул мечтатель. — Святополкович, это ведь что-то древнее?

— Древнее, — согласился Игорёк.

— Вы, наверное, к нам из Совета? — поинтересовался Коля.

— Из Совета, — не моргнув глазом, согласился Игорёк.

— Я сразу догадался, — сверкнул улыбкой Коля, — по костюму.

Игорёк с некоторым недоумением посмотрел на свой порядком запачканный костюм египетского бизнесмена. «Когда же я с ним расстанусь?» Мечтательный Пётр добавил:

— Правильно, давно пора на метеостанции порядок навести, вон засуха какая стоит. Метеотехники решили устроить месячник тропиков. Задумали карнавал. — Пётр солидно сплюнул. — А у нас надои падают. Вы их пропесочьте как следует.

Игорёк промолчал. Похоже, его занесло вовсе не на Землю или не на ту Землю. Реализованные, похоже, продолжали злоупотреблять гостеприимством.

— А ну, куда пошла? — подхватился на ноги Пётр. — Зорька, в лес не иди!

Он дунул в ультразвуковой свисток, корова задумчиво и укоризненно посмотрела на мечтателя со свистком и вальяжной, полной достоинства походкой вернулась к стаду.

— Вот скажите, Игорь, — подал голос белобрысый Коля. — Мы тут как раз с Петром спорили, вот когда вам было тринадцать — вы о чём мечтали?

— О девочках, — не задумываясь, брякнул Игорёк. — Что у них под трусами.

По тому, как брезгливо сморщили носы оба пацана, Игорёк понял, что они мечтают совершенно о другом.

— Пошутил я, — поправился он. — Космонавтом я мечтал стать.

— А что я говорил! — воскликнул Пётр. — Как бы вы иначе работали в Совете Семигорской общины?

— Понимаете, — возбуждённо продолжил белобрысый, — мы тут такое дело задумали. На Европу нам надо. Скажите, на дальние спутники детей пускают? Хотя бы на экскурсию?

— Не на экскурсию, — серьёзно поправил товарища Пётр, — а на выездной урок с Учителем! Нам бы только прорваться, а там мы уже сами…

— Там ведь уже океан вскрыли ото льда в секторе Леонова! Два километра льда, а под ним — жизнь! Чужая, небывалая жизнь. Я считаю, там должны быть разумные существа!

— А я в этом уверен! — припечатал Пётр.

У Игорька пошла кругом голова. То, что Европа — это спутник Юпитера, он не знал. Поэтому и терялся в догадках, откуда у континента Европа двухкилометровый лёд? Пацаны Игорьку не нравились.

— Ладно, ребята. А город, поселение где? Идти мне куда?

— Вон дорога через рощу, идите прямо, а там увидите, — пояснил Коля.

— И правильно, что вы решили пройтись по району. А то, когда прыгаешь через телепортатор, ничего не увидишь. А у нас — жара. Её надо видеть, вон — травы как пожухли, — серьёзно добавил Пётр.

Особой жары Игорёк не замечал. В чёрном костюме, на солнце, он даже не вспотел. И травы, источая могучий, дурманящий аромат, были на радость бурёнкам отменно изумрудной спелости.

— Ну ладно, — промычал он. — Я пойду. Удачи вам со льдом.

— И вам удачи. Вы наших метеотехников не бойтесь, — попрощался с ним Коля.

— Вы с ними построже, — добавил Пётр.

Игорёк зашагал в указанном направлении. Коля крикнул вслед:

— Вы вечером к нам заходите. Улица Прохладная. Дом пятый, с красным флюгером! У нас такой чай с яблочным пирогом!..

В роще было, пожалуй, даже прохладно. На обочине дороги торчал мясистый подосиновик. Игорёк сорвал его и понюхал. Гриб имел острый грибной запах. Игорёк зашвырнул его в кусты.

— Дерьмо, — в сердцах произнёс он.

Выводило его из себя предельное сходство этого мира с земным, и более того — сходство именно с самыми приятными сторонами земного мира.

Минут через двадцать деревья расступились, и с вершины холма открылся чудный вид на небольшой городок, что уютно рассыпался по склону другого холма. Внизу, между холмами, текла медленная речка с поросшими ивняком берегами. Дома в городке были в основном двухэтажные, с красными или зелёными крышами. Встречались и зубчатые башенки, и островерхие шпили, видны были даже два-три купола, должно быть, общественных зданий.

Игорёк решительно зашагал вниз по склону. Общения со здешними поселянами он не боялся. После деревянных, после Айка да после всего пережитого им с той памятной грозовой ночи эти его не пугали.

В ложбине у реки Игорёк набрёл на ровную бетонную площадку. На ней находилось несколько аппаратов, похоже, летательных. Обтекаемой формы тела блестели разноцветными боками. Сложенные перепончатые крылья покоились на фюзеляжах. Аппараты стояли на лапках, как диковинные насекомые. Игорёк подошёл к одной из машин и потрогал блестящий бок. Он был горячий и упругий на ощупь. Не металлический был агрегат.

— Летим? — раздался бодрый голос из-под блистера.

Прозрачный колпак стал подниматься.

— Не сейчас, — буркнул Игорёк.

— Отмена команды, — невозмутимо сообщил киберштурман агрегата.

Игорёк пересёк площадку и вышел на дорогу, мощённую буколическим булыжником. Невдалеке уже начинались дома. Навстречу быстрым шагом шёл человек в таких же шортах и безрукавке, что и у пацанов.

— Здравствуйте, — поздоровался на ходу человек.

— И вам того же, — ответил Игорёк.

Человек спустился к аппаратам. Вскоре один из них бесшумно отделился от земли и, заложив крутой вираж, скрылся за холмами.

На улицах городка было пусто, лишь коты лениво грелись на солнце. В саду одного из домов-коттеджей щёлкали садовые ножницы, человек подстригал кусты декоративной смородины. Был он бородатый, могучего телосложения. На оголённом торсе блестели капельки пота.

— Добрый день! — окликнул человек, заметив проходящего мимо Игорька. И засунул ножницы за пояс. — Вы, голубчик, вижу, нездешний. На метеостанцию прибыли?

— На метеостанцию, — согласился Игорёк, — а кстати, где она?

— На другом склоне. Вы должны были из флаера видеть. Очень колоритный вид у нашей метеостанции.

— Я пешком.

— На велокате? Хорошее дело. И ноги работают, и отдохнуть в любой момент можно, и голова для мыслей свободна. Очень хорошее дело. Да что ж вы стоите? Заходите в дом, я сейчас переоденусь и напою вас своим фирменным чаем. В такую жару только зелёный чай спасает, с кубиком льда. А в Семигорске, должно быть, прохладно? — незнакомец кивнул на пиджак Игорька.

— В Семигорске сегодня гроза. С ночи гремит, — хладнокровно сообщил Игорёк и прошёл мимо хозяина в дом.

— Да вы что? Ух ты, гроза! Надо же! — непонятно чему обрадовался человек. — Ну, молодцы!

Игорёк вошёл в скромно обставленную гостиную и с удовольствием погрузился в единственное кресло. Осмотрелся. Часы-ходики на стене. На часах, кроме циферблата со стрелками, ещё электронное табло с бегущей строкой. Игорёк стал читать. Оказывается, это были новости. Сообщалось, что пятая сатурнианская экспедиция обнаружила в кольцах Сатурна признаки деятельности разумных существ. Что с представителями цивилизации Гелеофагов достигнута договорённость об обмене посольствами, что в океане опять появились гигантские кальмары, а также несколько крупных стай синих акул, у берегов Флориды замечены барракуды. Служба зооконтроля уже взялась за отлов и уничтожение опасных непрошеных хищников.

Кроме часов, интересного в комнате ничего не было. Диван, стол, парочка стульев, тумбочка, шкаф. Картины с космическими пейзажами, Солнце на них было маленьким и тусклым пятнышком. На небольшой треугольной подставке возвышалась швейная машинка или что-то, напоминающее её своим видом.

Хозяин вошёл в комнату с подносом в руках и произнёс:

— Асмодей, тащи кресло.

Он поставил поднос на стол, снял с него чашки с чаем, вазочки с зелёного цвета вареньем. В это время из коридора возник движущийся на колёсиках робот, он вёз на небольшой платформе кресло, такое же, в каком сидел Игорёк. Опустил платформу и поставил кресло у стола, напротив окна.

— Ну что, будем знакомиться? — хозяин протянул Игорьку руку. — Иван Авдеевич Дмитрук. Начальник метеостанции. А, не ожидали?

— Игорь Святополкович… Хромов.

— Рад, душевно рад. Придвигайтесь, пробуйте чай. Я делаю уникальное варенье из крымского крыжовника с вишнёвым листом. Сказочное варенье. Волшебное. Мы, метеотехники — современные волшебники! Не так ли, коллега?

— Я композитор.

— Понимаю. Это даже очень хорошо, что композитор. А то у нас на станции певцы и музыканты есть, танцоры есть, художница, поэты… так мы все поэты. А вот композитора ни одного. Сочинили песню современных волшебников-метеотехников, да что-то в ней не то. По мне, так никуда не годится, но ребятам ведь не скажешь. Ребята старались. И потом, стихи чудесные, а вот музыка… Послушайте: приметы времени чудес повсюду видны в Семигорье…

Хозяин запнулся, увидев кислую физиономию Игорька.

— Не хотите? Ну, ничего, понимаю. Подозреваю, вы предпочитаете прозу? У композиторов обычно поэзия конфликтует с музыкальными гармониями. Берите, берите варенье, Игорь. Ну, а в области естественных наук в чём специализируетесь?

Игорёк подумал и сказал:

— В области философии.

— О! Редкая ныне болезнь, — добродушно расхохотался хозяин, сделал большой глоток из чашки и неторопливо отёр со лба выступивший пот. — А я, знаете, математик. Восьмимерной алгеброй некоммутирующих операторов занимаюсь. Очень интересное дело. Две сотни лет решают задачу Попова для фрустрированных числовых полей, а никак не решат. А я решу, вот увидите — решу! Есть идеи, — заверил он Игорька. — Очень перспективные идеи.

Игорьку совсем не нравился блеск глаз собеседника. И болтливость его не нравилась Игорьку.

— А в спортивной области? — продолжал расспросы Иван Авдеевич. — Я — лёжа двести жму. Десять раз. Кандидат в мастера.

Дмитрук выжидательно уставился на Игорька.

— Стрельба из винтовки.

— Редкое увлечение. Обычно из лука. Порох — большая редкость. Где брали разрешение? У Контрольной Комиссии или в Совете Общин?

— В комиссии.

— Па-анятно. Как чаёк?

Чай отдавал прелыми вениками, о чём Игорёк не преминул сообщить.

— Так это же так и надо! — обрадовался начальник метеостанции. — Вы прислушайтесь к послевкусию! Улавливаете обертоны вкуса? То-то же, Дмитрук в чаях толк знает. А скажите, Игорь, инженерная профессия у вас какая? Чем, так сказать, мы будем на метеостанции заниматься? Я ведь, так понимаю, теперь буду ваш начальник. Предписания вашего я пока что не получал. Но это ничего, наверное, оно у вас с собою?

— Было с собою, в сумке. Да велокат упал в речку, всё утонуло.

— Сломался киберкомпас? — сочувственно спросил Дмитрук.

— И я так думаю. — Игорька уже тошнило от бородатого болтуна.

— Так что за профессия?

— Э-э…сантехник я.

— Наконец! Наконец они снизошли! Я им ещё когда заявку подавал?! Полгода ждём. Целых полгода! Мы единственная метеостанция на всё Семигорье, у которой нет своего сантехника. Приходится привлекать специалиста из посёлка. Выкручиваемся, станция, как ни говори, новая. Два года как модернизировали. Пока обходимся без течей. Но клапана, шут их побери, клапана — такая капризная штука. А аппаратурка ваша — грузовым флаером?

— Завтра, завтра всё будет. Устал. Пешком… по жаре. — Игорьку было вовсе не жарко, но, наблюдая за потеющим Дмитруком, он решил придерживаться версии аборигенов. Жара — так жара, пускай их. — А почему вы дождь не сделаете?

— Почему?! — завёлся вдруг начальник метеостанции. — А вы разве сами не знаете, почему? Разве в Семигорске уже позабыли, как было дело?

— Семигорск большой, — лаконично объяснил Игорёк.

— Это, конечно, да… — растерялся бородач. — Но всё-таки! В конце концов, это бессовестно, Игорь, мы всё Семигорье приглашаем на карнавал, а в Семигорске, видите ли, гроза. Видите ли, они ни сном ни духом! Возмутительно! — снова завёлся он и даже хлопнул ладонью по столу.

Игорёк отставил чашку.

— Устал я.

Иван Авдеевич успокоился так же внезапно, как возбудился. Посмотрел на Игорька внимательно. Всплеснул могучими руками и участливо сказал:

— Батюшки! Да как же я не догадался сразу? Вы уж извините меня, голубчик. По жаре — пешком, без киберкомпаса. Вы, очевидно, переутомились. Голова не кружится?

— Кружится, — сдуру ляпнул Игорёк.

— Я сейчас же зову Виктора. Он доктор, очень хороший врач. Мой друг.

— Не надо доктора. Не зачем утруждать человека.

— И не возражайте. Зачем нам полудохлый сантехник? Нам нужен здоровый, жизнерадостный сантехник! У вас работы будет невпроворот. Всё, я зову.

Он поднял руку с браслетом и позвал Виктора.

— Витя, тут такое дело, надо помочь человеку.

— Где ты, Иван? — раздалось с потолка.

— У себя.

— Ну, так я телепортируюсь.

— Жду. — Дмитрук повернулся к Игорьку. — Сейчас Витя придёт.

Сразу после этих его слов хлопнула входная дверь, и в гостиную быстрым шагом вошёл Витя. Он оказался сухощавым пожилым человеком, на вид лет шестидесяти и ростом под два метра. Очевидно, одного взгляда на Игорька ему оказалось достаточно, чтобы сделать нужные выводы. Гость Дмитрука вовсе не был болен, он был гораздо хуже, чем болен. Что-то с гостем было не так, по крайней мере, в эдакую жару, облачённый в тяжёлый костюм из натуральной ткани, а значит — без кондиционирующей прокладки, он нисколько не вспотел. Доктор кивнул Ивану и, протянув гостю руку, представился:

— Виктор Сергеевич Селезнёв. Врач в третьем поколении.

— И какой врач! — воскликнул Дмитрук. — Асклепий!

Игорёк вяло пожал протянутую руку, даже не привстал и не посмотрел в лицо собеседника.

— Думаю, у тебя найдётся, чем поставить нашего сантехника на ноги? — спросил Иван Авдеевич.

— Поищем, — лаконично отозвался доктор Селезнёв. — Значит, вы — сантехник, как понимаю, прибыли на нашу метеостанцию? А как вас всё-таки звать?

— Игорь его звать, Игорь Святополкович, — отозвался за Игорька Дмитрук.

— Ну что же, Игорь, — серьёзно произнёс Виктор Сергеевич, — прошу ко мне в гости. У меня будет удобнее поговорить.

— У Вити великолепное оборудование, у вас в Семигорске такого нет. А всё потому, что у Вити серьёзные связи! — полушутя продолжал Дмитрук. — Между прочим…

Селезнёв коротко глянул на него и отрицательно мотнул головой. Дмитрук послушно замолчал.

Игорёк понял, что никуда ему с этим доктором идти не надо, что доктор этот настроен далеко не мирно. Но и здесь, у Дмитрука, что ему делать? Чаи дальше распивать? Вот съест он все запасы крыжовникового варенья и что потом?

— Спасибо, я здоров. Я здесь посижу.

— Воля ваша, — ответил доктор и сказал Дмитруку: — Ваня, подай мне кресло и чая, можно без варенья.

— Асмодей! — рявкнул Дмитрук…

Доктор пил чай мелкими скупыми глотками и рассказывал о том, как в детстве они с братом жили под Казанью, на Волге. Ловили руками осетров, увлекались нырянием на время. Как однажды в омуте он обнаружил четырёхметрового сома — голова вся в раках-отшельниках и вот таких вот лохмотьях водорослей. Доктор показал, какие это были лохмотья, встопорщив пятернёй свою седую шевелюру. Одним словом, доктор явил себя превосходным рассказчиком.

— А вы детство где провели? — неожиданно спросил он Игорька.

— Под Москвой.

Его собеседники переглянулись.

— Москва — это что? — сухо спросил доктор Селезнёв.

— Город такой, — отрезал Игорёк.

— Замечательно, — доктор помассировал подбородок, задумчиво глядя в окно.

В комнату вошли двое крепких и серьёзных парней. Вошли и молча сели на диван. Парни были в оранжевых шортиках и синих майках. Пояса на шортах были замечательные: какие-то приборы к ним приторочены, что-то похожее на карманные фонарики висит, поблёскивает.

Разглядывать их лица он не стал. Он прикинул, что если вскочить на стол, то будет легко прыгнуть в окно, а там как повезёт.

Игорёк посмотрел в потолок, зевнул и сказал:

— Говорят, в Европе океан вскрыли?

Доктор Селезнёв словно не услышал этого вопроса. Дмитрук озадаченно почесал в затылке, хотел было что-то ответить. И тут Игорёк прыгнул.

Доктор резво вскочил с кресла, вскинул руку, чтобы ухватить Игорька хотя бы за ногу. Но Игорёк и сам не ожидал, что он так прыгнет. Стены комнаты мелькнули, как в рапиде. Он шмякнулся на клумбу настурций, вскочил и ринулся вниз по улице, к площадке с флаерами.

В комнате молодые люди синхронно сорвались с дивана и кинулись в погоню — через дверь.

— Ну вот, — невозмутимо сказал Селезнёв Дмитруку. — Видел, как сиганул?

— Да, метров на двенадцать, — подтвердил Дмитрук.

— Ничего, догонят. У них парализаторы. Всё будет в порядке.

— Витя, что-то я не заметил, как ты вызвал ГРУК.

Витя ухмыльнулся.

— Если я говорю слово «Казань» — коннектор соединяет меня с ГРУКом. А они там знают: если я говорю «осетры» — значит, группа на вызов. Срочно. Я о двух осетрах говорил, значит, жду мобильную «двойку».

— Слушай, ты гений. Когда ты его успел вычислить?

— Как только вошёл, — довольно улыбнулся Селезнёв. — Я ветеран ГРУКа или не ветеран?

— То-то ты мне не дал рассказать гостю о твоих подвигах ксенопсихолога.

— Трепло ты, Ваня.

— А как ты думаешь, наш гость, что оно такое?

— Пока не знаю, — ответил Селезнёв.

— Эх, — вздохнул Дмитрук, — опять я без сантехника остался!

Ребята из ГРУКа почти настигли Игорька у поселковой стоянки флаеров. Увидев, что Игорёк уже поднял колпак кабины, один из преследователей остановился, встал на колено и, сорвав с пояса серебристый «фонарик», направил его в спину забирающегося в кабину беглеца.

— Хоу, Саня! — крикнул он напарнику. — Парализатор не берёт.

Саня остановился как вкопанный, снял с пояса какую-то коробку и тоже направил на кабину.

Уже забравшийся в кресло Игорёк почувствовал несколько слабых уколов в затылке и некоторый шум в голове.

— Куда летим? — бодро осведомился киберштурман.

Очевидно, хозяин летательного аппарата был человек весёлый и соответствующим образом настроил эмоциональные характеристики своего автопилота.

— В Семигорск! — других мест в этом мире Игорёк не знал.

Машина легко взмыла в воздух.

— Ультразвуковая блокада тоже не берёт, — констатировал Саня. — Связывайся, Юрка, с Центром, пусть сажают флаер.

Юрий произнёс:

— Группа «Осьминог» Центру. Объект разгуливает без личного кода, средства нейтрализации на него не действуют. Сейчас летит на флаере номер… — Он назвал номер аппарата, считанный сканером с процессора машины. — Готовьтесь встречать.

— Ваши гипотезы? — раздался женский голос из браслета.

Юрий посмотрел на напарника, тот пожал плечами.

— Выглядит как человек, — сказал он. — Говорит как человек, пьёт как человек. Только вот прыгает далеко. Реакция сумасшедшая. И не потеет.

— Я, Юрий Владимирович, прошу вас включить интуицию, — не без иронии ответил Центр.

— Сначала наблюдения, потом интуиция, Вероника Семёновна, — парировал Юрий. — Собственно, интуитивных предположений, — он снова глянул на Саню, тот снова пожал плечами, — не наблюдается. Всё произошло очень быстро. Он будто учуял.

— Ладно, воители, отбой.

— Отбой так отбой, — угрюмо сказал Юрий.

Игорёк глянул вниз. Внизу проплывали леса, квадратики полей, россыпи домиков.

— А до Семигорска далеко? — спросил он от нечего делать.

— Триста двадцать три километра сто семнадцать метров на момент запроса, — отозвался штурман.

— Послушай, друг человека, а можешь ты меня не в Семигорск отвезти?

— Запросто.

— Куда, к примеру?

— Это я должен спрашивать куда, — философски заметил киберштурман. — Но с другой стороны, я обязан ответить на поставленный вопрос. Отвечаю — куда угодно.

— Ну, ты, кретин железный…

— Я не железный, — в голосе автопилота прорезались нотки обиды. — Я биомеханический. И не кретин, а киберштурман.

— А Семигорск где, на западе или где?

— Северо-запад, — лаконично сообщил киберштурман.

— Ну, так вези меня на юг.

— Не могу.

— Это ещё почему?

— Только что получена экстракоманда.

— Какая ещё экстракоманда?

— Совершить посадку на базе Семигорск-5.

Игорёк глянул на землю. Высоко. «Но я же бессмертный!» — подумал Игорёк.

— Слышь, друг. Открой мне кабину.

— Это небезопасно, — самодовольно объявил кибердруг.

— Я в курсе. Душно, воздуху надо. Открывай.

— Ладно, открою. Но придётся снизить скорость.

— А мы никуда не спешим, — сказал Игорёк, и в лицо ему ударила тугая струя холодного воздуха. — Ну, прощай, друг человека.

Игорёк перегнулся и выпал из флаера.

— Человек за бортом, — возопил киберштурман и с ускорением ушёл в пике.

В считанные секунды оказавшись внизу, под Игорьком, он выдвинул вверх кресло; кресло вдруг распахнулось серебристыми лепестками амортизатора. Флаер явно стремился выловить Игорька прямо в воздухе.

«Вот зараза!» — подумал Игорёк, отталкиваясь обеими ногами от упругих лепестков.

Флаер снова заложил вираж, и опять оранжевый бутон оказался точно под Игорьком. Игорёк падал уже головой вниз, поэтому пришлось отталкиваться руками. Киберштурман заложил третий вираж, но флаер зацепился за верхушки деревьев и рухнул посреди леса. А Игорёк, обломав несколько ветвей, упал чуть в стороне, целый и невредимый. Он встал, подошёл к останкам машины. Флаер с переломанным крылом застрял в нижних ветвях могучего кедра. Второе крыло судорожно подергивалось. Из кабины донёсся бодрый голос:

— Потерпел аварию! Включаю маяк! Могу предложить горячий чай! С бутербродами!

— Давай бутерброды, — скомандовал Игорёк. — Жрать охота.

Из торчащей вверх тормашками кабины вывалился свёрток с бутербродами, пластиковый стакан и вылилась горячими брызгами какая-то жидкость, по-видимому, чай.

Игорёк подобрал бутерброды, посмотрел наверх — флаер по-прежнему пытался уложить уцелевшее крыло на фюзеляж. Игорёк надорвал пакет, откусил от бутерброда, пожевал.

— Ну что, доигрался, болван железный?

— Я не железный, я биомеханический! — донеслось в ответ.

Игорёк доел бутерброд и задал вопрос:

— Кибер, в чём смысл жизни?

Кибер ответил, на этот раз почему-то женским голосом:

— В нежном возрасте все задают себе этот вопрос. Вы, Игорь Святополкович, никуда не ходите. За вами послана оперативная группа.

— Это кто говорит, кибер?

— Уже не кибер, — кокетливо ответил голос. — Вероника Семёновна Прошкина, главный диспетчер Семигорского Центра ГРУК.

— А… Прощай, Вероника Семёновна.

Игорёк сплюнул в сердцах на устланную хвоей землю и скорым шагом углубился в чащу. Жажда самоутверждения требовала не даться в руки зловещему ГРУКу. Хватит с него и Старого Айка.

Ситуация напоминала военные действия в Ираке, и он решил брать пример с несгибаемого Володи или весёлого воина Серого, патриота и государственника. Выхода из положения, по правде сказать, он не видел никакого, потому что не видел выхода из этого неприятно бодрого, чокнутого мира. То, что опять его сунули в какое-то дерьмо — понятно. Точно так же сунут и в новое. Остаётся ему одно — бороться до последнего. Если с Айком получилось и с пиломатериалами, то с этими людьми светлого будущего, надеждой человечества, он ещё очень даже повоюет. Развели тут детский сад. Киберы у них философствуют. Сантехники гимны сочиняют, уборщицы кантаты пишут. Пионэры не по возрасту шустрые, в двухкилометровые льды стремятся. Они хоть знают, что такое тяжесть бытия? Откуда им знать, бабочкам-однодневкам? Хорошо устроились, под карнавалы засуху организовывают, весельчаки.

Через полчаса Игорёк перешёл на обычный шаг. Опасности не наблюдалось, а куда идти — неведомо. Он посмотрел вверх. Где солнце, куда подевалось? Небо быстро заволакивало тучами. Эти люди благоденствующего мира вполне могли изменить погоду, чтобы лично он, Игорёк, заблудился в лесу, и вместо того, чтобы ориентироваться по солнцу, стал ходить кругами. Что там в школе по поводу мха и лишайников говорили? Игорёк осмотрел несколько стволов. Никаких лишайников. Ну да, с контролируемой погодой понятие «север» становится чисто географическим. Надо бы залезть на дерево. Да неохота. Кто они такие, чтобы он из-за них по деревьям лазил? И так вон штанина до колена разорвана, рукав пиджака на честном слове болтается. Хороший был костюм. Успел к нему привыкнуть.

Вдруг кедры расступились, и он вышел на обширную поляну, посреди которой монументально высился трёхэтажный кирпичный особняк или коттедж — ни дать ни взять подмосковная Барвиха. «Ничего себе избушка лесника», — подумал Игорёк.

На крыльцо вышла девушка в красном платье и приветливо помахала ему рукой. Она улыбалась, в черных волосах поблёскивала золотая орхидея. «Вот те раз. Это что, обещанная опергруппа? Или свободная любовь подвалила? Лучше бы, конечно, чтобы опергруппа».

— Чему улыбаетесь, девушка? — спросил Игорёк, подойдя к крыльцу.

— Кто это тебя так отделал? — осведомилась та не без ехидства, приятного, впрочем, в этих юных устах.

Игорёк посмотрел в небо.

— Меня ГРУК ищет. Что такое ГРУК?

Девушка пожала плечами.

— У них очень запутанная иерархия.

— У кого это у них, юное создание?

— Я не создание. Это ты создание, если тебя ГРУК ищет, — не без наглости улыбнулась она. Наглость тоже шла ей. — Так и будешь стоять, оборванец? Заходи уже.

— А у тебя там не страшно? Может ты только с виду юная, а на самом деле — старая карга.

— Может быть и карга. Тебе как хочется, чтобы было? Как хочешь, так и будет.

— Нет уж, давай как есть. Ты кто?

— А ты ещё не понял? — склонив голову, осведомилась она.

— Не-а, я деревянный.

— Меня послала великая богиня. Догадайся, кто?

— Э-э… Можно я пойду дальше?

— Стой, дурак. Они тебя и в самом деле поймают. Я ведь тебя спасти хочу. В этом доме тебя никто не достанет. — Она шагнула к Игорьку и взяла его за руку.

— Милая девица, я совершенно не беспокоюсь, что меня кто-либо может достать. — Игорёк высвободился.

— Я тебе не нравлюсь? — серьёзно спросила она.

— Если бы ты была человеком, очень бы. Можно было прямо на природе того… в шахматы играть.

— А я и есть человек. Разве не так? — Она снова взяла руку Игорька и положила её себе на грудь. — Чувствуешь, как сердце бьётся?

Игорёк снова убрал руку.

— Голливуд какой-то, — пробормотал он. — Слушай, абречка, тут за кустами парня с видеокамерой нет? В смысле, может, порнофильм снимаете?

— Вот дурак. Забудь ты эти свои земные глупости. Прислужница богини Иштар способна дарить небывалые наслаждения.

— В этом я как раз не сомневаюсь. Только зачем мне эти наслаждения, если я не среди людей? Вообще, зачем мне всё, если я не среди людей?

— Да, ты и вправду деревянный. Причём здесь какие-то люди? Есть ты — единственный, неповторимый…

— Ну, хорошо, какая плата за небывалые наслаждения?

— Никакой, милый.

— Звучит подозрительно. Ты лучше, дорогая, назови цену.

— Прислужница богини Иштар — не какая-нибудь шлюха! — гордо откинув волосы со лбы, заявила девица.

«Ну и дура!» — подумал Игорёк.

— В общем, передавай богине, что Игорь ей кланялся и всё такое… В общем, я пошёл. Пускай меня лучше ГРУК замочит. В третий раз твоя хозяйка меня не обманет.

— ГРУК тебя не замочит, ты же бессмертный, — насмешливо пропела девица. — Будут над тобой опыты ставить. Они Молчащих боятся до одури. А хочешь, я с тобой пойду? Пускай нас вместе поймают. Вместе отбиваться станем, и будь что будет.

Игорёк молча пошёл прочь. Девица, как была босиком, легко сбежала с крыльца и пристроилась рядом.

Игорёк подумал, что никогда в жизни не бил женщину. Он развернулся и что есть мочи, кулаком, врезал беспечно шагающей прислужнице Иштар точно в висок. Удар свалил её с ног.

Игорёк смотрел на неё. Что за существо он свалил с ног? Красива, как красивая женщина, но кто она? Хорошо, если иллюзия… А если нет? Если всё здесь вполне настоящее?

Её волосы разметались по зелёной траве, из уголка полуоткрытого рта вытекла струйка крови, очень натурально. Игорёк брезгливо поморщился, взял девицу за обмякшую руку, попробовал нащупать пульс. Но бросил это дело, он и у себя никогда пульса найти не мог.

Присел рядом с нею. Зачем убил? Крови вдруг захотел или разрушить иллюзию? Или это он так выразил переполняющие его чувства к великой Иштар? Игорёк посмотрел на мёртвую иным взглядом, как на человека, на убитую им женщину.

— Такие дела, понимаешь, — произнёс негромко он. — Она могла тебя и неубиенной сотворить, знала ведь, что я неадекватен… И вообще… Идите вы все к такой-то матери!

Игорёк сжал кулаки так, что побелели костяшки. Злость переполняла его. Злость на всех запредельных существ. На всех, кроме людей, милых придурковатых землян: прохиндеев и жлобов, трусов и негодяев, людей мягких и твёрдых, злых и добрых, живых и давно умерших, как оставивших свой след в истории, так и канувших безвестно в Лету.

Ничего, он ещё всем покажет. Не знает как, но покажет. Да так, что все Реализованные зарыдают…

Он представил, как будут рыдать боги, и расхохотался.

Куда, собственно, идти? Как отсюда выбраться? Философских усилий ответ на этот вопрос не требовал. Но и ответа также не было. Понятно было одно: если его сюда засунули, значит, за ним наблюдают…

Над верхушками кедров плыли тучи. Игорёк показал небу «большой русский болт». Пускай Реализованные поймут его настроение. С другой стороны, вот она, посланница богов, валяется, как мешок. На виске расплылся лиловый синяк.

Игорёк прислушался. Стучал дятел, да шумел ветер в верхушках сосен.

Игорёк понял, что сейчас произойдёт. Сейчас вокруг него телепортируются семеро бойцов ГРУКа. И он их всех положит здесь же, рядом с девицей, прибитой ни за понюшку табака. Потому что не положить он их не сможет: общаться с этими непонятно кем, похожими на людей, было выше его сил. Зря он с ними разговоры разговаривал. А надо было так: кого увидел — того и убил. Начиная с тех пионэров. Не молоко с ними распивать, а по кумполу.

Да, кажется, он нащупал метод общения с этим миром. Может, у них есть атомная электростанция или что-то вроде этого? Взорвать атомную электростанцию, ко всем чертям. Ещё что найдёт — тоже взорвать. Одним словом, этот мир нужно уничтожать. Искать ему здесь нечего, а разрушение — единственный способ заявить о себе.

Внезапно, как из-под земли, вокруг него возникли фигуры ГРУКовцев в грязно-серых комбинезонах. На головах у них были глухие шлемы с темными стёклами V-экранов.

— Лечь на землю, — дико заорал один из них, а ещё один вскинул короткую трубу, из которой выплюнулась серебристая сетка.

Игорёк подпрыгнул, мгновенно оказавшись на высоте крон, а сетка оплела поваленный ствол, на котором он только что сидел.

ГРУКовцы оказались не лыком шиты: трое из них задействовали личные левитаторы, взмыли и обрушились на Игорька сверху. Куча мала из четырёх тел ухнула обратно на землю, но на ноги поднялся один Игорёк и озверело посмотрел на оставшихся ГРУКовцев. Который кричал «лечь на землю», подал знак остальным, и те попятились. Игорёк понял, что этот у них старший, что держит его на прицеле аннигилятора. Ну конечно, каким же ещё оружием можно его, Игорька, достать? ГРУКовец даже успел два раза нажать на спусковой крючок, а Игорёк уже был рядом, уже вынимал оружие из рук опешившего бойца. Кедр, что высился за спиной Игорька, исчез бесследно вместе с прочими деревьями, оказавшимися на линии огня, на расстоянии в добрую сотню метров. Прочие деревья по обе стороны от «просеки» дымились или пылали как факелы.

Игорёк хладнокровно навёл раструб аннигилятора на старшего ГРУКовца. Вспышка света, и ещё одна просека. А вслед за нею образовался целый сектор, очищенный от леса, это Игорёк «срезал» оставшихся троих бойцов.

«Ну, вот и ладушки, — сказал себе Игорёк и повесил аннигилятор на плечо. — Тяжёлый… клавишный прибор. Теперь сыграем симфонию. А с этой прислужницей что делать? — он в задумчивости посмотрел девицу. — Вдруг оживёт?»

Он решил обыскать троих мертвых груковцев. Поснимал браслеты связи, два выкинул, третий забрал себе. Взял парализаторы, игломёт — полезные вещи. Электронный планшет как раз показывает карту местности и его местоположение на ней. Назначение прочих предметов груковского спецснаряжения его не заинтересовало, поэтому он свалил всё в кучу возле девицы, подтащил туда же тела бойцов и произвёл аннигиляцию. Заглянул в образовавшуюся воронку — метров на десять пробило. «Теперь повоюем», — подумал он и поднёс к губам браслет связи.

— Эй, вы там, кто меня слышит, — сказал он.

— Кто это? — ответил голос Вероники Семёновны. На этот раз в нём не было ни тени кокетства.

— Они все мертвы! Их вообще нет. Предлагаю прислать мне такси. Я хочу видеть вашего главного. Самого главного.

Ответил мужской голос:

— Кто вы такой? Что вам надо?

— Что мне надо, я скажу вашему главному, — отрезал Игорёк. — Имейте в виду, у меня аннигилятор.

— Какого чёрта… — сказал мужской голос. — Это десинтер.

— Мне всё равно, что это такое. Я для вас неуязвим. Хоть всё здесь дезинтегрируйте.

— Какого чёрта, какой остолоп выдал на спецоперацию оружие космодесанта? — голос теперь звучал глухо, видимо, обращались не к Игорьку. — Да прекратите вы реветь, слезами делу не поможешь… — С кем вы хотите говорить? — снова внятно произнёс груковец. — С главой Семигорской общины?

— Я сказал с самым главным здесь. Что у вас здесь — планета? Короче, кто главный в вашем мире, того и давай.

— Подождите. Соединяю с главой Мирового Совета товарищем Грабовски.

— Давай, — согласился Игорёк.

С неба обрушился ливень. В воздухе повис тяжёлый запах гари, смешанной с паром, валившим от горящих кедров.

— Прекратите дождь! — потребовал Игорёк.

— Потерпите, пожалуйста, — ответил груковец. — Необходимо потушить пожар.

— Вы что, не понимаете, я вам ещё сотню таких пожаров организую, — разозлился Игорёк. — Я сказал — прекратить! И чтоб солнце было. У вас оно Солнцем называется? А то развели тут бардак. Куда Москву дели, сволочи?

Пока Игорёк отдавал приказы, дождь закончился, как по мановению волшебной палочки выглянуло солнце. А из браслета раздался приятный баритон:

— Грабовски слушает.

— Слушай-слушай, — пробормотал Игорёк, отжимая полы пиджака. — Ты тут главный?

— Что вам нужно?

— Поговорить нужно. Не через браслет. Лично.

— Какую можете предоставить гарантию, что не воспользуетесь десинтером?

Игорёк усмехнулся.

— А вот я сейчас найду какой-нибудь посёлок да и сожгу к чёртовой матери. Будут тебе тогда гарантии. Давай, шли тачку.

— Что такое «тачка»? — с озабоченностью в голосе осведомился Грабовски.

— Средство передвижения.

— Простите… вы имеете в виду флаер?

— Да всё равно, лишь бы побыстрее.

— Тогда телепортатор. Сейчас к вам прибудет человек с личным телепортатором для вас. И вы сможете…

— А вот этого не надо. Я тебя, Грабовски, насквозь вижу, с потрохами. Хочешь меня зателепортировать к чёрту на кулички? В какую-нибудь чёрную дыру? Давай что-нибудь такое, чтобы я мог контролировать водителя. И чтоб это был живой… — Игорёк понял, что произнести слово «человек», у него не поворачивается язык. — Живое существо. Лучше — баба. Та, как её… Вероника из ГРУКа. Мы с ней уже знакомы. Её хочу.

— Она не может, — вмешался в разговор давешний груковец.

— Я могу! — глухо прозвучал взволнованный, со всхлипом, голос Вероники Семёновны.

— Короче, кончайте ваньку валять, — отрезал Игорёк. — Чтобы через пять минут всё было.

— Пяти минут не хватит, — сказал груковец. — Минимум — двадцать.

Игорёк посмотрел на планшет.

— За двадцать минут я как раз дойду до Митяевой Кручи. Количество населения… сто семнадцать рыл. Не уложитесь — не будет у Митяева его Кручи. Всё, начинаю движение.

Игорёк сориентировался по планшету и зашагал в нужном направлении. Хорошо, когда есть карта. А то блуждай здесь… в мире иллюзий. Ничего, доберётся до главного, тогда они у него попляшут, недочеловеки. У них там, конечно, тревога высшей степени, все команды проходят под грифом «совершенно секретно», на уши подняты ксенологи из их спецслужбы, может быть, космодесант, от которого перепал ему десинтер. Мировой Совет уже, наверное, собрался, заседает и трепещет.

Лес в выбранном им направлении наконец закончился, Игорьку открылся вид на эту самую Митяеву Кручу. Вид мало чем отличался от поселка с метеостанцией, как, кстати, он называется? Игорёк сверился по планшету. Так и называется: Погодная Заимка. Убожество. Так, а вот и за мной.

С неба падала сверкающая капля. Что-то похожее на геликоптер без винтов. Машина бесшумно приземлилась. Игорёк посмотрел сквозь стекло блистера. Вероника Семёновна более всего напоминала греческую статую с ожившими глазами. То есть, сидела в кабине с каменной неподвижностью, а вот глаза, ещё припухшие от слёз, смотрели сурово и сосредоточенно. Было ей на вид лет сорок, лицо худое, даже слегка аскетичное, длинноносое, губы в ниточку, брови бесцветные, волосы тоже цвета соломенной пакли. «Переживает», — подумал Игорёк.

Блистер раскололся на четыре лепестка, из кабины выползла и коснулась земли лесенка. Приглашение в полёт, понял Игорёк. Он уже сделал было шаг, но что-то ощутимо толкнуло в грудь. Откуда-то он знал, что в кабину левитоптера вмонтирован телепортатор.

— Вероника Семёновна, ну-ка выйди, — предложил Игорёк. — Выйди, выйди, говорю.

Та лишь отрицательно помотала головой.

— Ну и сиди. Эй, на связи, — сказал он в браслет. — Я предупреждал — никаких телепортаторов.

При слове «телепортатор» Вероника Семёновна вздрогнула. Ну, как же, приготовилась уже жертвовать собой во имя человечества.

Игорёк снял с плеча десинтер.

— Скажи, Семёновна, если я сейчас по Митяевой Круче жахну? Или поближе надо подойти?

— Чудовище, — сказала Вероника Семёновна и снова расплакалась.

— Скажи лучше, как ваш ГРУК расшифровывается?

Браслет на руке Игорька отозвался:

— Группа Контроля.

— Значит так, группа. Телепортатор надо раскурочить. Прикажите своей смертнице. И пусть не ревёт.

Наверное, Вероника Семёновна получила не слышный Игорьку приказ, потому что не просто ответила, а отчеканила:

— Я этого приказа выполнять не буду.

Игорёк с интересом посмотрел на неё, представив, что она всё-таки человек. Пожалуй, он бы её мог уважать. И даже пожалеть мог: потеряла друзей и всё такое. И вообще, никому не пожелаешь подобных обстоятельств.

— Слушай, Вероника, ты выходи. Я сам всё сделаю, а твоя служба уже закончилась. Ты скажи, за что вы меня так не любите? Я никого не трогал, пока меня не тронули. Щепетильные вы какие-то…

Он вскарабкался по лестнице и, бесцеремонно ухватив Веронику за ворот куртки, вышвырнул из кабины. Всё-таки со своей брезгливостью к этим существам он ничего поделать не мог.

Жалости у него сейчас быть не могло. Хорошо быть гуманистом, и при виде существ, похожих как две капли воды на людей, только, быть может, мягче характером, расплываться в дружелюбной улыбке. Но альтернатива военным действиям была одна, и он её хорошо сознавал: навсегда затеряться в лакунах и иных, более или менее мрачных, местах.

А раз на войне как на войне, то нужно соблюдать крайнюю осторожность. Наверное, подумал Игорёк, вся эта кабина — один сплошной телепортатор. Пока будет его курочить — телепортируют. Наверняка у этой Вероники при себе дистанционный пульт имеется, а дублирующее дистанционное управление — в руках ГРУКа. Вот он сейчас шагнёт в кабину, и тю-тю. Нет, его на такой мякине не проведёшь.

Игорёк спрыгнул с лесенки. Вероника Семёновна сидела в траве, потирала ушибленное бедро и хмуро смотрела на Игорька.

«Им-то тоже деваться некуда, — подумал Игорёк. И тут же одёрнул себя: — Но-но, без соплей».

— Может, я для вас и чудовище, — сказал он, — но у меня другого выбора нет. Сколько зарядов в десинтере?

Вероника Семёновна промолчала.

— Значит, много, — сказал Игорёк. Он принялся разглядывать оружие. — Всё понятно.

Отчего-то он знал назначение всяких хитрых табло и индикаторов на «стволе» и «казённой части» прибора. Индикатор заряда стоял почти на максимуме: во враждебном космосе зарядка производится на стационарных стендах. Чтобы космодесантник в автономном драйве мог пользоваться оружием долго, очень долго. Сменных обойм у такой чудо-техники быть не могло.

Игорёк осмотрел рукоять. В рукоять вмонтирована пластина с надписью: «капитан Воеводин О. Ю.» Ясно, панель биологической персонификации. То есть, в руках Игорька десинтер никак не мог выстрелить. Он должен был заблокироваться, а при попытках взлома — самоуничтожиться. Игорёк не очень-то задумывался сейчас, откуда всё это ему известно. Знание было ясное, чёткое, уверенное.

— Эй, груковцы, — позвал он в браслет. — Вы меня слышите? Я на этом такси не еду. Можете хитрить сколько угодно, а в наказание я сейчас уничтожу эту вашу хренову Кручу. Вы, конечно, молодцы, население эвакуировали. Небось, и домашних хорьков забрали, и кошечек. Аккуратные вы здесь. Только Земля круглая. Наверное. Ваша Земля. Так от меня бегать и будете? Не слышу ответа!..

Произнеся это, Игорёк навёл десинтер на ближайший домик Митяевой Кручи. Целеуказатель выдал дистанцию в пятьсот с небольшим метров. Игорёк нажал кнопку подтверждения захвата цели, оружие послушно подтвердило команду. Игорёк проделал всё с профессиональным хладнокровием. Он даже знал, что в памяти десинтера намертво впечатаны видеообразы запрещённых к уничтожению целей, таких как «дом», «человек», «земное животное», но всё равно был уверен, что в его руках оружие выстрелит. В «людей»-то он уже стрелял. Ещё Игорёк знал: всё, что показывает целеуказатель, видят на экранах и операторы ГРУКа, и что у них есть техническая возможность заблокировать оружие. Но и у них заблокировать не получается. Он вдавил спусковой крючок. Дом лопнул, как мыльный пузырь, бесследно, только лёгкая дымка расплывалась в воздухе.

— Прекратите! — Вероника Семёновна подхватилась на ноги и вцепилась в ствол десинтера.

Она казалась сейчас беззащитной и хрупкой. На лице читалась отчаянная решимость. Но что она могла сделать, чем помешать?

— Грабовски! Грабовски! — закричала она. — Бросайте бомбу!

Игорёк прочитал её мысли. Речь шла о термоядерной бомбе, которая уже была подготовлена и только ждала телепортации в пункт назначения. С Игорьком, конечно, ничего бы не случилось, но вот десинтер мог испариться, а он ещё понадобится.

Он оттолкнул Веронику Семёновну.

— Тоже мне, гуманисты. Решили своё Семигорье погубить? И всё потому, что товарищ Грабовски боится личной встречи со мной?

Игорёк крутанулся и выстрелил навскидку, не целясь. Телепортированная ему за спину, вернее за кромку леса, под прикрытие деревьев, бомба не просуществовала и микросекунды. Груковцы снова недооценили его возможности.

— Я лечу к вам, — раздался усталый баритон Грабовски.

— Ещё бы не лететь, — хмуро ответил Игорёк. — Я вам ваше Семигорье спас.

Он посмотрел на Веронику Семёновну. Та стояла, опустив голову и сжав кулаки. Ненависть и чувство бессилия клокотали в ней. И это было хорошо. Кроме неё, никто в этом странном мире не испытывает к нему ненависти, даже погибшие десантники не испытывали. Для всех них он был — природный феномен, который подлежит безусловной нейтрализции. А к феноменам ненависть испытывать глупо.

Было тихо, и ничего не происходило. Теплый ветер налетал волнами, над травой вились пёстрые бабочки. И горело несколько деревьев там, куда пальнул Игорёк, уничтожая бомбу.

Донёсся вибрирующий свист, над горизонтом со стороны Митяевой Кручи возникла точка, и вскоре ещё один экзотический летательный аппарат опустился на лужайку. Он представлял собой чёрное дельтавидное крыло внушительного размера и напоминал истребитель-бомбардировщик «Стелс».

Броневая плита дельтагравиплана бесшумно отъехала в сторону. Грабовски оказался невысоким, щуплым человеком; заурядная внешность его никак не соответствовала голосу.

Выбравшись, он неловким движением стянул с головы пилотный шлем. Взгляд его был цепкий и умный.

— Я слушаю, — без обиняков произнёс он.

— Отдайте приказ отключить все переговорные устройства. Никто не должен нас слышать.

Игорёк глянул на Веронику Семёновну и мотнул головой — уйди отсюда. Она посмотрела на Грабовски. Тот кивнул.

— Я Грабовски. Код Астра, две сотни семнадцать. Прибыл на место. Вступил в контакт. Приказываю снять наблюдение и отключить все каналы связи.

Он вновь смотрел на Игорька.

— Нас никто не слышит. Говорите.

— С чем пожаловал?

До этого момента он рассчитывал просто взять Грабовски за жабры и вытрясти из него — где тут у них главная энергетическая установка. Должно быть нечто такое, потенциально опасное для всей планеты. Но этот наверняка станет молчать, как партизан, или примется врать. Потому что Грабовски прибыл не слушать Игорька, и что сейчас он представляет не Мировой Совет. За Грабовски стоит гораздо более серьёзная фигура. И это уже интереснее. Ещё не горячо, но уже теплее.

— Тебя кто-то серьёзный прислал, верно?

В глазах Грабовского что-то промелькнуло, какая-то искра интереса, и тут же погасла. Взгляд вновь стал цепким, умным и спокойным.

Грабовски помолчал, видимо, решаясь задать какой-то вопрос. Наконец спросил:

— Скажите, вы не агент Молчащих?

— Меня совершенно не интересуют ни молчащие, ни мычащие. Меня сейчас интересует тот, кто тебя послал. Надеюсь, он меня, в отличие от вас, не боится?

— Проявление юмора, — задумчиво сказал Грабовски. — Вы знаете, вы очень похожи на человека.

— Ты, представь, тоже, как ни странно, похож на человека, — ответил Игорёк.

— Пойдёмте. Подвохов больше не будет.

— Я знаю.

— Даже так? — Грабовски шевельнул бровью. — Ну что ж, прошу.

В кабине дельтагравиплана царили прохлада и приятный полумрак. Игорёк скользнул взглядом по приборной панели, обзорному экрану. И в самом деле чисто, никаких подвохов.

— Вы не будете против, если я прилягу? — осведомился Грабовски и, не дожидаясь ответа, опустил спинку пилот-ложемента. — Привык, знаете ли.

— Ложись, — буркнул Игорёк, занимая второе кресло. — Долго лететь?

— За час доберёмся.

Бронеплита с чавканьем закрылась, тонко взвыли антигравы, Игорька слегка вдавило в кресло. Он покосился на Грабовски, тот лежал, закрыв глаза, будто спал.

— Долго лететь? — спросил Игорёк.

Грабовски не ответил.

— Слышь, командир, вы куда меня собирались зателепортировать?

— А… На Юпитер, — не открывая глаз, сообщил Грабовски.

— Билет в один конец? Ну и как там, на Юпитере?

— Да что на Юпитере… Минус двести, жидкий водород и сотни килобар давления.

— Скучно. Грабовски, в чём смысл жизни?

— Любопытно. Вы ведь, признайтесь, не отсюда? Параллельная вселенная?

— У вас ещё и Вселенные имеются? Всё у вас не оттуда, откуда надо. И руки у вас не оттуда, и ноги, и головы.

— Смешно, — угрюмо заметил Грабовски. — Вам у нас не нравится? Если считать инцидент с ГРУКом недоразумением? У них, знаете, мания подозрительности.

— А что здесь может нравиться? Вы не люди, и всё.

— Это почему же? — без любопытства спросил Грабовски. — С чего вы взяли, что это вы человек, а не я?

— Потому что, — отрезал Игорёк.

— Да, хороший ответ, — согласно покивал Грабовски, не открывая глаз. — Он, разумеется, всё объясняет.

— Дело в том, Грабовски, что, так как вы не люди, то ничего вам объяснять я не обязан.

— Надо же, — задумчиво подвигал губами председатель Мирового Совета. — Первый парадокс ксенологии. Кто бы мог подумать… Но мы, по крайней мере, разумны, на ваш взгляд?

— Какая разница? Разумны, не разумны. Не люди — и точка. Нехорошо, Грабовски, косить под человека, если ты не человек.

— А кто же я?

— Никто.

Грабовски, опять же, не удивился и не обиделся. Конечно, на своём веку он видел много чего в космосе ближнем и дальнем. В космосе Древних Реализованных.

— Грабовски, вы здесь кому служите? Какому богу?

— Человечеству. Богов нет. Есть космос, есть наука. Есть любовь и дружба.

— Ну-ну, — саркастически хмыкнул Игорёк. Вспомнился Высоцкий: «Он только однажды волхвов помянул, и то саркастически хмыкнул».

— А Высоцкий здесь у вас был?

— Распространённая фамилия.

— Понятно. Ни Москвы, ни Высоцкого. Какие же вы после этого люди?

— Вы не возражаете, если я немного вздремну? — предложил Грабовски. — Устал, а тут свободная минута.

— Какая разница, возражаю я, или нет?

— В самом деле, никакой, — согласился Грабовски.

Игорёк бездумно уставился в обзорный экран. Летели они над облаками, земли видно не было. Солнце золотило белую их пену и наливало огнём сапфир неба. Игорёк зевнул, покосился на председателя Мирового Совета — похоже, и в самом деле спит. От нечего делать Игорёк принялся изучать приборную панель, развлекаясь тем, что названия приборов и индикаторов сами возникают у него в голове. «А человек ли я?» Игорёк помотал головой. Нельзя сомневаться, иначе — Юпитер. «Если не я — человек, то кто же? Вот правильная постановка вопроса. А правильный ответ: если я не человек — то и никто не человек». А Грабовски-то спит совсем по-человечески. С презрением эдаким к нему, Игорьку, спит. Да, дела.

Наверное, Игорёк тоже задремал, потому что очнулся оттого, что отрицательное ускорение приподняло его из кресла. Дельтагравиплан шёл на посадку. Грабовски заворочался, потянулся и спросил сонно:

— Что, уже долетели?

«Это я у тебя спрашивать должен».

Машина вышла из облачности, внизу обнаружились горы. Снеговые шапки в сиреневой утренней дымке. Гравиплан камнем, по параболе, падал на скалы. За хребтом открылось небольшое плато. На плато, словно игрушечный, высился замок. Гравиплан коснулся каменных плит и замер.

— Вот и добрались, — заметил Грабовски. — Вы идите, а я полечу обратно.

Тот, с кем должен был встретиться Игорёк, прохаживался по открытой террасе у входа в замок. Он внимательно разглядывал приближавшегося Игорька, улыбаясь одними лишь уголками тонкогубого рта. Было в его взгляде характерное выражение, свойственное людям, привыкшим отдавать приказы и привыкшим, что эти приказы неукоснительно выполняются.

— Добрый день, бессмертный Игорь Хромов, — негромко сказал человек.

Игорёк кивнул. Это существо явно зналось с Реализованными.

— Оружие можешь бросить. Здесь оно тебе не понадобится. Предлагаю проверить на мне.

Игорёк, зная наперёд, что оружие здесь бесполезно, направил на него раструб десинтера и выстрелил. Раздался грохот падающих в выжженную десинтером пустоту каменных обломков. А собеседник исчез. «Не понял», — удивился Игорёк. В тот же момент из-за спины раздался голос:

— Я здесь.

Игорёк повернулся, и тут произошло нечто совсем несуразное. Собеседников сделалось много, они окружали Игорька полукольцом.

— Ну, в кого стрелять будешь? — осведомились хором дубли.

Игорёк опустил десинтер на каменные плиты.

— Собственно, больше стрелять ни к чему, — сказал он.

— Да, Игорь Святополкович, наделал ты шороху. — Человек снова был один. — Все только о тебе и говорят. Иштар рвёт и мечет. Она страшна во гневе. Очень страшна.

— Ты, значит, Посвящённый? Вроде начальника колонии.

— Я — Посвящённый. Я представитель богов в Реализации Шамаша. Всё, что ты здесь видишь, устроил он. А ты желаешь погубить этот прекрасный мир. Зачем тебе это?

— Реализация Шамаша? Кто такой Шамаш?

— Бог полуденного солнца и справедливости Шамаш. Шамаш очень справедлив.

— Ну, это его проблемы. Мне нужно всё здесь уничтожить.

— Зачем? Будь милосерден к людям.

— Это мир выдуманный. Какие это люди?

— Самые настоящие. Куда прикажешь идти человеку после смерти? Должен же человек идти куда-то после смерти. Там, на Земле, они страдали, мучались от несправедливости, теряли близких, болели, терпели хулу и унижения. Что же, теперь им снова маяться? Не будет ли справедливым поселить их здесь? Здесь царит гармония. Но не сытый покой. Для их дерзаний имеется целая вселенная.

— Значит, люди. Лишили их тонких тел, переформатировали сознание и запустили, как карасей, в придонный ил. Неправильно это.

— Не тебе решать, что правильно, что неправильно, — повысил голос Посвящённый. Но тут же взял себя в руки. — Мудрые боги очистили их от грязи земной, от тяжких воспоминаний, от подлости и греха.

— Это были их подлости, их грехи, — раздельно сказал Игорёк. — Это нельзя сорвать, словно одежду.

— Ты мыслишь себя умнее великих богов? — насмешливо бросил Посвящённый.

— Я говорю, как думаю. Пускай человек изживает свои грехи сам, только тогда он останется человеком. Иначе — нарисованные человечки.

— Какие же нарисованные? Разве они не страдали, когда ты их убивал? Разве не плакали по своим товарищам? Они настоящие.

Игорёк пожал плечами.

— Уроды, а не боги. Набу обещал мне иное.

— Набу очень мудр, изощрённый ум, но, в отличие от Шамаша, — не справедлив.

— Ладно. Больше ничего сказать не желаешь? Может, Реализованные хотели что-то мне передать?

— Боги просят тебя быть гостем в этом прекрасном и справедливом мире воплощённой гармонии. Будь милосерден. Ведь, не получи бессмертия, среди этих людей мог оказаться и ты.

— На полюсах планеты расположены главные силовые станции, — ровным голосом произнёс Игорёк. — Если вызвать в них неуправляемую сигма-ретринитацию, огненная волна пойдёт от полюсов к экватору, сметая всё. Больше ничего не просили передать Реализованные?

Иным зрением он видел весь этот мир, как завершённую структуру. В ней были разбросаны центры средоточия населения, технологические узлы. На полюсах — малиновые бусины энергостанций, паутина исходящих от них силовых контуров оплетала всю планету. Он вгляделся пристальнее, и под его взглядом одна из бусин разрослась, превращаясь в гигантский комплекс зданий, напоминавших серебристые глыбы льда. Игорёк словно бы присутствовал там. Сигма-реактор находился глубоко под землёй.

Игорёк смотрел дальше. Проник взглядом через километровую толщу скальных пород и «оказался» в сердце реактора, там, где пульсировали сконцентрированные до невероятных напряжений мезонные поля. Здесь пространство проваливалось в самоё себя и снова возникало, выплёскивая терраватты энергии. Игорёк оборвал идущий со станции управляющий сигнал: просто представил себе, что тот исчез. И вообразил, что пульсирующий мезонный сгусток сделался неоднороден, в нём возникли аритмичные биения и турбулентности.

— Что ты делаешь? — закричал Посвящённый. — Не надо!

Игорёк представил то же самое для станции на другом полюсе.

— Сейчас проверим, кто здесь бессмертный, — сказал он, вернувшись к обычному зрению. — Волна быстро идёт.

Земля под ногами глухо загудела. Воздух внезапно вздрогнул, из-под ног взметнулась пыль. Высокий свистящий звук пронизал окрестности.

Вершины гор таяли, как восковые свечи, а над ними гигантской стеной вздымалась багрово-чёрная волна.

Древнейший Дом терял базовую планету в Реализации Шамаша. Искусственная, сконструированная гармония оказалась совершенно чуждой духу абсолютного бессмертного, который, как ни крути, был хорошим композитором. Вряд ли шумерские Реализованные знали слова Шаляпина: «Он играет ноты, а надо играть музыку».

Пока он не приступил к акциям космического масштаба, оставалось одно — исторгнуть бессмертного обратно на Землю.

12

На Земле была всё та же скамейка у воды, сырой, студёный ветер да смутный свет фонаря. Мрачный, одинокий и озябший сидел там Игорёк и мысленно прощался с Иштар. «Прощай, богиня. Как-то мы с тобой не поняли друг друга. А ведь всё могло сложиться по-другому. Ведь могла ты быть честнее и милосерднее. Жаль». Может, Землю Шамаша уничтожил он только из-за обиды. Может, ничем не виноваты обитавшие там души, разве только тем, что выбрали такое посмертие. Может, лакуны-чистилища, как говорил Старый Айк, есть нужные и наиполезнейшие места. Может быть, не стоило и не стоит ему влезать в надмировую механику. А ещё лучше — не быть вовсе, нигде не быть, освободить мир от своего присутствия. Тело сдать завхозу…

Ну, во-первых, этому завхозу из преисподней — шиш. Во-вторых, если бы не настойчивый Хомоед, отирался бы он, к примеру, среди дерзновенных сантехников и вскрывал вместе с пионерами Европу от льда. Одно тонкое тело медленно распадалось бы на части до состояния плесени, а другое, так же не спеша, выгорало в костре замечательного существа, правильного уже тем, что не станешь ему перечить. Ну а физическое в виде белковой матрицы досталось бы какому-нибудь бесталанному ничтожеству.

Одно было по-своему приятно: чувство нечеловеческого одиночества, чуть ли не космического. Куда там одиночеству среди людей — он один среди надмировых сил, практически равный им, но бесконечно чужой. Как тень среди мириад блистающих светил. Тень, размером с небо. Небо без звёзд.

И по-прежнему немилосердно хотелось кушать.

Народу в столовой было совсем мало. И так было грустно на них смотреть — всего лишь людей, маленьких существ большой Вселенной. И видел он их как на ладони, их суть. Энергично уплетающий плов мужчина — воришка, казнокрад, при всей его ухватистости и разворотливости всё же ближе к животным, чем к людям. Дама надменного вида — ранимое, в общем-то, существо, патологически завистливое и ревнивое к успехам своих подруг. Скромный молодой человек — убийца. И вместе с тем, воришка — серьёзный государственный человек, а дама — кроткая жена, ну а молодой человек — большая в будущем величина российской дипломатии, если преступление не откроется.

А вот этот уходящий из бренного мира старик — человек интересный. Прямодушный, честный. Остальным и сотой доли не пережить того, чего довелось ему нахлебаться.

— Можно? — осведомился Игорёк, отодвигая стул.

— Садись, сынок, — ответил старик.

Он окинул взглядом Игорька и спросил:

— Воевал?

— Немного. В Ираке.

— В Ираке, значит. Это когда?

— Недавно.

— Наградили, значит, отдыхом в «Кремле»? — усмехнулся «дед». — Тебя как звать, сынок?

— Игорем.

— Меня можешь называть генералом. Да, война. Ушёл я пацаном, а вернулся капитаном. С двумя осколками. Говорят, война — мать родна. Та была мачехой. Всех нас покалечила. Что-то нарушила в нас. После войны остался в армии, до генерал-майора дослужился. Укреплял обороноспособность государства. А государство — пшик, и нету. Тебя по заданию посылали, сынок, или сам, по велению сердца?

— По заданию.

— Это хорошо. Развелось сейчас любителей крови. Видел таких? Ясное дело — видел. На войну даже из патриотических чувств идти нельзя. Чувства — слабый помощник. До первой пули. Чирикнет у виска — и все чувства померли. Только страх остаётся. Бывали дни, что зубы у меня стучали так, что два дня идут бои — два дня лязгаешь, неделю — значит, неделю. Без страха воевать нельзя. И ещё, чем опаснее, тем больше отупение. Все тупые были. От командира до солдата. Потому что война, да ещё такая — нечеловеческое дело. А что сейчас? Театр, а не война. Цирк. Ты тех хвалёных американских рейнджеров видел?

— Как вас, — ответил Игорёк.

— И что, скажешь — солдаты?

— Выглядят браво.

— А на настоящей войне должны выглядеть, как дерьмо. На настоящей войне не до бравой осанки. О жратве думаешь, да о том, как бы отоспаться. Хреново знаешь кому?

— Кому?

— Младшему командному составу. Кому в атаку ходить. Отупение страшное, а надо что-то решать. Солдат пожрал, покурил и доволен, что его не трогают. А ты должен бдеть. Ну, спасибо, — генерал поднялся. — Уважил старика беседой. Вот уезжаю, машина уже ждёт.

— Не подбросите в город? — спросил Игорёк, уже видя наперёд, что «дед» согласится.

— Могу подбросить. Как поешь, подходи к парковке, боец. Без долгих сборов.

Игорёк кивнул и занялся вплотную ужином.

В стёкла генеральской «Волги» хлестали косые струи дождя. Немолодой водитель был неразговорчив и не любитель быстрой езды. Машина неторопливо ползла по просёлочной дороге, выбираясь на Подушкинское шоссе. Генерал интересовался ситуацией в Ираке, деликатно обходя вопрос, чем именно там занимался Игорёк. Ничего нового, что не было бы известно из телепрограмм, Игорёк сообщить не мог.

— А в санатории, значит, не добыл? — заключил «дед».

— Не добыл, — переставил ударение Игорёк.

— Барвиху композиторы не жаловали. Вот глава союза композиторов Тихон Хренников прямо в пижаме спасался бегством, на заднем сиденье машины схоронившись. А военные «Кремль» уважают. Георгий Константинович здесь писал свои мемуары. Читал?

— Нет, — бесстрастно сказал Игорёк.

— Военный человек должен читать маршала Жукова.

— Я ближе к композиторам, чем к военным.

— В Ираке, наверно, симфонии сочинял. Может ты — новая формация, как там их — военные хакеры? Электронная разведка? Их ещё «клавишниками» называют. — Не дождавшись ответа, спросил: — А сейчас чего с места сорвался?

— Да так. Надо срочно с двумя людьми встретиться.

Генерал в ответ кивнул, точнее, клюнул носом и задремал.

— С этими двумя ты и так скоро встретишься, — раздался незнакомый, ровный, без эмоций голос.

Голос исходил с пустующего рядом с водителем места.

— Глупостями заниматься тебе не позволим.

Водитель как сомнамбула крутил баранку, куда-то вёл машину. Урчал двигатель, машина словно бы ехала, но никуда не перемещалась.

Незримый собеседник продолжал:

— Это не Реализация. Там ты мог силой мысли убить жизнь на планете. Мог, при случае, разорвать Юпитер или погасить Солнце. Здесь для таких, как ты, установлены чёткие законы.

— Ты ещё кто? — уже ничему не удивляясь, спросил Игорёк.

— Мы — Стражи. Отдел иллюзий.

— Это вас Хомоед назвал иллюзорщиками?

— Нас.

— Значит, тоже Служба Абсолюта?

— Напротив. Конкурирующая организация.

— И что конкретно вам во мне не нравится?

— По правде сказать, всё. Выкинь из головы глобальные замыслы. Проблем тебе и без них хватит.

Игорёк уставился на застывший ночной пейзаж. На вставшие у машины ротой караула сосны.

— Время останавливаете. Могучие, говорите?

Он сделал попытку внушить «Волге» истинное движение, что она не делает вид, а на самом деле едет по шоссе. Но ничего не выходило.

— Нет, — произнёс тот же голос. — Ты выбрал относительный мир, а здесь последнее слово за нами. Мы определяем, что получит статус реальности, а что нет. Мы продемонстрировали тебе один раз наши возможности и твои пределы. В метро. Помнишь?

— Ясно, — процедил сквозь зубы Игорёк. — Одной загадкой меньше. И что вы предлагаете?

— Играть по общим правилам.

— А если я откажусь?

— Твоё право. Но силы превращать, по своему произволу, свои желания в реальность у тебя нет.

— У Реализованных, выходит, есть?

— Они могут только то, что не запрещено нами. Они играют по правилам.

— И Кремлёвцы по правилам?

— Все живут по правилам. Вообразить что-то, что выходит за их рамки, не могут ни смертные, ни бессмертные. Иначе они встанут вровень с великими духами.

— Это ещё кто?

— Ты не знаешь основ жизни. Ты — никто, — голос упал до шёпота и смолк.

Сосны ровной чередой поплыли мимо. «Волга» вновь двигалась, водитель уверенно вёл машину.

Перед выездом с Подушкинского шоссе на Рублёво-Успенскую трассу со стороны Рублёвки сверкнули фары, и дорогу перегородил чёрный лимузин. Генеральский водитель мягко затормозил, бампер «Волги» замер в нескольких сантиметрах от лаково сверкающего борта.

— Что за хрень? — пробормотал водитель.

Из лимузина вышли четверо. Невысокий человек в строгом костюме и с ним трое крепких парней, среди которых имелся негр. Один из молодых людей зашёл за «Волгу».

Невысокий человек раскрыл зонт, обогнул лимузин и, приблизившись, постучал в окошко «Волги».

— Чего надо? — осведомился Игорёк, приопустив стекло.

— Mr. Khromov? — произнёс невысокий.

— Yes, I am, — в тон ответил Игорёк.

— Господин Хромов, — иностранец перешёл на русский язык, — предлагаю занять место в моей машине.

— В случае моего отказа у вас имеется разрешение на применение спецсредств? — произнёс Игорёк скорее утвердительно.

— Exactly. Мы будем вынуждены. Это повлечёт ненужные жертвы. — Иностранец глянул на спящего генерала.

Игорёк кивнул, приоткрыл дверцу и оглянулся на «деда» — попрощаться. Генерал, проснувшись, открыл глаза, поднял голову, спросил:

— Почему стоим?

— Американцы, Фёдор Авдеевич, — доложил водитель. — Обнаглели, на посольской машине. Угрожают оружием.

— Это из-за меня, Фёдор Авдеевич, — сказал Игорёк. — Приглашают в гости.

— Эхо Ирака?

— Угу. Так что, будем прощаться. Ситуация под контролем, товарищ генерал.

— Я в тебе, клавишник, уверен, — ответил генерал. — Надо было их, союзничков… — генерал употребил ненормативное слово, — сразу после Эльбы… — снова выругался он нецензурно.

— Прощайте, — сказал Игорёк и вышел из машины.

Переодетые морпехи из охраны посольства США отрезали Игорька от «Волги», лимузин сдвинулся, освобождая проезд. Генеральская машина выползла на Рублёвку и скрылась из виду.

— Take your place, — пригласил американец и продублировал по-русски: — Садитесь в машину.

— Нет, в машину садиться я не буду. Чего надо, говори.

— Вас хотят видеть в Посольстве Соединённых Штатов Америки.

Игорёк поёжился, за шиворот стекала вода.

— Так пригласите на приём. Официальным образом.

— Вы не в последнюю очередь заинтересованы в этом сами, — начал американец. — Мы имеем для вас исключительно важное…

— Oops! — сказал негр.

В этот момент раздался визг тормозов, и с трассы влетели, сердито сверкая фарами, машины опергруппы полковника Любимова.

— Bullshit, — бросил в сердцах американец.

Из микроавтобуса посыпались бойцы в ночном камуфляже, в мгновение ока рассредоточились они среди сосен, оцепив лимузин. Эти уже открыто оперировали оружием, взяв парней из посольства под прицел автоматов ВСК-94. Морпехи спешно ретировались в лимузин. Дипломат крутил головой, выглядывая старшего опергруппы.

Игорёк запрокинул голову, подставляя лицо дождю. Как станут разбираться между собой силовики дружественных стран, его не интересовало. Он слушал, как дождь шелестит в ветвях сосен, как стучит по асфальту дороги, барабанит по капотам машин.

«Сейчас бы в лес, вот туда. И шагать до самого утра. И вообще, идти и идти…»

Из легковушки появились двое в штатском.

— Кто из вас Игорь Святополкович Хромов? — деловым тоном осведомился один из них.

«Отчего бы и не пойти? Зачем мне теперь Любимов? Иллюзорщики разгуляться не дадут, а значит, „крыша“ полковника мне теперь ни к чему».

Была до разговора со Стражем у Игорька цель: потратить своё неограниченное будущее на исправление человечества, на гармонизацию всей человеческой жизни. Для начала собирался он заставить Любимова «закрыть» его от людей и всяческих организаций, в оперативном смысле закрыть, чтобы не мешали, не приставали, не донимали, а он будет экспериментировать с вещами серьёзными, с мирозданием — менять климат, полюса Земли, пути комет и активность Солнца и вместе с этим информационную политику телеканалов, нравы политиков и бестолковых деятелей культуры, отношение людей к своей жизни. Как-то же, в самом деле, можно сдвинуть с места материк Россию. Но теперь всё это уже было не актуально. Закрываться от нездорового интереса силовых и иных прочих структур перед лицом геополитических игрищ Реализованных смысла не имело, как не имели смысла эксперименты с природой в глобальном масштабе.

Короче, можно было смело шагать в лес, удерживала только мысль о Сером. Как-то нехорошо у них из-за астрала получилось, нельзя оставлять по себе дурную память. И посмотреть в глаза Зверю очень даже любопытно. А эти ребята из ФСБ именно о Звере и хотят говорить. В контексте будущего страны, разумеется.

— Я протестую! Что здесь происходит? — прервал мысли возглас американца. — Я — атташе посольства Соединённых Штатов Америки! Мы с другом приехали дышать лесным воздухом. Не так ли, господин Хромов?

— Я шёл, — сказал Игорёк, — смотрю, стоит, дышит воздухом. Собирался пройти мимо, а тут вы.

Один из ФСБшников осведомился у атташе:

— Надышались?

— В большой степени, — ответил тот.

— Ну, и убирайтесь отсюда.

— Мы с другом…

— Без друга.

— Это грубое насилие.

— Разумеется.

Атташе гордо вскинул голову, с треском закрыл зонт и, хлопнув дверью лимузина, отбыл.

Комитетчик достал телефон, набрал номер.

— Товарищ полковник, объект на контакте. Даю. — Протянул трубку Игорьку.

— Слушаю вас, Любимов, — сказал Игорёк.

— Игорь Святополкович, — голос Любимова был более чем энергичен. — Давайте забудем обо всех недоразумениях. На карту поставлена судьба Отечества. Судьба России. Не знаю, как вы исчезли с квартиры Зверя, что там у вас было с ним, но это не имеет значения. Я взываю к вашему патриотизму и надеюсь, что наши договорённости остаются в силе.

— Полковник, вы скажите, что от меня требуется. Где Зверь? У Тредиаковского? Где дом Тредиаковского?

— Вы правильно мыслите, Игорь Святополкович, — в голосе Любимова звучало нескрываемое облегчение. — Тредиаковский совсем рядом, в Жуковке. Где-то там и Зверь.

— Я найду. Тредиаковского спасать?

— Это как вам заблагорассудится. Нам нет дела до Тредиаковского. Привезите Зверя. Я открываю вам карты. До полуночи остаются считанные часы. Время Вавилона истекает. Мы должны передать Источник.

— Есть достойная кандидатура? — усмехнулся Игорёк.

— Так точно. Его уже везут. Встреча, предположительно, в двадцать три ноль-ноль на пересечении Рублёвки и МКАДа.

— Обещать ничего не стану.

— Понимаю. Мы надеемся на вас. Передайте трубку лейтенанту.

В Жуковку микроавтобус с бойцами спецназа въезжать не стал. Остановился перед шлагбаумом «закрытой зоны». БМВ с Игорьком, благодаря удостоверениям комитетчиков, углубился в элитный сектор деревни и остановился прямо напротив ворот жилища олигарха. По периметру железной ограды забора горели матовые белые фонари. Игорёк вгляделся в контуры особняка. «Тредиаковский — олигарх со вкусом», — отметил он. Двухэтажный кирпичный особняк в строгом викторианском стиле, без популярного у нуворишей архитектурного кровосмешения.

— Одноэтажное строение за воротами — помещение для охраны, — объяснил лейтенант.

— Понял, — ответил Игорёк. — Ждите.

Створки ворот были приоткрыты, так что мог пройти человек. Охрана в караулке лежала без признаков жизни, все четверо. Впрочем, в караулку он заглянул скорее для проформы, заранее зная, что увидит. Зверя и хозяина коттеджа следовало искать там, в доме, в каминной зале.

Тредиаковский, человек с длинным носом и угрюмыми карими глазами, сидел сбоку от камина, привязанный к массивному венскому стулу чёрного дерева. Рот его был залеплен скотчем. А Серый помешивал кочергой угли.

— Привет, Серый, — с порога объявил Игорёк.

Серёга поднялся с корточек, глянул недружелюбно.

— А кого я на свой финач нанизал? — спросил он.

— Представляешь, Серый, не меня. Есть такое место во Вселенной, называется Зазеркалье. Этот был оттуда, вылитый мой дубль. Ты же меня знаешь, меня развести — как два пальца об асфальт. Вот дубль и развёл. Я там остался, а он сюда — права качать. Ты же меня знаешь, я своих товарищей не убиваю.

— Во сне ты и вправду был мирный. А в Вавилоне не очень. Хотел меня замочить?

— Иштар околдовала. Эх, Серый, как она меня обманула… Я ведь больше никому не могу поплакаться. Никто ведь не поверит. А ты поверишь. Да я тебя за одно только это не стал бы убивать.

— Знаешь, клавишник, всё-таки лучше перестраховаться.

Серый потянул из кармана спецназовский ГШ-18, пули которого пробивают любой бронежилет, и два раза выстрелил.

Игорька качнуло. С некоторым недоумением Игорёк отметил, что ему больно. В пиджаке, на уровне сердца образовались две дырки. Игорёк полез во внутренний карман, вынул продырявленный паспорт и показал Серому.

— Вот видишь, всё путём.

— Вижу, — хмуро ответил Серый.

— Только, знаешь что, Серёга. Больно мне было отчего-то. И в Вавилоне, согласись, я только что-то там хотел, а ты меня вырубил реально. И в Снотворении вырубил. Что-то с тобой не так. Ты пойми, меня вообще-то могут вырубить только иллюзорщики, а это страшные сущности. Они выше Реализованных.

— О Реализованных я кое-что слышал от Володи. Кстати, ты его не видел?

— Ты уже спрашивал.

— Ну не тебя же. Выпить хочешь? Буржуйского вискарика?

— Ну, давай, за встречу, — подходя к столу, уставленному напитками, сказал Игорёк.

Связанный олигарх следил за ними совершенно безумным взглядом.

Игорёк отхлебнул из широкого стакана вискаря со льдом, скривился. Повернулся к Тредиаковскому:

— Мартини есть?

Тот замычал, показывая глазами куда-то вбок.

— Мартини — напиток женский, — рассудительно заметил Серый.

— Ничего, что женский, нам нравится, — приговаривая, Игорёк открыл дверцу массивного антикварного буфета, добыл оттуда бутылку «Чинзано». — «Чинзано» нам тоже сгодится. Не предлагаю, — кивнув Серому, свинтил крышку, вытянул дозатор и сделал пару глотков прямо из горла. — Очень хорошо. Серый, ты почему меня всё время вырубаешь?

— Не знаю. Я после Вавилона изменился. Научился уметь то, чего раньше никогда не умел. Даже маги Египта не смогли меня научить большему. А сейчас сила прямо играет. Если бы Володю встретить, он бы объяснил, конечно, если бы захотел.

— Да, Володя, он такой, — глубокомысленно заметил Игорёк, усевшись на свободный стул. Сделал ещё несколько глотков. — Я так и не понял, на кого он играет.

— Что здесь непонятного? Сам на себя.

— Не скажи. Я о мироздании много чего интересного узнал. Свою игру не поведёшь. Помнишь разговор про Армагеддон? Тебя ещё Володя спросил, на чьей стороне собираешься.

— Помню, — нехотя ответил Серый.

— А ничейной-то стороны и нет. Такие дела, брат.

— Быстро же ты ума набрался, клавишник. — Серый снова присел перед камином, откинул стекло и принялся помешивать угли.

— Что ты планируешь с этим? — Игорёк показал бутылкой на олигарха.

— Засуну ему кочергу в глотку.

— Ну-ну. В Снотворении, значит, хотел попотчевать часами его ментала. Ты и вправду зверь. Может, сохраним ему жизнь?

— Это мне решать.

— Если бы меня здесь не было, тогда тебе. Но я же здесь. От этого факта нам не уйти. — Игорёк снова приложился к бутылке.

— Пускай без кочерги. Но убью, по-любому. Он слишком много услышал.

— А я ему память сотру. Я знаю как. На уровне астрального тела. Мне это легко. Может даже совсем забыть, что он — Тредиаковский. Номера счетов позабудет. Цирк начнётся. Оцени.

— Оценил, — угрюмо произнёс Серый. — Мы с тобой, типа, клоуны. Шоу Бенни Хилла.

— Тогда так. Этот вечер он забывает, а все сбережения отдаёт государству. Как тебе такое, Серый?

Тот ухмыльнулся.

— Уже интереснее. Тогда пускай ещё в тюрьму садится. Сбережения — это мелочь. Главный интерес — «Нефтеюганск». Пускай сам государству отдаст. Тогда не убью.

— Ну, с Резовским ты же как-то договорился. Ведь это была твоя работа?

— Меня попросили не убивать. А так, я бы его…

— Зачем ты их убиваешь? Тебе ведь деньги не интересны.

— Империю строю. Никто не строит. А я строю. Для начала нужно, чтобы такие упыри, как этот, не мешали, — Серый люто глянул на Тредиаковского.

— Полковник Любимов с группой «Русский Ковчег» тоже строит.

— Это они заслали твоего дубля?

— Только не мочить. Хотят они царя сажать на трон. Источник силы пока что при тебе.

— Ну-ну. И сейчас где-то здесь пасутся?

— Сейчас, — Игорёк глянул на бронзовые каминные часы, — десять минут одиннадцатого. Нас будут ждать в одиннадцать на пересечении с МКАДом. Туда же подвезут и претендента.

— Кто претендент? — в глазах Серого блеснул огонёк интереса.

— Пока не знаю. Ты как, согласен? Я им ничего не обещал.

— Знаешь, клавишник, а поехали.

— Тебя могут убить.

— Вот и проверю. Должен же я знать пределы своей силы.

— С огнём играешь.

— С людьми, — презрительно сплюнул Серый. — Давай, вырезай ему память.

Игорёк опустил бутылку на пол. И, подойдя к Тредиаковскому, положил раскрытую ладонь ему на затылок. Тредиаковский издал короткое мычание, голова его дёрнулась и бессильно упала на грудь.

По Московской Кольцевой автостраде мчался сквозь дождь чёрный представительский «Мерседес». Сорванный среди ночи писателем Захановым лидер ведущей левой партии России тяжким взглядом буравил небольшой участок трассы, выхваченный из темноты светом противотуманных фар. И с раздражением думал, что после девяносто шестого года будущее для него ограничено вот таким мутным пятном света, за которым только мрак. Успел он уже притерпеться к гнусной мысли, что власти в стране ему не видать. Уже и деньги у Тредиаковского стал брать на борьбу с олигархическим режимом, уже нещепетильно включает в партийные списки всякий новорусский сброд, одним словом, махнул рукой на своё место в истории, на образ свой в глазах потомков.

И вдруг оказывается, что всё можно переменить за какие-нибудь пару-тройку часов. Приходит Заханов и, ссылаясь на самые наимистичнейшие, самые что ни на есть метафизические источники, от имени наисекретнейшей, что твоя масонская ложа, структуры «Русский Ковчег», зовёт на царство.

После всех разочарований и унижений готов он был схватиться и за оголтелую мистику. Терять нечего. Это тебе не танковую дивизию поднимать и гнать на Красную площадь: расстреливать стены Кремлёвского дворца и брать штурмом Администрацию президента. И ждать, что танкисты прямо на марше предадут тебя. Нет, мы, лишь когда подобные сильные ходы недоступны, изображаем толерантную оппозицию. Пускай журналюги зубоскалят, мол, политики только изображают оппонентов, а на самом деле все из одной руки кормятся, в одни школы и вузы детей отдают, на одних курортах яйца парят. Нет, ты мне покажи хотя бы малую, но реальную возможность всё здесь перевернуть — и переверну.

Заханов, сидевший рядом, пребывал в несколько ином настроении, приподнято-воодушевлённом, наступательном. Ход событий последних дней, казалось ему, лишь подтверждал его прогнозы и понимание глубинных процессов бытия. Всё складывалось одно к одному. Информация об Источнике Силы оказалась верной, а значит, его мистический информатор не был галлюцинацией или плодом воображения. И группа «Ковчег» действительно работает под патронатом Русских Богов. И грозная метафизика истории проворачивает свои колоссальные шестерни в нужном направлении.

«Пространства имеют свойства шевелиться, — думал он, — на какое-то время они застывают и превращаются в гигантские мировые кристаллы, где грань одного кристалла точно и блистательно сопрягается с гранью другого, соседнего. Но внутри этих гигантских кристаллов остаются жидкие, расплавленные ядра, в которых постоянно идёт кипение. В какой-то момент эти ядра начинают вбрасывать в кристалл эманации, и кристалл плавится. Пространство начинает расползаться, растекаться, шевелиться до следующего похолодания, до следующей Ялты, следующего Версаля или Тильзитского мира. Евразийские пространства по сей день представляют собой странных, загадочных, горбатых геополитических монстров, которые двигаются, сталкиваются, скрипят, и не видны контуры, в которых может остановиться это движение… С момента, когда у этого великого земного магнита исчез один полюс, произошёл слом всего этого равновесия и началось геостратегическое безумие. Земля заболела раком, у Земли возникли раковые опухоли, которые метастазами распространились на различные районы мира… Политики полагают, что у них есть инструмент, с помощью которого они могут остановить дрейфы земной коры. Действительно, такие инструменты есть у политиков. Но у великих политиков, таких как Македонский, Чингисхан, Сталин. Для того чтобы эти инструменты задействовать, нужны колоссальные ресурсы, нужно понимание красоты геополитических построений».[1]

— Великие геополитические архитекторы не нуждались в удержании власти, потому что они уже её достигли — абсолютного могущества, — сказал он вслух. — С помощью Источников Силы они меняли ось симметрии мира, они ускоряли вращение земли, и это были великие метафизики. Геополитика или ощущение пространства, как ощущение времени — это метафизические категории, которыми управляют только великие деятели.

— Красиво изъясняешь, Андрей Александрович, — отозвался лидер. — Да только тебе вольно изъяснять, а мне действовать придётся.

— Я так и останусь литератором и редактором, скромным метафизиком Земли Русской. А ты пройдёшь через великую трансформацию и станешь первым царём новой России.

— Ну, всё же не царём, — довольным голосом заметил лидер.

— С метафизической точки зрения — всё же царём, Андрей Геннадьевич. Самодержцем.

— И, как Пётр Первый, головы рубить, — бросил Андрей Геннадьевич.

— Ничего необычного в этом не вижу. Есть категория смерти. Человечество в том виде, в котором оно существует, это проекции смерти во все формы человеческого поведения. Именно смерть как таковая — есть все инстинкты. Вся культура, все мотивации человеческие направлены к тому, чтобы смерть отодвинуть или в преддверии смерти что-то успеть совершить.

— В преддверии смерти? Куда ты меня везёшь, оракул? — хмыкнул лидер.

— Это естественные вещи. Смертны мы все, но креатуры загадочных и таинственных сил — лишь единицы, и они творят историю.

— Ну а сам ты как к смерти относишься? Или думаешь жить вечно?

— Мне близки идеи Федорова. Это идеи великого мирового собора, когда бессмертие достигается всеми живущими на земле, и за счёт огромных усилий — и научных, и моральных, и религиозных, воскрешаются отцы. Что потребует колоссальной аккумуляции энергий. Это бессмертие будет достижимо не только через химию, физику, биологию и генную инженерию, а через огромный колоссальный духовный акт, акт братства, примирения, акт любви, акт блаженства. Россия здесь незаменима, потому что эта чаша русских страданий непомерна, грандиозна, и русская беда, боль, страдания, русский апофеоз мученичества — он абсолютно необходим как фермент.

— Философ, — заключил Андрей Геннадьевич. — Если бы не подтверждение от Любимова, хрен бы я тут с тобой парился.

Наконец машина достигла пересечения с Рублёвкой и по виадуку съехала вниз.

Под эстакадой кольцевой дороги, на обочине Рублёво-Успенского шоссе, стоял БМВ с потушенными фарами. В нём находились Игорёк, Серый и полковник Любимов. Молчали, полковник время от времени поглядывал на часы. О том, что удерживает здесь Зверя, чем его уговорил Игорь Хромов, старался не думать. Всё в руках Русских Богов, ход событий отмерен. До полуночи осталось менее часа, и дороги назад нет.

Игорёк с сожалением думал, что лучше ему было уйти в лес. Пусты и бесполезны великие надежды смертных. Одно лишь в этом бесполезном деле хорошо — то, что эти надежды и впрямь великие. Пускай для Реализованных сегодняшняя ночь — всего лишь очередной ход в большой шахматной партии, что длится тысячи лет. Но для Любимова, его людей из «Русского Ковчега», и для «спецов», что рассредоточились за деревьями и опорами эстакады, это — дело их жизни. Не зарабатывание на жизнь, не прожигание жизни, не превращение её в бесцельную суету.

Ну и потом, кому как не ему приглядывать за Серым? Хоть тот и Зверь, но всё же ставший уже близким человек.

Серый со скучающим видом глядел на приборный щиток и прикидывал, как станет уходить, когда придётся уходить. Теперь что отказаться, что принять участие в обряде — всё едино, кранты. Если сила изменит ему, то так тому и быть. Интересно всё же знать, куда приведут его обретённая им сила и не утихающая жажда боя? У кошки девять жизней, свои девять он ещё не использовал.

Игорёк негромко спросил:

— Хочешь разобраться, кто ты, Серый? Я, знаешь, тоже хочу.

Любимов, не понимая, о чём речь, кашлянул и вышел под дождь. Из-под моста уже показались снопы света. Это выруливал мерс партийного лидера.

Первым из мерса показался телохранитель. Он развернул зонт и открыл заднюю дверцу. Лидер неторопливо выбрался на асфальт, встал под зонт, поправил лацканы пиджака.

— Ну, здравствуй, полковник. — Пожал он протянутую Любимовым руку. — Сколько лет, сколько зим. Давно не пересекались. Думал, ты уже поставил на другого. Рад, что ошибся.

— Добрый вечер, Андрей Геннадьевич.

— Да скорее, добрая ночь.

— Будем надеяться, что добрая.

— Как думаешь действовать с этим твоим Источником?

— Не моим. Увы. От вас потребуется немногое. Просто стоять. А потом повторить за мной определённые слова, одну лишь фразу.

Любимов благоразумно опустил неприятную подробность — необходимый контакт с кровью человека-якоря. До этого ещё нужно дожить. А там уже не «врубишь заднюю».

Он наклонился к дверце мерса:

— Приветствую, Андрей Александрович. Ваше участие в обряде необязательно. Подождите здесь.

Затем подал знак сидевшим в машине Серому с Игорьком и направился в лес.

Но не сделал он и двух шагов, как в небе разорвалась красная сигнальная ракета. И началось шоу «гоблинов».

Со всех сторон застрочили автоматы, несколько пуль высекло искры прямо у ног партийного босса. Охранник мгновенно закрыл его собственным телом и, оттеснив к машине, затолкал на заднее сиденье. Сам вскочить в уже набирающую скорость машину он не успел, внезапно споткнулся и упал лицом в асфальт.

Бойцы Любимова открыли ответный огонь. В кого они стреляют, понять было невозможно. Рядом с «Газелью» полковника взорвалась граната, выпущенная из подствольного гранатомёта. Противник уже был рядом.

Любимов залёг за БМВ, всматриваясь в темноту, расчерченную вспышками трассеров.

Серый, вскинув свой «гэша», побежал в чёрный, не просматривающийся проём под МКАДом. Следом бежал Игорёк.

Выскочив на противоположную сторону развязки, они наткнулись на группу «спецов», что короткими перебежками продвигались навстречу. Те немедленно открыли шквальный огонь.

Игорёк видел, что это их с Серым ищут своим огнём спецы, но трассеры, каким-то чудесным образом летят совсем в другое место, в точку, правее метра на три от Серого. Конечно, Серый «отвёл» взгляды, видели они его вовсе не там, где он был на самом деле.

Хладнокровно и быстро Серый расстрелял неприятельскую группу. И, поднявшись с колена, собирался продолжить бег, но откуда-то из тьмы скользнуло по земле красное пятнышко лазерного прицела и задрожало на его груди. Целившийся видел настоящего Серого, а не фантом.

Игорёк с напряжением всмотрелся в ту сторону. И почуял присутствие серьёзного противника, такого, которого не убьёшь. Тот притаился за деревьями и лазерной указкой давал целеуказание. Ничем здесь помочь Игорёк не мог. Серый был обречён. Сейчас грянет залп из гранатомёта — и прощай, боевой товарищ.

И залп грянул. Но за секунду до этого с эстакады МКАДа сорвалась тень и под острым углом метнулась вниз, заслонив собой Серого.

Тот, в мгновение всё поняв, бросился на землю, а существо, распростёршееся над ним, приняло в себя не только пару гранат, но и свинцовые плевки из десятка стволов.

— Володя! — прошиваемый со всех сторон очередями, воскликнул Игорёк.

— Чего смотришь? Давай отстреливайся, — Володя бросил ему автомат.

Игорёк поймал его на лету и, как заправский боец спецназа, открыл огонь с локтя. По тому самому неубиенному противнику. Лазерный луч погас.

— У меня бессмертием не отговоришься, — процедил он.

Серый вновь стал невидим для стрелков. И под прикрытием Володи отступил к бетонным опорам эстакады, где держали оборону бойцы Любимова.

— В нашу сторону не стрелять! — крикнул им Володя. — Держать противоположный сектор.

— Ну что, Серый, — обратился он к тому. — Тебя отсюда не выпустят. По кольцевой приближается колонна. Будут тебе и «Альфа», и вертолётный полк.

— Чем я им всем насолил? — сплюнул в сердцах Серый.

— Тем, что у тебя ключи не только к Осевому Источнику. За тобой из Вавилонских болот поднимаются все четверо ангелов Евфратских. Через смерть твою можно заполучить связь с ними. Смерть связывает любые миры.

— Это я слышал, — пробормотал Серый и неуловимым движением метнул в темноту финку.

Раздался вскрик.

— Втихаря хотел взять. На голос шёл. Может, с вертолётным полком сразимся? Хотя чем воевать?

— Русские будут мочить русских? Ты этого хочешь?

— Этого не хочу. Что ты предлагаешь?

— Ты — воин. Мой мир примет тебя. Ты там сможешь. Ответь, согласен переместиться?

— К тебе в мир? А как назад?

— Потом придумаю.

— Я тебе верю.

— Согласен? Давай руку.

Серый протянул руку. Володя сжал его ладонь и рванул Серого к себе. Игорьку показалось, что сейчас они столкнутся лбами. Но что-то дрогнуло в пространстве, бетонные опоры раздвоились, а в следующее мгновение оказалось, что Володя стоит один.

Игорёк опустил автомат, затем вообще отшвырнул его.

— Володя, ты явился, чтобы помочь провести обряд?

— Наоборот, — сухо обронил тот. — Чтобы помешать.

Не говоря больше ничего, он пошёл прочь по полотну Рублёвки и в пятне света от единственного неотстреленного фонаря растворился в струях дождя.

Пальба стихла так же внезапно, как и началась. «Спецы» Любимова куда-то исчезли, а из придорожного леса выскочили бойцы в камуфляже и чёрных масках. Под эстакадой заметались лучи фонариков, на Игорька набросились, повалили и стали яростно избивать.

Им овладела апатия. Пускай бьют, гори оно всё синим пламенем. Что с ним будет, куда его потащат, кому он окажется нужен на этот раз — ему было совершенно безразлично.

Игорёк не слушал, что они приговаривают, как костерят и чем аргументируют. Работали ребята спокойно, выученно, на совесть. Наконец, выплеснув злость, они сковали руки и ноги Игорька наручниками и забросили его в подогнанный автобус, прямо на пол. И куда-то повезли.

Игорёк лежал, упёршись носом в заплёванный семечными лушпайками пол, затылок его «гладил» чей-то ботинок.

Постепенно безразличие стало сходить на нет. Ему ещё было всё равно, что будет с ним, но уже место опустошённости в душе заняли тоска и обида. Серый, боевой он товарищ или нет, оказался, как ни крути, зверем, убийцей и больше никем. Володя предал. Конечно, с самого начала использовал их с Серым как пушечное мясо, готовый в любой момент пожертвовать ими. Игорёк сейчас ясно видел, что не просто в любой момент, а расчётливо и хладнокровно, в момент передачи Источника. Источник был нужен ему одному. Все остальные Дома он в рассмотрение не брал, ни с кем делиться не собирался. Может, пытался отвоевать своё место под Солнцем, утвердить свою власть на Земле, может, готовился продать эту свою власть за нечто более для него важное, чем возня со смертными. Серого заточил в своём мире и ещё использует в очередном глобальном проекте.

Игорёк валялся скованный, униженный и с какой-то болезненной благодарностью думал об этих парнях в камуфляже. Они вправили ему мозги. Грубо и зримо. Какие там люди несчастные и слабые? Кого жалеть? Да все оттого и стремятся в Реализованные, жаждут духовных сил, чтобы как можно скорее и дальше уйти от людей, освободиться от их невыносимого присутствия. И не важно, что там, среди Реализованных, ты обнаружишь соперников или даже новых хозяев. Главное сейчас — как можно дальше от людей.

Куда он сунулся? В какие нечеловеческие игры ввязался? Чего искал? Разве он не был самим собой, пока оставался Игорьком-композитором? Как хотелось ему вновь оказаться всего лишь сочинителем пускай обычных пошлых песенок. А обо всём, что было в эти десять дней, забыть.

Только как станешь, как вернёшься к себе прежнему? Та судьба обычного рядового человека закончилась в полночь первого апреля. И началось что-то совершенно непохожее на жизнь человека. Нет. Иного ему было нужно сейчас — найти себя нового. Неважно, бессмертного или смертного. Уйти, сбежать в Тмутаракань, на Марс, куда угодно. И искать себя. Разбираться, что за мир вокруг и каково его место в нём.

Не того везут «спецы», не того. Ни противник он им, ни их обидчик, ни задержанный. Не знают они, что он им никто. Чужой. Нечего ему здесь делать.

Он вновь ощущал свою нездешнюю силу. Ему нужно было немного. Крепкий придорожный столб и неверное движение руля.

Автобус неожиданно ускорился, вильнул и, чиркнув углом кабины о бетонный столб, развернулся и опрокинулся вверх колёсами. Пока побитые пассажиры приходили в себя, Игорёк мощным рывком выдернулся из наручников и, оттолкнувшись от чьей-то спины, выскочил в окно.

До самого рассвета он брёл через леса, через дачные посёлки, какие-то речки, куда глаза глядят. А когда забрезжил рассвет и розовое зарево разлилось над верхушками елей, выбрался на трассу. Там обнаружился придорожный трактир, армянская шашлычная, работавшая круглосуточно.

За крайним столиком он разглядел Хомоеда в знакомом белом плаще. Игорёк подошёл и молча сел напротив.

Выглядел он жалко: весь в грязи, небритое измученное лицо, рваный, мокрый, расстрелянный костюм.

Он мог спросить, за что ему такие бедствия, для чего подвергли его всем этим испытаниям? И Хомоед не замедлил бы с ответом. Но спрашивать не было сил, не позволяла совесть, останавливала мысль об убитых и покалеченных им.

Что он мог бы узнать? Что многие надмировые сущности желали иметь его своим союзником, но никому не удалось его удержать ни посулами, ни страхом? Что обычный в сути своей человек встал на пути многих повелителей человеческих душ и разрушил их планы?

Но это ли хотел знать Игорёк? Нет. Новое желание зрело в нём, когда он брёл через ночь. И сейчас он понимал, что ему надо знать наверняка. Ответ на один лишь простой вопрос — зачем существует этот мир, зачем Вселенная, и какое вторжение новых смыслов и реальностей готовит Абсолют? Чем мы станем, и куда всё идёт? Но как такое спросишь, и что сможешь понять из ответа?

— Что-то изменилось в ваших планах? — произнёс Игорёк.

— Нет, — спокойно, без давешней наигранности ответил уполномоченный агент Службы Абсолюта. — Всё произошло так, как было намечено. Четыре Евфратских Ангела явились в этот мир, и уже никому не удастся отвратить то, что им назначено совершить. Твоё бессмертие, принесшее тебе так много разочарований и бед, больше не требуется нам. Смерть, которую ты для себя не раз желал в эти дни, теперь возможна. Дверей много, куда идти — выберешь сам.

Хомоед полез в карман и положил на стол небольшой блокнотный листок.

— Теперь это твоё и тебе решать, что с ним делать.

Игорёк глянул — букв было не разобрать, но он всё прекрасно помнил. «Игорь Святополкович Хромов согласен на вечную жизнь (телесную)».

И его подпись фиолетовыми чернилами.

КОНЕЦ

31.05.06. г. Донецк, Славянский Мир.

Примечания

1

Размышления и некоторые реплики персонажа взяты из интервью А. А. Проханова сетевому журналу «Полярная Звезда» (http://zvezda.ru/)

Content

Ярослав Веров
Завхоз Вселенной

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания