Самаров Сергей Васильевич

Стон земли

Сергей Самаров

Стон земли

Глава первая

Синоптики метель обещали…

На Колыме зима настоящая, чистых, как говорят, кровей. И «зимник» по холмам проложен. Ровная дорога. Конечно, не асфальт, но мягче любого асфальта, машина практически не чувствует никаких неровностей почвы. Все зависит от мастерства бульдозериста, который обслуживает участок дороги. Иной только наковыряет снег, и тогда езда мало кому удовольствие доставит. А другой, как утюгом проходится, каждый бугорок выравнивает. Таких спецов в дорожной службе любят и держат на работе, несмотря ни на какие провинности. А без провинностей человека здесь найти трудно. Народ крутой и на решения скорый.

«Ниссан Пасфайндер» остановился перед поворотом. Водитель вытащил из кармана трубку сотового телефона, подавшую «голос», и нажал кнопку ответа.

– Волоха, ты? – спросил мужчина, говоривший с сильным кавказским акцентом.

– Да-да, я слушаю.

– Он едет.

– Хорошо. Через сколько здесь будет?

– Как доедет. Он мужик такой – что-то не понравится, сам за собой подчищает, переделывает. Трудно сказать, когда до тебя доберется. И скорость у него зависит от того, сколько выпил. Сейчас вроде бы быстро катит.

– Понял. Тороплюсь.

Водитель убрал трубку и кивнул своему пассажиру:

– Давай, братан, действуй… Василич твой уже на подходе.

Пассажир вытащил из сумки дощечку с острыми гвоздями, саму сумку забросил на заднее сиденье, вышел и подложил дощечку, гвоздями вверх, под переднее колесо со стороны водителя. Тот опустил стекло, несмотря на морозную и ветреную погоду, высунулся, взглядом проверил сделанное и удовлетворенно кивнул. Пассажир шагнул в сторону, чтобы полюбоваться картиной, даже голову наклонил, ожидая интересного действия. Внедорожник проехал прямо по гвоздям, и колесо почти сразу осело.

– Хоп! Готово!

Водитель заглушил двигатель, вышел из машины и, якобы сокрушаясь, поцокал языком.

– Ай-яй-яй… И что я делать буду? Домкрат с собой не взял…

Он присел рядом с колесом и не без труда оторвал от резины «прибитую» к ней дощечку с гвоздями. Очищенные плотной резиной от ржавчины, они блестели, хотя солнца не было, все небо заволокло тучами, предвестниками скорой метели. Но вчерашний снег, чистый и не покрытый городской пылью и грязью, смешанной с разными химическими реагентами, сам светился розово-голубоватым светом и отражался в гвоздях. После этого водитель, вздыхая, подошел к дверце багажника, распахнул ее и вытащил заранее подготовленное запасное колесо, «баллонный ключ» и слегка сплющенную на конце трубу, чтобы ключ удлинить и рычаг сделать длиннее – так крутить удобнее, и меньше усилий приходится применять. Он подкатил колесо, прислонил к выпуклой колесной арке и, бросив ключ с трубой на снег, взглянул на часы.

– Сейчас подъедет.

– Подъедет, – согласился пассажир. – Василич – мужик пунктуальный, даже в пьяном виде свой график выдерживает. Правда, пьяный он практически всегда. Вон, кажется, уже едет. Я же говорил…

Водитель прислушался и тоже услышал отдаленный шум. Ехал бульдозер с достаточно быстрой скоростью.

– Едет, – кивнул он, открыл дверцу заднего сиденья, вытащил оттуда куртку и надел ее на себя.

Пассажир тоже забрался в машину, но за шапкой. Она была большая и лохматая, из собачьего меха, не особо красивая, зато чрезвычайно теплая.

Через пятнадцать минут из-за поворота выехал бульдозер, чистящий дорогу.

Подъехав к внедорожнику, он сгреб снег в сторону, сделав дополнительную маленькую площадку, слегка сдал назад и остановился рядом с «Пасфайндером». Бульдозерист натянул на себя меховую куртку, открыл дверцу и ступил на гусеницу, подслеповато жмуря глаза и присматриваясь. Узнав пассажира внедорожника, не заулыбался, а спросил с чувством собственного достоинства:

– Гортан, ты, что ль?

– Я, Василич, я, конечно. Неужели за два месяца так изменился, что не узнаешь?.. Вернулся я, как и обещал. А я еще по тому, как дорога гладко вычищена, понял, что это твоя работа. Так никто, кроме тебя, не умеет.

– Мы со старухой работу знаем, – согласился Василич и похлопал ладонью по капоту бульдозера, показывая, кого он имеет в виду. – Друг друга не подводим.

– Зато нас вот, можно сказать, подвел кто-то, – заметил Гортан и протянул бульдозеристу дощечку с гвоздями.

– Прокололи, что ли?

– Прокололи, – ответил водитель. – Вцепилась в колесо, как прибитая, еле оторвал.

– Кто ж такую бросил?.. – недоуменно протянул Василич. – И непонятно, почему она такая. Разве что специально для того, чтоб кто-то колесо проколол. Или мне под гусеницу хотели, так сказать, проверка на вшивость. Я здесь почаще других езжу, за день дважды, туда и обратно. А чего ждете-то, скоро ведь темнеть начнет. Колесо, говорю, чего не меняете?

– Да я вот, – словно стесняясь, сказал водитель, – вчера в гараже домкратил, что-то у меня под днищем постукивало, и домкрат в машину положить забыл. Ждем вот, может, кто поедет. У вас-то домкрата, как я понимаю, и быть не должно…

– Да мне он ни к чему. Кто же бульдозер домкратит?..

– А если бульдозером приподнять? – предложил водитель. – У меня доска в багажнике валяется. Подложу ее, и вы своим отвалом поднимете.

– А точно, Василич, выручай, – попросил Гортан. – Мы в долгу не останемся, у меня с собой спирта запас на наделю.

– Не пробовал такие вещи выкидывать, – хмыкнул в раздумье Василич, – и не знаю, как получится. Только вот думаю, кто еще сегодня поедет? Золото с прииска через сорок минут повезут, но они не остановятся, им по инструкции не положено. Так что один я и остаюсь. А что, давай, мужики, рискнем. Только машину на «ручник» переведи, а то свалится с отвала, я не смогу его горизонтально поставить. Гортан, под задние колеса что-нибудь подложи. А ты доску свою тащи, иначе бампер напрочь сломаю.

Василич спрыгнул на дорогу и заглянул под внедорожник. Водитель притащил из багажника кусок широкой доски-«пятидесятки». Бульдозерист пощупал ее пальцами, довольно кивнул и показал, как лучше доску держать. После этого вернулся в кабину своей тяжелой машины, сдал задним ходом и выехал на противоположную своему первоначальному движению сторону. Работа началась, причем почти ювелирная, которую не каждый бульдозерист выполнить сможет. Полусферический отвал, имеющий большие и широкие клыки, опустился под самый острый угол, какой только мог создать, и подлез клыками под передний бампер «Пасфайндера». Водитель двумя руками держал доску. Пневматика на бульдозере работала хорошо, отвал сначала прижал доску, замер на какое-то мгновение и начал по сантиметрам приподнимать машину. Сама смена колеса заняла времени не больше, чем потребовалось бульдозеру для выполнения функции домкрата. Водитель напоследок проверил все гайки, но не затягивал их до треска в резьбе, иначе на морозе могли бы лопнуть шпильки.

– Вот и все! – радостно завопил Гортан, стараясь перекричать двигатель бульдозера, и замахал руками, требуя завершения операции и приглашая бульдозериста в салон внедорожника. Тот, кажется, все понял. Конечно, не все, но, по крайней мере, то, что ему демонстрировали. А демонстрировали ему не что иное, как стакан, к которому Василич давно уже испытывал определенные страстные чувства.

Сам Гортан уселся на заднее сиденье. Бульдозер опустил отвал, и внедорожник устойчиво встал на все четыре колеса. Василич вылез на гусеницу, бросил взгляд на дорогу, которую только что расчистил, и, оценивая проделанную работу и пройденный на сегодня путь, наклонил голову в ответ на благодарственный полупоклон водителя. Затем спрыгнул и вошел в салон машины, где уже сидел Гортан, держа в одной руке налитый пластиковый стакан, а во второй – бутылку с питьевым спиртом, заменяющим в северных регионах водку.

– Сам сначала… – уважительно проговорил Василич, когда Гортан попытался всунуть стакан ему в руку.

– Я уже… Пока ты дело делал. Нутро после вчерашнего вечера горит, потому и прикладываюсь понемногу.

– А занюхать?

Гортан показал на пакет, лежащий на сиденье. Василич вытащил из него бутерброд с сыром, взял стакан и одним махом выпил. Откусив кусочек бутерброда, поинтересовался:

– А водила будет?

– Непьющий… Неинтересный он… – ответил Гортан. – Вдогонку или как?

– Давай. А ты?

– Успею. Нам еще встреча сегодня предстоит, надо поберечь внешний вид для серьезного разговора. Вечером, может, к тебе заедем. Спирта хватит.

– С радостью приму гостей.

Гортан налил опять почти полный стакан. Василич принял дозу, резко выдохнул, поморщился и закусил остатками бутерброда. Гортан смотрел на него с интересом и ожиданием. Когда сам бульдозерист заглатывал последний разжеванный кусок, стакан выпал из рук, глаза сами собой закрылись.

– Волоха!

Подошедший водитель открыл дверцу и посмотрел на отключившегося Василича.

– Готов?

– Как и было обещано. Порошок сильный и растворяется без осадка, не заметишь. До утра проспит, если вообще проснется. Вытаскиваем?

– Погнали. Темнеть начинает.

Вдвоем они легко вытащили худосочного Василича из машины. Гораздо труднее оказалось затащить его в кабину бульдозера и уложить позади сиденья. Волоха сел за руль, а Гортан занял место водителя в «Пасфайндере». Но они не торопились покинуть выбранное место. Только Волоха оставил бульдозер так, чтобы полностью перекрыть дорогу, и приподнял повыше отвал…

Звонок на трубку мобильника раздался уже через десять минут.

– Они мимо меня проехали. Помахали рукой, но не остановились. Что у вас? – спросил тот же голос с кавказским акцентом, что предупреждал о движении бульдозера.

– Все в порядке. Как по часовой стрелке отработали.

– Василич?

– Спит. У меня за спиной.

– Делайте.

– Сделаем.

Волоха убрал трубку, выбрался из работающего на холостых оборотах бульдозера, снял куртку и отнес в машину. Затем вернулся, залез на сиденье коленями, снял куртку и шапку с бульдозериста и нацепил все это на себя. После этого масляной тряпкой протер лобовое стекло, чтобы ухудшить видимость. Закончив подготовку, вернулся к машине, открыл переднюю дверцу и остановился рядом. Со стороны посмотреть, бульдозерист беседует с водителем. А Гортан, сидевший на месте водителя, протянул Волохе пистолет-пулемет «Скорпион» [1] . Сам он держал такой же пистолет-пулемет на коленях. Так они и стояли, даже не разговаривая. И только когда из-за поворота выскочила «Газель», Волоха, глянув в ее сторону, махнул рукой, будто бы прощаясь с водителем внедорожника, и пошел к бульдозеру. Роста он с Василичем был одинакового, даже походку имел похожую, потому издалека легко было спутать водителя «пасфайндера» с бульдозеристом.

Подъезжая, «Газель» не сбросила скорость, и бульдозер двинулся ей навстречу, слегка выворачивая вправо, якобы желая пропустить машину. Вслед за ним медленно тронулся и внедорожник. Хотя он и включил сигнал левого поворота, но обгонять «Газель» не стремился.

Все произошло достаточно быстро. При приближении микроавтобуса, бульдозер резко сдал влево, причем так неожиданно и молниеносно, что водитель «Газели» не успел среагировать, и она на разгоне врезалась в поднятый отвал, который тут же въехал в кабину, смяв всю переднюю часть со стороны водителя и заваливая микроавтобус набок. Когда бульдозер остановился, Волоха выскочил из кабины, запрыгнул на упавшую «Газель» и стал стрелять внутрь сквозь окна. Гортан через две секунды оказался там же и тоже успел пострелять, хотя стрелять, по сути дела, было уже не в кого. Он запрыгнул внутрь, один за другим вытащил четыре контейнера и передал их Волохе. Схватив по паре контейнеров, оба бегом устремились к «Пасфайндеру» и забросили их в багажник.

– Василич… – напомнил Волоха и поднял свой «Скорпион».

– Жалко мужика. Хороший человек.

– Он тебя сдаст.

– Сдаст, – согласился Гортан. – Но я не могу, иди ты…

В этот момент в «Газели» взорвался бензобак, и огонь перекинулся на бульдозер. Подступиться к нему было уже и сложно, и опасно. Волоха расстрелял остаток патронов прямо через обшивку кабины. Стрелял в то место, где оставил пьяного бульдозериста. После этого снял с себя куртку и шапку и бросил их в пламя.

Можно было ехать. Мощный трехлитровый дизель взревел при развороте всеми своими двумястами тридцатью одной лошадиными силами и рванул в обратный путь по дороге, которую Василич не успел до конца расчистить. Широкие восемнадцатидюймовые колеса с хрустом давили снег…

Километров двадцать пролетели молча. Не проехали, а именно пролетели. Как человек, бывает, бежит, не чувствуя под собою ног, точно так же мощный и тяжелый «Ниссан Пасфайндер» летел на высокой скорости, не чувствуя под собой колес. И только на перевале пришлось сбросить скорость. Здесь была проложена асфальтированная дорога, и она оказалась настолько скользкой, что ехать по ней быстро слишком опасно для жизни, тем более, с таким грузом – в контейнерах находилось около восьмидесяти килограммов золота, добытого на прииске. Ни Волоха, ни Гортан не знали стоимости металла на черном рынке. Они вообще раньше предпочитали с золотом не связываться, хотя у всех жителей России представление о Колыме, официально называемой просто Магаданской областью, прочно связано только и исключительно с золотом. Хотя среди полезных ископаемых области золото не является единственным предметом добычи, многие заняты на добыче олова, вольфрама, меди, молибдена, нефти, газового конденсата. Одна из самых важных профессий – рыболов, который золото видит только в виде обручальных колец. Да и другие, попросту говоря, крутые ребята, добывающие себе на жизнь не особо законными поступками, причем с оружием в руках, к золоту никакого отношения не имеют. Их попросту не подпускают к нему ингуши, контролирующие практически всю золотодобычу. В этот раз их подпустили, более того, обязали это сделать, чтобы отработать долг. Не выпуская из рук руль на перевале, где был вынужден сбросить скорость, Волоха позвонил по мобильнику и доложил:

– Абали Гирмасолатович, мы сделали дело. Встречайте нас.

– Хорошо. Я посылаю ребят. Можете не осторожничать, мои парни будут без оружия. Да вы с ними знакомы, это Джогирг Музарбеков с Музарбеком Нохаевым.

– Верю. Вам тоже не нужны осложнения, – ответил Волоха. – А Джо я хорошо знаю. Мы с ним в одном отряде [2] «отдыхали», правда, в соседних бараках. На чем они едут?

– У Музарбека «Инфинити» какая-то, внедорожник. Джогирг вашу машину знает.

Машины встретились через двадцать километров. Встречная «Инфинити FX50» просигналила фарами. «Ниссан Пасфайндер» точно так же просигналил фарами в ответ, поприветствовав «родственника» [3] и остановился. Из подъехавшей «Инфинити» вышли два ингуша. Гортан сидел на заднем сиденье, сжимая под курткой, брошенной на колени, рукоятку пистолета-пулемета с опущенным предохранителем. Волоха вышел, пожал поочередно Джогиргу и Музарбеку руки и открыл дверь багажника. Ингуши имели, оказывается, коды для замков, поэтому легко вскрыли каждый контейнер и проверили содержимое. Волоха смотрел на золотой песок и на грязные, смешанные с породой, неровные пористые самородки почти равнодушно. Он не испытывал уважения перед «ржавчиной», но, тем не менее, очень удивился, что в двух контейнерах оказался не золотой, а простой песок вперемешку с мелкой галькой. Однако сами получатели контейнеров простому речному песку не удивились, контейнеры закрыли, перенесли в свою машину и уехали…

Глава вторая

– И что… Ты сам, как мне сказали, к нам напросился? – Подполковник Шумаков, согласно солдатскому прозвищу, «подполковник Шумахер», командир батальона спецназа ГРУ, вопросительно поднял брови и наклонил голову, отчего смотрел поверх очков и, как получалось, слегка исподлобья. Потом пододвинул стул и сел за стол, постукивая по настольному стеклу кончиками пальцев, словно на пианино играл, или, скорее, набирал текст на клавиатуре компьютера. Ритм ударов был сбивчивым и отражал внутреннее состояние Шумакова.

– Так точно, товарищ подполковник. Только просился я не конкретно в батальон, а в бригаду. И буду считаться, наверное, бригадным священником, но это временно, пока второго не прислали. Я еще до такой должности не дорос ни по возрасту, ни по опыту. Но там, в бригадном городке, и будем храм строить. Я проект с собой привез, осталось только местные согласования сделать. А кто и где служить будет, это позже решится.

– Наверное, это кому-то понравится, – хмыкнул «подполковник Шумахер». – Относительно собственного отношения к данному вопросу распространяться пока не буду. А сюда-то из бригады какими, не пойму, судьбами?

– О вас, товарищ подполковник, зашел разговор. Командир бригады поинтересовался, и я рассказал, где служил. Вот сразу и отправили меня к вам на время вашей командировки, чтобы солдат в сложных условиях поддержать. Комбриг сказал, что у вас пост на дальней «точке», которому духовная поддержка требуется. Так что сначала к вам, а потом на дальний пост.

Подполковник помолчал некоторое время, оценивая ситуацию, и снова заговорил:

– Тебя, кажется, Юрием звали? Так мне твой бывший командир роты… хотя он у тебя командиром взвода был… доложил… А теперь как? Вам же новые имена дают во время этого, как его, обряда… Не помню, как называется…

– Во время обряда рукоположения.

– Да, рукоположения, правда, я какое-то другое слово слышал.

– Еще это называется хиротонией.

– Нет, другое что-то. На букву «и», типа инаугурации…

– Наверное, интронизация, товарищ подполковник.

– Вот-вот. Это я и хотел сказать.

– Интронизация – это возведение патриархом священнослужителя в епископский сан. Мне до этого, если Бог такое даст, далеко. А просто в священники возводят во время хиротонии. Сама хиротония – это обряд, во время которого происходит рукоположение. Но имя меняется не обязательно. Теперь меня можно называть отцом Георгием, а можно просто, по русской традиции, батюшкой. Последнее мне, товарищ подполковник, более привычно, потому что я полгода в деревенском храме заболевшего священника заменял и привык, что там все меня так звали. А вообще Юрий и Георгий – это одно имя. Во имя святого Георгия, покровителя воинства.

– Тебе, может быть, и нравится, когда тебя отцом или батюшкой называют, но мне это кажется немного странным. Не помнишь уже, наверное, как солдаты комбата в армии зовут? Как меня звали, когда ты служил?

– «Майором Шумахером», товарищ подполковник. Извините… Сейчас, наверное, «подполковником Шумахером».

Подполковник снова хмыкнул, теперь уже по другому поводу. Это прозвище ему тоже нравилось, поскольку отмечало некоторые его качества, которыми Сергей Владимирович гордился. Ездил он не на гоночных болидах, а всего-то на юрком внедорожнике «Джип Ренглер рубикон», но манеру езды имел ковбойскую, и на кочках его внедорожник скакал порой, как необъезженный мустанг, и точно так же «бил задом».

– А еще как комбатов зовут? По всей армии… Неужели не помнишь?

– Батя, кажется…

– Вот-вот… Батя! Отец, значит. Я – отец, ты – отец и батюшка. Так кто из нас отец солдатам, скажи мне на милость? Или ты считаешь, что отцов может быть много? Как воспитателей в детском саду или учителей в школе?

Священник промолчал, понимая, что, вступая в спор и что-то объясняя, будет только раздражать командира батальона. Он вовсе не для того сюда прибыл, чтобы преодолевать не обязательные препятствия. И без того желающих выставить их в службе армейских священников развелось необычайно много. А задавал в этом тон недавний министр обороны, знакомый солдатам под псевдонимом Табуреткин. Если младшие офицеры – лейтенанты, старшие лейтенанты, капитаны – нормально воспринимают и порой даже приветствуют появление священников среди солдат, то старшие, воспитанные когда-то комсомолом, чаще всего относятся к этому отрицательно. В них умерла боголюбивая традиция русской армии, но прочно укоренилась атеистическая традиция армии советской, а это были армии совершенно разные, хотя служили в них вроде бы те же самые люди…

В армию Юрия Коровина призвали сразу после окончания духовной семинарии, и служить он попал в спецназ ГРУ, как человек со спортивной подготовкой, некурящий, с хорошими характеристиками. И, как считал сам Юрий, определяющим оказалась его нервная устойчивость. Не случайно на медицинской комиссии в военкомате с ним долго, как ни с кем другим, беседовал психиатр. Отслужив год, даже дважды побывав на настоящей войне на Северном Кавказе, Юрий, вернувшись на «гражданку» с двумя медалями, сначала просто вошел в клир кафедрального собора, через некоторое время, как человек с семинарским образованием, был рукоположен в дьяконы, а через семь дней, как и положено, рукоположен в пресвитеры [4] . Стать пресвитером бывший солдат Юрий Коровин мог бы и в тот же день, как стал дьяконом, но на полном соблюдении чина настоял его отец, известный в области протоиерей. Он не любил современных скороспелых священников и хотел, чтобы все соответствовало уставу и его букве. Сын отца уважал и всегда подчинялся его воле. Сразу после рукоположения пришлось уехать на полгода в деревню, чтобы заменить выведенного за штат по состоянию здоровья иерея. Послали только на два месяца, но, как гласит старая прописная истина, не бывает ничего более постоянного, чем временное, так получилось, что срок деревенской жизни увеличился втрое. Сельский священник перенес одну за другой три операции, после которых в страданиях предстал перед Богом, и надо было ждать назначения нового священника, которому предстояло приехать в деревню на постоянное место жительства. Этот процесс и затянулся.

А потом был трехмесячный курс военных священников при одном из московских военных институтов. О вере вообще и о христианстве в частности в институте знали мало, в основном пытались научить священников хотя бы азам военной жизни, куда их направляли с благословления архиереев разных епархий. Все молодые священники, попавшие на курсы, проходили срочную службу в армии, но в разных родах войск, и имели разную армейскую подготовку. Те азы, что преподавались в институте, бывшему солдату спецназа ГРУ были смешны. По уровню подготовленности он мог и сам кое о чем читать лекции преподавателям института, именно поэтому и просил, чтобы направили его на духовное окормление [5] армии туда, где он проходил срочную службу…

Иерей Георгий знал характер подполковника Шумакова, правда, больше по разговорам, которые доводилось слышать. Комбат был на поступки скор, решителен, иногда даже упрям, но, если не встречал сопротивления, быстро выпускал пар и становился относительно покладистым. Так и в этот раз получилось.

– Ну что, даст Бог, и меня к Вере приучишь, – сказал Сергей Владимирович, слегка успокоившись оттого, что с ним не спорили и не пытались возражать. – Пора уже мне по возрасту и о загробной жизни думать. Короче говоря, приказ пришел помещение тебе выделить. Но мы сами тут на птичьих правах у мотострелков базируемся, поэтому просторных помещений, тем более храмов, в запасе не имеем.

– Я в курсе, что первое время мне придется проводить службы на свежем воздухе.

– Зима на носу, неделя по календарю осталась. Не всегда на свежем воздухе получится, – усмехнулся подполковник. – Для службы тебе большую армейскую палатку поставим. Там места хватит. Много у нас солдат верующих? – Вопрос относился к капитану Столярову, сидящему за столом в углу. Как командир роты, он обязан был знать о своих солдатах все.

– Трудно сказать, товарищ подполковник, – уклонился капитан от прямого ответа. – В среднем по армии, насколько я знаю, шестьдесят процентов солдат называют себя православными верующими. Наверное, и у нас такое же соотношение. Но я среди солдат опрос не проводил. На базе, в городке, у меня регулярно шесть человек просили «увольнительную» по воскресеньям, чтобы в поселковую церковь на службу ездить. Как когда-то Коровин просил. Эти тоже регулярно молитвы читают, как он читал.

– Утреннее и вечернее правила, – объяснил отец Георгий.

– И еще несколько человек просили то же самое время от времени. Нательные кресты многие носят, кто крещеный. Я тоже, кстати, крещеный, и тоже крест ношу, хотя назвать меня, по-настоящему, верующим трудно.

– Меня тоже бабушка в детстве крестила, – признался подполковник. – Только крест я никогда не носил. У меня отец был ярый атеист и не позволил бы такого. Бабушка тайно от отца меня крестила. Но воспитывала не она, а отец, и потому… И потому – вот…

– Вообще, товарищ капитан, – прояснил ситуацию отец Георгий, – следует различать людей, которые просто говорят, что они верующие, и воцерковленных. Воцерковленные в церковь всегда ходят, и службу отстаивают полностью, как положено. А те, кто просто себя верующими называют, обычно приходят во время службы, свечку поставят и считают, что свечи за них молиться должны. Но это тоже, я считаю, шаг к вере. Самый первый шаг.

– А вот я, хм-м-м… так сказать, отец Георгий, ни разу такого шага не сделал. Правда, в церковь однажды заходил, постоял немного и ушел. Что толку стоять, если я ничего в службе не понимаю? И сомневаюсь, что уже смогу что-то понять. Может быть, другие поймут. Ладно, это все отвлеченные понятия. Давайте ближе к делу. Как мы тебя разместим? Прямо в казарме? Нам мотострелки один этаж своей казармы выделили, там все и живут, кроме штаба. А штаб прямо здесь, в кабинетах, по стандартам командировочных условий. Что там, в ротных условиях, капитан?

Столяров пожал плечами и предложил:

– Может, каптера переселить в казарму, а его закуток батюшке отдадим?

– А все имущество каптера куда?

– В углу ему загородку поставим, пусть все туда перетаскает.

– Сколько тебе времени понадобится, чтобы все подготовить?..

– Часа полтора. Может быть, быстрее управимся.

– Уговорил. Действуй. Мы с отцом Георгием через полтора часа подойдем. Раз уж установлено в армии такое положение, следует его выполнять [6] .

– Разрешите идти, товарищ подполковник?

– Дуй, и сделай все, как надо. Солдат, кстати, предупреди, чтобы без казарменных фокусов…

– Об этом можно не предупреждать, – сказал отец Георгий. – Я к казарменным фокусам привык. Не попадусь [7] .

– Если батюшка на «точку» собрался ехать, ему обязательно следует какой-нибудь фокус подстроить, – усмехнулся капитан. – Солдат предупреждай не предупреждай, все одно устроят. Если они даже мне устраивают, то священник будет считаться их законной добычей. Правда, у нас трое контрактников осталось из тех, что отца Георгия помнят. Уже спрашивали про него.

– Относительно «точки» вопрос остается открытым. Там слишком опасное место для гражданских лиц. Посмотрим. Может, вместе съездим, чтобы под моим присмотром все было. Решим позже…

– Ты, отец Георгий, смотрю, багажом себя не балуешь? Всего две сумки – это и есть все твое имущество?

– Мое имущество в одной сумке, товарищ подполковник. Во второй – книги для душеполезного чтения, специально для солдат привез. Комбриг обещал завтра машину прислать с остальным имуществом. Но там имущество не мое, а богослужебное. Все необходимое для проведения службы в походных условиях. Специальный мобильный компактный комплект, не слишком объемный, но тяжелый, потому и отправили с машиной.

– Ладно. Мне должна прийти машина с запасами для «точки», значит, и твои запасы там же. А мне почитать что-нибудь на ночь дашь?

– Можно что-то найти. Вам попроще?

– Поинтереснее!

Отец Георгий раскрыл замок-«молнию» одной из своих хозяйственных сумок, сшитых из серой клетчатой стеклоткани, в таких обычно торговки на базар свой товар возят, покопался там и вытащил тоненькую книжечку.

– Вот это рекомендую. «Житие Преподобного Сергия Радонежского». Ваш сугубо персональный святой, товарищ подполковник, – покровитель вашего имени. Один из самых великих русских святых. С него пошло начало русской нации.

– Как так? А раньше?

– Раньше были отдельные княжества, воюющие между собой. С благословения святого Сергия, великий князь Дмитрий Иванович Донской объединил против Мамая почти всю Русь, за редким исключением. После победы над ханом и образовалась единая русская нация, опять же с благословения Сергия Радонежского. Поэтому его чтят как величайшего русского святого и называют «игуменом всея Руси».

– Я, вообще-то, помимо военного училища заканчивал еще и исторический факультет университета, но про такое толкование создания нашего государства слышу впервые. Это ты сам, отец Георгий, придумал или позаимствовал откуда-то?

– Откуда-то позаимствовал, хотя точно не помню, откуда именно. Но это подтверждается и историческими событиями.

– Ну хорошо. Тогда ответь мне вот на такой вопрос. Как историк по образованию я ответы знаю, и ты ответь как священник. Как Бог допустил, чтобы идолопоклонники и огнепоклонники татары и монголы несколько столетий угнетали христианскую Русь?

– Ну, товарищ подполковник, это совсем простой вопрос, многократно уже обсуждаемый и рассмотренный со всех сторон. На него ответ можно найти еще в Библии. Ведь Господь наш постоянен, бесстрастен и неизменен. Он установил принципы, которые мы, верующие, называем заповедями. Когда древние евреи в очередной раз предавали Господа своего, когда они нарушали его заповеди, он снова и снова карал их народ. Именно поэтому целые поколения евреев выросли в вавилонском плену. И только возвращение к Господу позволило им снова воссоздать свое государство. То же самое и с Русью происходило, многие святые пророки и старцы предрекали беду близкую и неминуемую, ежели князья не прекратят братоубийственные распри. На них пророчества не подействовали, как не действовали на еврейский народ предупреждения древних пророков. Вот и явилась беда, пришли Чингисхан с Мамаем. И только это заставило народ сплотиться, осознать себя единой русской нацией, а не жителями отдельных княжеств.

– И, конечно, только возвращение к Вере, и так далее, и тому подобное… – слегка съехидничал подполковник. Но это было не следствием порочности самого Сергея Владимировича, а только следствием многолетнего атеистического воспитания.

– Я в этом не сомневаюсь, товарищ подполковник, – уверенно проговорил отец Георгий.

– Пусть так… Пусть так… Тогда скажи мне, как здесь аналогию вывести с нашествием фашистов? Вот ты вроде бы даже как закон общественной жизни предлагаешь. Я понимаю, что это не ты придумал, тем не менее, ты его отстаиваешь.

– А разве нашествием фашистов Господь не наказал нашу страну за богоборчество, за уничтожение храмов и десятки тысяч погибших в лагерях и расстрелянных священников?

– Тем не менее мы победили, и стали сильнее, чем до войны! Какое же это наказание?

– Но какой ценой победа была достигнута? Какими потерями, товарищ подполковник, какими разрушениями! Самое прямое наказание. Народ был наказан потерей лучших своих сыновей, потому что на войне всегда происходит неестественный отбор – смерть забирает тех, кто сильнее и храбрее, кто первым в атаку поднимался.

– Почему же тогда Гитлеру не удалось нас до конца победить, поработить, как удалось то же самое Батыю? Кто-то нормировал наказание?

– Нормировать его может только тот, кто его посылает, товарищ подполковник.

– Тем не менее это все недоказуемо, и потому воспринимать твою теорию как общественный закон невозможно.

– Если посидеть над документами, и некоторые люди делали это, то закономерность выглядит вполне убедительной. Убеждаться не желают только люди, которые категорически не хотят Господа в сердце принимать.

– Атеисты, как я.

– Вы, товарищ подполковник, как и многие, мне кажется, только играете в атеиста. В действительности вы готовы к тому, чтобы Веру воспринять. Я вообще на атеистов смотрю иногда с любопытством. В последнее время по телевидению много раз эта тема проходила. Атеистов и священников лбами сталкивают. Атеистам дают высказаться, а то, что священники говорят, вырезают. Это политика нашего телевидения, причем многих каналов. Но я смотрю на атеистов, особенно на злобствующих, и понимаю, почему так происходит. Они бы согласились Бога принять, но боятся. Мне недавно одна женщина в поезде сказала: «Я не знаю, есть ли загробная жизнь. Но лучше бы ее не было». Это все о злобствующих атеистах. Они боятся того, что Бог есть, и именно потому злобствуют. От страха. Понимают, что им, признав Бога, придется от себя и своих жизненных принципов полностью отказаться. В большинстве они просто негодяи, хотя и с известными именами. И им невыносимо будет признать, что они всю жизнь прожили напрасно. Наверное, они Священное Писание тоже читали и знают, что Господь может все грехи простить, даже самые страшные. Главное, чтобы человек покаялся. Ведь не случайно первым в рай взошел не кто-то из праведников, а разбойник, распятый справа от Христа. Он покаялся там же, на кресте. И самые лютые атеисты это знают. Но, чтобы в Христа поверить, им необходимо свою гордыню победить, а этого они сделать не в состоянии. Она лезет из них, она их полностью пропитала и воняет. Серой воняет…

– А кто тебя знает, может, ты и прав, – улыбнулся вдруг Шумаков. – Но давай сходим в казарму, посмотрим, что там для тебя готовят. Может, подскажешь что.

– Пойдемте. А я вам по дороге притчу про атеиста расскажу.

Они покинули кабинет, который подполковник закрыл своим ключом, спустились на первый этаж, прошли мимо дежурного по мотострелковому полку и вышли на высокое крыльцо. Отец Георгий тащил две сумки в одной руке. Одна из них была с личными вещами и казалась легкой, вторая, с книгами, тяжелой. И если взять их в каждую руку, сумка с книгами перевесит. Гораздо проще две сумки с руки на руку перебрасывать.

– Рассказывай свою притчу, – предложил полковник. – Нам сорок метров до казармы идти.

– Притча короткая. Гулял атеист в горах, природой любовался, цветочки горные рвал. Зазевался от красоты окружающей и сорвался со скалы. Но в последний момент успел зацепиться пальцами за камень. Висит так, а рядом никого нет, кто помог бы ему. Внизу пропасть, горный поток камни там ворочает. И камень, на котором атеист повис, шатается, и пальцы разжимаются, сил уже нет держаться. Взмолился атеист: «Господи, если ты есть, спаси меня. Я буду в тебя верить!» И услышал вдруг голос: «Я спасу тебя, но ты же обманешь. И верить не будешь». – «Буду, буду, Господи, только спаси… Я уже верю…» «Ну, хорошо, – сказал Господь. – Тогда разожми пальцы». – «Что я, дурак, что ли?» – возмутился атеист.

Подполковник Шумаков ничего не сказал, только слегка улыбнулся.

Они уже подошли к четырехэтажному зданию казармы…

Глава третья

– Ну так что мы имеем от этого простреленного погорельца?

Валерий Львович Ладейщиков, старший следователь по особо важным делам Следственного комитета по Магаданской области, привычный больше к свободной гражданской одежде, всегда чувствовал себя неуютно в мундире. Ощущение у Валерия Львовича было такое, словно ему на шею нацепили, как собаке, жесткий и натирающий шею ошейник. Потому он часто водил головой, стараясь вывернуться из воротничка рубашки, а иногда запускал под воротничок палец, словно протирал воротничок по окружности. Работать в своем кабинете старший следователь не любил как раз по той причине, что новый начальник Следственного комитета, переведенный в Магадан из Москвы и наделенный московскими привычками и нравами, требовал от сотрудников обязательного ношения мундира на службе, что при прежнем руководстве считалось вовсе не обязательным. Вот в командировке Валерий Львович чувствовал себя вполне прилично, когда носил свой старый теплый свитер с высоким и толстым «хемингуэевским» воротником, который и от холода спасал, и шею не натирал. В командировках следователь просто отдыхал душой и телом. Там и работалось лучше, там удавалось сосредоточиться непосредственно на расследуемых делах, тогда как в кабинете из-за проклятого мундира сосредоточиться ему было трудно.

Сейчас полковник Ладейщиков находился не в своем кабинете, но собирался туда вернуться под конец рабочего дня, потому и не переоделся в цивильную одежду, отправляясь в здание областного управления ФСБ, хотя она висела в шкафу его кабинета, и возможность переодеться у него была.

Следственная бригада в первой половине дня выезжала на место преступления. Туда они добрались почти благополучно, почти без происшествий, если не считать происшествиями несколько кратковременных остановок, во время которых приходилось толкать машины. Хороших и мощных внедорожников Следственный комитет в своем гараже не имел. Да если бы и имел, то даже в самый большой внедорожник следственную бригаду не поместишь. Ехали на двух «уазиках» и микроавтобусе вместе с операми из ФСБ, на которых и была возложена оперативная работа по этому делу. «Уазики», как обычно, с трудностями дороги справлялись, а вот микроавтобус «Фольксваген» делался явно для немецких автобанов, а не для российского бездорожья. На занесенной метелью дороге он часто пробуксовывал и несколько раз застревал.

Впрочем, выталкивание общими усилиями транспорта, в сравнении с затратой времени на весь путь, не много лишних минут отняло. Враскачку, да на малых оборотах микроавтобус выбирался из сугробов, образующихся на самой трассе «зимника», и наконец-то доехали до нужного места. Помогли парни из районной полиции, которых вызвали в первую очередь. Ребята опытные в общении с погодой, поэтому сразу вызвали вторую машину, которая привезла им две большие палатки, которыми они, как чехлом, накрыли сгоревшие микроавтобус «Газель» и бульдозер «Т-180». Там же подобрали из сугроба пострадавшего, но все же оставшегося в живых бульдозериста. Бульдозерист чуть-чуть поджарился в своей горящей машине, но сумел выбраться, несмотря на то что получил три пули прямо сквозь обшивку кабины. Две пули угодили в ягодицы, одна в бедро. Восседать за рулем бульдозера этот человек еще долго не сможет, впрочем, как и вообще сидеть, а вот показания дать может, даже лежа на животе. И потому начальник районного отдела полиции сразу выставил у больничной палаты, куда его поместили, двух полицейских в качестве охраны. Свидетель важный, может быть, единственный. О том, что свидетель жив, решено было никого не оповещать.

Обязанности по приезду распределили сразу. На месте расстрела машины, перевозящей золото, осталась работать следственная группа Следственного комитета вместе со следственной группой ФСБ, под общим руководством старшего следователя по особо важным делам Ладейщикова, а прибывшие вместе с ними оперативные работники ФСБ отправились в больницу допрашивать бульдозериста и к хозяину прииска. Вопросы были и к тому, и к другому, причем вопросы серьезные. Существовала надежда, что их показания могут навести на след. Опера ФСБ поехали на «уазике», пообещав вскоре вернуться. Но работа следственных бригад закончилась раньше, чем они вернулись. Задержка была вызвана тем, что бульдозериста оперировали, и пришлось дожидаться, когда он более-менее отойдет от наркоза. Впрочем, врач-анестезиолог сказал, что это недолго, поскольку бульдозерист в момент операции был мертвецки пьян, и потому наркоз его почти не брал. Операцию делали, можно сказать, без наркоза. Но бульдозерист перенес ее молча, чем вызвал уважение медицинских работников. Опера остались ждать, а Валерий Львович созвонился со старшим из них, майором Лохматым, и договорился, что опера приедут в Магадан самостоятельно, благо их машина позволяет не бояться тяжелых условий, и сразу позвонят Ладейщикову, чтобы передать сведения. Они позвонили, и Ладейщиков приехал. А еще предстояло своему начальству докладывать результаты. Новое начальство дотошное, много вопросов задает…

– Ну так что мы имеем от этого простреленного погорельца, Василий Иванович?

В кабинете пока находился только один старший лейтенант Супротивников, опер областного управления ФСБ, готовый доложить Ладейщикову результаты допросов.

– Я только в общих чертах знаю. Сам я ездил начальника прииска допрашивать, а бульдозериста допрашивал майор Лохматый, но, в общем, рассказать могу.

– А сам Николай Петрович когда вернется?

– Вот-вот. К ментам поехал, справки кое-какие навести после допроса бульдозериста. Он по возвращении сразу сюда зайдет и все подробно расскажет.

– Тогда давай по порядку. Директор прииска или начальник прииска, кто он там… Раньше, при советской власти, все было понятно, теперь все по-разному называются, кто во что горазд. Некоторые вообще предпочитают быть генеральными менеджерами. Слов попонятнее придумать не могут, – ворчал Ладейщиков, в очередной раз протирая пальцем воротник своей форменной сорочки. Шея уже болела.

– Вот-вот… Именно так, товарищ полковник. Бекхан Дошлукаевич Музарбеков, генеральный менеджер и, одновременно, почти единоличный хозяин прииска «Зерновой». Ему больше восьмидесяти процентов акций там принадлежит.

– Ингуш?

– А разве у нас бывают другие владельцы приисков?

Вопрос старшего лейтенанта остался без ответа, потому что ответа и не требовал, поскольку вопрос относился к известным всем фактам. А Супротивников тем временем продолжил:

– Согласно акту, на пункт приема было отправлено семьдесят девять килограммов, восемьсот сорок семь граммов золота в песке и мелких самородках. Инкассаторы получили контейнеры уже закрытыми и запечатанными. Инкассаторы у прииска свои. Машина тоже своя, бронированная, как и полагается, полностью отвечающая всем требованиям и техническим условиях, но у нее буквально в ночь перед перевозкой вытекло все трансмиссионное масло из коробки передач. Вывинтилась пробка, и масло стекло. Без масла коробка передач не переключается. Бекхан Дошлукаевич считает, что это совпадение. Пробка, видимо, давно начала вывинчиваться, а вылетела именно в тот вечер. Хозяин прииска как лицо пострадавшее, не хочет верить, что кто-то из его людей мог подстроить такую неприятность. Сам он, конечно, проявил халатность, отправил контейнеры с охраной на простом небронированном микроавтобусе «Газель». Обвинение в халатности Музарбекову мы предъявить с натяжкой сможем, даже предъявим, хотя я заранее могу сказать, как отнесутся к этому суд и прокуратура. Давление на них будет мощное. Но предъявить мы можем. Даже при том, что он – пострадавший. Иду дальше… При транспортировке на такие незначительные расстояния золото обычно не страхуется. Не было, естественно, застраховано и в этот раз. Убыток громадный. Прииск на грани банкротства, хотя мне не слишком понравилось, как спокойно ведет себя в данной ситуации Бекхан Дошлукаевич. Может быть, это просто мужество горца, может быть, восточный фатализм, а может, и что-то другое, не знаю. Будем искать. Хотя вариантов поиска у нас почти нет. Главный вариант – найти того, кто пробку вывинтил из коробки передач. Оперативная группа выехала на прииск. Сейчас, наверное, уже добрались, если метель их не остановила, и опрашивают людей.

– Причастность самого Музарбекова к ограблению…

– Не создалось у меня такого впечатления, что он причастен, хотя гарантий дать не могу. Среди инкассаторов погиб его родственник, двоюродный брат, который приехал в Магадан всего две недели назад и сразу устроился на прииск к Бекхану Дошлукаевичу. Обычно среди представителей кавказских народов родственные отношения ставятся весьма высоко. Думаю, не послал бы брат брата на гибель.

– По владельцу прииска все?

– Пока все. Теперь надо ждать, что скажет оперативная группа. Если будет что интересное, я позвоню.

– Ладно. Майор Лохматый когда вернется?

– Как только добудет сведения.

– Что за сведения?

– По результатам допроса пострадавшего бульдозериста. Я вкратце перескажу, что мне известно, чтобы время не тянуть, и вас, товарищ полковник, не задерживать. Бульдозерист, Афанасий Васильевич Афонин, которого все в округе знают просто как Василича, и мало кто вообще слышал его имя и фамилию, кроме кассирши в кассе, где он зарплату получает. Выехал, как выезжал каждый день на чистку «зимника». Специалист он, говорят, великолепный, лучший чуть ли не во всей области, дорогу, как утюгом, гладит. Хотя и любит во время работы злоупотребить кое-чем из крепких жидкостей. И не только во время работы. Трезвым его, говорят, давно никто не видел, как, впрочем, и пьяным. Всегда навеселе, но не пьян. На качестве работы его пристрастие обычно не сказывается, и потому начальство на такие мелочи глаза закрывало. Считало, север, здесь положено греться изнутри, а не снаружи. – Старший лейтенант говорил, как обычно, и действовал, вдумчиво и неторопливо, одновременно и сообщая информацию, и размышляя при этом. – Сам Василич, как наркоз отошел, рассказал майору Лохматому, как дело было. Поехал он, как обычно, работать перед метелью. Перед метелью технология особая, дорогу укатывать отвалом следует так, чтобы она плотной стала, тогда свежий снег с плотно укатанного наста легче сниматься будет. Видит, стоит машина. В марках Афанасий Василич не разбирается, знает только, что иномарка, внедорожник. Машина колесо проколола, и рядом с ней двое стоят. Одного Афанасий Василич узнал. Он несколько месяцев назад тоже на прииске работал. Зовут его Гортан. Это кличка, но мы уже выяснили – Гортанов Вячеслав Алексеевич, уголовник с тремя ходками еще в советское время, но все три по двести шестой [8] . Вроде бы ограбление инкассаторов, перевозящих золото, не его профиль. После распада СССР на зону не наведывался, хотя около года назад в Санкт-Петербурге уголовное дело было открыто по статье за рейдерство и попытку захвата чужой собственности, но ему удалось уйти в сторону как свидетелю. В последний год был замешан в каких-то делах с китайцами во Владивостоке. Есть на нем еще что-то, связанное с рыболовным флотом, но все без доказательств. Контакты с Японией, продажа рыбы в открытом море, минуя всякие таможенные процедуры и квоты на экспорт. Но там тоже все бездоказательно, одни расчеты и предположения. Вот майор Лохматый и поехал собирать на него сведения. В нашем областном МВД ничего на этого Гортана не было, и они запросили федеральное досье.

– Это я понимаю. Досье – дело хорошее. Мог бы и через нас запросить то же самое, чтобы мне не ездить лишний раз. Или сам через Интернет запросил бы.

– Николай Петрович хотел вообще поговорить в МВД относительно ингушей и криминальной обстановки на приисках, чтобы более подробную картину иметь.

– Ладно. А что там-то произошло?

– Все просто. Попросили Василича помочь колесо сменить, водитель домкрат в гараже забыл. На бульдозере своего домкрата нет, там гусеницы почему-то не прокалываются. И наш Василич выполнил бульдозером сложнейшую операцию. Отвалом внедорожник снизу подцепил и приподнял угол, чтобы колесо сменили. После этого, в расплату за помощь, ему налили пятьдесят граммов спирта. Выпил, и ничего больше не помнит. В себя пришел, на нем одежда горит, бульдозер горит, и «Газель» уже догорает. Выбрался из бульдозера в сугроб, повалялся по снегу, пламя сбивая, и снова сознание потерял. Очнулся уже в больнице.

– С полста граммов вырубился? – переспросил Ладейщиков. – Опытный алкаш? Не поверю!

– Майор Лохматый тоже не поверил и велел провести полную экспертизу – кровь, мочу, что там в бутылке было намешано. По вкусу, как Василич говорит, чистый спирт, только чуть сладковатый, как древесный. Но бутылка была от питьевого, это он помнит. Сам Гортан при нем не пил, только угощал. Водитель тоже не пил…

В этот момент запрыгала, сотрясаясь от звонка, трубка мобильника на столе старшего лейтенанта. Тот глянул на определитель.

– А вот и сам майор Лохматый, легок на помине. – Нажал кнопку ответа и поднес трубку к уху. – Слушаю, товарищ майор. У меня вот сидит полковник Ладейщиков, вас дожидается. Так, так, так… Понял. Я сейчас дежурному звоню и с ними выезжаю. Понял. Хорошо. Заедем.

Старший лейтенант отключился, но трубку положил уже не на стол, а в чехол на поясе, открыл шкаф и достал оттуда бронежилет.

– Что там? – потребовал объяснений Ладейщиков.

– Нашли Гортана. В маленькой частной гостинице проживает. Майор Лохматый уже вызвал группу захвата. Я с ними выезжаю.

– Я без бронежилета, а то отправился бы с вами с удовольствием. Там, думаю, без стрельбы не обойдется, – с видимым облегчением вздохнул Ладейщиков. – Как завершите, звони мне. Приеду допрашивать.

– Если можно, товарищ полковник, попозже… Скажем так, домой съездите, поужинаете, и только потом уж… А лучше вообще завтра утром.

– Почему так? – не понял старший следователь.

– Беда в том, товарищ полковник, что у вас в Комитете есть строгие правила по проведению допросов, адвокат обязательно нужен. А у нас допускается экспресс-допрос в связи с оперативной необходимостью. Редко такой тип подворачивается, который говорить не захочет. Но и такого заставляем. В крайнем случае, можем спецсредства применить. Вообще-то их применение регламентируется приказом начальника управления, но, если есть оперативная необходимость, все можно, и даже все нужно. Без этого мы оперативно сработать не успеем, и восемьдесят килограммов золота уйдут куда-нибудь, где мы уже не достанем.

– Тогда будем прощаться до утра, – с улыбкой согласился старший следователь и встал из-за стола…

Метель и сам Магадан достала. Снег и ветер гуляли по улицам с превеликим удовольствием, перелетая с сопки на сопку и засыпая снегом улицы между сопками. А весь Магадан из одних сопок, по сути дела, и состоит.

Вся снегоуборочная техника города во всеоружии выкатила на улицы. Это, конечно, сильно затрудняло и без того затруднительную дорожную ситуацию, тем не менее группа захвата ехала на двух микроавтобусах без включенных проблесковых «маячков» и без звукового сигнала, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания – так майор Лохматый распорядился. На поворотах микроавтобусы заносило из-за предельной для таких условий скорости, но все обошлось, и в аварию никто не угодил, хотя возможность была реальная. На одном из последних поворотов второй микроавтобус задом вынесло на полосу встречного движения, но встречный грузовик успел перестроиться правее и избежал столкновения.

– Что сам полковник с тобой не поехал? – спросил майор Лохматый, потирая прихваченный морозцем нос.

– Бронежилета, говорит, у него с собой нет, – хмыкнул старший лейтенант. – Мы с ним вообще договорились, что только к утру его вызовем. Надо допрос провести без помех, а то заберут голубчика к себе, и нам опять ничего не останется, кроме чужих протоколов. Лично я больше люблю живое общение, чем чтение документов.

– Это ты правильно сделал, – согласился майор.

Небольшую частную гостиницу «Парус» нашли достаточно быстро. Гостиница была за высоким забором из листов профнастила, что, конечно, мешало одновременному проникновению на территорию группы захвата. Но с торца вход все же был. Решать, как действовать, предстояло сразу.

– Шесть человек, Николай Петрович, я пошлю через забор во двор, чтобы окна и возможные другие выходы блокировать, – предложил капитан Лончаков, командир группы захвата. – С остальными – напролом.

– Флаг тебе в руки, – кивнул Лохматый.

Микроавтобусы сначала проехали мимо гостиницы, на перекрестке развернулись и остановились, не доезжая до нужного здания метров пятьдесят. Лончаков вышел ко второму микроавтобусу, чтобы отдать распоряжения. Шесть бойцов группы, выслушав приказ, сразу устремились по тротуару в сторону темно-красного забора, на ходу раздвигая короткие телескопические лестницы, привезенные с собой. Сам профнастил слишком тонкий, чтобы можно было через такой забор без проблем перебраться, металл и гнется, и режет руки, и еще гремит. Поэтому решили использовать лестницы, которые группа захвата всегда с собой возит, благо в собранном виде они много места не занимают. Когда подбежали к забору, лестницы уже были раздвинуты на нужную, не полную длину. При необходимости они позволяли забраться в окно третьего этажа стандартной жилой пятиэтажки. Но сейчас все оказалось проще. Один за другим бойцы перепрыгнули во двор, оставив лестницы снаружи. Еще двое бойцов тут же унесли их к микроавтобусу и спрятали в салон.

– Первый, мы на позиции! – раздался в переговорном устройстве голос капитана Лончакова.

– Понял. Мы идем…

Микроавтобусы неторопливо проехали вперед и остановились на небольшой парковке рядом с гостиницей. Старший лейтенант Супротивников и майор Лохматый еще и выбраться со своих мест не успели, как группа захвата, быстро сдвинув двери в сторону, устремилась вперед, занимая позицию на крыльце по обе стороны стеклянной двери. Капитан толкнул ее, но она оказалась закрытой. Тогда он нажал на кнопку домофона, и та засветилась тусклым красным светом, едва видимым со стороны из-за метели. Разговора капитана Лончакова с кем-то внутри слышно не было, к тому же майор Лохматый со старшим лейтенантом Супротивниковым отвлеклись, глядя на парковку, где рядом с микроавтобусами группы захвата стояли две машины – старый, побитый «Мицубиси Лансер» и мощный внедорожник «Ниссан Пасфайндер».

– Не про эту ли машину нам рассказывал бульдозерист? – спросил старший лейтенант.

Майор Лохматый заглянул под задний бампер «Пасфайндера».

– На девяносто процентов, тот самый. Запаски на месте нет [9] . Подозреваю, в гостинице и напарник Гортана остановился. Нельзя упустить…

Глава четвертая

Комнатушка, соседствующая с умывальником и туалетом, была небольшой по размерам, никак не больше двенадцати квадратных метров, но имела кровать и полки. Правда, полки уже начали разбирать солдаты, чтобы перенести и установить в новом, наскоро сделанном и отдельном от казармы помещении. Из угла казармы перенесли куда-то в сторону несколько кроватей вместе с тумбочками, и сам угол отгородили каркасом из легкого деревянного бруса, который, в свою очередь, обили листами фанеры, не достающими до потолка, но превышающими человеческий рост на метр. Потолок решили не делать за ненадобностью. Кроме того, без потолка в закуток, не имеющий окна, попадал свет от подвешенных к высокому потолку светильников. Значит, и освещение лишнее проводить не требовалось, поскольку верхний свет в казарме выключался только на ночь, и оставался лишь дежурный рядом с тумбочкой дневального. Это и было наскоро сооруженное помещение для ротного каптера. Хорошо, что у каптера в запасе листы фанеры нашлись. Изначально командир роты капитан Столяров предполагал для обивки каркаса использовать брезент от старой палатки.

Отец Георгий знал еще до прибытия на место, что в командировку отправлены две роты, но эта казарма была рассчитана только на одну. И потому, осмотревшись и прикинув объем помещения, обратился к комбату:

– Товарищ подполковник, здесь, как я понимаю, только моя бывшая рота размещена. Но это же не весь личный состав отряда? А вторая рота где?

– Все-то ты знаешь… батюшка… На вторую роту здесь места не хватило, мы пока устроили ее в клубе комендатуры. Я, конечно, понимаю, что это все твоя паства, но не все же сразу тебе показывать. Потерпи до утра. До комендатуры полтора километра пешего хода, и связь с ними только по рации или по мобильнику. Там тоже, кажется, верующие есть, и своя часовня построена. Местный батюшка из городка приезжает, службы проводит.

– Молебны, товарищ подполковник, – поправил иерей. – Служба проводится только в храме, или на специально оборудованном открытом месте, если храма нет, или в помещении, храм заменяющем. А в часовне проводится молебен.

– А молебен – это что, не служба?

– По большому счету, тоже служба. Только в обиходе службами называют главные богослужения – Всенощное бдение, Божественную литургию и другие. В часовне же не бывает алтаря, поэтому большие службы там проводить нельзя. Но я рад, что здесь поблизости хотя бы часовня есть. Если вы не против, я завтра с утра во вторую роту отправлюсь. И хорошо бы местного батюшку навестить, он меня введет в курс дела.

– Мне-то что… Отправляйся. Капитан Столяров тебя проводит. Вторая рота – это не дальняя «точка», можно без охраны добраться. Капитан дорогу и покажет, а если занят будет, вон, старший лейтенант Красо́та его заменит. Помнишь его? – кивком головы показал подполковник на старшего лейтенанта, командующего «фанерными делами».

– Я его лейтенантом помню. Вторым взводом командовал.

– Он и сейчас вторым командует. Только лишнюю звездочку получил. Красо́та!

– Я, товарищ подполковник.

Старший лейтенант, сухощавый и всегда нахмуренный из-за того, что очень хотел выглядеть серьезным и авторитетным, деятельным и деловым, тут же оказался рядом.

– Помнишь отца Георгия?

– Я помню рядового Коровина, товарищ подполковник. В священническом чине мне его трудно воспринимать. Я ведь законсервированный воинствующий атеист, и вообще к Чарльзу Дарвину, в частности, и к теории эволюции, в общем, как человек грамотный и даже с небольшим высшим образованием, отношусь с превеликим уважением.

– Я тоже атеист, тем не менее, воспринимаю, и Дарвина тоже слегка воспринимаю. Но позволяю людям вне службы свои собственные убеждения иметь.

– Извините, товарищ подполковник, – вмешался в разговор отец Георгий. – Касательно теории Дарвина можно товарищу старшему лейтенанту задать вопрос?

Комбат кивнул, с любопытством наблюдая за тем, что принесет разговор воинствующего атеиста и священника. Может быть, рассчитывал в этом разговоре что-то и для себя почерпнуть, чтобы ту или другую сторону обоснованно принять.

– Товарищ старший лейтенант будет утверждать, что человек произошел от обезьяны?

– Буду утверждать. От человекообразной обезьяны.

– Отдельные люди точно произошли от обезьяны, – заметил иерей. – С этим трудно не согласиться, особенно когда по телевидению нашу российскую эстраду видишь. И не только эстраду. Но большинство людей с этим согласиться не пожелают. И даже обезьяны не пожелают.

– Это утверждение обезьяны? – с вызовом спросил старший лейтенант.

– Это утверждение здравого смысла. Теория эволюции права только в том, что все постоянно развивается. Постоянно развивалась и обезьяна, становясь самым приспособленным к жизни существом на земле. За счет своей сообразительности и легкомыслия, она умела и умеет адаптироваться к любым условиям существования. И жилось, и живется обезьяне совсем не плохо. Зачем ей нужно было становиться человеком и сталкиваться с трудностями существования и проблемой выживания? Это была бы регрессия в развитии. Такая регрессия, которая противоречила бы самой теории Дарвина. Это, кстати, не я сказал. Это сказал один из ближайших друзей и изначальных соратников самого Дарвина – доктор Уоллес. Осознав принципиальную ошибку Дарвина, Уоллес стал его ярым противником, и еще тогда доказал несостоятельность теории эволюции в том виде, в котором Дарвин ее преподносил. И дело не только в происхождении человека. Гораздо более значительные проколы в теории эволюции наблюдаются в происхождении и перерождении видов. Дарвин утверждал, что со временем археология найдет недостающие звенья, доказывающие существование промежуточных видов. Но археология не смогла до сих пор найти то, чего не существует. Нет ни одного доказательства верности теории эволюции.

– А доказательства существования Бога? – криво усмехнулся старший лейтенант.

– Я мог бы вам много конкретных примеров привести, но их такое множество, что даже утруждать себя не стоит. Вы и сами, наверное, и сталкивались, и читали и о чудесных исцелениях, и о других чудесах. Могу только совсем свежий пример привести из собственного опыта. Я сюда ехал в купейном вагоне. Зима на носу, поезда наполовину пустые. Со мной в купе какой-то абхазский капитан оказался. Он сразу, как сел, выставил на стол две банки с пивом, а потом порошок какой-то проглотил. Я думал, лекарство. Хотя лекарства пивом обычно не запивают, но у людей всякие причуды бывают. Выпил он свое пиво, постель постелил и лег. Сначала вроде бы уснул, а потом вскакивать начал, орал, на меня таращился. Я-то понял, что он наркоман, к тому же агрессивный. Но не усмирять же его с помощью кулаков? Это все равно бесполезно. А что ему могло ночью в голову прийти, когда я усну, и предположить было трудно. И тогда я стал молиться. Мысленно, конечно, но горячо, от всего сердца. Просил Господа избавить меня от такого соседства. И вот на первой же большой станции капитан этот вскочил, торопливо оделся и на перрон выбежал. Я, каюсь, сам не надеялся на такой отклик Господа. Подумал, он за пивом побежал. Но поезд тронулся, вещи капитана остались на месте, а он не вернулся. И только на следующей станции полицейский в купе зашел за его вещами. Оказывается, капитан вышел на перрон, сделал несколько шагов, упал и сразу уснул. Хорошо хоть билет у него в кармане был, полиция по билету вещи его с поезда и сняла.

– Это какое-то совпадение, – отмахнулся старший лейтенант Красо́та. – Ты же сам, Коровин, сказал, что он наркоман. Кто знает, что с наркоманом случилось…

– Каждый волен думать так, как ему хочется, – стоял на своем отец Георгий. – Но я-то знаю, что произошло, и никаких сомнений по этому поводу не испытываю.

– А я испытываю. – Красо́та уступать не хотел. Тем более что рядом стояли солдаты и слушали разговор. При них оказаться побежденным в споре старший лейтенант не желал. – И товарищ подполковник наверняка тоже испытывает.

– А ты за меня не решай, – строго проговорил «подполковник Шумахер». – Я сам еще не знаю, в какую сторону мои сомнения направлены. Подойдет время, сам решу. Кроме того, как командир батальона, я обязан выполнить приказ – принять и во всем содействовать помощнику командира бригады по работе с верующими военнослужащими. Отец Георгий у нас теперь занимает должность помощника комбрига. Прошу всех это учесть, и тебя, старлей, тоже.

Старший лейтенант притих, поскольку как человек сугубо военный к приказам свыше всегда относился трепетно.

– А мою новую каптерку, батюшка, освящать будете? – откуда-то сбоку вынырнул каптер с ефрейторской лычкой на погоне.

– Только завтра, – пообещал иерей, – когда машина с церковным имуществом приедет…

Для нужд священника в каптерку поставили солдатскую кровать, так как свою каптер любовно перетащил в новый угол, принесли матрац, причем отыскали, что удивительно, без желтых разводов, и в дополнение ко всему, постельные принадлежности приготовили. Пока отец Георгий беседовал с офицерами, солдаты и постель ему застелили и, проявив инициативу, новый стеллаж для вещей священника к стене прибили, даже стол из ящиков соорудили. Вместо столешницы использовали четыре струганые доски. Стол был узковат, но для одного человека вполне годен. Завершила интерьер обыкновенная солдатская табуретка.

И гадость солдаты священнику никакую не подстроили, видимо, из уважения к сану. Единственно, что они себе позволили, положили под подушку гранату. Когда отец Георгий стал поправлять подушку, из-под нее выкатилась граната. Чека была сорвана, а отжимной рычаг, как только граната покатилась, выпрямился. Но отец Георгий сам служил в этой же роте, и на такие трюки не реагировал. Граната была черного цвета с белым крестом посредине и красным отжимном рычагом. То есть имела раскраску учебной, не взрывающейся гранаты. Неграмотный в военном деле человек мог бы испугаться и попытаться выскочить из комнаты, хотя, конечно, будь граната боевая, не успел бы, а грамотный только улыбнулся бы. Отец Георгий в военном деле был человеком грамотным. Гранату эту он положил на стол, чтобы тот, кто ее подложил и ждал сейчас из-за двери испуганного вопля, увидел ее и сам успокоился.

– Батюшка, на довольствие тебя поставили, – оглядывая комнату священника, сообщил капитан Столяров. Он уже, кажется, научился без стеснения произносить слово «батюшка» и вроде бы даже привыкать к этому стал. – Место тебе за офицерским столом выделим, я позову.

Но позвать на ужин капитан Столяров не успел. Никто не объяснял причину, и никто не поставил в известность священника, когда в казарме началась беготня. Он сам вышел из своей комнаты, чтобы узнать причину, о которой уже догадывался, поскольку имел опыт командировок на Северный Кавказ. Все оказалось точно так, как отец Георгий и предполагал. Два взвода уже получили оружие из оружейной «горки» и строились прямо в казарме.

Увидев вышедшего священника, капитан Столяров подошел к нему.

– Что, батюшка, полагается или не полагается солдат благословлять, когда они на боевое задание отправляются?

– Это особый момент, товарищ капитан, и рассматривать его следует, исходя из желания самих солдат и офицеров.

– Солдаты и офицеры желают.

Иерей осмотрел строй. Впечатление было такое, что все именно его ждали, желая получить благословение. Все, верующие и неверующие.

– Минутку, товарищ капитан…

Отец Георгий вернулся в свою комнату, надел епитрахиль [10] , которую взял с собой, не оставив ее с общим багажом, а поверх нее енколпий [11] , вышел в казарму. Он не знал здесь ни одного человека, кроме командира роты. Не знал, верующие они люди, воцерковленные или нет. Но они ждали слова священника, как напутствия перед ситуацией, где каждая пуля может оказаться той, что лишит тебя жизни. В такие моменты все начинают верить. И отец Георгий сказал просто:

– Несколько лет назад я был таким же, как вы, солдатом этой же самой роты. И точно так же, как вы сейчас, получал боевое задание. И точно так же, как вы, рисковал жизнью. Но я шел на задание, уверенный, что, кроме меня, мое дело никто сделать не сможет. И потому у меня никогда не было сомнения в том, что Господь Бог наш будет со мной. Пусть же Он и с вами будет в самые трудные и опасные для вас моменты. Пусть пулю от вас отведет и сохранит каждого из вас для жизни мирной. Что такое крестное знамение, вы знаете?

Строй молчал, ожидая дальнейших слов священника.

– Крестным знамением себя осеняя, вы говорите Господу, что доверяете ему свою жизнь и судьбу, и защищаете себя этим же знамением от злых сил, покушающихся на вас. Перекреститесь, даже если на вас нет сейчас нательного креста, даже если вы не крещеные. Перекреститесь вот так… – и иерей показал, как следует креститься. – Три сжатых пальца означают единство Бога Отца, Бога сына и Святаго Духа Бога. А два пальца, прижатые к ладони, олицетворяют собою сам факт сошествия на землю и вочеловечивания Сына Божьего. Господь наш был одновременно и Богом, и человеком. Не Богочеловеком, а и тем, и другим. Я же могу только одно сказать вам в напутствие: спаси и сохрани вас Господи… – Он снова перекрестился, словно молился за всех, уходящих на задание, и даже поклонился строю, крестообразно сложив руки на груди. – Благословляю вас на честное и достойное служение Родине и на помощь друг другу. Помните, что Господь всегда с вами…

Теперь отец Георгий перекрестил весь строй, но уже не так, как крестился сам, а, сложив пальцы совсем иначе, нарисовал в воздухе крест целиком [12] . И строй начал креститься. Все – и верующие, и неверующие. Только два человека, как полагается, сложили перед собой крестообразно ладони, принимая благословение. Это означало, что в строю было только двое воцерковленных солдат. Но в этот момент верить хотели все бойцы, и это явственно было написано в их глазах…

Вместо капитана Столярова за иереем Георгием пришел старший лейтенант Красо́та.

– Ужин, Коровин, – без стука приоткрыв дверь, сообщил он, общаясь со священником так, как общался с солдатами. Видимо, никак не мог перебороть своего эго и сказать «батюшка» или просто «отец Георгий».

Но сам священник не постеснялся напомнить старшему лейтенанту:

– Меня зовут отец Георгий. Не Коровин, а отец Георгий. Это общепринятое обращение.

– Пойдем, Георгий…

– Отец Георгий…

– Пойдем, пойдем, рота уже в столовой.

Отец Георгий понимал, что это не его лично старший лейтенант пытается как-то унизить, показать разницу между собой, офицером спецназа ГРУ, и бывшим солдатом, а ныне священником. Это гордость атеиста упиралась руками и ногами, не желая всерьез воспринимать никакую Веру. Окажись на месте отца Георгия другой священник, никогда в армии не служивший, Красо́те было бы так же трудно произнести слово «батюшка» или назвать священника «отцом». Точно так же бывает, когда невоцерковленные люди, даже верующие, как они сами считают, после литургии подходят сначала к иконе, потом к кресту, целуя их, не могут пересилить себя и поцеловать поручь [13] на руке священника, не понимая при этом, что целуют они не руку человека и не предмет его одежды, а Господу Богу своему отдают честь и поклонение, и молят этим о милосердии и заступничестве. Люди вообще имеют склонность часто рассматривать личность священника, как что-то конкретное, что может нравиться или не нравиться, что может вызывать или симпатию, или, наоборот, отталкивать людей от него. Но в действительности получается так, что отталкиваются люди не от священника, а сначала просто от церкви как от института, а потом и вообще от Веры. Но, если разобраться, когда человек садится в поезд, в самолет или в обычное городское такси, он не думает о личности пилота, машиниста или водителя. Ему нет до этого никакого дела. И пилот, и машинист, и водитель такси – это, по большому счету, только проводники, через которых осуществляется их поездка. Точно так же и личность священника. Священник – такой же проводник при общении человека с Богом. Правда, проводник особый, на которого самим Господом возложена благодать осуществления этой связи.

И именно потому, что люди часто предвзято относятся к священникам, реагируют и на их речь, и на их поведение, и даже на марку их машины, не говоря уже про отношения с прихожанами, те должны быть безупречны. По большому счету, все эти личностные отношения никак не должны отражаться на Вере, но если все же отражаются, то священнику следует быть особо к себе внимательным, особо оценивать каждое свое действо, каждое слово, каждый взгляд. А когда он внимателен к себе, к своему миру, тогда и люди будут это чувствовать. Они ведь не только на службу ходят, еще ходят и на исповедь, да и просто за житейским советом. И чем больше их будет приходить в храм, тем сильнее и действеннее будет молитва. Ведь сам Господь Иисус Христос сказал, что, где двое или трое соберутся во имя Его, там и Он среди них будет.

Когда два взвода роты отправлялись на выполнение боевого задания, все солдаты, и верующие и неверующие, уверовали, что Христос среди них и готов поддержать их, спасти и сохранить, и потому с легким сердцем рассаживались по машинам. А вот в старшем лейтенанте Красо́те главенствовала гордыня. А гордыня никого еще до добра не доводила. Именно гордыню называют грехом всех грехов. Отец Георгий хорошо помнил пример из семинарского курса о человеке, который гордился тем, что всегда держит пост, и тем самым вгонял себя в грех…

Старший лейтенант Красо́та ждал священника на крыльце.

– Забыл ты уже армейские привычки. В столовую собираешься, как женщина на свидание.

– Я только епитрахиль снял, и уже готов, – смиренно возразил иерей, не собираясь обострять отношения. Это никогда не приводит к хорошему, и, если можно избежать обострений, их следует избегать.

В столовой для офицеров отряда спецназа ГРУ накрывали отдельный стол, но рядом с солдатскими столами того же отряда. Офицеры уже сидели за ним, не было только командира роты капитана Столярова и двух командиров взводов, отправившихся со своими солдатами на задание.

Отец Георгий сразу встал с торца вытянутого стола и не спешил сесть. Взгляды офицеров устремились на него, и все поняли, что священник чего-то ждет. Сообразив, что именно нужно сделать, подполковник Шумаков быстро поднялся, встали и остальные. Отец Георгий начал читать молитву, чтобы Господь благословил пищу, которую послал людям. Старший лейтенант Красо́та сел на стул и сразу начал есть, не дожидаясь благословения. Отец Георгий словно бы не заметил этого, дочитал молитву до конца, перекрестил себя и стол, заметив, что остальные офицеры, в том числе и подполковник Шумаков, тоже перекрестились, кто всерьез, кто в шутку, кто поддерживая других. Красо́та же демонстративно не желал этого делать и посматривал на священника с торжествующей насмешкой. Отец Георгий понял, что старший лейтенант готовится сказать что-то едкое, и оказался прав.

– А что бывает, если человек начинает есть без благословения? – криво улыбаясь, спросил старлей.

– Вкушать пищу без благословения, это то же самое, что украсть ее у Бога. Все на земле Богу принадлежит, и он по своему усмотрению дает нам необходимое.

– Если человек украл, его наказывать надо, – парировал Красота.

– Конечно, – согласился отец Георгий.

– Ну так пусть он меня и накажет. Прямо здесь и сейчас – пусть накажет.

– А он уже наказал, товарищ старший лейтенант. Он отнял у вас разум… – спокойно произнес священник.

Красо́та подавился хлебом и закашлялся. Сидящий рядом крупный широкоплечий лейтенант, фамилию которого отец Георгий не знал, громадной ладонью постучал старшего лейтенанта по спине так, что тот чуть носом в свою тарелку не ткнулся.

Это тоже выглядело своего рода наказанием…

Глава пятая

Подполковник ЦРУ Эктор Камачо был когда-то, как он сам любил говорить, неплохим боксером. В свои студенческие годы и сразу после окончания университета он даже входил в состав национальной сборной США и готовился в ее составе к Олимпийским играм. Правда, тренеры предпочли отправить на Игры другого боксера, и тогда Эктор решил попробовать себя на профессиональном ринге. Сначала ему способствовал успех, и даже не просто успех на ринге, но успех финансовый. Промоутер быстро сообразил, как заработать на тезке и однофамильце двух известных пуэрто-риканских боксеров, отца и сына, которых звали точно так же – Эктор Камачо и Эктор Камачо Джуниор, то есть Камачо-младший. Отец был двукратным чемпионом мира. На этом и сыграл промоутер, выводя на ринг никому не известного новичка. Болельщики шли смотреть, как думали, на прославленного боксера или его сына, а оказывалось, что это совсем другой Эктор Камачо. Но деньги за билеты были уплачены, и новичок профессионального ринга неплохо заработал уже в первых боях. Однако долго так продолжаться не могло, тем более что звезд с неба Эктор не хватал, и бои его на профессиональном ринге, где и перчатки легче, и защитного шлема на голове нет, были довольно посредственными. Полностью перестроиться под профессиональный стиль Эктор Камачо не сумел. Промоутер не предлагал новых поединков, и требовалось искать себе работу. Именно тогда ему и предложили пойти учиться в школу ЦРУ в Кливленде. Камачо согласился, понимая, что с образованием социального психолога он едва ли найдет себе достойную работу, будучи гражданским лицом. А работа в ЦРУ с его профессиональными навыками может оказаться успешной. Тем более что Камачо владел, помимо английского, еще и испанским, и французским языками. Испанский был родным языком его отца, а французский – родным языком матери. Сам Эктор в университете дополнял знания того и другого хотя бы для чтения иностранной научной литературы по психологии.

В школе ЦРУ, выбирая курс, Эктор последовал совету одного из преподавателей и выбрал себе курс изучения региона кавказских стран, как перспективного направления, где можно ждать большого карьерного роста. Через полтора года обучения он попал на стажировку. Правда, приобретать практические знания и навыки, а заодно и совершенствовать грузинский язык, который он начал изучать, его направили не на Кавказ, а во Францию, где Эктор должен был наладить отношения с представителями большой грузинской диаспоры в Париже. Сразу попасть в Париж! Разве это не везение! Многие опытные сотрудники, даже старшие офицеры, только мечтают о такой командировке.

Наладить отношения с грузинской диаспорой получилось быстро. Помогли старые навыки боксера. Один из известных представителей грузинской диаспоры в Париже, владелец целой сети ресторанов грузинской кухни Владимир Александрович Гулиа, имел одновременно собственный боксерский клуб и тренировочный зал, где сам и тренировал боксеров, причем не только грузин, живущих в Париже. Более того, сами грузины мало интересовались боксом, поскольку не имели подходящих физических данных: ни достаточной длины рук, ни крепкой головы, мало ощущающей удары кулака. В зале вместе с Эктором тренировалось всего четверо молодых грузин, остальные были, за исключением одного француза, выходцами из африканских стран. Выдающиеся боксеры в этом зале не работали, да и сам тренер был откровенным любителем. Не представителем любительского бокса, а именно тренером-любителем, если оценивать его профессионализм с американской точки зрения, и потому серьезные парни, имеющие талант и амбиции, здесь не задерживались и переходили к более опытным тренерам. Но Георгий Александрович Гулиа работал тренером-любителем в каком-то детском клубе еще в Советском Союзе, и ему откровенно нравилась эта работа. Не имея больших спортивных амбиций, он спокойно относился к неудачам и не сильно расстраивался, когда очередной ученик уходил от него в другой зал, где имел возможность получить лучшую «школу».

Благодаря своим былым спортивным навыкам и быстро восстановив их, Эктор стал звездой местного масштаба и даже провел два боя за клуб Гулиа, выиграв оба. Его агрессивная американо-мексиканская манера боя была непривычна для молодых европейских боксеров, и боксировать с ним было сложно. При этом Камачо старался со всеми в клубе поддерживать хорошие отношения, особенно с боксерами-грузинами и с самим тренером. Он даже стал вхож к нему в дом, получил покровительство жены тренера, а через них быстро зашагал по лестнице со ступеньки на ступеньку, познакомившись со многими влиятельными представителями грузинской диаспоры, и с теми, кто лояльно относился к режиму тогда действующего президента Грузии, и с оппозиционно настроенными людьми, за которыми, как просчитали аналитики ЦРУ, будущее в этой маленькой горной республике. Университетское образование и специальность, которую он получил, помогали ему успешно налаживать нужные отношения. Эктор Камачо слыл человеком, который может говорить на любую тему, а главное, чем он всех, можно сказать, покорял, это умением слушать то, что другие говорят с удовольствием. Национальная диаспора – это, в общем-то, круг достаточно ограниченных связей и общения, и люди давно уже успели все сказать друг другу. А Камачо был свежим человеком, с которым можно было поделиться любыми своими проблемами, тем более что он, в отличие от большинства, мало говорил, но много слушал. Это редкое среди человеческого общества умение всегда вызывает к человеку приязнь и дружеское расположение, которые в дальнейшем могут перерасти в настоящую дружбу, тем более что грузины народ открытый и к дружбе склонный.

Сам Эктор Камачо умело пользовался при случае миниатюрными диктофонами и вообще всей возможной электроникой, к которой имел особое пристрастие, каждую неделю передавал помощнику военного атташе американского посольства в Париже запечатанный контейнер, где содержался диск с записями интересных разговоров, касающихся не только грузинской политики, но и, во многом, экономики. Копии отсылались, а оригиналы записей оставались у самого Эктора, так что за год с небольшим, что длилась его парижская стажировка, Камачо успел собрать достаточно интересное досье на многих видных людей из грузинской диаспоры. Он был уверен, что когда-нибудь это досье ему очень пригодится…

Высокие горы даже летом нагоняли на Эктора Камачо какой-то непонятный ужас. Когда он смотрел снизу на хребты и вершины, этот ужас только слегка холодил дыхание, трепыхаясь где-то чуть ниже горла. Но если сам забирался в горы на высоту и сверху смотрел куда-то вдаль, этот ужас сковывал все тело, и требовалось жесткое усилие воли, чтобы вернуть себя в нормальное состояние. А зимой это чувство усиливалось многократно. Вживую Эктор никогда не видел снежные лавины, даже не знал, какие условия нужны для их схода. Но стоило ему поехать в горы, как начинало казаться, что лавины сходят постоянно и всюду, только и ждут, чтобы завалить его и его спутников толстым слоем снега, из-под которого невозможно выбраться. Говорят, зарытому в снегу человеку ничто не мешает дышать. Снег – не лед, он пропускает воздух. Пусть в небольшом количестве, но пропускает, и человек какое-то время еще дышит. Но он не может в снегу шевелиться, его раздавливает дальше толщей снежного покрова, и он начинает замерзать. Медленно и мучительно. Зная, что где-то там, наверху, существует жизнь, существует солнце, такое яркое в этих горах даже зимой. Такая смерть казалась Эктору Камачо самым худшим концом из всего, что только можно себе представить.

Но спутники его, которые в последнее время стали постоянными, хорошо знали горы и лавин не боялись. Подполковник Камачо с определенной долей уверенности предполагал, что они не имеют склонности к суициду, и потому ведут его туда, где лавин ждать не следует. У всех у них есть семьи и дети, которых они не хотят оставить сиротами. У Эктора тоже было три дочери. И он представлял, как они перенесут весть о его гибели и даже не будут иметь возможности проводить его в последний путь по католическому обычаю, потому что тело его никто найти не сможет. Может быть, только через много-много лет, да и то случайно, потому что маршрут, которым обычно ходила группа Камачо в горы, нигде не регистрировался и держался в тайне. Никто не будет знать, где искать пропавших без вести людей. Это, конечно, плохо, тем не менее, только так можно было обеспечить соблюдение режима секретности всей деятельности подполковника Камачо. Даже для большинства военных чиновников из грузинского Генерального штаба и для наблюдателей из числа военных советников НАТО, среди которых были в основном американцы. Американские советники знали только, что подполковник Камачо представляет в Грузии интересы ЦРУ и проводит какие-то свои действия.

– Господин подполковник, мы уже почти на месте, – сказал Даккашев. – До границы отсюда около пятисот метров. Сразу за поворотом ущелья – граница. Лорса Мажитович должен сюда подойти. Он знает, где нас искать.

– Привал, – распорядился подполковник. – Будем ждать. Далеко отсюда до монастыря?

Имена этих людей, с которыми Камачо пришлось иметь дело, были очень трудны в произношении для его языка, и Эктор никак не мог их запомнить. С фамилиями было проще. Фамилии он легче запоминал, хотя, как и имена, тоже в смартфон внес. Но и фамилии, и имена своих спутников Камачо старался произносить как можно реже.

– Монастырь за перевалом, а перевал мы час назад стороной прошли, по берегу, на него не поднимались, – объяснил Даккашев.

Рядом с монастырем находится пост грузинских пограничников. Конечно, они не настолько опасны, как российские, и с ними можно договориться путем одного телефонного звонка. Но тогда придется частично раскрыть себя, и это подполковнику не нравилось. Впрочем, однажды он уже сталкивался с грузинскими пограничниками. Звонить не захотел, и пришлось доставать бумажник, чтобы расплатиться наличными долларами. После этого бумажник остался пустым. Камачо привык пользоваться пластиковой банковской карточкой и не носил с собой много наличных, а они в Грузии всегда нужны. И то, что после встречи с пограничниками бумажник остался пустым, несколько осложнило дальнейшие действия, но не критически, как-то обошлось. Однако встречаться с ними в очередной раз не слишком хотелось. Не от жадности, поскольку он тратил не личные деньги, а деньги ЦРУ, а от нежелания поощрять чужую жадность.

– Свежих следов пограничников не видел?

– Они прошли вечером и утром, примерно за полчаса перед нами. Теперь до вечера патруля не будет.

Эктор напряг память и сумел-таки вспомнить, что Даккашева зовут Абали Гирмасолатович. Ни один американец такое имя не запомнит. Но у подполковника Камачо была профессиональная память разведчика. Он уже давно считал себя профессионалом, пройдя в самой крупной разведслужбе мира путь от лейтенанта до подполковника всего за одиннадцать лет, не считая полутора лет учебы в разведшколе. Действительность превзошла все ожидания. Кавказ – это то место, где можно получать очередное звание сразу после каждой успешной операции. По завершении нынешней операции Эктор Камачо рассчитывал стать полковником, хотя многие, прослужившие в разведке почти всю жизнь, так до конца службы это звание и не получают. А пока все шло именно по задуманному плану. Помощников себе подполковник успел подготовить надежных. И самый надежный из них, наверное, это Даккашев. А американскую сторону, когда все пути многократно проверены и пройдены, и все шестеренки механизма смазаны и сработаны, сможет представлять любой другой человек, молодой, которому тоже хочется быстро получать очередное офицерское звание…

Сам подполковник Камачо от прохождения половины сложного пешего маршрута через горы Большого Кавказа почти не устал и в привале не нуждался. Сказывалась былая тренированность, да и сейчас он время от времени позволял себе заниматься спортом. Конечно, не так, как когда-то, когда до собственного изнеможения избивал боксерский мешок, но не давал себе распуститься и превратиться в человека, у которого только одна голова и способна плодотворно работать, а все остальное тело служит только в качестве приготовления будущей пищи для червей. А вот для других маршрут оказался далеко не легким. Тот же Даккашев начинает задыхаться и иногда кашляет, когда приходится преодолевать затяжной крутой подъем. И ведь не курит. Просто от природы у человека легкие слабые, и бронхи, видимо, когда-то были сильно простужены, но до конца не вылечены. Оттого и кашель, и пот на лбу крупными каплями.

Устали, конечно, носильщики. Это естественно. Груз несут немалый, и не по асфальту несут, а по горам, где дороги нет, прыгают с грузом с камня на камень, потому что группа предпочитает обходить дороги стороной. Но они и деньги немалые по местным меркам получают за то, что устают. Такая у них работа. Тем не менее отдых им нужен, потому что вскоре придется бегом бежать, когда будут границу пересекать. Конечно, и с одной, и с другой стороны выставят страховку, но кто знает этих русских пограничников? Они могут и засаду устроить, и не среагировать на страховку, преграждая путь автоматными очередями в момент прохождения каравана через границу. Поэтому границу лучше пересекать бегом по руслу реки. Это один из небольших притоков Аргуна. Сам Аргун в этих местах, в верховьях, похож на ручей, однако уже здесь имеет притоки и с каждым притоком набирает силу. Приток не глубокий, вода едва-едва щиколотку покрывает. И камушки на дне не крупные – обычная для ручья галька. Вода прозрачная, все видно, и не споткнешься. Подполковник Камачо сам на ту сторону, в Россию, ходил дважды. И даже не по необходимости, а исключительно для того, чтобы никого не обманывать при написании отчета, в котором обязательно следует отметить, что руководитель операции лично инспектировал прохождение группы с грузом через границу и сопровождал их в глубь российской территории на несколько километров, чтобы убедиться в благополучном исходе перехода границы. Сейчас российские границы, конечно, представляют собой сплошные дыры, местами склеенные пограничными заставами. Россия – не Советский Союз, у которого все границы имели постоянно обслуживаемую и всегда идеально ровную контрольно-следовую полосу, несколько рядов колючей проволоки и сигнализацию по всему периметру границы. Дикий зверь пробегал, сигнализация срабатывала, и срочно выезжала или вылетала группа с пограничным нарядом. А уж каждый незнакомый человек, там появившийся, сразу становился объектом особого внимания. Местные жители всегда с пограничниками взаимодействовали, не то что сейчас. Это все Эктор Камачо видел когда-то в учебном фильме. И голос диктора, выражающего точку зрения эксперта, отмечал громадную работу, проделанную пограничниками. Ведь ни одна страна мира не имела сухопутную границу такой протяженности, как у Советского Союза, и так оборудовать ее – это требовало больших финансовых и людских затрат. Но Советский Союз на такие затраты шел целенаправленно, чтобы отгородиться от остального мира и его влияния на своих граждан. Сейчас подобное сохранилось, разве что, в Северной Корее. Но масштабы Северной Кореи несовместимы с масштабами Советского Союза. Там – просто большая тюрьма, из который сложно бежать, а в Советском Союзе была прекрасно организованная граница. Но потом контрольно-следовая полоса вместе с колючей проволокой осталась сначала на территории Грузии, отгораживая ее от Турции, а через некоторое время проволоку вообще сняли, в металлолом сдали, а контрольно-следовую полосу затоптали и засадили густой и высокой травой. Грузия в НАТО стремится, а Турция – член НАТО. Вот она и продемонстрировала демонтажом приграничных сооружений свое миролюбие и доверие к члену НАТО. С точки зрения подполковника Камачо, офицера разведслужбы США, это было разумным действием. С точки зрения просто человека по имени Эктор Камачо это было грубым льстивым заигрыванием с командованием НАТО и пренебрежением интересами собственной страны, поскольку через открытую границу тут же пошли не войска члена НАТО, а контрабандисты всех мастей и пород, в том числе и наркоторговцы со своим грузом. В итоге единственным выигрышем Грузии была сдача на металлолом колючей проволоки…

Естественно, костров на привале не разводили. При прохождении горного маршрута в этом необходимости нет. Даже у самого подполковника Камачо, несмотря на всю его функциональную подготовленность, от пота промокло нижнее белье, а о носильщиках и говорить было нечего.

Что же касается горячей пищи, то у группы были с собой армейские «сухие пайки», как называют это по-русски грузины и ингуши, из которых и состояла группа подполковника. Термохимическая упаковка при вскрытии сама разогревала то, что предстояло отправить в желудок. И всего за минуту. На костре же пришлось бы что-то готовить себе в течение часа, пуская дым в небо и привлекая внимание пограничников с той и с другой стороны.

От русла ручья на время привала отошли в сторону и устроились среди развалов крупных, в половину человеческого роста, камней, прикрывавших от взгляда с любой стороны.

Обязанности ответственного лица за безопасность подполковник всегда возлагал на Абали Гирмасолатовича. И Даккашев с этими обязанностями справлялся. Он и в этот раз выставил часового на самом верхнем камне. Тот сидел молча, неподвижный, как камень, и малозаметный, только головой иногда крутил в разные стороны, как горный орел, оглядывающий окрестности. Потом этого часового сменил первый, закончивший обедать, и занял точно такую же позу. Издали одетый, как и все, в камуфлированную форму, соответствующую местности, он на фоне камней был совершенно незаметен. Даккашев хорошо знал и объяснил это всем часовым, что неподвижного человека возможно увидеть только при прямом рассмотрении в момент движения. И потому часовые предпочитали неподвижные позы.

Сам Даккашев, проследив, чтобы все выполнили инструкцию, данную подполковником, то есть спрятали остатки еды и фольгированной упаковки под камни или, если это возможно, закопали в землю, подошел к Камачо и спросил:

– Будем ждать или пойдем навстречу?

– Если пойдем, рискуем на самой границе и встретиться, под носом у пограничников. А там всякие задержки опасны. Будем ждать здесь… – посмотрев на часы, ответил тот.

– Может, позвонить? – спросил Абали Гирмасолатович.

– А здесь есть связь?

– Спутниковые трубки.

– Что ж, звони…

Глава шестая

На звонок к стеклянным дверям частной гостиницы вышел, судя по всему, не дежурный администратор, а двухметровый и основательно пузатый громила с внешностью дикого кроманьонца из школьного учебника. Скошенный лоб громилы и маленькие глазки пугали больше, чем, собственно, рост. Такого нужно ставить в охрану банков – ни один грабитель близко подойти не решится. Только кроманьонской дубины в его руке не оказалось, но поверх свитера была надета широкоременная подмышечная кобура, а из нее торчала рукоятка бесствольного травматического пистолета «Оса». Оружие против автомата с дистанции бессильное, тем не менее, достаточно серьезное и легко проламывающее самые крепкие ребра. Судя по всему, громила был охранником. Моргая мелкими, как бусинки, сонными глазками, он включил свет над крыльцом и растерялся, увидев бойцов группы захвата. Не каждому и не каждый день приходится сталкиваться с подобным.

Майор Лохматый мысленно отметил растерянность охранника и сразу подумал, что в приличных заведениях на крыльце устанавливают видеокамеру, чтобы наблюдать за теми, кто подходит к зданию, или хотя бы за машинами на стоянке следить, чтобы ни у кого «запаску» не украли. Здесь, видимо, на видеокамере решили сэкономить, вот и растерялись от неожиданности, не понимая, почему из-за двери охраннику в живот смотрят автоматные стволы. Причем сразу три, потому что в помощь капитану Лончакову с двух сторон выступило по бойцу. За пластиком шлемов лиц бойцов видно не было, но угроза обычно не столько от лиц исходит, сколько от стволов. А стволы смотрели серьезно и угрожающе.

Охранник оглянулся за спину, видимо, пытаясь найти поддержку, но там никого не было.

– Чего надо? – неожиданно высоким голосом, но громко, спросил он.

Капитан Лончаков развернул свое удостоверение и приложил к стеклу двери. Охранник наклонился, подслеповато сощурился и прочитал. Кажется, он мало что с перепугу понял, потому что снова спросил тем же голосом:

– Так чего надо-то?..

– Дверь открыть надо, – сказал Лончаков. – Номер с бабой, ванну, выпивку и постель… Но это в дополнение. Сначала дверь…

– Мест нет.

– Болтать в СИЗО будешь. Считаю до трех и стреляю в дверь. Учти, за твой счет восстанавливать придется. – Капитан решительно щелкнул предохранителем автомата, опуская его сразу на градацию автоматического огня. – Раз…

Счет «два» не понадобился. Громила торопливо снял запирающую перемычку, соединяющую створки дверей, и бойцы, распахнув створки, ручьем устремились внутрь, отодвинув его к стене между внутренними и наружными дверьми. Последними в гостиницу вошли майор Лохматый и старший лейтенант Супротивников.

Старший лейтенант сразу выхватил из подмышечной кобуры громилы травматический пистолет, посмотрел на внешне неуклюжее оружие и спросил:

– Лицензия есть?

– Конечно-конечно…

Верзила достал из заднего кармана брюк паспорт, вытащил из корочки обложки светло-голубой картонный листок, сложенный вдвое, и предъявил. Супротивников сверил номер на пистолете и в регистрационной графе лицензии и сунул «Осу» в руку охраннику.

– Молодец, что к оружию не прикасался. Тяжело тебя хоронить бы было. Сколько весишь-то? Наверное, центнера полтора?

– Сто сорок, – скромно признался верзила.

– Живи пока…

Супротивников прошел в гостиницу вслед за майором, уже скрывшимся за поворотом из коридора на лестницу. На стойке дежурного администратора, пожилой женщины с красным от испуга лицом, лежала раскрытая регистрационная книга.

– Не расстраивайся, мать, – обратился к ней старлей, – все будет аккуратно и красиво. Ничего ломать, надеюсь, не придется. А если придется, это не наша вина. Что лицо такое красное? Как у тебя давление?

– Гипертония… – тихо прошептала женщина.

– Да… На криз похоже. Таблетки есть?

– Адельфан.

– Выпей, мать. Если не поможет, вызывай «Скорую». А лучше сразу вызывай, метель в городе, они не скоро доберутся. Охрана, помоги женщине…

Группа захвата умела работать быстро, слаженно и эффективно. Без ненужной суеты, выполняя все действия по единственному каждому бойцу хорошо знакомому знаку командира. Зная, что преступники вооружены и тоже понимают, что им грозит в случае задержания и суда, поэтому просто так не сдадутся, действовали предельно жестко и энергично, стараясь не дать противнику возможности даже подумать. Первым шел, как и полагается командиру, капитан Лончаков. Шел твердо, но шагов его в коридоре слышно не было, и не только потому, что коридор покрывала ковровая дорожка, просто он умел так ходить, научился в силу своих специфических обязанностей. Около нужной двери на втором этаже остановился, сделал знак своим бойцам, чтобы те заняли позицию по обе стороны косяка, а сам отступил назад и с короткого разбега в полтора шага с разворотом корпуса на триста шестьдесят градусов, что называется, с «вертушки», ударил в дверь каблуком. Удар пришелся прямо над замком, и был таким мощным и резким, что мог бы покалечить человека, оказавшегося за дверью. Она, естественно, не выдержала и распахнулась, но, к счастью, за ней никого не было.

Зато в самом двухместном номере находились четверо. Двое сидели на одной кровати, двое на другой. Между ними стояла табуретка, на которой была расстелена газета, а на ней лежали карты и деньги. Мелочь, но много, целая горка мелочи.

– Встать! Руки за голову! Лицом к стене! И не двигаться! – громко и отрывисто скомандовал капитан Лончаков. – У нас приказ – стрелять на поражение.

Впрочем, эта команда частично относилась только к одному из четверых, поскольку трое встали сразу, как только вылетела вместе с замком дверь. Они послушно убрали руки за голову и повернулись лицом к стене. Четвертый же только усмехался без всякого страха перед автоматными стволами, а его правая рука медленно тянулась к подушке.

– Встать! – резко повторил Лончаков.

Рука не остановилась, продолжая перебирать пальцами по одеялу, и тогда короткая автоматная очередь разорвала подушку, из которой в разные стороны полетели куски поролона. Рука отдернулась, но не от испуга, просто реакция сработала. Человек снова ухмыльнулся, но вставать упрямо не желал. Он демонстративно потряс руками, показывая, что там ничего нет, потом положил их на табуретку и… мелочь и карты тут же полетели в бойцов группы захвата, а сама табуретка, развернувшись, полетела в обратную сторону, выбив стекло в окне. Человек легко вскочил на подоконник, словно намеренно подставляя спину под автоматные стволы, и замер в ожидании выстрелов. Он понимал, что его должны застрелить, и был готов к этому. К его удивлению, выстрелы не раздались. Но и на улицу он выпрыгивать не стал, сразу все поняв, а демонстративно повернулся лицом к ворвавшимся в комнату бойцам и процедил:

– Ждут внизу. Обложили, волки позорные, или как вас еще называть… И не стреляете… Это я понимаю. Когда бежать человеку некуда, что в него стрелять? И то хорошо. А вы попробуйте меня руками взять. Слабо рискнуть и ближе подойти?

– Отчего же слабо? – спокойно ответил Лончаков. – Я могу тебя и с подоконника в окно выбросить. Как щенка… Продемонстрировать?

Он догадался, на что надеялся бандит. Тот хотел, чтобы бойцы подошли к подоконнику, тогда они окажутся в окружении трех других бандитов, а в ближнем бою автомат даже как дубину использовать трудно. Но капитан такие последствия предвидел и показал пальцем на одного из них, определяя очередность:

– Вы трое – по одному выходите в коридор. Первый, пошел…

– Мы просто соседи, – стал объяснять бандит. – Нас позвали в карты поиграть, вот и зашли по-соседски. Мы из соседнего номера. Я из соседнего номера. А это друг мой. Я к нему в гости приехал. Он здесь, в Магадане, живет.

Парень был явно не якут, и второй тоже мало на якута походил, хотя оба были не русскими, скорее азиаты или татары. И оба казались напуганными. Третий, сохраняя полное спокойствие, шагнул к двери, обгоняя говорившего и подставляя руки под наручники.

– Разберемся, кто к кому, откуда и по какому случаю приехал, – сказал, входя в комнату, майор Лохматый. – Ведите их в машину.

Едва вывели за дверь всю троицу картежников, как парень на подоконнике оскалился, изображая улыбку, и поманил капитана Лончакова пальцем, приглашая приблизиться. Капитан долго не раздумывал, передал автомат стоящему рядом бойцу, начал было снимать «разгрузку» и бронежилет, отвлекая этим внимание от своего замысла, но до конца ничего так и не снял, только «липучки» с одного плеча сорвал и тут же, разбежавшись в четыре шага, высоко подпрыгнул, ударив ногой парня в живот чуть ниже пояса так, что тот вылетел на улицу вместе с оконной рамой.

Сам капитан с трудом удержал равновесие, приземлившись на вторую ногу и зацепившись каблуком ударной ноги за подоконник. Но, чтобы его действия выглядели красивыми в глазах подчиненных, которых он сам же и тренировал, Лончаков и этот эпизод обернул в свою пользу, совершив ловкий кувырок через голову, после которого инерция поступательного движения сама поставила правильно сгруппировавшееся тело на ноги.

Супротивников, подоспевший в момент, когда бандит вылетал в окно, обойдя сбоку капитана Лончакова, выглянул на улицу и громко крикнул:

– Скрутили козленка…

В ответ послышался долгий мат-перемат бандита. А Лончаков вытащил из-под одной подушки пистолет-пулемет «Скорпион», из-под второй – точно такой же пистолет-пулемет, но за рукоятку руками не взялся, чтобы не стереть отпечатки пальцев, а вынес оружие за сложно выгнутый и сложенный так, что из него только короткий ствол выглядывал, приклад из толстого круглого металлического профиля.

Захват был произведен успешно. И даже более успешно, чем ожидалось. Вполне резонно предположить, что удалось взять сразу обоих бандитов. А кто такие двое других, предстояло еще выяснить. Просто так отпускать людей, общавшихся с бандитами, нельзя, их предстояло допросить и проверить по картотеке, и не по местной, а по всероссийской. Профессиональный нюх, который вырабатывается только с годами, заставлял майора Лохматого не торопиться с освобождением вроде бы посторонних людей.

А с улицы сквозь выбитое стекло в номер гостиницы метель наметала снег. И делала это так активно, что за минуту на подоконнике образовался небольшой сугроб.

– Василий Иванович, – распорядился майор, – позвони, вызови следственную группу. Обыск в этом номере, да и в соседнем тоже. Там можно дверь не выбивать, ключ у парней возьмите. Откуда ты, сосед? – спросил он парня, который с ним объяснялся.

– Из Татарии. Из Казани…

– То-то я смотрю, говор не местный…

Теперь метель донесла в окно не только сухой шелест жесткого и колючего снега, но и звуки сирены – к зданию гостиницы подъезжала «Скорая помощь».

– Я так понимаю, твоему «крестнику» вызвали, – обратился майор к капитану Лончакову.

– Ему бесполезно вызывать. У него, скорее всего, разрыв мочевого пузыря. Боли, наверное, страшные. К утру, наверное, умрет. Я хотел выше ударить, но в бронежилете прыгать тяжело. А он высоко стоял, не достал, – оправдываясь, ответил капитан.

– А к кому тогда «Скорая»? – удивился Лохматый.

– Дежурная администраторша себе вызвала, – объяснил старший лейтенант Супротивников. – У нее гипертонический криз.

– Сейчас у всей страны криз, – заметил капитан, – криз уважения к законам. Это гораздо острее, чем гипертонический криз, и более опасно…

Из-за метели долго добирались до здания управления областного ФСБ. Улицы заметало все сильнее и сильнее. И если на вершинах магаданских сопок снег не задерживался, сметаемый ветром, приближающимся к штормовому, то между сопками, в низинах, снегоуборочная техника просто не успевала справиться с массированной атакой природы. Тем не менее добрались. Задержанных растолкали по разным камерам, чтобы не могли сговориться о даче показаний. Благо пустых камер в подвальном помещении здания хватало. По большому счету, следовало дождаться и возвращения следственной бригады, проводящей обыски в номерах частной гостиницы, однако нетерпение майора Лохматого было слишком сильно, и он решил начать без них. Ничто не помешает тех же самых задержанных вытащить на «беседу» вторично, если того потребуют обстоятельства.

Первым на допрос привели Волоху, скрученного под окном после не слишком удачного приземления в глубокий сугроб, который бандит умудрился пробить головой почти до земли. Привели его под руки два конвоира и, не очень заботясь о светских приличиях, как мешок, бросили на шаткий стул перед столом майора Лохматого. Сам Волоха идти, кажется, не мог, подгибал под себя ноги и держался за живот. Но опера предполагали, что бандит не лукавит и не симулирует, хотя и с таким поведением задержанных они время от времени сталкивались. Но, видимо, капитан Лончаков был прав в своем диагнозе. Однако врача задержанный не требовал, хотя все же попытался предъявить, с его точки зрения, обоснованные претензии:

– Без адвоката говорить не буду. Не надейтесь.

Оперов своим предупреждением наивный Волоха не особо напугал, заставил только улыбнуться и переглянуться.

– Исходя из оперативной обстановки, – спокойно, и даже слегка позевывая, сообщил майор Лохматый, – мы имеем право допрашивать тебя без адвоката. Если доживешь до завтра, в чем я сомневаюсь, может быть, после обеда повезем тебя в суд, чтобы оформить арест. Там тебе и адвоката выделят. Бесплатного. А мы где тебе найдем его в вечернее время? Даже если пожелаешь золотым песком расплачиваться, никто в метель не поедет адвоката искать. Пешком идти тоже дураков нет.

– Не буду говорить без адвоката, – тем не менее уперся Волоха, скрипя зубами то ли от злости, то ли от боли в животе.

Право Волохи на боль майор Лохматый признавал, сам видел, какой силы удар он получил. А вот права на адвоката признавать не хотел, пока это лишь навредило бы следствию. Адвокаты имеют привычку соваться в дела, которые видеть не должны. А если уж они происходят при них, то должны глаза закрывать, для них самих так лучше. Но такие адвокаты постепенно переводятся, они теперь скандалов ищут, поскольку скандалы приносят им дивиденды в виде новых заказов.

Развивая события по отработанному и давно используемому сценарию, старший лейтенант Супротивников кивком головы дал знак одному из конвоиров, и тот, стоя за спиной сидящего Волохи, привычным движением ноги выбил ножку стула. Этот сломанный стул специально держали для допросов настырных людей, не желающих проявлять приличествующую случаю откровенность и добросердечность. Волоха ахнул, упал и застонал. Конвоир тут же собрал стул, и кулаком вбил шипы в пазы, чтобы он еще какое-то время продержался. После этого Волоху снова подняли и бросили на стул. Но теперь, испытав дополнительную боль после падения, он сидел неуверенно, почти висел задом над стулом, что создавало ему дополнительные неудобства, изнуряющие и склоняющие к откровенности. Лишь бы быстрее закончили допрос!

– Осторожнее дрыгаться надо, – усмехнулся Супротивников. – Теперь вот и за стул с тебя вычтем и за окно, в которое ты вылетел. Хватит твоего золота?

– А допросить тебя по горячим следам, даже не имея под рукой адвоката для твоей защиты, право мы имеем, и допрашивать будем, несмотря на всю твою глупую болтовню, – вмешался майор Лохматый. – Жив будешь, можем еще три дня тебя на этом стуле продержать и допрашивать. Никто нам это не запретит, оперативная необходимость того требует. И плевать мне на твое желание получить адвоката. Когда я решу, что он тебе нужен, тогда и получишь. Я здесь все решаю и всем распоряжаюсь. Запомни это навсегда. И говорить ты у меня будешь, даже если язык себе откусишь, все равно заговоришь. Без языка. Не сможешь говорить, напишешь все, что требуется. Сам напишешь, по собственному желанию. Это, конечно, не будет рассматриваться, как явка с повинной, тем не менее, зачтется следствием как смягчающее вину обстоятельство. Не захочешь говорить или писать, мы позовем командира группы захвата. Ты ему очень понравился, готов тебя еще пару раз ногой достать. Вот он и объяснит, что и в какой графе правильно писать. С любой ноги и с любой руки с удовольствием объяснит…

Майор изучал когда-то специальный курс принудительного гипноза, и иногда у него получалось беседовать с задержанными с помощью введения последних в транс, хотя не всегда. И потому Николай Петрович говорил обычно таким тоном, чтобы обеспечить суггестию [14] . Но до этого, согласно науке, требовалось или достичь с подследственным взаимопонимания, установить раппорт, как говорят сами гипнотизеры, и заставить его расслабиться, или же подавить его волю запугиванием. Второе у Лохматого получалось значительно лучше первого. Но все зависело от контингента, с которым приходилось работать. С некоторыми проще было общаться по-доброму, даже с некоторой долей стеснения. Тогда и они начинали стесняться и сочувствовать оперу.
Лохматый все это знал и не сомневался, что додавит Волоху до того, как тот расстанется с жизнью…

Глава седьмая

Ужин еще не закончился, когда подполковнику Шумакову позвонили. Сергей Владимирович вытащил трубку, глянул на определитель номера и сообщил всем, хотя смотрел только на начальника штаба батальона майора Лысенкова:

– Столяров с докладом.

– Уже? – удивился Лысенков. – Быстро он справился. Ужинать торопится.

Шумаков пожал плечами и ответил в трубку:

– Слушаю тебя, Павел Васильевич. Да-да… Слушаю. Докладывай. Так… Так… Повтори квадрат. Понял. По карте определимся. Готовлю группу. Хорошо. Я понял. Жди. Красо́ту с Караваевым отправлю. Тоже правильно. Они с тобой с места сразу и свяжутся… – Отключившись, он оглядел сидящих за столом быстрым решительным взглядом и приказал: – Красо́та, Караваев, на выезд вместе с взводами. Столяров вместе с ментами обложил в лесу большую банду, ведут бой. Но у бандитов есть возможность уйти, и перекрыть им пути отступления нечем, людей не хватает. Выезжайте! Батюшка, благослови бойцов!

– Обязательно, товарищ подполковник.

Старший лейтенант Красо́та посмотрел на отца Георгия, но даже не поморщился, когда комбат предложил священнику благословить бойцов. Вместе с Красо́той поднялся из-за стола и тот широкоплечий высокий лейтенант, что хлопал Красо́ту по спине, когда тот подавился словами священника, и чуть носом в тарелку старшего лейтенанта не ткнул.

– Лысенков, пойдем, карты глянем, – позвал Шумаков. – Подготовим для группы. Там еще разобраться с местом высадки следует…

Майор Лысенков торопливо допил компот из солдатской кружки, выловил пальцем кусок переваренного яблока, проглотил, кашлянул в кулак и тоже поднялся. Вся работа с картами, естественно, лежала на начальнике штаба батальона.

На улице к окончанию ужина уже полностью стемнело, и только фонари освещали дорожки неестественными неоновыми пятнами. Солдаты в казарму бежали строем, и топот их сапог по асфальтированным дорожкам был слышен издалека. Хоть и тяжело бегать после ужина, но время торопило. Отец Георгий не бежал, как солдаты, а шел, но быстрым шагом. И только за десяток метров от крыльца казармы его остановил солдат местного мотострелкового гарнизона.

– Благословите, батюшка…

Солдат сложил перед животом ладони крест-накрест, правая сверху, готовясь принять благословение. Все сделал правильно, видимо, не первый раз благословение просит.

Есть, значит, и в местном гарнизоне верующие люди, воцерковленные. И, если церковная служба будет проводиться в спецназе, наверняка на нее придут и мотострелки. Приход обещает быть не маленьким…

– Господь благословит, – ответил отец Георгий и перекрестил солдата.

В казарме оба взвода уже вооружились и выстроились для получения задания. А комбат с начальником штаба закрылись в канцелярии, рассматривая карты вместе с командирами взводов и определяясь с задачей. Судя по громкому голосу комбата из-за двери, он по телефону что-то уточнял у капитана Столярова. Солдаты же пока приводили в порядок свою экипировку и ждали приказа.

Отец Георгий сразу прошел в свою комнатушку и надел епитрахиль, чтобы больше соответствовать моменту. Что бы ни говорили, но внешний вид священника и манера его поведения всегда влияет на того, кого следует благословить. А в спецназе, как понимал отец Георгий, благословлять при выходе на боевые задания придется часто. В первый же день по прибытии в батальон – второй выезд. Хотя с момента его собственного увольнения из армии прошло немало времени, ситуация на Северном Кавказе все еще оставалась напряженной. Хорошо еще, что не во всех республиках региона сразу. Сначала была Чечня, теперь наивысшая напряженность в Дагестане, но и в других республиках неспокойно. То здесь, то там происходят какие-то локальные вспышки, запланированные, видимо, каким-то единым сценарием. По идее, сценарий, как говорили, предусматривает, что эти отдельные вспышки должны привести к одному огромному пожару. Но авторы сценария не понимают, что только небольшого ума молодые парни считают, что их республики в состоянии прожить без России. Основная же часть населения Северного Кавказа пользуется с выгодой для себя тем, что Россия выпускать регион «на вольные хлеба» не хочет, предпочитая дотировать развитие республик, то есть просто откупаясь от них повышенным финансированием. Не будь у России этого желания, дотировать их развитие было бы просто некому. Пример недолгой независимости Чечни показателен. Она чуть сама себя не съела и вынуждена была даже в Дагестан нагрянуть с оружием. А думающее население не поддерживает бандитов, не видя за ними никакого будущего….

Из канцелярии торопливо вышли комбат с начальником штаба и два командира взводов.

– А что, Коровин, – старший лейтенант Красота по-прежнему не мог заставить себя назвать отца Георгия «батюшкой», предпочитая пользоваться только фамилией, – никак ты с нами собрался? А? Поехали. Я тебе даже бронежилет выделю поверх этой штуки… – Он двумя пальцами взялся за епитрахиль и потер ее, словно пробуя парчовую ткань на качество.

– Если товарищ подполковник разрешит, я бы поехал, – нисколько не смутившись, вызвался отец Георгий, глянув на подполковника Шумакова и одновременно убирая от епитрахили руку старшего лейтенанта.

– Не торопись, батюшка, – спокойно ответил подполковник. – Завтра или послезавтра вместе с Красо́той на точку отправишься. Время зависит от того, когда он со взводом с задания вернется. Он менять там людей полетит, и ты с ним. Ты же на «точку» собирался? И комбриг мне по телефону советовал тебя туда отправить для поддержки морального духа солдат. Вот и отправлю. Там пока не стреляют, но условия тяжелые.

Попутчик был не из лучших, тем не менее, попутчиков человек не сам себе выбирает, рассудил иерей, а Господь ему их посылает по своему промыслу. Это новое испытание, а испытания Бог дает тому, кого любит. Эта православная аксиома в голове отца Георгия укоренилась прочно и незыблемо, и он готов был к любым испытаниям.

– А что, я не против, – согласился и Красо́та.

Солдаты двух отправляемых взводов видели, как священник несколько часов назад благословлял перед отправлением первые два взвода, и ждали того же для себя. Они в этом, как показалось иерею, даже некую присланную с неба гарантию своей личной безопасности увидели. Не все поголовно были верующими, но гарантию безопасности получить желали многие. Хотя бы на всякий случай. Отец Георгий повторил всю процедуру. Все остались довольны, даже, как ни странно, стоящий в том же строю старший лейтенант Красо́та. Он уже не ерничал, к благословению отнесся серьезно. Может быть, на него подействовало то, как относились к этому сами солдаты, а может, и он гарантию безопасности хотел. Тоже на всякий случай…

– К машине! – раздалась команда.

Поверх голов строя высокий священник видел, как под окнами казармы остановились, высвечивая через маскировочные щели фарами дорогу, два тентированных грузовика. А потом, следом за ними, подъехала и боевая машина пехоты, выделенная от батальона мотострелков. Без сопровождения бронетехники грузовикам ездить по дорогам в темное время суток было опасно. Брезентовый тент не в состоянии защитить от пуль, тем более, от выстрела из гранатомета. А БМП сопровождения своей автоматической пушкой и пулеметами в состоянии наставить на ум любого, сидящего в засаде и надеющегося на безнаказанность своих действий…

В казарме из всей роты остался только один взвод. Роты спецназа ГРУ по численности обычно значительно меньше обычных общевойсковых рот, как и взводы, как и отделения, хотя названия носят такие же. Но и этот, последний взвод лейтенант увел на занятия, и в казарме был только дневальный. Отец Георгий ушел в свою комнату, присел к столу и раскрыл один из томов сочинений русского святого Игнатия Брянчанинова. Брянчанинова иерей всегда читал с вниманием и удовольствием, много черпая для себя полезного из его книг, хотя большинство наставлений святителя касались монашества, а не белого духовенства. Но сейчас он никак не мог сосредоточиться на тексте. Мысли от страниц возвращались к окружающему, а от окружающего сами собой перетекали в прежние дни, когда отец Георгий был солдатом этого же батальона.

Тогда вопросов у молодого парня, только-только закончившего духовную семинарию, возникало больше, чем можно было найти на них ответов. И основные из них касались, естественно, религии в жизни солдата, находящегося постоянно на боевом дежурстве. Например, вопрос искренне верующего человека, при этом исполняющего свой солдатский долг, о допустимости убийства всегда остается открытым. Имеет ли право верующий человек воевать и убивать врагов? Никто, наверное, не сможет дать на это однозначный и категоричный ответ. И по-разному можно толковать пресловутую фразу о том, что после удара по одной щеке следует подставлять другую. Ответ может быть однозначным только в одном случае – когда солдат защищает свое отечество, свою православную веру, свою семью, любимых и близких людей. Именно потому святой благоверный князь Александр Невский согласился на подчинение Орде, но отказался от помощи германского императора в борьбе с Ордой. Батый разрешал русским сохранять свою веру, а германский император за помощь войсками требовал отречения от православия и принятия католичества. Александр, воин-победитель по своей натуре, согласился подчиниться Батыю, не отказавшись от православия. Оно было для него превыше всего.

Но было время, когда и в этом случае человека, пролившего кровь другого, даже не допускали к причастию. Не одного конкретного человека, но многих, кто отстоял свои дома, защитил семьи и победил врагов. Даже во время Первой мировой войны отдельные священники поступали так с солдатами, вернувшимися с фронта. Все другие, кого эти люди защитили, шли к причастию, а их к Телу и Крови Господней не допускали. Проливать чужую кровь – это, в любом случае, считалось грехом, за который человек ответственен перед Богом. Не перед другими людьми, потому что верующий человек не будет убивать просто так, ради удовольствия, не будет проявлять несправедливость, а именно перед Богом. «Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя, яко беззаконие мое яз знаю, и грех мой предо мной есть выну. Тебе единому согреших и лукавое пред тобою сотворих, яко да оправдишихся во словесех твоих, и победиши внегда судити Ти» [15] . Эти слова покаянного псалма Давида не выходили из головы рядового Юрия Коровина, когда он воевал во время второй чеченской войны. Его тогда одолевали основательные сомнения. Свой ли дом он защищает? Свою ли страну бережет от неверных? Свою ли Веру отстаивает? Ведь там, в горах, чеченцы свои дома защищали, а он был пришельцем с севера. И только тогда сомнения развеялись, когда в присутствии всего взвода их командир, тогда еще старший лейтенант Столяров, допрашивал пленника, немного говорившего по-русски. У этого пленника были найдены странные карты, на которых вся Центральная Азия, вся Средняя Азия, весь Северный Кавказ и больше половины Центральной России, и не только Центральной, но и более восточные регионы, Урал и Зауралье, и даже часть Сибири были окрашены в светло-зеленый цвет. Надписи на карте были выполнены арабской вязью, но пленник, гордясь картой и, возможно, чьими-то далеко идущими замыслами, перевел надписи и объяснил суть карты. Светло-зеленый цвет – это территория Халифата, нового государства, о котором мечтали вдохновители исламского экстремизма. Они начали воевать против России там, на Кавказе, но цель их была более обширная – создать на огромной территории от Персидского залива до Средней Азии и дальше на российских землях единое исламское государство. Агрессивное государство, постоянно стремящееся расширять свои границы. Только тогда рядовой Коровин понял, за что он воюет.

По большому счету, война эта велась и против православия тоже…

Пройти такую сложную войну, причем не где-то в штабе отсидеться и не в каких-нибудь радиотехнических войсках, которые от непосредственных мест, где пули летают, по своей природе далеки, а в спецназе ГРУ, на самой передовой линии и даже, честно говоря, часто по ту сторону этой линии, получить две боевые награды и при этом не встретиться с противником с глазу на глаз, ни разу не выстрелить, никого не убить – невозможно. Те две командировки батальона в Чечню вспоминались не долгими сборами, тщательной подготовкой и длительными переездами в кузове грузовика, хотя и это тоже было, а напряженными боями. Особенно много неприятных моментов доставляли не сами чеченцы, которые больше рассказывают о том, какие они воины, чем таковыми являются, а наемники – хорошо обученные, грамотные военные специалисты. Это были профессионалы, и победить их можно было только более высоким профессионализмом и навыками. Профессионализма спецназу ГРУ хватало. Не зря солдатам на сон отпускается только четыре часа в сутки, а все остальное время – занятия и тренировки, которые даже во сне снятся. Ему самому, выпускнику семинарии, было легче, чем другим. Он молился, и в молитве уходил от повседневности. Это позволяло расслабиться и сбросить нервное напряжение.

Первую свою медаль Юрий Коровин получил, когда три взвода спецназа ГРУ вылетели на уничтожение отряда боевиков, окружили горное урочище, где у бандитов была база, и начали их «вытеснять» [16] на заранее выставленную засаду в составе двух отделений, усиленных четырьмя пулеметами. Засадой тогда как раз и командовал лейтенант Красо́та. Чтобы пресечь возможность ухода бандитов в сторону, лейтенант дополнительно выставил на узкой тропе, обнаруженной в последний момент, четверых бойцов, которым пулемет не дал, считая, что основной удар придется на него. В состав той четверки вошел и рядовой Юрий Коровин. Задача, казалось бы, была простой и привычной. Но беда в том, что у командования были устаревшие данные, полученные от осведомителя. Вышли на уничтожение одной банды, а в урочище сконцентрировались для каких-то собственных запланированных совместных действий сразу три банды. И общая численность бандитов превосходила численность спецназовцев, идущих в атаку, хотя, согласно теории, численность атакующих должна как минимум в три раза превышать численность обороняющихся. Но теория теорией, а в действительных боевых действиях все может случиться вопреки ей, и случалось многократно.

И все же сказалась подготовка бойцов спецназа ГРУ, без которой применять метод «вытеснения» было бы просто невозможно. Медленно, но верно, они сдвинули бандитов с логовища и погнали их туда, куда следовало гнать – прямо на пулеметы. Лейтенант Красо́та обнаружил свою засаду перед противником только в самый последний и критический момент. Выждал, когда бандиты подойдут почти вплотную, под кинжальный расстрел, и только тогда открыл огонь. Нервы оказались у Красо́ты крепкими, и потому засада получилась эффективной. Там, под пулеметами, почти полностью «положили» два из трех отрядов. И только третий отряд, численностью чуть больше двадцати человек, успел свернуть на боковую тропу, не желая напором лезть на пулеметы, но и ее перекрывали четверо автоматчиков. Они начали обстрел бандитов сначала из «подствольников». Четыре гранаты легли в узкое пространство между скалами. Гранатометы свое дело сделали, не позволив бандитам навалиться валом на слабый заслон. Спасло спецназовцев то, что тропа была узкая, с двух сторон прикрывалась скалами, и обойти засаду никак было нельзя. Если бы бандиты сразу, несмотря на убийственный обстрел из «подствольников», пошли валом, они смогли бы сбить с позиции четверых солдат спецназа. Но, попав под обстрел, они остановились и попытались вернуться, потеряв при этом еще несколько человек. Однако возвращаться им было уже некуда, с противоположной стороны тоже подпирали. Второй проход был закрыт пулеметами, имеющими возможность создать плотность огня достаточную, чтобы отразить разовую атаку. Бандиты какое-то время выжидали за поворотом тропы, скрываясь от стволов засады. Чего они ждали, непонятно, видимо, время у них ушло на перекур. А потом, «обкурившись», полезли на тропу, понимая, где силы спецназа наиболее слабы. Бой был коротким, но жутким. Люди с остекленевшими глазами шли прямо на пули, потеряв все ощущения жизни и даже естественное чувство самосохранения. Впечатление складывалось такое, будто происходил расстрел зомби. Кого-то пуля сбивала с ног, а он поднимался, весь окровавленный, и снова шел, не чувствуя боли, не ощущая времени и цели. Хорошо еще, что в обкуренном состоянии бандиты не могли стрелять прицельно. Они полосовали скалы, деревья и кусты автоматными очередями, но по засаде попадали редко.

Атака бандитов закончилась тогда, когда последние из них полегли, расстрелянные почти в упор в трех метрах от четверых спецназовцев. Сколько бандитов убил в том бою рядовой Коровин, он не знал. Он вообще помнил этот бой, словно в тумане, все его действия были почти автоматическими.

С этого и начались моральные переживания, перетекающие в попытки самооправдания, а оправдание, в свою очередь, могло перейти и в привычку, как это обычно и случалось. Другие, более опытные солдаты говорили Коровину, что убить сложно бывает только в первый раз. Потом это уже не имеет значения и не волнует так сильно. Стреляешь в человека уже автоматически и даже не пытаешься в лицо ему посмотреть или взгляд поймать, чтобы уловить его чувства – страх или бесстрашие, отчаяние или равнодушие. А сам Юрий Коровин, раньше не понимавший, как можно поймать взгляд идущего в атаку бандита, попытаться в лицо ему заглянуть, только после этого боя понял, что перед каждой очередью он только тем и занимался, что пытался поймать взгляд того, в кого ему предстояло стрелять, но видел только бездумные остекленевшие глаза, не похожие на глаза живых людей, и это помогало ему пересилить себя и стрелять. Стрелять точно. На уничтожение…

Глава восьмая

– Золото где? – угрожающим голосом задал старший лейтенант Супротивников первый вопрос по существу. Тот вопрос, который заносился в протокол и записывался на видеокамеру.

Майор Лохматый, тем временем, вышел через Интернет в систему всероссийской картотеки ФСБ и ввел все фамилии задержанных.

Волоха, глядя на старшего лейтенанта, поднял брови вверх, изображая почти детское удивление:

– Ты про какое золото спрашиваешь? И почему о нем спрашиваешь? Я его не копаю, и собственной драги никогда не имел. Спрашивай у тех, кто на золоте работает.

– Кто на золоте работает, меня не интересуют… Меня интересует тот, кто…

– Меня тоже они не интересуют, – перебил Волоха старшего лейтенанта. – Копают, и пусть себе копают. Пусть ингушей обслуживают, если нравится. А мне не нравится…

Довольно грубо и категорично перебил и, придерживая себя за живот, чуть-чуть приподнялся со стула, ожидая, видимо, что стоящий за спиной конвоир снова стул из-под него выбьет.

Но конвоир не выбил. Он был умным от природы парнем, видел зеленый огонек на записывающей камере. Значит, баловаться нельзя, прокуратура докопаться может, она даже до ФСБ докапывается.

– Ни себе хрена! Глянь-ка сюда, Василий Иванович… – раздался вдруг голос майора Лохматого.

Старший лейтенант обошел вокруг стола, заглянул в монитор, и лицо его тоже выразило удивление. Действительно, было чему удивляться. Майор вогнал в базу полные данные на всех задержанных. На троих ни в местной, ни в федеральной картотеке ФСБ ничего не было, но один из случайно попавшихся парней, татарин из Казани, что приехал в гости к татарину из Магадана, некий Абельзада Рахматуллин, оказался сбежавшим из-под стражи и числящимся в международном розыске по подозрению в террористическом акте и организации убийства известного религиозного деятеля. Как раз тот, что больше всех говорил и уверял, чуть не плача, что случайно оказался в том гостиничном номере. Может быть, и вправду, в той комнате оказался случайно, но удача преследует тех, кто удачлив, а майор Лохматый считал себя человеком удачливым. Вот ему и подвернулось такое удачливое задержание. И это дело было, конечно, более важным, чем местное ограбление, пусть и золота похитили неимоверное количество. Все дела, касающиеся терроризма, должны разбираться вне всяких очередей.

Майор Лохматый встал и торжествующе посмотрел на конвоира.

– Значит, так… Этого козленка тащите в камеру. Пусть отлежится. Можете стул ему в камеру дать такой же. Если лежать не захочет, пусть падать учится. К утру ему часто придется падать. Научится, не так больно будет. А нам сначала доставьте Рахматуллина. С ним нужно срочно поговорить. И побыстрее, побыстрее, шевелите лапками…

Конвоиры не стали церемониться с задержанным Волохой, быстро нацепили ему наручники, подхватили парня под локти и поволокли. Он опять застонал, подтянул руки к животу и согнул колени, как капризный ребенок.

– Пиши письмо в Казань, – распорядился майор, – в республиканское управление. Сообщи о задержании. Это у нас вечер, а у них рабочий день, наверное, только начался. Пусть пришлют все материалы, чтобы мы могли арест оформить. И, желательно, пусть своего офицера в сопровождение пришлют. Могут и полностью свой конвой подогнать. Отправлять, думаю, придется самолетом. Какие же мы с тобой, Василий Иванович, молодцы, что не отпустили этих двоих сразу. Ведь была у меня такая шальная мысль, не хотелось возиться со всякой шушерой. А тут – вон как обернулось. Шушера…

Ответное письмо пришло по электронной почте раньше, чем конвоиры доставили задержанного в кабинет. Старший оперуполномоченный из Казани подполковник Сабанак Эльмирович Хаддатов обещал выслать материалы через полчаса, а сам гарантировал вылет в Магадан вместе с конвоем ближайшим самолетом. Одновременно предупредил, что задержанный чрезвычайно опасен, он – мастер спорта международного класса по боевому самбо и победитель нескольких международных турниров по смешанным единоборствам. В Казани при доставке в суд воспользовался своими боевыми навыками, уложил один четверых вооруженных конвоиров и бежал из-под стражи на автозаке, который бросил потом в центре города после столкновения с троллейбусом. Подполковник Хаддатов рекомендовал при попытке к бегству открывать огонь на поражение. Впрочем, правило это относилось не только персонально к Абельзаде Рахматуллину, но и ко всем, кто когда-то совершил удачный побег из-под стражи. Правило было негласным, но многократно уже исполненным без дисциплинарных и уголовных последствий для конвоя.

Прочитав письмо, майор со старшим лейтенантом переглянулись и сразу поняли друг друга. Лохматый позвонил в комнату отдыха группы захвата и вызвал к себе капитана Лончакова. Капитан быстро поднялся в кабинет и успел получить инструкции, не вызвавшие у него, впрочем, большого удивления, раньше, чем привели задержанного.

– Рахматуллин… Что-то я слышал про такого бойца. Как раз по смешанным единоборствам.

– А что это вообще такое? – поинтересовался старлей.

– Это как раз то, чем я занимаюсь в свободное от службы время. Раньше это называли просто боями без правил, хотя правила там достаточно жесткие и ограничений много.

В дверь постучали.

– Разрешите, товарищ майор? Задержанный Рахматуллин для проведения допроса доставлен.

– Вводи его. Кстати, наручники не снимай, так разговаривать будет удобнее. И учти на будущее, он какой-то там чемпион по боям без правил и террорист. Бежал уже однажды из-под стражи, уложив четверых вооруженных конвоиров. Значит, следить за ним внимательно, и здесь, в кабинете, тоже.

– А чего же он…

– Чего он? – переспросил Лохматый.

– Все спрашивает, не будем ли его бить. Боится…

– На дураков рассчитывает. Чтобы ты себя ощутил большим и сильным. А когда ощутишь, он тебя с напарником бить начнет. Будь готов, – объяснил капитан Лончаков. Доходчиво объяснил. Словно дураком конвоира обозвал, отчего тот даже покраснел.

– Заводи, – распорядился майор и, когда бандита усадили на стул, начал допрос: – Рассказывай, какое ты отношение имеешь к Волохе с Гортаном. Давно знаешь их? При каких обстоятельствах познакомились? Все понемногу рассказывай.

– Это про соседей, что ли? – спросил Абельзада. – Они сами в наш номер заглянули. Ко мне как раз Байшункар пришел. Мы бутылку выпили, а тут соседи заходят, зовут в карты поиграть.

– Во что играли? – вмешался капитан Лончаков.

– В секу.

– Хорошая игра, здорово заводит. Все время кажется, что вот-вот выиграешь, и постоянно проигрываешь. А до этого, где встречались?

– Нигде. Не встречались. И не были знакомы.

– А почему они именно в вашу дверь постучали? Почему не в другую?

– Откуда я могу знать? Это у них надо спрашивать. У Волохи и спросите. Он из них самый шебутной. Гортан спокойный, и играет спокойно, а Волоха заводной.

– А на одной «зоне» с ним не сидели? – спросил Супротивников.

– Я вообще не сидел. Байшункар сидел по малолетке, а я как-то без этого обошелся.

– Вот, кстати, и заполним соответствующую графу, – сказал майор, начавший заполнять протокол допроса. – Судимости не имеет. Проверять по картотеке надо?

– А что проверять, если судимости нет, – миролюбиво, даже чуть заискивая, ответил Абельзада.

– Он только в КПЗ… – скривил рот капитан Лончаков.

Абельзада заметно вздрогнул. Нервы у парня были, видимо, в большом напряжении.

– А за что тебя в КПЗ «закрывали»? – поинтересовался Супротивников.

Вроде бы просто так поинтересовался, мимоходом, но внимательный взгляд выдавал его интерес.

Рахматуллин растерялся, не зная, что сказать, но попытался вывернуться:

– Да, как-то было дело… Менты парня дубинками избивали. Он не сопротивлялся, а его избивали. Я на «трубку» все и заснял. У меня стали ее отнимать, я не отдавал, вот и забрали за неподчинение. Двое суток продержали.

– Может быть, и так дело было, – глубокомысленно изрек майор Лохматый, не отрываясь от написания протокола, – но ментовское КПЗ меня мало интересует. Ты сейчас где находишься?

– Где я нахожусь? – переспросил Абельзада. – Мне даже не сказали, куда привезли. Никто не представился. И не сказали, за что. Я же ничего не сделал. Разве запрещается к соседу в номер зайти, если тот приглашает?

Майор выдержал артистическую паузу, нагнетающую обстановку допроса.

– Ты находишься в здании управления Федеральной службы безопасности по Магаданской области. Я – старший оперуполномоченный ФСБ майор Лохматый. Не голова у меня лохматая, а фамилия такая. И я задаю тебе конкретный вопрос. За что тебя поместили в КПЗ казанского управления ФСБ?

Рахматуллин ничего не ответил, только голову опустил и слегка истерично начал кисти рук себе ломать, видимо, наручники сильно пережимали крепкие запястья.

– Ладно. С этим будет разбираться Сабанак Эльмирович Хаддатов, – выдержав паузу, произнес Лохматый. – Знаешь такого?

– Встречались, – тихо ответил Рахматуллин севшим и обессиленным голосом.

– Он уже, думаю, вылетел сюда. За тобой. С конвоем. Конвоиров взял, кажется, тех самых, с которыми ты общался с помощью кулаков.

– А что за конвоиры такие в Татарии? – спросил капитан Лонщаков, щуря глаза. – Они что, вообще, ни рук, ни головы не имеют?

– Лохи… – кивнув, ответил Рахматуллин. – Все конвоиры – лохи… Везде… – И бросил на всякий случай взгляд через плечо на своих конвоиров, но те стояли смирно.

– Понимаешь, чем тебе это грозит? – продолжал Лохматый.

– До Казани меня, похоже, живого не довезут.

– Я тоже так думаю, – согласился майор. – Но пока метель, они не прилетят. Аэропорт закрыт. Так что, живешь пока. И мы можем сейчас судью вызвать, чтобы сразу арест оформить. В экстренных случаях из дома вызывается дежурный судья. Не знаю, как у вас в Казани, а у нас так. Оформим и, как только Хаддатов прилетит, сразу тебя передадим с рук на руки, чтобы не возиться с завтрашним покойником. А можем еще несколько дней потянуть, скажем, что расследование по другому делу идет. Передать тебя мы все равно будем обязаны, но ты еще несколько дней поживешь на этом свете. А за несколько дней многое может случиться. Астрологи вон конец света обещают. Еще что-то, катаклизмы всякие… – Николай Петрович выдержал паузу, давая задержанному время на обдумывание сказанного и на оценку ситуации.

– И что? – спросил Абельзада. В голосе его теплилась слабая надежда.

– Все от тебя зависит. Как поведешь себя, насколько откровенным с нами будешь. Откровение стоит нескольких дней жизни? Как думаешь?

Рахматуллин неуверенно пожал плечами, не желая давать операм какую-то определенную надежду, хотя понимал, что их надежда напрямую связана с его надеждой. А надежда, как известно, умирает последней.

– Я что-то не понял, – нахмурился майор Лохматый. – Будем говорить или сразу тебя в камеру отправить?

– Будем… – выдохнул Абельзада.

– Итак. Главный вопрос, который меня интересует, – резко и жестко начал майор Лохматый, взявший на себя основные вопросы, потому что старший лейтенант Супротивников, как майору показалось, слишком мягко начал допрос и еще до того, как «клиент созрел». – Откуда ты знаешь Гортана и Волоху? Кто вас познакомил? С какой целью?

– Какой-то друг Байшункара познакомил.

– Фамилиями оперируй, – рявкнул старший лейтенант Супротивников так, что задержанный даже дернулся, словно его хотели ударить.

– Друг Байшункара Бикбулатова, парня, к которому я сюда приехал.

– Зачем ты сюда приехал?

– Спрятаться на время. Я же в розыске…

– Как добирался? По своим документам?

– По своим. Самолетом летел.

– Самолетом летел человек, который в розыске? – удивился капитан Лончаков.

– Да разве они всех проверят…

Лохматый давно уже знал, что службы контроля на транспортных узлах работают безобразно и легко пропускают тех, кто находится в розыске. Но вроде бы магаданские службы контроля обычно несут службу лучше, чем все другие по России. Наверное, потому, что проводят контроль вместе с пограничниками. Да и пассажиропоток в Магадане не настолько велик, чтобы сделать проверку затруднительной. Надо будет сказать подполковнику Хаддатову, чтобы написал представление на этот частный случай. Писать представление из Магадана – глупо.

– Как зовут того парня, что вас познакомил?

– Джогирг, кажется. Кличка Джо.

– Ингуш?

– Кавказец какой-то. Может, и ингуш.

– У нас здесь с Кавказа только одни ингуши. Откуда он сам Волоху с Гортаном знает?

– Он с Волохой одну зону топтал. Кажется, даже в одном отряде были.

– Фамилия этого Джо?

– Я не знаю.

– А если подумаешь?

– Не знаю.

– Пусть так. Поверю на первый раз. А кто знает, кто скажет?

– Байшункар. Байшункар Бикбулатов. Он должен знать. Спросите его.

– Спросим.

– Что здесь делали Гортан с Волохой?

– И этого не знаю. У них свои дела. Что-то, я слышал, с поставками рыбы связано.

– Ладно, – согласился с задержанным майор Лохматый, – пусть не знаешь. Но вопросы к тебе еще будут, я думаю, так что спать можешь не ложиться. За тобой скоро придут. – Он посмотрел на конвоиров. – Этого в камеру. Давайте второго.

– Из которой пары? – спросил конвоир.

– Бикбулатова… Непонятно, что ли…

– Я больше не нужен? – спросил капитан Лончаков, вставая со своего стула.

– А кто его знает? Спать, что ли, хочешь? – проворчал майор.

Лончаков не ответил и снова сел с недовольным видом. Работа в качестве «страховки» ему не слишком нравилась, поскольку в дела, ведомые операми, он никогда не вникал. Но все же решил остаться на всякий случай, хотя такая работа не входила в его непосредственные обязанности. Он не конвоир и не обязан следить за задержанными во время допросов.

В это время в дверь постучали. Принесли протокол обысков в комнатах гостиницы. Руководитель следственной бригады, кудрявый капитан Смолянинов, как всегда, улыбался, подавая протокол:

– Результат всех экспертиз будет только утром. Может быть, баллистическую сделают сразу, обещали, по крайней мере. Им все равно делать нечего. И дактилоскопическую тоже обещали. Эти, может быть, раньше других успеют.

– Золото, следы золота…

– Ни золота, ни следов золота. Все, наверное, в карты проиграли. Как настоящие старатели, – улыбался Смолянинов.

– А во втором номере?

– Там только у соседа пьяного в кармане куртки дозу марихуаны нашли. Но доза разовая. Сам покуривает, когда выпить нечего. И два билета на самолет. На граждан Бикбулатова и Рахматуллина. Вылет завтра. Но до завтра метель еще не кончится.

Значит, и в Магадане людей, объявленных в международный розыск, свободно пропускают, слегка расстроился майор Лохматый и спросил:

– У тебя все?

– Остальное в протоколе подробно описано. А женщину-администратора из гостиницы на «Скорой» увезли. Жесточайший гипертонический криз. Вы ей устроили?

– Постарались, – кивнул Супротивников. – Очень старались.

– Ты бригаду свою не распускай, может, придется на квартиру к Бикбулатову ехать, – предупредил Лохматый капитана. – Но это после допроса решим.

– Куда я их распущу… Мы до утра дежурим.

Едва ушел Смолянинов, как привели задержанного. Точно так же, как остальных, усадили на рискованный стул. Бикбулатов казался спокойным и уравновешенным человеком. И смотрел прямо, словно был абсолютно уверен в своей невиновности и ничуть не сомневался, что после разговора, которым он, наверное, считал допрос, его сразу отпустят домой.

– Как фамилия твоего друга? – сразу начал Супротивников.

– У вас же его паспорт. Рахматуллин. Абельзада Рахматуллин.

– Я про другого друга спрашиваю. Про того, который вас познакомил с Волохой и с Гортаном. Джогирг…

– Музарбеков. А он здесь при чем?

Старший лейтенант вскочил со стула и подбежал к компьютеру. Компьютерную мышь он просто вырвал из рук майора Лохматого, который одновременно с допросом играл в простейшую компьютерную игру «Линии», гоняя шарики по квадратам. Супротивников быстро открыл отчет о своем разговоре с владельцем и генеральным менеджером ограбленного прииска и нашел нужную строчку. Убитого вместе с другими охранниками племянника владельца звали Джогирг Музарбеков. Осталось малое. В отдельную компьютерную папку были сохранены фотографии убитых. Старший лейтенант отыскал нужную, вывел лицо во весь монитор и развернул его к задержанному.

– Он?

– Нет, категорично – не он. У Джогирга лицо вытянутое, а у этого, как луна. Вообще не похож… Нисколько.

– Ты сам давно его знаешь?

– Да нет. Пару месяцев назад в самолете рядом летели. Да, точно. Сегодня ровно два месяца. Сидели рядом. Разговорились. Потом в баре встретились. Я ему свой номер телефона дал. Он позвонил, в гости напросился. Выпили бутылку спирта, и он остался у меня ночевать. Потом на улице встретились. Четыре дня назад. Он с этими шел… которых с нами повязали. Познакомил.

– А зачем он в Магадан прилетел?

– У него здесь дядя прииском владеет. Он к дяде намеревался под крылышко пристроиться.

Дело начинало приобретать интересный оборот…

Глава девятая

Даккашев набрал по памяти номер и поднял трубку к уху.

Он уже говорил как-то подполковнику Камачо, что никогда не заносит важные номера в память трубки на тот случай, если она вдруг попадет в руки федералов, подразумевая, естественно, что это может произойти только в случае его смерти. А если звонит, то номер, набранный последним, как, впрочем, и все предыдущие, удаляет. Предосторожность не лишняя, если учесть сферу деятельности Абали Гирмасолатовича. Эктор Камачо такую предусмотрительность мог только одобрить. Почему же не одобрить, если память помощника позволяет ему держать в голове множество телефонных номеров. Хотя, возможно, не такое и множество. Даккашев пользовался своей трубкой спутниковой связи крайне редко. Сам жаловался, что разговоры по ней слишком дороги для простого смертного бандита. Бандитом он сам себя называет, не слишком вникая в смысл этого слова. Бандит – это член банды. А банда в английском языке – не обязательно преступное сообщество. Это просто группа, может быть, даже музыкальная, но, как правило, группа единомышленников. Это у русских, как слышал Эктор Камачо, банда означает сборище преступников. Так трансформируются слова, заимствованные из чужого языка. Будто бы у русских своих синонимов нет. Подполковник Камачо беседовал недавно с одной грузинкой, специалистом по русской филологии, и именно на эту тему. Она сказала, что такие слова есть. Раньше, несколько веков назад, все люди, которых сейчас называют бандитами, назывались разбойниками, а их банда называлась просто ватажкой. Хотя ватажкой называли и группу людей, отправляющихся, например, на заработки. Ватажка плотников, ватажка лесорубов и еще кого-то. То есть ватажка являлась полным синонимом слова «банда». Так и пользовались бы русские своим словом, зачем же чужие понятия коверкать…

Абали Гирмасолатович долго держал трубку около уха, потом развел руками, показывая свое бессилие.

– Не отвечает. Гудки проходят, а он не отвечает. Может, обстоятельства не позволяют. Может, трубку в кармане куртки оставил, куртку снял, а сам в сторону отошел. Не отвечает. Что будем делать?

– А что нам остается делать? Есть какие-то конкретные предложения? – поморщившись, спросил подполковник.

– Ждать.

– Будем ждать, – согласился Камачо. – Пусть хотя бы носильщики отдохнут как следует.

Носильщики слышали этот разговор и без команды стали располагаться, кому где удобнее, но все рядом со своими ящиками. Вообще-то долгий отдых в маршруте так же вреден, как и чрезмерная усталость. По утрам всегда бывает труднее в маршрут включиться, чем после короткого дневного привала. И не только носильщикам, но всем, кто преодолевает маршрут. И после долгого отдыха происходит то же самое, что после долгого сна. Но здесь уже следует исходить из обстоятельств. Группа встречающих могла по каким-то причинам задержаться, и тем, кто прибыл к границе раньше, остается только отсыпаться. Тем более носильщикам предстоит еще дальше идти, и идти далеко. Сначала в Чечню, совершив полновесный дневной переход в очень сложных условиях, а потом уже по горным тропам перейти в Ингушетию, куда груз и предназначен и где их будет ждать машина. Разгрузятся, и сразу в обратный путь, но уже налегке.

Подполковник Камачо вытащил свой смартфон, посмотрел раздел «заметки», потому что забыл, как зовут человека, которого они ждут, и только после этого спросил Даккашева:

– Я так и не понял, по какой причине Лорса Мажитович решил в этот раз самостоятельно возглавить группу? Ему что, не на кого положиться?

– Он хотел побеседовать с вами, господин подполковник, лично. Что-то важное у него в голове сидит, но без вашего согласия он решиться, как я понял, не может.

– А о чем разговор?

– Это вы лучше у него спросите. Я только краем уха слышал, и потому говорить не могу.

– Хотя бы тему назови, чтобы я мог продумать.

– Насколько я понял, это касается кредита.

– Какого кредита? Лорсе Мажитовичу деньги нужны?

– Нет. Денег у него своих девать некуда. Он, кажется, хотел договориться о поставках в кредит. Что-то там у него с графиком нарушается, я точно не знаю. Он сам, как встретитесь, расскажет.

– Ладно, я подожду, – согласился подполковник Камачо и откинулся спиной на землю, забросив руки за голову. Впрочем, даже откинувшись, он все равно мог наблюдать за всем окружающим.

Подполковник видел, как Даккашев, коротко глянув на наручные часы, послал человека сменить часового. Он предпочитал менять их часто, чтобы они не успели устать и не потеряли бдительности. Может быть, какой-то резон в этом и был, тем не менее, график дежурств из-за этого получался очень напряженным, и отдых свободной смены слишком коротким, чтобы полноценно отдохнуть. Принятая в мире система смены часовых через два часа казалась подполковнику более приемлемой. Но у Даккашева не было людей, постоянно несущих дежурства, и потому он мог позволить кому-то отдыхать дольше. Впрочем, все это мало касалось Эктора Камачо, поскольку для него главное было в том, чтобы кто-то обеспечивал безопасность его группы. Пока Даккашев с этим делом, как, впрочем, и со всеми другими, справлялся хорошо.

Абали Гирмасолатовича порекомендовали в помощники Камачо в грузинской службе безопасности. Они давно сотрудничали с Даккашевым и знали его деловые качества и аккуратность. Подполковник согласился испытать такого помощника и убедился, что на Абали Гирмасолатовича действительно можно положиться даже в большей степени, чем на тех же грузинских офицеров службы безопасности, у которых основным стремлением было заработать и, желательно, побольше. А Даккашев был почти равнодушен к деньгам. По крайней мере, не торгуясь, согласился на сумму, которую ему еженедельно выплачивал Камачо. Сумма не маленькая, но и ответственность тоже не маленькая. Тем более что действия, которые Даккашеву пришлось выполнять, были опасными для него лично. Но Абали Гирмасолатович работал не ради денег, а ради идеи, так решил Эктор Камачо после более близкого знакомства с помощником. И работал хорошо, даже собственную инициативу порой проявлял. Именно Даккашев нашел нужного человека в Магасе, которого служба безопасности Грузии долго искала, но так и не смогла предложить Камачо. Грузины предлагали три кандидатуры, но после встречи с каждым из трех и продолжительной беседы, Камачо предпочитал отказаться от сотрудничества, показавшегося ему ненадежным. Он интуитивно чувствовал, что не сможет довериться этим людям. Они искали заработка. Легкого и крупного. Он же искал партнеров, умеющих мыслить и действовать глобально, с долговременной перспективой. И главной проверкой, как это ни кажется парадоксальным, была кредитоспособность этих партнеров. Подполковник Камачо не поставлял, а продавал оружие, хотя раньше все поставки шли бесплатно, вдобавок еще и деньги выделялись. Просто брать могут многие. Говорят, на Северном Кавказе в каждом доме имеется оружейный арсенал. Но тот, кто готов только получать, обычно мало чего стоит. Однако тот, кто в состоянии платить за поставки, для чего-то конкретного расстается со своими деньгами. Значит, ему оружие очень нужно. И дело здесь вовсе не в нищете Центрального разведывательного управления США, поставлять оружие вполне можно было бесплатно, как и раньше, а в стратегии, которую подполковник Камачо сам и выработал – сотрудничать только с людьми, которые не собираются на этом зарабатывать себе на шикарную жизнь. Именно с этой проблемой столкнулись все предшественники Камачо. Заработав, они бросали все и подавались куда-то в арабские страны. Кто-то оседал в Кувейте, кто-то – в Саудовской Аравии. Некоторые и в Европу отправлялись. Многие в Англии и в Норвегии осели вместе с семьями. Там и пособия как политические эмигранты получают, и своих средств имеют достаточно, чтобы жить на широкую ногу. Но после таких, следовало новых искать, и, чаще всего, попадались люди с теми же планами, что и у предшественников. Но Эктор Камачо пошел по другому пути, продолжая сложные поиски того, кто сам готов платить, кто не за хорошей жизнью гонится, потому что безбедную жизнь себе уже обеспечил. Таким людям есть что терять, и потому они будут предельно осторожны в своих действиях. А осторожность той стороны обеспечивает отсутствие международного скандала. Слишком много в России желающих обвинить Соединенные Штаты в поддержке террористического движения на Северном Кавказе. И допускать новые обвинения – значит провалить миссию Камачо. Вот подполковник и не спешил в поисках нужного человека.

А потом Даккашев, выслушав все аргументы подполковника, нашел ему Лорсу Мажитовича Мухарбекова, крупного и даже, как говорят в Грузии, подразумевая криминальные варианты бизнеса, крутого бизнесмена в столице Ингушетии Магасе. Сам Мухарбеков был завязан с добычей золота в Магаданской области. Честно говоря, подполковник Камачо не знал даже, где в России Магаданская область находится, и понял, о чем речь, только когда услышал слово «Колыма». О Колыме он, конечно же, слышал, хотя мало что помнил. В основном топоним Колыма ассоциировался в голове подполковника с какими-то сталинскими лагерями для политзаключенных, которые в войну мыли там золото на нужды той же войны. Этим колымским золотом Советский Союз расплачивался с Соединенными Штатами за поставки танков, самолетов и продуктов питания, и много еще лет после войны расплачивался. Сейчас, видимо, там уже моют золото для другой войны. Для той, что ведется на Северном Кавказе.

Обладание несколькими приисками приносило Лорсе Мажитовичу, как говорил Даккашев, хорошие средства, которые позволили ему самому покинуть Крайний Север России и вернуться на Кавказ, и он знал, куда золото следует вкладывать, хотя не имел каналов, чтобы обеспечить постоянный приток оружия для исламистских группировок своей республики. Сама связь с исламистами Эктора Камачо смущала мало. Одно дело, когда против исламистов выступают с громкими речами политики, и совсем другое дело – реальность. Говорить можно что угодно, но те же политики, заседая в конгрессе США, подпишут любой документ на финансирование мероприятий, призванных ослабить Россию, своего традиционного многолетнего противника, унаследовавшего удел этого противостояния от бывшего СССР. Хотя в последнее время даже в конгрессе и в сенате все чаще раздаются голоса, что пора поменять приоритеты и Россию стоит рассматривать как главного союзника в противостоянии с Китаем, который скоро станет настоящей угрозой и США, и России. Тогда можно будет Россию с Китаем стравить, помогая и тем и другим, и, тем самым, ослабить обе страны. Но пока эти голоса недостаточно громкие, чтобы круто изменить привычный путь мышления и конгрессменов, и сенаторов, и самого народа США. Может быть, со временем так все и будет. А пока подполковник Камачо делает свое дело…

Первая встреча с Лорсой Мажитовичем состоялась в Турции, куда он приехал якобы отдохнуть на недельку в отеле, принадлежащем ему. Иметь собственный отель в Турции, к тому же обслуживающий в большинстве своем туристов из России – это дело выгодное. Подполковнику Камачо, хотя он и прибыл в Турцию не с российским, а с грузинским паспортом, в том же отеле выделили на два дня люксовый номер с видом на морское побережье – день для беседы с Мухарбековым и день просто на отдых. Это, видимо, в качестве небольшой взятки. Северокавказские люди, как и грузины, не представляли своей жизни без взятки, Камачо давно это учел и научился пользоваться таким методом общения.

Отдых в отеле был вполне приличным, но подполковник Эктор Камачо, осознавая, для чего он прибыл в Турцию, сразу же по прибытии позвонил товарищу и сокурснику по разведшколе, работающему, как он знал, в ближайшем американском консульстве, объяснил ситуацию, и тот прибыл в отель уже через полтора часа вместе с капитан-лейтенантом американского военного корабля, стоящего в те дни в порту. Капитан-лейтенант оказался специалистом своего дела, за десять минут нашел три «жучка» и две видеокамеры, установленные в номере. Блокировать электронику было бесполезно, установить новую – ничего не стоило, просто спустить провод по вентиляционной шахте, и все. Чтобы конфиденциальный разговор прошел без лишних записей, Камачо договорился с товарищем, и ему пообещали уже на рассвете предоставить специально оборудованный микроавтобус местного разведцентра НАТО. Этот микроавтобус был оборудован так, что исключал всякую возможность записи разговора со стороны. Никакая посторонняя электроника рядом с микроавтобусом не функционировала. Зато вполне сносно, как позже убедился подполковник Камачо, работала своя собственная. Три камеры снимали, и три микрофона записывали разговор. Но пока Лорсе Мажитовичу знать об этом не следовало. Подойдет время и наступит критический момент, тогда вполне можно будет договориться с помощью легкого давления, предъявив записи, если собеседник окажется совсем уж несговорчивым. И хотя не создавалось впечатления, что Лорса Мажитович окажется несговорчивым, гарантия все равно нужна. Кроме того, никто не может точно сказать, как будут развиваться события в дальнейшем, поэтому иметь компромат на крупного бизнесмена-золотодобытчика всегда неплохо.

Когда утром следующего дня Эктору позвонил сам Мухарбеков, намереваясь зайти для беседы, подполковник вяло и сонным голосом пожаловался на подслушивающую и снимающую аппаратуру в номере, сказал, что в таких условиях не работает, и предложил встречу на улице. Лорса Мажитович согласился, и договорились встретиться у стойки администратора на первом этаже через пять минут. За эти пять минут Эктор успел позвонить по номеру, оставленному коллегой. Машина, оказывается, уже была на стоянке у отеля. Камачо потребовал подъехать к дверям и с балкона увидел, как выехал со стоянки большой бежевый микроавтобус «Форд Транзит» и остановился около дверей отеля, словно бы дожидаясь пассажира, который заказал транспорт.

Лорса Мажитович уже ждал рядом со стойкой, переговариваясь с молодой женщиной-администратором. Эктор сразу определил хозяина гостиницы по поведению и сделал жест рукой, предлагая выйти из отеля, а за дверьми повторным жестом показал на микроавтобус и распахнул дверцу салона.

Разговаривали между собой по-грузински, поскольку ни английского, ни французского, ни испанского языков Лорса Мажитович не знал, а владел только своим родным, русским, и грузинским. Из этих языков подполковник Камачо знал только грузинский, поэтому понять друг друга они могли и, кажется, даже без проблем договорились.

Во всем разговоре самого подполковника Камачо смутило только одно – Лорса Мажитович Мухарбеков желал расплачиваться не деньгами, а золотом в песке и небольших природных самородках, то есть в том виде, в каком золото добывают, «диким золотом». Догадаться было не трудно, откуда такое золото приходило. Сам Мухарбеков ценил его очень высоко, но подполковник Камачо, не будучи специалистом, сообщил, что цену установит его руководство, когда найдет нужного специалиста по оценке. Честность специалиста, которого предложит ЦРУ, у самого Камачо сомнений не вызывала, хотя Мухарбеков свои сомнения высказал, но не очень настойчиво. Видимо, ему очень нужно было оружие по достаточно приемлемой цене, которую могла предложить американская сторона. По большому счету, американская сторона могла и бесплатно это оружие предложить, но к бесплатному и отношение безответственное, и поэтому Камачо предпочитал торговлю. Впрочем, Лорса Мажитович не просил бесплатного оружия, что говорило о серьезности его намерений. Он искал не спонсора, как большинство, а поставщика.

Со стороны Эктора Камачо условие в сделке было одно – сначала поставлялось золото, потом, после экспертизы и определения цены, поставлялось оружие, причем самое современное, высокотехнологичное, с гарантированным боевым качеством. Из всего списка оружия, что Лорса Мажитович передал подполковнику, сомнения вызывали только ПЗРК «Стингер». Мухарбеков просил доставить ему четыре ПЗРК. Эктор Камачо не знал, как посмотрят на такую поставку в ЦРУ. Это было слишком серьезно, наверное, на уровне небольшой атомной бомбы. И потому по «Стингерам» обещал возобновить разговор позже, когда наведет соответствующие справки. Но, кажется, состоявшейся беседой и обещаниями сторон оба остались довольны. Да и друг другу они показались вполне симпатичными людьми, с которыми приятно иметь дело. Это тоже немаловажный фактор при ведении деловых переговоров…

Камачо слегка задремал и от этого почувствовал, что мерзнет. Все-таки своими корнями он был выходцем из жарких латиноамериканских стран, и для него не слишком комфортным был зимний кавказский климат. Но так уж устроен человеческий организм, что человек, когда начинает мерзнуть, чувствует это во сне, но еще крепче засыпает и, случается, замерзает до смерти. Камачо, конечно, это пока не грозило, и он умел управлять своим телом и сознанием даже во сне. Поэтому, когда к нему кто-то подошел, он сразу открыл глаза и сел.

Это был Абали Гирмасолатович Даккашев.

– Что? – спросил подполковник, догадавшись по его виду, что тот с сообщением.

– Вы, господин подполковник, ничего не слышали?

– Нет. Я задремал. А что?

– Я тоже, виноват, задремал. Часовой подошел, разбудил меня и сказал, что оттуда, с российской стороны, раздалось несколько автоматных очередей.

– С границы?

– Нет. Издалека. В горах источник звука точно определить трудно. Здесь ущелье, река – по воде звуки вообще далеко разносятся. Но, говорит, еле-еле слышно было.

– Ошибиться он не мог? Камни, предположим, по склону посыпались…

– Исключено. Он воевал и знает, что такое автоматные очереди.

Словно в подтверждение слов часового, ущелье донесло до собеседников новые звуки автоматных очередей. И тут же зазвучали другие, более громкие.

Теперь уже все поднялись на ноги и стали тихо переговариваться. Но большинство в группе представляло республики Северного Кавказа, и разговаривали они между собой на каком-то незнакомом подполковнику языке. Может быть, даже на русском, потому что на Северном Кавказе, как знал Камачо, языков множество, и часто парни из одной республики не понимают, что говорят соседи из другой.

– Мухарбеков на пограничников нарвался? – предположил Эктор.

Даккашев промолчал, не желая высказываться, пока точно ничего не известно.

– Где стреляли, интересно?

Теперь Даккашев ответил:

– Уже близко. Возможно, на самой границе.

– Грузинские пограничники могут выстрелы услышать?

– Они за перевалом. К ним звук не дойдет. Если только наряд на этой стороне услышит, но он на этой стороне будет только вечером.

– Может, на всякий случай, спрятаться?

– Куда здесь прятаться! – Даккашев обвел взглядом склон. – Если кто сверху пойдет, все равно увидит. Снизу может только Лорса Мажитович подойти. Просто подождем. Уже скоро…

Но просто так сидеть и ждать было выше человеческих сил.

– Пошли кого-нибудь к границе. Посмотреть…

– Ваха… – позвал Даккашев стоявшего рядом бойца. – Посмотри…

Глава десятая

После того памятного боя, несмотря на то что комбат уже перед строем сообщил, что представил, в числе других, и рядового Коровина к награде, сам Юрий чувствовал себя довольно скверно. Никак не получалось у него отделаться от воспоминаний, хотя все другие участники боя вспоминали о происшедшем даже с удовольствием, если вообще вспоминали. А ему постоянно мерещилось одно и то же – как он пытался заглянуть в глаза идущим на него бандитам и видел там смертную пустоту. Мысль, сначала разбросанная, неконцентрированная, постепенно выстраивалась в цепочку и невольно сводилась к тому, что бандиты были не просто обкуренными, а сознательно шли умирать, спокойно и с достоинством принимая пули в грудь. Просто шли на смерть, зная, что «волкодавы» их ни за что не выпустят, а у них нет достаточных сил, чтобы прорвать заслон. Но стрелять в человека, который добровольно идет на смерть, – это чем-то сродни действиям палача. Так рассуждал тогда рядовой Юрий Коровин и оттого мучился. Хорошо, что нашелся рядом солдат-контрактник, который рассказал, что в соседнем поселке есть небольшая православная церковь. Священника, отца Георгия, даже бандиты не трогают, потому что уважают за справедливость и принципиальность. До первой чеченской войны в поселке жило много русских, но потом всех их выгнали, за исключением трех одиноких старух, которым податься некуда. Священник тоже не захотел уезжать и бросать на разграбление свой храм, и старух этих бросать не захотел – вот и проводил службы для них и для пары живущих здесь грузинских семей, исповедовавших православие. В этот поселок батальон спецназа ГРУ, располагавшийся тогда в палаточном городке на небольшом холме, ездил три раза в неделю за питьевой водой. Рядовой Коровин обратился к своему командиру взвода, им тогда был старший лейтенант Столяров, тот, в свою очередь, к командиру роты, и командир роты, войдя в положение верующего человека, послал вместе с другими солдатами за водой и рядового Коровина.

Выезжали в составе отделения одного из взводов. Десять солдат во главе с прапорщиком, каждый со стандартным армейским термосом, и вместе с ними рядовой Юрий Коровин, которому термос не нашли. Впрочем, все солдаты и прапорщик уже знали, зачем Коровин едет с ними. Он был им просто попутчиком, которому необходимо встретиться со священником. И потому грузовик, заехав в поселок, сразу остановился напротив церкви.

Свой автомат Коровин оставил в кузове на попечении прапорщика. Машина ушла дальше, к уже испытанным колодцам во дворах местных жителей, а Юрий Коровин пересек площадь и подошел к церкви. Она была сложена из распространенного на всем Кавказе скального сланца, который идет на строительство и домов, и сараев, и даже заборов. Смотрелась церковь красиво, но, к сожалению рядового Коровина, на металлической двери висел большой и тяжелый замок. Юрий остановился, не зная, что ему делать. Выручила женщина, внешне похожая на чеченку, но чисто разговаривающая по-русски.

– Вы церковь посмотреть хотели?

– Я хотел с батюшкой поговорить.

– Так вы домой к нему сходите. Это рядом. Пойдемте, я вас провожу.

Хотя Коровин слышал много историй, как местные женщины заманивают куда-то одиночных солдат, и после этого они бесследно пропадают, он согласно кивнул. Поселок этот считался спокойным местом, кроме того, сами поиски священника – это такое дело, которое нельзя использовать в обмане, так, по крайней мере, казалось Коровину. Он пошел за женщиной, безоружный и доверчивый. Дорога постоянно поднималась в гору и привела их в конец поселка. Дом, во двор которого они вошли, был предпоследним на улице.

– Пойдем, пойдем, брат, – сказала женщина, придерживая калитку. – Не бойся…

Это-то «не бойся» правильно сыграло свою роль. Если бы они шли к священнику, Юрию, конечно же, нечего было бы бояться. «Мы честные», – всегда говорят те, кто хочет обмануть, а кто обманывать не собирается, не будет говорить о своей честности. Кроме того, уж очень вкрадчивый голос был у женщины. Это походило на ловушку. Но отступать было уже поздно, да и некрасиво, если они, в самом деле, к священнику пришли.

Во дворе никого не было, даже собаки, хотя собачья конура стояла неподалеку от крыльца. Закрыв калитку за Коровиным, женщина сразу прошла к дому, поднялась на высокое крыльцо и постучала в дверь кулаком. Дом был небольшой, построенный на кавказский манер. Не с холодными сенями, как строят русские, а сразу с коридором. Кроме того, в русских домах двери обычно бывают распахнуты и чем-то занавешены. Здесь же внутренние двери были все закрыты. Пройдя коридор, женщина открыла дверь в комнату, пропуская Коровина, но сама не зашла. Юрий перед порогом слегка задержался и сразу оценил обстановку.

За столом, лицом к двери, сидел седобородый чеченец в чалме и расшитом золотом зеленом халате и волчьими злобными глазами смотрел на вошедшего. За тем же столом сидели еще трое. Спиной к двери солдат, рядом с ним седой, коротко стриженный милиционер в форме, но без головного убора и с окровавленной головой, а с торца стола православный священник в криво сидящей скуфье. Похоже было, что скуфья в каких-то обстоятельствах упала или была сбита с головы, а потом, когда священника связали и посадили, чужая рука снова водрузила ее на голову. У всех троих руки были связаны за спинкой стула.

– Заходи… – высоким голосом позвал человек в чалме.

Юрий, может быть, еще и подумал бы, но услышал, как хлопнула входная дверь, и понял, что выход из дома перекрыт. Оставалось только идти напролом. Он хорошо помнил, как говорил старший лейтенант Столяров, что каждый боец спецназа ГРУ, невзирая на звание, хоть полковник, хоть рядовой солдат, всегда является самостоятельной боевой единицей и в любых условиях должен действовать как самостоятельная боевая единица, исходя из сложившихся обстоятельств. Не просто единица, а именно боевая, то есть способная нанести противнику урон. В данной ситуации «боевая единица спецназа ГРУ» решилась и уже почти шагнула за порог, по крайней мере, подняла ногу для движения, но вдруг сбоку, сразу за дверным косяком, Коровин почувствовал постороннее движение и остановился. Женщина подтолкнула его в плечо:

– Иди… Иди, пока зовут…

Юрий резко дернулся, отчего женщина сама подалась вперед, и сам подтолкнул ее. Не сильно, но направленно. И женщина получила то, что должен был получить Коровин – удар прикладом в лоб. Она сразу упала на спину, не выдержав столкновения с жестким пластиком приклада, пролетела мимо Коровина, не успев даже руками взмахнуть. А высокий крепкий бандит застыл в изумлении с поднятым оружием, соображая, как он умудрился ударить сообщницу. Юрий, даже не вспоминая теорию, начал действовать так, как его учили, причем учили до автоматизма. Не думая о том, что автомат на короткой дистанции становится только помехой тому, кто его держит, он шагнул вперед и ухватился за повернутое к нему прикладом оружие двумя руками: левой за цевье, правой за рукоятку. Большой палец почти машинально нажал на предохранитель, сразу опуская его в нижнее положение на градацию автоматического огня, а указательный тут же нажал на спусковой крючок, выпустив короткую очередь в живот бандиту. Заорав, бандит свалился на пол, зажимая живот двумя руками. Вторая очередь повалила под стол забирающегося туда человека в белой чалме и расшитом халате. Куда он хотел, туда и попал.

Связанные пленники зашевелились, священник молча смотрел на Юрия, а двое других поворачивали головы, сами вместе со стульями поворачивались и что-то говорили, но рядовой не слушал их. Он не забыл постороннее движение в дверях, резко развернулся, высунул автомат за косяк и дал одну за другой три очереди. Кто-то упал и застонал, а второй стал ругаться матом так громко, что его, наверное, на площади было слышно. После этого можно было и выглянуть в коридор.

Один бандит лежал на полу и дергался в судорогах. Второй стоял, согнувшись, и держался руками за выбритую голову. Вся голова была в крови, и лицо бандита было в крови, из-за чего он не мог видеть происходящее, но бритая голова светилась даже в сумраке коридора, и Юрий направил в нее следующую очередь. Вдруг входная дверь распахнулась, и в дом вбежал еще один бандит. Очередная очередь выбросила его наружу.

Только после этого рядовой Коровин, вытащив из-за пояса первого убитого большой кривой нож, разрезал веревки пленникам, освобождая их.

В это время автоматная очередь разбила стекло в окне, и одна из пуль пробила священнику плечо. Но он, не обращая внимание на ранение, схватил стоящий у стены автомат, перебросил его милиционеру, второй автомат перебросил солдату, сам сунулся под стол, где валялся труп в зеленом халате, и поднялся уже с пистолетом АПС в руке, умело досылая патрон в патронник.

– Сколько всего бандитов? – спросил Юрий.

– Еще четверо, – ответил священник. – Не стоять против окон. Спрятаться. Ты скольких убил?

– Здесь двоих, троих в коридоре. – Коровин слегка растерялся от того, что отец Георгий оказался таким боевым священником.

– Значит, правильно, еще четверо… – подтвердил отец Георгий.

И в подтверждение ему сразу четыре автомата заговорили с улицы, полностью разнеся стекла во всех окнах. В комнате с пылью полетела со стен штукатурка, причем целыми кусками, оголяя кирпичную кладку.

Юрий дал ответную очередь на звук, не высовываясь сам. Точно так же стреляли священник с солдатом, и только милиционер решил стрелять прицельно, но желание видеть противника обернулось для него трагедией. Бандиты стреляли точно, и сразу несколько пуль раскроили милиционеру голову. Он упал там же, под окном, на спину и лежал, глядя в потолок остекленевшим уцелевшим левым глазом, правый был выбит пулей.

Коровин обернулся и быстро перебежал, пригнувшись, к порогу, к тому месту, где лежал первый из убитых бандитов. У него на поясе он видел подсумок с гранатами для «подствольника». Зарядив подствольный гранатомет, Юрий пристроил приклад на плечо, чтобы отдача от пуска гранаты самого его с ног не сбила, дождался, когда бандиты в очередной раз выбьют пыль из стен и попытаются свалить остатки штукатурки, засек по звуку расположение бандитов, поднял автомат и выстрелил. Бандиты тут же огрызнулись в ответ, но их реакция показала, что выстрел из «подствольника» был удачным. Теперь по дому стреляли только двое бандитов. Так же удачно дал очередь и солдат, после чего лишь один автомат продолжал стрелять в окна. А потом раздалось сразу множество автоматных очередей, но ни одна пуля в окно не влетела. Нетрудно было догадаться, что стреляли по бандиту, и он уже не отвечал. Коровин выглянул в окно и увидел бежавших к дому спецназовцев, тех самых, что отправились за водой. Прапорщик среагировал на стрельбу в поселке и быстро прибыл на место, чтобы завершить бой…

– С местными бандитами я как-то нашел общий язык, – говорил отец Георгий прапорщику, – а этот имам Керим из другого района. Прослышал, что у нас храм работает, и пришел сюда. Богословский диспут хотел провести с оружием в руках. Спасибо вот солдатику вашему, выручил.

Тот выслушал его и сразу позвонил в батальон, откуда уже выслали на всякий случай взвод для проведения «зачистки» в поселке, а там, в свою очередь, позвонили в районную прокуратуру, чтобы сообщить о случившемся.

Отделение водовозов осталось в селе дожидаться посланный взвод, а рядовой Коровин ушел с отцом Георгием в храм. Беседовали они, сидя на скамейке в пределе для оглашенных, потому что больше присесть было негде. В алтарь, естественно, священник солдата не повел.

– Вы с оружием хорошо обращаетесь, батюшка, – заметил Юрий.

– Я – бывший майор воздушно-десантных войск. После Афгана только стал священником, – не вдаваясь в подробности, объяснил отец Георгий. – А ты, значит, меня искал?

– Да. Поговорить хотелось. Понимаете, я окончил перед армией семинарию, а после армии тоже собираюсь священником стать. Но сомневаюсь, достоин ли, после того как в бою убивал бандитов.

– У меня были такие же сомнения, когда я из армии уволился, – задумчиво покачал головой отец Георгий. – Поэтому изначально я хотел даже в простые монахи уйти, чтобы в грехах своих каяться, и пришел в монастырь к архимандриту Алексию, чтобы стать сначала послушником. Он и спросил меня напрямую, а кто будет веру православную защищать, если все захотят только молиться и собственного спасения искать? И рассказал о Сергии Радонежском. Святой Сергий не только благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву, он ему и перед битвой послание прислал, чтобы поддержать дух княжеской рати. Это послание с благословением читали перед ратным строем. Кроме того, святой Сергий послал с Дмитрием двух своих схимников [17] , Пересвета и Ослябю. До монашества оба были знатными боярами и

известными русскими воинами. Ты понимаешь, что такое схима?

– Понимаю.

– Если уж нам у Сергия Радонежского не учиться, то не знаю, у кого еще учиться… – заключил отец Георгий и замолчал, считая, что сказал все.

Это был совет, не высказанный прямо, тем не менее, вернувший Юрия Коровина в уравновешенное состояние, пресекая все его сомнения.

– Если тебе будет от этого польза, могу благословить тебя на защиту православия и Родины, – предложил священник.

– Благословите, батюшка… – Рядовой встал, склонил голову и сложил крестообразно перед животом раскрытые ладони.

Отец Георгий благословил и посоветовал на прощание:

– А вообще, не только перед исповедью, а просто так, когда на душе плохо станет, или почувствуешь, что сделал что-то не так, или просто в сомнениях… читай «Покаянный канон ко Господу нашему Иисусу Христу». Это всегда помогает и душевное здравие возвращает. Никогда не забывай, что сказал Господь: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» [18] .

– Спаси Бог [19] , батюшка…
Несколькими днями позже комбат сообщил, что на рядового Коровина отправлено второе представление к награде. Теперь уже за освобождение людей из плена. И обе медали Юрию вручали перед строем одновременно.
Уже сам став отцом Георгием, Юрий часто вспоминал того отца Георгия, думал даже найти его и пообщаться, но он тогда даже не узнал его фамилию, неудобно показалось спрашивать. А по одному имени найти священника очень сложно. И жизнь пока не забрасывала молодого отца Георгия в Чечню, где он мог бы съездить в тот поселок… Отложив в сторону томик святителя Игнатия, отец Георгий нашел в сумке молитвослов и раскрыл его по закладке на «Покаянном каноне ко Господу нашему Иисусу Христу». Все простые и доступные слова канона ложились на душу и вызывали острые и противоречивые чувства. С одной стороны, отец Георгий чувствовал себя кающимся грешником, а с другой – что Господь его слышит и причисляет, как Пастырь, к овцам стада своего. «Житие на земли блудно пожих и душу во тьму предах, ныне молю Тя, Милостивый Владыко: свободи мя от работы сия вражия и даждь ми разум творити волю Твою.

Кто творит таковая, якоже яз? Якоже бо свиния лежит в калу, тако и аз греху служу. Но ты, Господи, исторгни мя от гнуса сего и даждь ми сердце творити заповеди Твоя».

В дверь постучали так громко, что задумавшийся священник вздрогнул, возвращаясь мыслями к текущему дню, и, отложив молитвослов, сказал:

– Войдите.

В дверь боком втиснулся младший сержант-контрактник, служивший еще в ту пору, когда рядовой Юрий Коровин отбывал срочную службу.

– Можно в гости?

– А ты что, и не на задании, и не на занятиях?

– Дневальный свободной смены. Отдыхаю. Тебя, Юрок, как теперь называть прикажешь – на «ты» или на «вы»? А то я слегка в растерянности.

– Я еще когда сюда просился, меня предупреждали, что нет пророка в своем отечестве. Вот ты и подтвердил. Короче говоря, так… Поскольку я только помощник командира бригады по работе с верующими, а это должность не офицерская, можешь по старой памяти и дружбе на «ты». Я не обижусь. Но это обращение не для всех, а только для тех, кто меня в пору службы знал. А вот про Юрка попрошу забыть. При рукоположении мне дали имя Георгий. Теперь меня следует звать или отцом Георгием, или просто батюшкой. Сначала непривычно будет, я понимаю, потом быстро привыкнешь. Все привыкают. Это не ко мне лично уважение, а только к моему священническому сану.

Отец Георгий встал и протянул младшему сержанту руку. Он никак не мог вспомнить его имя. Они в разных взводах служили и общались мало, просто хорошо знали друг друга в лицо. А если уж в бой вместе ходили, когда вся рота была задействована, то такое знакомство можно считать и дружбой, потому что в бою поддерживаешь своих, не разбирая, кто из твоего взвода, кто из другого. Но сейчас спрашивать имя старого знакомого показалось отцу Георгию не совсем удобным.

– Ладно. Привыкну, батюшка… – согласился младший сержант. – Мы ко всему привыкать обучены. Если уж даже к тухлым консервам привыкли, то… А что, церковь у нас строить будут? Я так слышал.

– Уже слышал? Быстро в разведке новости расходятся. Храм в память святого Георгия Победоносца, покровителя имени моего, будем строить в бригадном городке. Только еще не решено окончательно, что это будет храм Георгия Победоносца, хотя, скорее всего, так. Но есть еще предложение строить храм Во имя всех святых, покровителей воинства русского.

– А их много?

– Вот у тебя на шапке кокарда, что ты про нее знаешь?

– Ничего не знаю.

– А зря. Эта кокарда сохранена еще со времен царской армии и имеет тридцать два луча. Каждый луч в честь одного из святых, покровителей воинства русского. Значит, тридцать два святых заботятся о солдатах и офицерах и постоянно молят Господа за них. После революции и Гражданской войны кокарды были отменены, их вновь ввели только в пятьдесят седьмом году прошлого века. Просто тогда до ЦК партии не дошла весть, что значат эти тридцать два луча, иначе не было бы этой кокарды.

– А что за святые? Ну, Георгий, это понятно. А еще кто?

– Тебе всех перечислить? Тогда я лучше книгу найду и прочитаю.

– Ну, хотя бы несколько.

– Ну, скажем, святой благоверный великий князь Игорь Черниговский, Великомученик Дмитрий Солунский, архангел Михаил, равноапостольный великий князь Владимир, благоверный князь Александр Невский, благоверный князь Дмитрий Донской и другие…

В дверь опять постучали, теперь достаточно тихо, и, не дожидаясь разрешения, в комнату заглянул комбат.

– Соломин, что ты батюшке отдохнуть с дороги не даешь?

– Извините, товарищ подполковник. Мы тут выясняем, что означают тридцать два луча на наших кокардах. Я вот раньше и не знал.

Отец Георгий сразу вспомнил, что Соломина зовут Сережей.

– А что они означают? Я вот всю жизнь ношу и всегда думал, что это просто лучи, как у солнца. А что-то другое есть?

– Есть, товарищ подполковник, – ваша кокарда сделана по образцу кокарды царской армии, а тридцать два луча означают тридцать два святых угодника Божьих, покровителя воинства российского.

– А что, в советское время другая кокарда была?

– Кокарда чуть другая, но лучи были и тогда. Когда кокарду вводили, при Хрущеве, все документы от ЦК попрятали, а многие просто уничтожили, поэтому в ЦК, конечно, о святых не знали.
– Хорошенькое дельце, когда комбат военной разведки такие сведения узнает уже на склоне лет, – хмыкнул «подполковник Шумахер». – А я к тебе по делу, батюшка. Соломин, ты свободен…

Глава одиннадцатая

Старший лейтенант Супротивников напряженно посмотрел на майора Лохматого, тот в ответ так же напряженно посмотрел на него, и они поняли друг друга без слов.

– Занимайся, – распорядился майор. – А я пока допрос продолжу. Если я займусь, вы мне своим гвалтом мешать будете.

У Василия Ивановича Супротивникова была одна особенность то ли характера, то ли организма, которой он и его сослуживцы при необходимости охотно пользовались. Если он что-то делал, то умел полностью отключаться от окружающего мира, никого не видя и не слыша, ему не мешали чужие разговоры, и никакие слова не могли сбить его с толку.

Майор встал из-за компьютера, уступив место младшему коллеге. Но, прежде чем сесть за компьютер, Супротивников залез в сейф, стоящий справа от него у стены, вытащил пластиковый мешок с вещественными доказательствами, сорвал пломбу и нашел там среди других документов паспорт убитого Джогирга Музарбекова. Раскрыв его, долго рассматривал сначала просто сквозь очки, которые норовили сползти на кончик носа, и потому их постоянно приходилось подправлять, а потом достал из стола майора Лохматого сильную лупу и стал смотреть через нее. Лупа, кажется, помогла больше, чем очки, по крайней мере, старший лейтенант заволновался, резко встал и вышел из-за стола вместе с паспортом, забыв закрыть сейф.

– Василий Иванович… – показывая пальцем, с укоризной в голосе напомнил майор.

Супротивников вернулся, закрыл сейф и поспешил к двери. Допрос продолжался, но он уже мало интересовал старшего лейтенанта. Василий Иванович стремительно преодолел длинный коридор, поднялся по лестнице на верхний этаж здания, нашел нужный кабинет с бронированной дверью и нажал кнопку звонка. Дверь открыли только через минуту. Но это ожидание, видимо, было привычным, и Супротивников даже не возмутился.

За дверью стоял пожилой лысый коренастый человек, облаченный в белый халат поверх мундира.

– У меня к вам вопрос, товарищ подполковник, причем срочный. Дело касается тройного убийства и похищения восьмидесяти килограммов золотого песка. Кажется, зацепка появилась, но следует осторожно к ней подойти. Что можете об этом паспорте сказать? – Старший лейтенант протянул паспорт Музарбекова. – Простая визуальная экспертиза…

– Прямо здесь смотреть? Заходи, посмотрим, – пригласил эксперт.

Кабинет состоял из короткого коридора и нескольких комнат. Подполковник провел Супротивникова в свою, где горела только мощная настольная лампа над письменным столом и светился монитор компьютера. Он сразу развернул его изображением к стене, но старший лейтенант успел увидеть, что подполковник играл в какую-то компьютерную игру. Фанат компьютерных игр – об этом все управление знало. А фанаты не любят, когда их играм мешают.

Света настольной лампы хватало для тщательного осмотра, но подполковник надел еще и часовую лупу с сильным увеличением и стал внимательно рассматривать документ, причем каждую страницу, одну за другой. Потом вернул документ Василию Ивановичу.

– Что? – спросил старший лейтенант, глядя на бесстрастное лицо эксперта.

– Могу только одно сказать – фотография переклеена. Если есть еще какие-то исправления или подчистки, возьму на экспертизу только завтра. Сейчас, извини уж, друг сердешный, занят.

– Хорошо, завтра принесу, товарищ подполковник, – согласился Супротивников и направился к двери. – Но меня как раз вариант с вклеенной фотографией и устраивает. Может быть, большего и не понадобится…

Следующий запрос с пометкой «срочно» был отправлен в управление ФСБ по Ингушской Республике. Майор Лохматый в это время заканчивал допрос, но Василий Иванович не слышал ни самих вопросов, ни ответов на них. Он, что называется, «включился» в новый вариант дела. Запрос касался паспорта Джогирга Артагановича Музарбекова. И по тому же адресу была отправлена фотография убитого Музарбекова, только уже без упоминания личностных данных. Просто фотография – не говорит ли что-нибудь это лицо правоохранительным органам Ингушетии. На всякий случай старший лейтенант сбегал еще и в компьютерный отдел, отсканировал фотографию, вклеенную в паспорт, увеличил ее и перенес на флешку, чтобы перебросить в свой компьютер. Вдруг ингуши проявят желание уточнить что-то по этой фотографии? Все-таки лицо убитого человека не всегда соответствует лицу живого, те же глаза закрыты. Тогда придется фотографию живого отослать.

Ответ на запрос по фотографии пришел очень быстро. За то время, пока Василий Иванович бегал к компьютерщикам, опера из ингушского управления успели переслать его запрос в антитеррористический Комитет, и оттуда ответили, что человек на фотографии – скорее всего, находящийся в федеральном розыске Насухан Сардалович Таштемиров, амир уничтоженной банды террористов, которому удалось скрыться от правосудия. Комитет Ингушетии заинтересовался причиной запроса и некоторой странностью фотографии. Странность заключалась в том, что это фотография трупа, и снимок был сделан через несколько часов после убийства, и тело убитого, как и лицо, успело прихватить морозом. О чем старший лейтенант Супротивников тотчас и написал с подробностями.

Вскоре пришел ответ и на второй запрос, и опять не из управления ФСБ, а из МВД республики, куда запрос просто переслали из ФСБ. Сообщалось, что Джогирг Артаганович Музарбеков обращался в паспортный стол своего районного управления полиции с просьбой о получении паспорта взамен утерянного при неизвестных обстоятельствах. Ингушские полицейские даже постарались и прислали электронную копию учетной карточки нового паспорта, где была вклеена фотография. Старший лейтенант Супротивников увеличил эту фотографию во весь монитор и повернул монитор к подписывающему протокол допроса Байшункару Бикбулатову.

– Кто это? Знаешь такого?

– Джо… – сразу без нотки сомнения ответил Бикбулатов.

Супротивников переглянулся с Лохматым. Дело пошло, и теперь следовало только расставить все факты по своим местам, и потом уже можно будет не тормозить и катить по хорошей дороге на высокой скорости. Хотя вопрос о том, какое отношение Джогирг Музарбеков имел к похищенному золоту, оставался открытым.

На всякий случай старший лейтенант вывел на принтере фотографии того и другого Джогирга. Конечно, лица были совершенно разные…

Бикбулатова увели, чтобы доставить на допрос следующего задержанного.

Ушел и капитан Лончаков, которому в этом кабинете было откровенно скучно. В кабинете остались только два хозяина, каждый за своим столом.

– Ну и что этот допрос дал? – спросил старший лейтенант майора Лохматого.

– Странные ощущения, и только.

– То есть?

– Что за тип Абельзада Рахматуллин? Как ты его оценишь?

– Типичный шакал. Хитрый, пытается извернуться. И всегда готов в спину ударить. Это если по общечеловеческим меркам судить. Человек подвида шакалов. Только мне кажется, в этот раз он сам себя перехитрил.

– А второй?

– Я с Бикбулатовым почти и не разговаривал. Так, несколько фраз. Показалось, что старается быть полезным, чтобы его прицепом вместе с другом не потянули.

– Вот-вот… Именно это он и пытается показать, – согласился майор. – Только мне кажется, он еще хитрее первого, и готов этим первым пожертвовать, просто сдает его с потрохами, несмотря на то что друг детства. Абельзада к нему приехал, как сам утверждает, прятаться от розыска. Тогда скажи мне на милость, зачем они взяли билеты на самолет до Находки?

– Что Бикбулатов об этом говорит?

– Я ничего про билеты не спрашивал. Мне сначала нужно самому узнать, а потом спрашивать. И вообще, я делал вид, что верю его чистосердечию. Но он – жу-ук… С ним аккуратно и чисто нужно работать, без лишней информации.

Василию Ивановичу вдруг пришла в голову мысль. Он даже указательный палец вверх поднял, призывая майора к вниманию, а потом схватился за трубку внутреннего телефона и набрал нужный номер:

– Старший лейтенант Супротивников. Просьба у меня к вам. Срочное дело. Сначала проверить день в день, ровно два месяца назад, все рейсы, прилетающие в Магадан. Две фамилии. Первый – Джогирг Мажитович Мухарбеков. Второй – Байшункар Табарович Бикбулатов. И поискать те же фамилии дополнительно по ближайшим дням. В Магадан и из Магадана. Неделю, скажем, вперед, и неделю назад. После этого первого объекта проверьте, пожалуйста, по всем видам транспорта на сегодня и завтра. Спасибо, девушка. Мой номер в справочнике есть. Старший лейтенант Супротивников. Су-про-тив-ни-ков… Хорошо. Буду ждать. Это срочно.

– Зачем тебе это? – спросил майор Лохматый, когда старший лейтенант положил трубку.

– Чтобы таблицу составить по времени – кто и когда что делал и чем занимался. А вообще, это моя теория работы сетью. Чем шире сеть, тем больше фактов. Чувствую, что-то здесь есть, и надеюсь на улов…

Конвоиры постучали в дверь.

– Войдите, – разрешил майор.

Привели на допрос последнего из четверых, Гортана.

Сняли наручники, усадили, как полагается, на апробированный стул, и сразу не включили камеру. То есть дали этим знак конвоиру, что стул находится полностью в подчинении его ноги. Конвоир отставил ногу в сторону, чтобы «включить» ее во время допроса без задержки.

– Начнем с главного, – произнес старший лейтенант Супротивников привычным суровым тоном. – Золото где?

– Какое золото? – спросил задержанный, великолепно демонстрируя свое изумление. И тут же, неуклюже разбросив руки, приземлился на пол, так как нога капитана Лончакова выбила из-под него стул. Гортан отнесся к своему падению спокойно. Поднялся без всяких стонов, даже претензии высказал: – Все золото ищите, сколько уже накопали, наверное, а стул нормальный для порядочного человека приобрести не можете. Тоже мне, старатели…

– Старатели стараются, – хмыкнул Лохматый, – а мы ленивые. Будь мы не ленивые, сразу по прибытии в Магадан тебя «повязали» бы и отправили обратным рейсом. Ты где у нас прописан? – Майор раскрыл паспорт Гортана. – Гортанов Вячеслав Алексеевич. Регистрация… Находка… Что, в Находке убивать некого? Какими ветрами сюда занесло? Ах да, я и забыл… Здесь же золото моют. Золотишка захотелось? Чтобы пыль золотая в карманах осела… Ну-ну… Рассказывать сам будешь или тебе помощь требуется?

– Спрашивай, – невозмутимо ответил Гортан. – Может, что и вспомню. Только меня уже в лагере вертухаи били, в результате я амнезию заработал, память теперь подводит.

– А я уже спросил, – снова вступил в разговор старший лейтенант Супротивников, включая камеру видеозаписи. – И все еще ответа жду. Время засекать?

– Ничего про золото не знаю, – сказал Гортан, глядя в объектив камеры. – Парня завалил. Пишите, сознаюсь. Заодно и тех, кто с ним был. Свидетелей. А лишнего на себя брать не буду.

– Какого парня ты завалил? – с любопытством в голосе спросил Лохматый.

– Чечена… А то охамели совсем…

– Ингуша, наверное. Среди убитых был один ингуш, а чеченцев не было.

– А мне какая разница, все они одним миром мазаны. Девку он одну обидел. Сильно обидел. А я к ней нежные чувства испытывал. Девка эта пропала после того… Может, он ее добил, не знаю. Но уже одного, что так обидел, хватило. Я его и… Того… Это на себя беру. И Волоху я попросил помочь. Он здесь раньше жил, места знает. И машина у него здесь оставалась. Без машины на такое дело идти несподручно. Я и попросил…

– Нормальный ход. А где эта девка живет?

– Во Владике. Жила. Сейчас пропала куда-то… Подружки говорят, собрала наскоро свое шматье и уехала.

– Вот видишь, подтвердить твои показания некому. Значит, будет другая статья – ограбление инкассаторов, сопряженное с убийством двух и более человек. Это посерьезнее.

– Подтвердить можно. В ментовке заява от нее была. В Центральном райотделе.

– Уже легче. Значит, согласно твоим показаниям, ты отомстил за девушку и убил Джогирга Артагановича Музарбекова, – продолжал записывать в протокол слова задержанного майор.

– Ну да, я то и говорю.

– А кто стрелял? Ты или Волоха?

– Я стрелял – точно. Может быть, и он. Я не знаю. Неужели непонятно, что, когда обстановка такая, когда человека убиваешь, нет времени по сторонам смотреть? Все, как во сне, происходило. Как в тумане… Тут и радость, что отомстил, и опасения, не видел ли кто и нет ли поблизости другой машины?.. Невозможно все увидеть и сообразить.

– А кто навел на машину с Музарбековым? Кто сообщил, что он в этой машине едет?

– А вот этого я не скажу, – категорично заявил Гортан. – Человека попросил, он маленькую услугу оказал, а я его сдавать должен? Он и не знал, что я этого козла завалить собирался. Я своих не подставляю, можешь, начальник, больше не спрашивать.

– В данном случае, если тебе, предположим, поверить, то получается, что не ты его подставляешь, а он тебя, причем подставляет по-крупному, на всю катушку. Могу в этом случае предположить интересный вариант, при котором тебя использовали как последнего лоха, а потом выбросили из дела пинком под зад. Тебе подставили машину с инкассаторами, которые перевозили восемьдесят килограммов золота в песке и самородках. Допустим, про золото ты не знал, потому что машина была не инкассаторская, а обычный микроавтобус. Тогда меня интересует, кто забрал контейнеры с золотом? Скорее всего, тот, кто знал, что инкассаторов расстреляют. Устраивает тебя этот вариант?

– Не верю. Невозможно это, – пожал плечами Гортан.

– Почему?

– Потому что я свидетелей убрал. Подчистил за собой.

– То есть ты убрал и того, кто сообщил тебе о выезде Музарбекова?

– Да.

– Тогда почему же не назвать его имя?

– Господи, какая теперь разница! Пожалуйста. Это бульдозерист Василич, который участок дороги обслуживал. Он нам помогал. Он на своем бульдозере их «Газель» протаранил.

– А ты его потом расстрелял.

– Да! Да! Да!..

– И пьяному влил в рот спирт с какой-то отравой.

Гортан промолчал, но удивленно поднял брови.

– Тот спирт из бутылки, что мы в машине Волохи нашли, и эта же отрава была в желудке расстрелянного и сожженного бульдозериста.

Майор пока не говорил, что Василич жив остался, ни к чему обвиняемому лишнюю информацию давать. И тут же убедился, что прав был многократно.

Раздался телефонный звонок. Трубку снял старший лейтенант Супротивников.

– Да. Да. Старший лейтенант Супротивников. Он сейчас занят. Кто спрашивает? Да, можете мне сообщить, мы в одном кабинете сидим, и вместе этим делом занимаемся. Да. Я понял. Хорошо. Спасибо. Усильте охрану. Занавесьте окна. Нет, больше можете не звонить. Информация принята. Будут результаты, звоните. Мы, похоже, всю ночь здесь просидим.

Старший лейтенант взглянул на майора Лохматого, написал что-то на листке бумаги и протянул ему. Тот прочитал: «Звонили с прииска. Начальник райотдела полиции. Через окно больницы, издалека, стреляли в бульдозериста Василича. Пуля попала в подушку. Судя по пуле, стреляли из охотничьего карабина калибра 7,62. Такие карабины обычно бывают с оптикой. Василич не пострадал. Принимаются меры к розыску стрелка. Охрана палаты усилена».

– Я этого ожидал, – произнес Лохматый.

Старший лейтенант повернулся к допрашиваемому.

– Красиво ты все говоришь, хотя врешь безбожно. Если бы просто хотел сесть за убийство, получил бы двадцать два – двадцать четыре года «строгого». Это терпимый срок. А если за золото, то это уже на пожизненное катит. Что такое пожизненное заключение, представляешь? Это означает, что жизнь твоя уже кончилась. Сбежать из спецлагеря невозможно. Там условия такие, что не сбежишь. И каждый день будешь мечтать о том, чтобы повеситься, но тебе и этого не позволят. Ты даже не в камере будешь, а в обезьяннике. За толстой решеткой во всю стену, как в зверь в зверинце. Даже на парашу будешь садиться под наблюдением. Это из опасения, что ты пожелаешь в параше утопиться. Тебе даже этого не позволят. Если тебя будут куда-то выводить, то только в наручниках. Все передвижение вне камеры с наклоном под девяносто градусов. Поднятая голова означает попытку к бегству и пресекается ударом дубинки. А камера – два с половиной на два с половиной метра. Даже ноги размять не сможешь. Единственное, что тебя может спасти, абсолютное, безоговорочное признание всего и всех. И, естественно, ты должен показать, где золото. Без золота разговор у нас не получится, и обвинитель в лице полковника Ладейщикова, который твое дело ведет, напишет обвинительное заключение по полной программе. Тогда тебе от пожизненного срока не отвертеться…

– Что ты мне лепишь… – слабо возмутился Гортан. – Детям такие сказки на уши вешай. Во-первых, знал бы я, что там золото, разве полез бы туда? Не первый год замужем, знаю, что такое золото и как его разыскивать будут. Мое дело попроще. Я не настолько крутой, чтобы на золото кидаться. А если признаюсь, что золото у меня и сдам, тут уж мне по всей полноте и влепят. Это я не к тому говорю, что золото у меня, а к тому, чтобы ты не старался и не тратил время. Я устал от пустой болтовни.

– Скажи, ты от природы не болтливый парень? – каким-то загадочным голосом спросил майор Лохматый.

Гортан слегка насторожился, понимая, что майор сейчас что-то очень важное скажет, и ответил:

– Я еще в детстве молчуном прослыл.

Майор выключил камеру и поднял глаза на конвоира.

– Фельдшер ваш на месте?

– На месте.

Лохматый взял телефонный аппарат внутренней связи и набрал короткий номер. Ответили быстро.

– Лаврушкин?

– Я, товарищ майор.

– Узнал?

– Узнал, товарищ майор.

– Тогда поднимись в кабинет со своим чемоданчиком.

– Плохо стало задержанному?

– Наоборот. Ему слишком хорошо. Так хорошо, что он говорить откровенно не хочет. Надо помочь ему развязать язык.

– Скополамин? [20]

– Да.

– Иду, товарищ майор…

Глава двенадцатая

Гортан обеспокоенно завертел головой, когда старший лейтенант Супротивников вышел и принес из соседнего кабинета раскладное кресло. Внешне оно выглядело каким-то инвалидным, но чрезвычайно легким приспособлением. Старший лейтенант собрал его меньше, чем за минуту, и кивнул конвоиру. Тот замахнулся ногой, и задержанный снова оказался на полу. На сей раз ему даже встать самостоятельно не дали. Тут же под локти прихватили, приподняли, а старший лейтенант быстро отбросил ногой в сторону разборные части стула и пододвинул под Гортана кресло, заставив его сесть.

– Что это?..

Никто не рвался удовлетворить любопытство задержанного, но руки его тут же оказались пристегнутыми к подлокотникам от локтя до запястья. Подлокотники для долговязой фигуры Гортана были расположены немного низковато, и ему пришлось даже вперед наклониться, чтобы не напрягались руки. Конвоиры же так же быстро справились и с его ногами, пристегнув их к ножкам кресла. Для этого, как и для рук, были сделаны специальные приспособления. В итоге Гортан не мог пошевелить ни ногой ни рукой. Он не сопротивлялся, зная, что находится полностью во власти этих людей. И хорошо знал, что сопротивление приведет только к получению ударов по голове, по почкам или еще по чему-нибудь кулаками или дубинками, поэтому предпочел проявлять спокойствие.

Под конец его пристегнули последним широким ремнем, напоминающим автомобильный ремень безопасности, поперек пояса, и прочно прижали к креслу. Говорить о каком-либо сопротивлении в таком положении бессмысленно. Гортан оказался в полной власти оперов и конвоиров.

Пришлось подождать еще минут пять. В это время опять позвонили старшему лейтенанту Супротивникову. Тот отвечал односложно и что-то записывал. Потом снова написал на листе и передал его майору Лохматому. Николай Петрович прочитал:

«Джогирг Артаганович Музарбеков летел в самолете вместе с Байшункаром Табаровичем Бикбулатовым ровно два месяца назад. Билеты были куплены в одно и то же время в одном и том же месте. Есть основания предполагать, что покупали вместе. Значит, были знакомы раньше и имеют общие дела. Через два дня зарегистрирован прилет в Магадан второго Джогирга Артагановича Музарбекова. Только уже не из Находки, а из Владивостока. Очевидно, это прилетел убитый Насухан Сардалович Таштемиров.

Сегодня, несмотря на штормовое предупреждение, вышел курсом на Находку катер геологоразведки. По данным пограничников, катер взял двоих пассажиров. Это наш Джогирг Артаганович Музарбеков и некий Музарбек Вахович Нохаев. Сейчас поищу на него данные по базе».

Майор перевернул лист текстом вниз и встал из-за стола. В это время в кабинет после короткого стука вошел, не дождавшись приглашения, немолодой человек в белом халате и с потертым чемоданчиком, украшенным большим красным крестом на белом круге. Кивнув вошедшему, майор обернулся к старшему лейтенанту и торопливо спросил:

– Когда катер до места дойдет?

– Как погода позволит. Шторм, вообще-то, севернее проходит, море едва задевает. Но они все равно вдоль берега двинутся. Напрямую тоже не рискуют. Хотя катер официально и морской, все же судно это каботажное [21] . Значит, не сразу… Дать запрос в Находку?

– Отправь. И попроси, чтобы аккуратнее. Потребуй отслеживать каждую стоянку. Каботажные суда часто стоянки устраивают.

Старший лейтенант пересел за стол майора Лохматого, чтобы поработать за компьютером…

– Вот, Игорь Леонидович, ваш клиент. Сделаем его разговорчивее?

– Отчего же не сделать? Сделаем, как прикажете, товарищ майор.

Глаза Игоря Леонидовича Лаврушкина были всегда красными и воспаленными, а лицо отечным, из-за чего создавалось впечатление, что он никак не может из запоя выйти. Но все, знающие фельдшера Лаврушкина, в один голос утверждали, что этот человек не пьет уже больше двадцати лет. По молодости начудил спьяну, и все, после этого решил, что, поскольку пить не умеет, больше никогда не пить, и с тех пор не пьет. Сотрудники управления к внешнему виду фельдшера привыкли и знали, что в работе Игорь Леонидович вполне соответствует тому, что от него ждут. Помимо официальных услуг по оказанию первой медицинской помощи арендаторам камер в подвале здания УФСБ, Игорь Леонидович оказывал и дополнительные услуги, но уже отзываясь на просьбы офицеров самого управления. Врачи не рисковали работать со скополамином, опасаясь получить запрет на врачебную деятельность. Все-таки препарат этот всегда считался сомнительным, и часто его использование можно было бы, мягко говоря, трактовать как незаконное. Фельдшер же все врачебные сомнения отвергал, и если у следствия не было официального разрешения на применение психотропных средств при допросе подозреваемых, обращались к Лаврушкину. Ситуация была слегка парадоксальной, потому что скополамин Лаврушкин получал вполне официально, и так же официально списывал его как использованный.

Игорь Леонидович начал с осмотра задержанного. Задрал веко, внимательно рассмотрел глаз, потом измерил кровяное давление и удовлетворенно хмыкнул, положив тяжелую морщинистую руку Гортану на затылок.

– Парень не из храбрых, волнуется – зрачок чуть-чуть расширен, давление немного выше нормы, что понятно, но в целом он в порядке и для работы пригоден. Можем начинать.

– Будем начинать, – кивнул майор Лохматый.

Игорь Леонидович поставил на стол свой чемоданчик, достал из коробки большую ампулу с мутно-бурой маслянистой на вид жидкостью, посмотрел содержимое на свет, встряхнул, стукнув по ампуле ногтем, и пальцами отломил острый конец ампулы. Шприц показался Гортану чудовищным по размерам, хотя был просто крупным, как и одноразовая игла, вставленная в него.

– Готовьте руку, – распорядился фельдшер.

Санитары, видимо, проходили особую дрессировку и очень ловко закатали задержанному рукав выше локтя. Запах спирта наполнил кабинет. Игорь Леонидович, как человек не пьющий, спирта не жалел и обработал руку проспиртованной ваткой со старанием. Гортан, не знающий, что с ним произойдет, но не имеющий возможности сопротивляться, нервно подрагивал и часто моргал. Но игла фельдшера вену нашла сразу и ввела препарат безболезненно, хотя сам задержанный с мукой на лице следил за этой иглой и медленно опорожняющимся шприцем, и со стороны могло показаться, что ему очень больно.

– Скоро? – спросил майор Лохматый.

– Как обычно. Три минуты максимум на раскачку, потом его понесет…

– Главное, чтобы не пронесло, – поморщился старший лейтенант. – Не люблю в кабинете такие запахи. Однажды бича одного допрашивали, ох и пахло от него. Неделю в кабинет заходить было противно…

– Такой эффект возможен, – неожиданно согласился фельдшер, – но он, как правило, случается через несколько часов после завершения действия скополамина. Жутчайшая диарея. Приходится принимать меры против обезвоживания организма. Но я прослежу, чтобы с ним ничего не случилось. Мне тоже лишние разбирательства ни к чему…

Гортан оказался слаб, скополамин начал действовать на него уже через минуту. И вылилось это в громкие и долгие матерные тирады. Из тех редких слов, что проскальзывали между матюками, можно было составить и предложение, общий смысл которого сводился к следующему:

– Справились, сволочье поганое. По одному никто бы из вас не рискнул со мной связаться. Я и не таких ломал. Привязали к креслу и радуетесь. Раз привязали, значит, боитесь. И правильно. Меня все должны бояться. Мне все равно, что за человек передо мной. Любого завалить могу. Хоть первого вора в стране, хоть президента. И никто меня не поймает. Я – хитрый и умный. А вы – дурачье и сволочье.

– Все, поехал, – напомнил Лаврушкин. – Подруливайте, товарищ майор. И вы, товарищ старший лейтенант, помогайте. Вдвоем лучше сообразите… Темп нужен. У вас максимум пятнадцать минут. Потом поздно будет.

Лохматый включил камеру видеозаписи. Эта запись не могла быть официальным документом для предъявления обвинения, но для напоминания самому задержанному о том, что он сказал, вполне годится. И еще такие записи обычно используются как инструмент давления. Пообещаешь человеку, что его подельникам покажешь, как он их сдавал, он сразу сговорчивее становится.

– Да тебе самого простого дела доверить нельзя, – начал майор, – на любом попадешься. Пару рваных калош сопрешь и сразу сядешь. Козел ты и неудачник…

– Я – козел? Я – неудачник? Фильтруй базар, рыло тухлое, за слова отвечать придется. Козлом никогда не был. А уж про мою удачливость не тебе судить. Меня ни разу еще к стенке не прижали. Что ни делал, все по уму было.

– А тут завалился. На таком пустяке! С пистолет-пулеметом не сумел несколько человек положить наглушняк. Вот потому тебя и повязали.

Видно было, что задержанный борется с действием препарата, хотя полностью себя и свои слова контролировать уже не мог. И чем дальше, тем слова произносились быстрее, тем больше информации выдавал Гортан. Сам он, конечно, в этом был не виноват. Действовал препарат, возбуждающий в голове участки мозга, отвечающие за болтливость, а, попутно, и за хвастливость, за гордыню. И потому лучшим способом при подобном допросе считалась провокация и нелепые на первый взгляд обвинения. Допрашиваемый старался себя представить в выгодном, с его точки зрения, свете и пробалтывался даже о том, о чем никогда бы не проболтался в нормальном состоянии.

– Врешь… Я всех наглушняк валил, никогда свидетелей не оставлял. Меня некому было сдать, кроме одного человека. Или даже троих. Но, чтобы они сдали, их самих сначала повязать надо.

– Это вопрос времени. Но тебя они сдали, чтобы с тобой золотом не делиться. Ты вместе с Волохой – отработанный материал. Тобой воспользовались и выбросили.

– Опять врешь… Я сам им золото отдал. Оно им принадлежит. Я только долг отработал.

– И сколько, интересно, ты был должен Джо? – вдруг небрежно спросил старший лейтенант Супротивников. – Если всю сумму разделить на четыре, за каждого убитого, сколько у нас человеческая жизнь, получается, стоит-то? – Он умышленно относил к убитым бульдозериста Василича, чтобы не вызвать на него охоту еще и с другой стороны.

– Ни у нас, ни у вас человеческая жизнь ничего не стоит, – медленно, стараясь показаться мудрым философом, ответил Гортан. – Стоить может только работа. Джо я ничего не должен. Его дядя вызвал, чтобы с меня отработку потребовать. Когда Джо в прошлый раз приезжал, он в Находке меня крышевал от чечен. Я тогда трех чеченцев завалил. Говорю же, что для меня нет авторитетов, кто мне не понравится, может гроб заказывать. Джо прикрыл меня, он авторитетный, специально приехал по просьбе дяди. Теперь я должен быть отработать, и он во второй раз приехал.

Старший лейтенант Супротивников тут же пересел за стол майора, чтобы воспользоваться компьютером, и майор встал, освобождая ему место. Василий Иванович сразу отправил запрос в Ингушетию на личность Джогирга Артагановича Музарбекова, как отправлял раньше запрос на его паспорт. А майор Лохматый, заглянув в свои бумаги, чтобы выговорить имя-отчество, трудное для его произношения, задал новый вопрос:

– А ты не допускаешь мысли, что тебя мог сдать сам Бекхан Дошлукаевич?

– А ему это зачем? Ни ему, ни его племяннику это не нужно. Тогда я могу и их сдать. Они же понимают. Нас с Волохой было проще расстрелять на дороге.

– А Нохаев? – спросил Супротивников, уже отправивший запрос.

– А это кто?

– Музарбек Вахович. Друг Джо. Или, скажешь, не знаешь такого? Да ты мало кого из серьезных парней знаешь, – в голосе майора прозвучала насмешка.

– А, этот… Тоже мне, нашел серьезного парня. Он без разрешения Джо, как и дядя, плюнуть не решится. А если плюнет, не решится растереть…

– Но Таштемирова-то убрать именно дядя решился!

– А это кто? Таштемиров. Вот такого не знаю.

– Насухан Сардалович Таштемиров. Амир уничтоженной недавно в Ингушетии банды, которого ты вместе с инкассаторами застрелил. Он жил по документам Джо. Хотя откуда тебе знать такие подробности? Ты же простая сошка…

Гортан поморщился. Но себя показать все еще желал.

– Этого парня Джо и велел убрать. Он ему сам и документы сделал, и убрать потом велел, чтобы тот его потом как-то не подставил. Для того меня и вызвал из Находки. А Бекхан Дошлукаевич только кажется главным, на самом деле он – никто, хотя вида не показывает. Он без племянника ничего не значит. А прииск, по сути-то, вовсе не ему принадлежит…

– Много ты знаешь… На кого зарегистрирован, тому и принадлежит.

– Знаю кое-что. Бекхан Дошлукаевич его и купить не мог, не на что было. Ему серьезный человек продал, вернее, сделал вид, что продал. «Фиктивный брак», грубо говоря. На прежнего хозяина Музарбеков и работает.

– Они тебе все сами так и рассказали! Выпивали вместе за столом и рассказали!

– Я с такими людьми не выпиваю. Не знаю, как они со мной, а я с такими не пью.

Супротивников опять защелкал компьютерной мышью и быстро нашел нужные данные.

– А я слышал, что Лорса Мажитович уже умер… Так что, Музарбеков на его наследников работает?

– С чего он вдруг умер? Джо говорил, в полном здравии, и такими делами вертит, что нам и вам и не снились.

– А Джо его друг…

– Не друг, но работает на него.

Но майор Лохматый, глянув на часы, ловко перевел разговор на другие рельсы:

– Да, наверное, племянник что-то значит, если дядя отдал ему восемьдесят килограммов золота. Это даже для наших краев очень много. Необыкновенно много… На моей памяти такого ограбления не было. А тебя кинули как последнего лоха, даже горсть не насыпали.

– Щепотку из восьмидесяти кило пожалели, – добавил старший лейтенант.

– Я с золотишком связываться и не стал бы, – гордо вскинул голову Гортан. – Мне это ни к чему. А вообще, откуда там восемьдесят?.. Два контейнера были с простым речным песком. Пустая порода с драги. Сняли мусор и загрузили, а потом… – Последние слова он произносил уже врастяжку, а затем вообще закрыл глаза.

Фельдшер Игорь Леонидович, подняв веки пациенту, заглянул в них и повернулся в сторону майора:

– Все. Он выходит из состояния. Вошел слишком быстро, и так же быстро вышел. Особенности организма. Он больше не будет говорить.

– Повторить дозу можно?

– Не раньше, чем через трое суток. Иначе возникнут необратимые для мозга процессы.

– Главное он сказать все же успел, – подвел черту старший лейтенант.

Неожиданно Гортан открыл глаза и испуганно осмотрелся.

– Что вы, уроды, мне всадили в вену? Сразу полностью вырубился… Выспаться я и в камере могу. Что со мной делали?

– Память он потерял. Ах да, у него же амнезия… Так вот, ты не вырубался. Ты разговаривал с нами, причем очень много и быстро говорил, хотя и вполне членораздельно. На все наши вопросы, что бы мы ни спрашивали, в подробностях отвечал, и всех, с кем работал, заложил. Так что придется тебе и дальше рассказывать, если не хочешь, чтобы мы всем, на кого ты дал показания, дали посмотреть запись. – И майор Лохматый положил для убедительности ладонь на камеру.

– Что мне вкололи?! – возмутился Гортан.

– Скополамин.

– Что за хрень такая?

– Его иногда называют «сывороткой правды», – лениво объяснил Лаврушкин, закрывая свой чемоданчик. – Не слышал про такой препарат?

– Слышал когда-то. Еще при советской власти слышал. Тогда КГБ эту хренотень колол, теперь ФСБ колет. И никакой между вами разницы нет.

– Ты прав, – с удовольствием согласился майор. – Я вот лично начинал служить еще в КГБ, и даже слегка горжусь этим. Для меня смена названия никакого значения не имеет, мы все остались такими же. Школу не спрячешь, а школа у КГБ была качественная…

– Да и хрен с вами со всеми! Только меня на пушку брать не надо. Ничего я сказать не мог, ни на кого показаний не давал.

– Запись в компьютере сохранилась.

– Покажи…

Старший лейтенант Супротивников развернул монитор на сто восемьдесят градусов и с удовольствием защелкал компьютерной мышью, запуская только что записанный видеосюжет…

За окном не на шутку разбушевалась метель.

– Паршиво сейчас тем, кто в море, – заметил майор Лохматый.

– Но пить за них я не собираюсь, – парировал старший лейтенант Супротивников.

Гортан, кажется, офицеров не слышал, он внимательно и сосредоточенно смотрел на монитор и выглядел весьма мрачным. Даже взглядом не проводил уходящего «виновника торжества» фельдшера Игоря Леонидовича Лаврушкина и не слышал, кажется, как майор Лохматый благодарил того за большущую помощь в расследовании этого особо важного дела. В себя он пришел только тогда, когда в дверь громко забарабанили.

– Что там такое? – возмущенно спросил майор Лохматый.

Дверь открылась, и вошел один из недавних конвоиров.

– Что? – повторил Лохматый.

– Капитан Лончаков оказался прав, – шагнув вперед, тихо произнес конвоир. – Задержанный Волошин Владимир Максимович умер в своей камере. Что с ним делать? Отправлять на вскрытие?

– Отправляй. Лончакова предупреди, чтобы готов был на вопросы УСБ [22] ответить. Пусть с нами все согласует, мы прикроем.

Едва конвоир вышел, как раздался звонок «красного» телефона, не имеющего диска для набора номера. Звонил начальник управления полковник Ахмадеев.

– Майор Лохматый, слушаю вас, товарищ полковник.

– Здравствуй, Николай Петрович. Что у тебя с расследованием по убийству инкассаторов и по похищению золота?

– Большие сдвиги, товарищ полковник. В принципе убийцы задержаны, и мы уже можем планировать задержание остальных участников и возвращение золота. Только возвращать его придется, думаю, государству, поскольку похищение и убийство организовано при участии владельца прииска. Как только метель закончится, мы со старшим лейтенантом Супротивниковым планируем вылететь в Находку для завершения операции.

– Вот-вот. Мне сейчас из Москвы звонили. От них вылетает к нам подполковник Ткачук из антитеррористического управления «Альфа». Ты в их епархию забрался. Пока требование Москвы категорично – никого не трогать. Если исполнителей задержали, ладно. Ингуши?

– Нет. Русские.

– Ладно. Но больше никого не трогать.

– Понял, товарищ полковник, – скривил лицо майор Лохматый.

Глава тринадцатая

Когда комбат сказал, что пришел по делу, отцу Георгию захотелось вдруг вытянуться по стойке «смирно», и стоило большого труда просто повернуть голову в его сторону.

Дверь за младшим сержантом контрактной службы закрылась аккуратно, плотно и без стука, и, прислушиваясь к удаляющимся шагам, комбат заговорил:

– У нас день сегодня… Обычный, впрочем. Это мы что-то в последнее время расслабились и избаловались. А так – обычный. Тем не менее третий вызов – третий выезд. Отправляю два взвода из второй роты. Только что с командиром роты по телефону говорил. И что он мне, представляешь, сообщает? Они уже знают, что ты приехал, знают, что две группы благословлял на выезд, все довольны и просят, понимаешь, их благословить перед выездом. Отказать не могу. Святое дело. Извини за беспокойство, и поехали. Машина у дверей казармы.

– Я готов, товарищ подполковник. Мне только епитрахиль надеть.

Пока священник надевал епитрахиль и уже поверх нее свою куртку, подполковник взял со стола молитвослов с раскрытым покаянным каноном, перелистнул несколько страниц и прочитал вслух:

– «Блудника и разбойника кающася приял еси, Спасе, аз же един ленностию греховною отягчихся и злым делом поработихся; душе моя грешная, сего ли восхотела еси?». О чем это ты читаешь, отец Георгий?

– О покаянии. Самые важные строчки здесь, в этом каноне, товарищ подполковник: «Дай, Господи, мне прежде конца покаяние». Еще святой праведный Иоанн Кронштадтский призывал когда-то: «Люди, кайтесь, невыносимо же будет!» И я каюсь, и всем покаяния желаю.

– А ты, никак, грешный?

– Один Иисус Христос безгрешен. А все остальные люди – грешники. И священники, и даже святые. Самые известные святые…

– Святые? – удивился Шумаков.

– Так сами святые говорят. Они говорят, что человек только тогда достигает единства с Богом, когда начинает видеть множество грехов своих, бесчисленных, как песчинки на берегу моря. Каждый человек в жизни о ком-то плохо говорил или плохо думал, каждый кого-то обидел делом, или взглядом, или еще чем-то. Каждый человек, кроме Христа…

– Но Христос же не человек. Он же Бог… – возразил комбат. – Или человек?.. Не знаю, как правильно.

– Богочеловек, как определил его четвертый Вселенский собор. В православии считается, что Господь наш был одновременно и Богом, и человеком. Это две ипостаси его, два естества, соединенные неслитно , каждое из которых сохраняет собственные свойства. Неизменно , то есть и Божество продолжает обладать своими свойствами, и человек своими. Нераздельно, то есть не составляют двух обособленных лиц, но единое лицо. И неразлучно, то есть никогда не могут быть разлучены, и пребывают во Христе и по Вознесении.

– Ничего не понял, – признался подполковник, – но ты мне потом еще раз объяснишь, я постараюсь понять. А что тут про разбойника написано?

– Вы Евангелие читали, товарищ подполковник?

– Как большинство людей, верующих и неверующих, не читал, прямо сознаюсь.

– К сожалению, вы правы. Многие, кто себя верующими зовут, тоже Евангелие не читали. А Евангелие рассказывает нам, что с двух сторон от Иисуса Христа распяли разбойников. Тот, что был распят слева, насмехался над Господом и упрекал его, говоря: «Если ты сын Бога, что же ты себя и нас не спасешь». А второй разбойник, что был распят справа, на товарища прикрикнул и, каясь в душе за жизнь свою, к Господу обратился с просьбой помянуть его в царствии Божьем. Он не просил простить его, просто молча каялся, считая, что достоин мук. И Иисус сказал разбойнику, что сегодня же тот будет вместе с Господом в царствии отца его.

– И что?

– Евангелие говорит нам этим примером, что Господь готов простить любого искренне раскаявшегося. Беда наша в том, что никто из людей не знает, где и когда настигнет его смерть. Каждый, даже тот, кто о покаянии думает, считает в душе, что он будет жить долго, а всякие неприятности только с другими происходят, и на покаяние время еще есть. А потом внезапно приходит смерть, и человек умирает, не успев покаяться и исповедоваться. Потому мы и молимся: «Дай, Господи, мне прежде конца покаяние!» К военным это должно в первую очередь относиться.

Священник уже оделся. Подполковник положил молитвослов на стол и первым пошел к выходу. Отец Георгий, перекрестившись, двинулся за ним…

В комендантском военном городке клуб располагался в самом дальнем от ворот углу. Служебный «уазик» подполковника Шумакова, видимо, был включен в какой-то список, и, едва машина остановилась перед воротами в свете двух фонарей, как ворота стали открываться автоматически, что было в военных городках в диковинку. Подполковник, всегда предпочитавший сидеть за рулем, смело проехал за периметр и, видимо, хорошо зная дорогу, поехал не по тротуарам, а по автомобильной дороге вокруг всего комендантского городка, пока не добрался до клуба. Там его и отца Георгия уже встречали на крыльце командир роты и еще два офицера, видимо, командиры взводов. Командир роты был отцу Георгию незнаком, но, произведя уставной доклад комбату, капитан повернулся к священнику, по всем правилам попросил благословения и без стеснения поцеловал священнику руку. Подполковник Шумаков с одобрением наблюдал за этой сценой. Он, видимо, хотел что-то сказать командиру роты, но тут зазвонил его мобильник, и он сердито ответил:

– Что тебе? Я занят. Так… Так… Но я же в командировке. Сама и расхлебывай. Твое воспитание. Ладно, позвоню, когда освобожусь. Я сейчас с людьми разговариваю. Мне некогда… А что я сделаю? Молись за него. И я помолюсь. Все. Отбой! Да-да, помолюсь… Отбой, я сказал!

Убрав трубку, комбат пропустил вперед офицеров роты и остановил священника, двумя пальцами потянув его за рукав куртки.

– А скажи вот мне, батюшка… У меня ситуация такая… Сыну двадцать два. Когда в военном городке жили, я его воспитывал по-спартански. Жестко. Надеялся сделать из него хорошего офицера спецназа. Но жене от родителей квартира в Москве по наследству досталась. Сын на уговоры жены поддался и поступил в гражданский институт. Уехали они в Москву. Он учится, она, как говорит, воспитывает его. И Игорь за три года совсем другим человеком стал. Расхлябанный, выпивает, курит, жена подозревает, что курит «травку». Я для него уже не авторитет. И вообще для него авторитетов нет. Свою жизнь по-своему желает строить. Сейчас вот жена звонила. Разыскивают его. С ментами в метро подрался. А драться я сам его учил. Всерьез… Собираются уголовное дело заводить. Как отец должен себя в этой ситуации вести? С православной точки зрения… Должен я вмешиваться?

– А как вы можете вмешаться, товарищ подполковник? – тихо ответил отец Георгий. – Есть такая старая православная истина. Когда ребенок маленький, с ним нужно говорить о Боге. А когда ребенок становится большим, нужно с Богом говорить о нем. То есть молиться за него нужно. Но молитва только тогда дойдет до Бога, когда она будет похожа на крик утопающего. Вы слышали когда-нибудь, как кричит утопающий? «Помогите!» Захлебывается и кричит. Он спасения хочет. Вот когда человек молится так же, когда он спасения себе или кому-то хочет, тогда Бог его слышит и откликается. Это все, что я могу вам посоветовать. Но вы, я слышал, и сами так решили…

– Это я жене так сказал. Со злости… Ее воспитание, вижу, как сказывается. Бабье… Не хотела, чтобы сын военным стал, вот и получила…

– А вы помолитесь. Без злости. Но от глубины души. От боли. Как тонущий…

Ничего не ответив, подполковник показал рукой на дверь, приглашая священника войти. Пора было уже входить, потому что строй отправляющихся на боевую операцию солдат уже ждал их в просторном холле. Кого из двух прибывших солдаты ждали больше, подполковник Шумаков, кажется, понимал.

В своей роте и со своим командиром роты отец Георгий чувствовал себя как-то свободнее, хотя и мало там осталось тех, кто знал его когда-то. Здесь же, во второй роте, все были незнакомые. Даже офицеры пришли в батальон, видимо, уже после того, как рядовой Юрий Коровин демобилизовался. Но священникам часто приходится иметь дело с незнакомыми людьми. Такова их служба. И потому отец Георгий быстро справился со смущением. Тем более что он уже подменял в деревенском приходе местного иерея и имел опыт знакомства с людьми. Сейчас ситуация была та же самая. Эти солдаты, отправляющиеся на операцию, где будут не только они стрелять, но и в них тоже стрелять будут, все они являлись прихожанами отца Георгия, хотя приход обычно олицетворяется с каким-то конкретным храмом, а у них своего храма пока нет. И все же именно личность священника связывает приход с храмом. Храм может быть, а может только строиться или восстанавливаться, а службы можно вести и вне храма. Был бы приход, и был бы священник.

Знакомство со второй ротой и благословение тем, кто уходил на операцию, прошло хорошо, все остались довольны. Вроде бы остался довольным даже командир батальона, хотя на его лице явственно читалась озабоченность, но она, скорее всего, была вызвана вестями из дома.

Два взвода уехали вместе с командиром роты. Эти выезжали не на грузовиках, как бойцы первой роты, а сразу на боевых машинах пехоты и бронетранспортерах. Но отец Георгий помнил, что в годы его службы выезжать приходилось на том транспорте, который удавалось найти. Несколько раз выезжали даже на броне танков, облепив танк, как мухи медовые соты, хотя чаще всего пользовались вертолетами. Но тогда, во вторую чеченскую кампанию, отряд спецназа ГРУ базировался рядом с аэропортом Грозного, в то время разрушенного, и вертолеты федеральной авиации использовали бетонное покрытие аэродрома для стоянки.

– Поехали, батюшка, – позвал подполковник Шумаков.

Они вышли из казармы в сопровождении одного из заместителей командира взвода, дежурившего по роте, и одновременно с ними по лестнице спускались солдаты комендантского взвода.

Глянув на них, подполковник сделал знак рукой, привлекая внимание, и спросил:

– Часовня у вас в это время уже закрыта?

– Открыта, наверное, товарищ подполковник. Ее за час до отбоя закрывают, значит, еще полчаса работать будет. Знаете, где?

– Знаю. Пойдем, батюшка, заглянем.

Впрочем, «пойдем» в устах «подполковника Шумахера» в любом случае должно было означать «поехали». Так подумал отец Георгий, так и произошло. Комбат сел в машину и открыл дверцу священнику, приглашая в салон. По военному городку Шумаков ездил так же быстро, как ездил везде, и уже через минуту, заскрипев тормозами, машина остановилась рядом с небольшим зданием из оцилиндрованного бревна. Купола над часовней не было, но крест установили на окончании гребня крыши прямо над входом. В окнах горел свет.

Первым пошел отец Георгий, перед входом в часовню трижды перекрестился, как полагается, обернулся, глянул на крестящегося подполковника Шумакова и сказал:

– Бандану, товарищ подполковник, снимите.

Сам он, впрочем, свою фиолетовую скуфью не снял, поскольку у белого духовенства скуфья является предметом богослужебного облачения и только монахами и архиереями носится во внебогослужебное время.

Часовня была небольшая, всего в один притвор, хотя, впрочем, обычно большинство часовен так и строятся. Судя по всему, она была перестроена в часовню из какого-то иного помещения, может быть, даже складского, в котором вырезали окна по одной стене, оставив другие стены глухими. Посреди дальней стены висела большая икона Георгия Победоносца, справа от нее, если стоять лицом к образам, икона Николая Чудотворца, справа икона Михаила Тверского [23] . Над всеми ликами была вывешена округлая икона Спаса. На высоком деревянном, очевидно самодельном, резном аналое лежала под стеклом редко применяемая икона Архангела Михаила, сидящего на крылатом коне и поражающего ударом копья в раскрытый рот поверженного дьявола.

Свечи, иконы и книги в часовне продавал солдат, одетый поверх мундира в синий рабочий халат. Отец Георгий купил четыре свечи, чтобы поставить перед каждой иконой, молитвослов и три небольшие картонные иконки – Спаса, Богородицы и Николая Угодника. Поставив свечи, передал молитвослов и иконки подполковнику Шумакову.

– Это вам, товарищ подполковник. Купите свечи и подсвечник и помолитесь, когда вернемся. Я объясню, как и кому надо молиться.

– Можешь меня, как лицо сугубо гражданское, и по имени-отчеству называть. Если не забыл, зовут меня Сергеем Владимировичем.

– Хорошо, Сергей Владимирович.

Подполковник купил себе два десятка свечей про запас, выбрал три подсвечника, два сделанных под бронзу, один керамический, и, по примеру священника, поставил четыре свечи, по одной к каждой иконе.

– Часто у вас службы бывают? – спросил он солдата-продавца.

– Два раза в неделю молебен с акафистом. А на всенощное бдение и на литургию нас автобусом в церковь возят.

– Много народу ездит?

– Половина автобуса набирается.

– Новый комендант сам верующий?

– Да. Разве неверующий выделял бы автобус… Старый даже в увольнительную в воскресенье отпускал после одиннадцати, когда литургия завершится, не хотел, чтобы мы в храм ходили. А батюшка что, товарищ подполковник, в поселковом храме служить будет? – в свою очередь спросил солдат.

– Нет. Он к нам прибыл. В городке мотострелков ему палатку вместо храма соорудим.

– Батюшка, – обратился солдат к отцу Георгию, – а к вам на службу можно будет приходить?

– На службу всегда можно и нужно приходить, – ответил иерей.

– А то не все, бывает, на автобус успевают. Кто с дежурства, тот обычно опаздывает. До вас ближе добираться. Если постараться, можно успеть.

– Мы поговорим с местным священником, – решил отец Георгий. – Я могу службу на полчаса позже начинать, он на полчаса раньше, чтобы все желающие успевали.

Он тихим шепотом помолился перед центральной иконой, лежащей на аналое, поймал взгляд комбата и согласно кивнул – пора было ехать в первую роту.

И уже в городке мотопехоты, остановив машину у крыльца казармы, Шумаков попросил:

– Повтори, батюшка, что ты говорил о Боге и о ребенке. Сейчас буду жене звонить. Ей это скажу. Пусть соображает…

– Когда ребенок маленький, с ним надо говорить о Боге. Когда ребенок большой, надо с Богом говорить о нем.

– А ты в самом деле настоящий батюшка. Это я об отношении к слову. Как я утром к этому слову отнесся и как сейчас отношусь. Утром мне показалось, что это покушение на мое гордое прозвище «батя». А сейчас… Давно мне никто таких полезных наставлений не давал. Я вообще привык не наставления, а приказы слушать, а наставления вместе с приказами сам давал солдатам и подчиненным офицерам. А наставления мне, оказывается, тоже нужны, и, может быть, больше, чем кому-то другому. Как раз потому, что я их давно не получал. Собой всегда горд был и наставлений слушать даже не желал. Наверное, зря. Я сейчас с женой поговорю, машину поставлю и к тебе загляну. Не помешаю?

– В любое время, Сергей Владимирович. Хоть среди ночи.

Отцу Георгию даже приятно было называть комбата по имени-отчеству. Такое обращение не вызывало желания по стойке «смирно» вытягиваться.

– Пока это ни к чему. Будет необходимость, приглашением воспользуюсь. А пока расскажешь мне, как молиться и что читать. И еще… Это вот куда приладить? Автомобильные, специальные…

Подполковник достал из кармана соединенные в один пластиковый блок три иконки: Христа, Богоматери и Николая Угодника.

– В машине. Спереди. Чтобы всегда можно было при необходимости взгляд на них бросить.

Подполковник снял предохранительную пленку с липучки и приклеил блок автомобильных иконок впереди, прямо под лобовым стеклом…

Если уж старый атеист, такой, каким комбат себя считал, так быстро откликается на приглашение к Вере, что же ждать от солдат, родившихся после времен глобального атеизма. Отец Георгий чувствовал себя удовлетворенным первым днем пребывания в отряде. Отправляясь сюда, он ожидал более натянутых отношений с офицерами, ожидал непонимания со стороны солдат, но надеялся на то, что части спецназа ГРУ являются боевыми частями, следовательно, солдаты там всегда ближе к смерти, чем в любом другом подразделении армии. А близость к смерти обязательно накладывает свой отпечаток на восприятие мира и отношение к миру со всех сторон. Вспомнились слова того самого старшего отца Георгия, к которому рядовой Юрий Коровин приезжал за наставлениями. И священник, бывший офицер ВДВ, рассказал ему, как они, коммунисты и атеисты, перед отправкой в Афганистан поголовно проходили обряд крещения у батюшки в маленькой, всеми забытой деревенской церквушке. Пограничникам на контроле перед вылетом был дан строгий приказ изымать у всех нательные крестики. И тогда, чтобы провезти с собой на войну крестики, они прятали их в самое малоподозрительное для пограничников место – под обложку партийного билета. Там пограничники не искали. И не догадывались, и просто не смели. А уже в Афганистане десантники уходили в бой с крестиками на теле. Молитвословов, конечно, ни у кого не было, поэтому молитвы выучивали наизусть задолго до отправления. Это требовало и старания, и времени. Но офицеры шли на это, лишь бы приобщиться к Вере в Бога, потому что в нем видели самую большую свою защиту. И обязательно наказывали родным, чтобы ходили в храм на службы и заказывали молитвы за их здравие. Как правило, заказывали не только молитвы, но и проскомидию [24] , что считалось наиболее действенной защитой воинам.

Старший отец Георгий не сомневался, что это помогало. Не сомневался и младший…

Глава четырнадцатая

Повторять приказ Вахе, парню с угрюмым лицом и неожиданно веселыми, почти беспечными глазами под шрамом, пересекающим весь лоб красной линией, не требовалось. Как только Даккашев послал его, Ваха без вопросов сразу забросил ремень автомата на плечо и спустился в реку, несмотря на то что резиновые сапоги на его ногах были коротковатыми для такого перехода. Он не первый раз шел в этой группе, преодолевал этот же самый маршрут, знал, что ему предстоит делать, и обувь выбирал себе сам. Может быть, в этот раз река оказалась чуть более глубоководной, чем в прошлый поход. Погода капризы показывает постоянно. Ночью обычно идет снег, иногда очень густой, а днем солнце этот снег растапливает, и вода со склонов к реке стремится. На южных склонах, куда солнце не попадает, выше середины склона снег еще держится, хотя температура и там поднимается, а на северных за день понизу и частично даже поверху полностью сходит. Но Ваха, кажется, не очень боялся промочить ноги и пошел по руслу, не слишком стараясь выбирать, где помельче. Подполковник Камачо, наблюдая за этим, поежился, представляя, какая ледяная вода сейчас в реке. Но он был латиносом, как зовут в США выходцев из Центральной и Южной Америк, то есть своими корнями происходил из страны с теплым климатом. Кавказские же горцы одинаково равнодушны как к сильной жаре, так и к трескучим морозам.

Так уж получилось, что подполковник Эктор Камачо за всю свою не слишком долгую, но достаточно крутую карьеру, мир посмотреть так и не сумел. Когда-то, еще при поступлении в разведшколу, ему обещали, что он увидит его, посетит множество стран. Но из всех стран мира Эктору удалось побывать только во Франции, когда проходил стажировку, и в Грузии. Короткие командировки в Турцию, Болгарию и нелегальные переходы в Россию, без удаления в глубину территории, конечно, в счет не шли. Здесь сказывалась его специализация. Но эта специализация позволила Эктору лучше изучить регион, изучить менталитет народа, с которым он работал, и совершить очень быстрый карьерный рост. Он рассчитывал вскоре стать полковником. Для этого осталось сделать совсем мало. Только завершить эту достаточно долгую и успешную операцию. Так же успешно завершить, как успешно она продолжалась почти два года. А потом передать ее своему сменщику. Эктору говорили, что сменщик уже готовится, проходит стажировку. А потом Камачо вернется домой, к спокойной, как он мечтал, жизни с полковничьими погонами. Может быть, даже службу оставит, потому что полковничьи погоны для него не самоцель, а просто средство для дальнейшей жизни в относительном комфорте. Но это все вопросы, которые нельзя решать второпях. Эктор еще крепко подумает, может быть, и оставит службу, а может быть, и продолжит ее где-нибудь в аналитическом отделе ЦРУ в самом Лэнгли. Время, чтобы решить свою дальнейшую судьбу, у него будет.

Мечты о таком безоблачном будущем были приятны и тешили душу подполковника. Но Абали Даккашев довольно бесцеремонно и даже бестактно прервал их, остановившись выше по склону за спиной подполковника, откуда было видно то, что не видел сам Камачо, и сказав:

– Ваха возвращается. И не один…

Подполковник Камачо проявил обычное свое хладнокровие, никак не показал своего нетерпения и любопытства и встал на ноги только после того, как Ваха появился из-за крупных прибрежных скал. Шел он торопливо и уже смотрел под ноги, чтобы не забраться в более глубокое место и не уйти в воду по колени. Отставая от него метров на шесть, из-за скал вышли еще четверо людей, пятого они несли на себе и тоже спешили, видимо, уходили от преследования. Но там, по берегу реки, с двух сторон выставлены пограничные столбы, четко обозначающие границу как с российской, так и с грузинской стороны, и вряд ли преследователи решатся перейти ее. Пусть и существует в военной доктрине России пункт о возможности ведения боевых действий вне собственной территории страны, но этот пункт на практике применяется в исключительных случаях и требует согласования с высшим руководством Федерации. Просто так, ради удовольствия, застрелить каких-то нарушителей и перейти границу российские пограничники не решатся.

Подполковник спустился к реке. Абали Гирмасолатович следовал за ним по пятам и отчего-то волновался, хотя обычно бывает более хладнокровным.

Причина волнения Даккашева прояснилась сразу. Он обогнал Эктора Камачо, поздоровался с Вахой и мужчинами, вежливо приложив руку к груди, потом подскочил к тому, которого несли, помог вынести его на берег и присел рядом, говоря что-то на своем языке.

– Сааду, – пояснил Ваха подполковнику, – старший сын Абали Гирмасолатовича. Умирает…

Подполковник приветственно кивнул ему, а сам шагнул навстречу Лорсе Мажитовичу Мухарбекову, протягивая руку для рукопожатия. Традиционные приветствия, принятые среди горцев, Эктор не любил и предпочитал проявлять корректную сдержанность в отношениях.

– Рад видеть вас, Лорса Мажитович. Не спрашиваю, как дошли, потому что вижу, что с неприятностями. И стрельбу мы слышали, потому и выслали вам навстречу Ваху. Что произошло? Пограничники вышли в незапланированное время?

– К сожалению, это даже не пограничники. Мы так и не разобрались, кто на нас вышел. Похоже, они увидели следы и преследовали нас, потому что стреляли в спины. Я даже не могу с уверенностью сказать, что это солдаты. Федералы обычно выглядят иначе. По крайней мере солдат офицеры бриться заставляют, а здесь все четверо были обросшие, на головах какие-то камуфлированные косынки. По оружию тоже ничего не определишь. Автомат – он в любых руках автоматом остается. Но вот бороды я рассмотрел явственно. Особенно у одного…

– Это ни о чем не говорит, – ответил подполковник. – У меня тоже почти борода уже выросла, хотя брился в последний раз три дня назад. Вы близко их видели?

– Метров со ста. Можно было бы бой принять, их всего четверо было. Мы для острастки дали несколько очередей, чтобы близко не подходили, но побоялись привлечь пограничный наряд и предпочли уйти. Но и они поняли, что до границы не успеют нас догнать, и открыли огонь на поражение. В итоге потеряли одного убитым и одного раненым. А вы как дошли?

– У нас проблем не было. Сама дорога не из легких. Ночами снегопады обильные, и утром идти бывает трудно. Но к обеду все тает, и путь уже нормальный. А что с раненым?

– Это Даккашев-младший.

– Мне уже сказали.

– Он мой надежный помощник. Две пули в корпус, но там бронежилет спас. У меня то же самое. Тоже две пули. В крестец, может, чуть выше, прямо под мой рюкзачок. Удары чувствительные были, еле удавалось на ногах устоять. Но бронежилет у меня хороший, керамический, не тяжелый и более прочный, чем легированная сталь. Только на обшивку придется заплаты приклеить. А вот Сааду третья пуля пробила шею. Кажется, поврежден шейный позвонок. Артерия, слава Аллаху, не задета, иначе кровь бы полностью из парня вытекла, но нужна срочная медицинская помощь. А где ее найти в этих условиях, да еще при сложившихся обстоятельствах? Нам возвращаться надо, а мы не знаем, что нас на той стороне ждет. Если там опять дорогу перекроют, придется серьезный бой принимать. Наверное, нужно Абали Гирмасолатовичу сына на себе в Грузию тащить. Кроме того, у меня потери. Носильщики, сами понимаете, не вояки. Лягут и будут ждать, когда все закончится.

– Что у вас со временем?

– Спешить мне вроде бы особо некуда.

– Я могу вызвать группу в подкрепление. Правда, на свой страх и риск, потому что они были выделены для действий на своей территории в случае какого-то непредвиденного обстоятельства. Это грузинские командос. Мне их навязали в сопровождение для подстраховки. Но мне такая подстраховка не нужна, и я их оставил в другом лагере. Могу связаться с командиром и вызвать. К вечеру будут здесь. Смогут хотя бы проводить вас несколько километров в глубь территории, чтобы ни на кого не нарваться.

– Что за парни?

– Не знаю. Честно скажу, не знаю. Подготовку сам не проверял. Набирали их из уголовников. Народ, как меня предупредили, отчаянный. Служба в командос идет за тюремный срок, один к одному. Готовил их американский инструктор, он мне их и подсунул. Говорит, что с этими парнями можно в бой идти. Я, вообще-то, словам полковника Морриса верю, он человек ответственный.

– Ну что же. В бой я их, пожалуй, взял бы, – не раздумывая ответил Мухарбеков, – тем более, под вашим командованием. А вот сопровождать караван с золотом, честно говоря, не рискнул бы. Уголовники – они и есть уголовники. Я больше своим уголовникам доверился бы, чем грузинским. В грузинах странным образом уживаются две черты характера, совсем, казалось бы, не совместимые, – жадность и щедрость. Я всегда над этим ломаю голову, но понять не могу. Нет, сопровождать караван с золотом я их не взял бы. Но сейчас, пожалуй, они будут кстати. Я даже готов оплатить им работу. Коммерческий рейс требует оплаты. Вызывайте.

– Кстати, что касаемо золота… Даккашев сказал, что вы хотели со мной поговорить…

– Да, хотел. У меня возникли некоторые трудности с доставкой с Колымы песка. Доставляют, песок уже в дороге. Но сразу большая партия идет в два адреса, и я вынужден ждать.

– В два адреса? – переспросил Камачо.

Лорса Мажитович на несколько секунд замялся, потом все же сказал:

– Меня попросили финансово поддержать исламистское движение в Татарии. Я решил отправить туда сразу семнадцать килограммов золотого песка и самородков. Груз уже в пути.

– Часть оружия тоже уйдет туда? – недовольным тоном поинтересовался подполковник.

– Насколько я понимаю, все ваши действия по сотрудничеству со мной, направлены на одно – на ослабление России как потенциального противника США, – ответил Мухарбеков. – Я правильно понимаю? Волнения на Кавказе ослабляют Россию, и они вам выгодны. А если к этим волнениям добавится новый очаг напряженности, и возникнет он совсем рядом с Москвой, разве это будет вам не на пользу?

Камачо кивнул, соглашаясь, и Лорса Мажитович продолжил:

– Тот груз идет в Татарию, основной груз идет ко мне, то есть к вам, поскольку он в течение года полностью, как я предполагаю, перекочует в ваши руки. Сейчас я вам принес треть того, что должен был принести. Это без аванса следующей поставки. А следующую поставку прошу провести как можно быстрее, и я сразу с вами расплачусь.

– Когда вы ожидаете прибытия своего груза?

– Сегодня они должны были вылететь. Там произошла задержка из-за метели. Пришлось сначала морем плыть в шторм вдоль берега на катере, чтобы добраться до самолета. У меня нет пока последних сообщений, поскольку я не очень надеюсь на сотовую связь…

– Пора переходить на спутниковые трубки.

– Разве они надежнее?

– Их труднее отследить, особенно если оператор иностранец. Кроме того, многие трубки работают со встроенным кодировщиком. Тогда даже сам оператор не в состоянии подслушать разговор. Трубка с кодировщиком стоит на пятьсот баксов дороже, но что это за деньги – пятьсот баксов…

– Спасибо за консультацию.

– Меня интересует не тот момент, когда ваши люди вылетят, а момент, когда они прибудут. У нас с вами, если помните, была предварительная договоренность – сначала поставляется золото, оценивается, а потом уже идет поставка оружия на определенную сумму.

– Я постараюсь сегодня же с ними связаться, – недовольно нахмурился Лорса Мажитович.

– Отлично. Я пока вызову сюда грузинских командос.

– Да. Я оплачу им услуги. – Мухарбеков сел на камень, снял с плеч свой маленький рюкзак, открыл клапан и вытащил металлическую банку из-под чая. – Я вес знаю, а вы взвесите, и тоже узнаете, специалисты скажут стоимость. Тогда и поговорим. Примите.

– Абессалом Мамукович, подполковник Камачо беспокоит. Да. Вызов вашей группе. Срочно к нам. Мы на конечном пункте, я показывал вам на карте. Как скоро сможете дойти? Это будет прекрасно. Хорошая работа предстоит. Коммерческая. Вам все оплатят. Нет, просто сопровождение груза. Но – опасное… Моего груза, который я сюда доставил. Да-да, именно этот, я же сказал. Не переживайте, Абессалом Мамукович, я сам с вами пойду и с вашим командованием все согласую. Хотя, может быть, этого и не следует делать. Не знаю, как сами скажете. Если согласовывать с командованием, то рейд будет приказной, следовательно, не оплачиваемый. А если и оплачиваемый, то командование с вас все возьмет в свой, естественно, карман. Сами знаете. Если не согласовывать, он остается коммерческим, и оплату получают только участники, и все, что происходило, останется между нами. Что вы выбираете? Хорошо. Договорились. Я жду вас. На берегу реки…

Подполковник хотел убрать трубку, но взгляд его упал на Абали Гирмасолатовича, не отходящего от сына. Он подошел ближе и склонился над раненым. Тот лежал с закрытыми глазами. На вид парню было немногим больше двадцати. О молодости говорила и не оформившаяся еще бородка. У мужчин постарше борода становится более жесткой и растет совсем иначе. Хотя у всех представителей Кавказа есть склонность рано отпускать бороду. Возможно, Сааду был и меньше тех лет, на которые он выглядел.

– Как сын? – спросил Камачо.

– Ему прострелили шею, – ответил Даккашев-старший. – Не знаю, что и делать. Срочно надо к врачу, иначе он не доживет до завтрашнего дня. Пуля пробила позвонок. Может быть, задет спинной мозг. – Абали Гирмасолатович ни о чем не просил. Он, наверное, не умел просить. Но просили его глаза, которые смотрели на подполковника с надеждой. – Это мой старший сын. Вся моя надежда. Остальные сыновья характером не такие. Этот – воин…

Эктор Камачо уже знал, что следует делать.

– Вдвоем с Вахой сможете донести его до монастыря?

– Донесем. А что это даст? У пограничников только фельдшер, а Сааду требуется операция. Хирург нужен. Монахи в монастыре могут не пустить к себе мусульманина. Да и чем они смогут помочь? Едва ли у них врач имеется, они молитвами лечатся.

– К пограничникам отнесите. Я вызову вертолет с хирургом. Если нельзя будет перевозить, хирург прооперирует на месте. Собирайся. Пусть Ваха готовится. Ему нужно носки сменить, а то и ему врач потребуется…

Этот шаг был достаточно серьезным, но подполковник Камачо умел быть нужным тем людям, которые ему самому нужны, и умел о них заботиться. Он поднял трубку и набрал номер помощника военного атташе в Грузии, то есть своего непосредственного куратора, представляющего в посольстве ЦРУ. Только помощник военного атташе сумеет все организовать как следует и при этом не помешать проведению операции. И даже сумеет сделать так, чтобы никто не задавал лишних вопросов, при каких обстоятельствах этот молодой ингуш получил пулю…

Глава пятнадцатая

– Что-то я не совсем понимаю приказы нашего руководства, – недовольно сказал старший лейтенант Супротивников.

– А что тебе непонятно? – отмахнулся майор Лохматый. – Ты что, первый день в России живешь? У кого деньги, тот и командует. Теми командует, кто нам приказы отдает.

Новый телефонный звонок заставил старшего лейтенанта, уже надевшего теплую меховую куртку и лохматую шапку из грубого собачьего меха, снять ее и вернуться к своему столу.

– Не иначе полковник Ладейщиков торопит события. Или он тоже какие-то указания получил и хочет нас предупредить.

Телефонный аппарат в кабинете был без определителя номера, и старший лейтенант только свое предположение высказал. И не угадал.

– Старший лейтенант Супротивников, слушаю вас…

– Значит, я туда попал. Мне так и сказали, старший лейтенант Супротивников и майор Лохматый… – издалека начал басовитый, уверенный в себе голос. – Вас, кажется, Василием Ивановичем зовут. Я не ошибся?

– Василием Ивановичем.

– А меня Викентием Ивановичем. Инициалы у нас с вами одинаковые. Это до вас добрался подполковник Ткачук из Москвы. Группа «Альфа», антитеррористическое управление ФСБ России. Будем, значит, знакомы.

– Слушаю вас, товарищ подполковник, – со вздохом проговорил старший лейтенант, решив, что сейчас начнется давление сверху. Хотя не хотелось верить, что такая авторитетная организация, как антитеррористическое управление, «крышует» преступников.

– Записывайте мой электронный адрес, старший лейтенант. Буквы латинские, понятно.

Супротивников взял карандаш из стаканчика и записал адрес на отдельном листе.

– А теперь попрошу переслать мне все материалы по делу, которое вы ведете. По «золотому» делу. Может, вы несколько дел одновременно ведете, я не знаю. По «золотому» все материалы… – продолжал Ткачук.

– Извините, товарищ подполковник, я просто не имею права сделать это без указания своего руководства. Будет указание, не будет проблем.

– Хорошо. Я сейчас позвоню вашему начальнику областного управления, мы с ним недавно уже разговаривали. Он даст вам прямое указание, можете не сомневаться. Попрошу вас никуда от телефона не отходить.

– Я, вообще-то, уже оделся, домой собирался. У нас глубокий вечер, рабочий день давно закончился.

– У нас с вами, что вечер, что день, что ночь – служба одна. А дело особой важности. Мы эту группу давно отслеживаем. Правда, раньше без убийств обходилось, но золото уходило от вас через Северный Кавказ в Грузию и оттуда возвращалось уже в виде оружия. Теперь вы понимаете, насколько это дело важное? Это не ваши две статьи УК. Как я понимаю, вы можете предъявить им только сто пятую [25] и двести девятую [26]

У нас в дополнение к этим статьям идут и двести двадцать вторая [27] , и двести пятая [28] , и двести двадцать седьмая [29] и еще прицепом куча статей. Значит, планы свои на вечер основательно подкорректируйте, позвоните домой и сообщите, что задерживаетесь. Пока я с вашим начальством буду беседовать, вы материалы подготовьте, чтобы потом время не терять. Я понятно объяснил?

Низкие голоса обычно бывают добрыми, но в завершающей фразе подполковника откровенно прозвучали стальные нотки. Ткачук не шутил и, кажется, чужие шутки воспринимать был не склонен.

– Понятно, товарищ подполковник. Будет команда, я перешлю. Гриф ставить?

– Хорошо, что напомнили. А я размахнулся! Электронную почту… Обязательно. И даже не «для служебного пользования», а гриф «секретно». Отправлять будете через шифровальный отдел. На мое имя. Наш шифровальщик мне доложит. До связи…

Ткачук положил трубку, а старший лейтенант страдальческим взглядом посмотрел на ждущего его у двери майора Лохматого и стал раздеваться…

– И что ты думаешь? – спросил майор Лохматый после того, как Василий Иванович пересказал ему содержание своего разговора с подполковником из «Альфы». – Они в самом деле свое следствие ведут или просто «крышуют» ингушей?

– Если приказано поставить гриф «секретно», значит, я должен отправить документацию, которая имеет строгий учет. Кто будет требовать отправлять с таким грифом, если это дело неофициальное? Их, думаю, проверяют не меньше, чем нас. Документы строгой отчетности могут быть приобщены только к делу, имеющему такой же серьезный гриф секретности. Думаю, что опасения наши напрасны. Но вот как-то требуется теперь отшить от нас полковника Ладейщикова. Он же, как клещ бумажный, ему тоже все документы подавай.

– А прямо так и отошьем. Скажем, вся документация с грифом «секретно» затребована Москвой без оставления копий.

– А что, есть такая формулировка – «без оставления копий»?

– Долго ли формулировку придумать! Что Следственный комитет понимает в наших формулировках! Ладно. Ладейщикова я на себя беру. У меня получается с ним разговаривать. Сейчас сразу и позвоню, надеюсь, не спит еще. А ты пока подготовь документацию. Протоколы и… Короче, сначала спроси самого этого… Ткача…

– Ткачука.

– Ткачука… Спроси его, нужен ли ему видеоматериал по несанкционированному допросу со скополамином. У них тоже такие допросы применяются, я знаю, мне говорили, и даже более широко, чем у нас. Они сразу на операции, бывает, выцепят кого-то, вкатят дозу и допрашивают.

Майора прервал телефонный звонок по внутреннему телефону, но не по «красному».

– Кого еще несет! – проворчал майор и только после этого снял трубку. – Слушаю…

– Это вы, товарищ майор?

– Я, я. Майор Лохматый. Кто это?

– Лаврушкин.

– Да, Игорь Леонидович, слушаю вас. Опять что-то случилось?

– Опять случилось, товарищ майор… – Голос фельдшера был глухой, словно он из-под воды разговаривал.

– Что там у вас?

– Заключенный… Пятая камера…

– Кто там, в пятой камере?

– Этот самый. Мой крестник. Гортанов…

– Что с ним?

– Удавился.

– Как так? – выскочил из-за стола Лохматый. – Как недосмотрели? С него что, ремень не сняли?

– Сняли. Он умудрился как-то свои джинсы на полосы разорвать. Сделал веревку и удавился. До утра бы не обнаружили. Я в туалет ходил, дай, думаю, в глазок загляну. А он висит на трубе отопления. Труба-то под самым потолком.

– Я понял. Актируйте…

– Я что звоню-то… Экспертиза будет. След укола в вену у него явственно виден.

– Может, он кололся перед задержанием, откуда мы знаем?

– Анализ сделают.

– Скополамин анализом определяется?

– Он уже разложился. Как только разложился, действие препарата прекратилось. Но в крови остаются остатки психотропных веществ.

– А наркота всякая – это что, не психотропные вещества? И вы знаете все психотропики, которые всякая шваль себе колет?

– Вообще-то, конечно…

– Не переживайте, Игорь Леонидович. Я в рапорт впишу, что один оказал сопротивление, а второй был сильно заторможенным, словно под воздействием наркотиков. И при осмотре на локте у него обнаружен след иглы.

– След-то один, а у наркоманов следов много.

– Держался он перед выходом на «дело», а по завершении позволил себе. И вы тоже… Проколите труп между пальцами… Хоть пустой иглой. Лишь бы следы были…

– Да, верно. Это я сделаю… Я и сам хотел, но мне ваше согласие нужно было. И про рапорт свой не забудьте. Вы его еще не сдали?

– Я его только на компьютере набрал. Пока не распечатывал…

Начальник управления, видимо, не ждал звонка из Москвы и уехал домой, поэтому подполковник Ткачук не сразу сумел отыскать его. И только тогда, когда он снова позвонил к отдел, майор Лохматый предположил, что полковник Ахмадеев из-за метели где-то в городе застрял, потому что весь город традиционно превратился в сплошную автомобильную «пробку», и, чтобы сбросить с плеч дело, которым занимается Москва, дал подполковнику Ткачуку номер мобильника полковника Ахмадеева. Тот, видимо, дозвонился сразу, потому что сам начальник управления уже через пару минут перезвонил майору и приказал сотрудничать с антитеррористическим управлением по полной программе, выполнять все их запросы, в том числе и по секретным материалам. Утром полковник Ахмадеев обещал написать официальный приказ, а пока посчитал, что хватит и устного, даже телефонного.

К тому времени старший лейтенант Супротивников завершил приведение всех материалов дела к удобоваримому виду, вставил в картридер карту памяти, перебросил материалы туда и передал Лохматому. С шифровальным отделом работать рекомендовалось старшему группы. Майор ушел и вернулся через пять минут.

– Звони своему Ткачуку. Сообщи, что материал отправили.

– Куда звонить? Я номера не знаю, он не оставил.

– А что оставил?

– Электронный адрес.

– Тогда по электронной почте сообщи. Прочитает. И телефонный номер тоже запроси. Ты что, кстати, про наших покойников написал?

– Что первый скончался в результате травмы, полученной при задержании, а второй повесился в камере после того, как дал показания. И что у нас осталось только двое задержанных татар, один из которых находится в розыске как раз по линии «Альфы». Если его отпустить, то это уже само по себе вызовет подозрение. Отпустить мы можем только второго, жителя Магадана.

– Все правильно. Проверим, как «Альфа» работает.

– Что мы проверим?

– Если скажут, что эти ребята их не интересуют, резонным будет предположить, что они золотые прииски и ингушей «крышуют».

– А… Это-то понятно, – согласился старший лейтенант, отправляя письмо.

– Еще… Слышал, что я Игорю Леонидовичу пообещал?

– Слышал. Я вписал в рапорт.

– Тогда все. Дождемся звонка Ткачука, и по домам… Я спать хочу…

Однако раньше подполковника Ткачука до оперов добрался старший следователь по особо важным делам Валерий Львович Ладейщиков. Видимо, новый руководитель областного Следственного комитета так начал воспитывать своих сотрудников, что они даже в одиннадцать часов вечера рвались получить сведения.

Трубку снял майор:

– Майор Лохматый. Слушаю.

– Вы еще на службе, Николай Петрович?

– Если вы позвонили в кабинет и застали меня в нем, надо полагать, что я еще на службе, Валерий Львович, – узнал Лохматый голос полковника, которому позвонить и без того намеревался, но не успел.

– Служба у нас с вами такая, что о нормированном рабочем дне мы давно уже забыли, – хмыкнул Ладейщиков.

– У меня есть, что вам сказать, – переборов свое недовольство, произнес майор. – С одной стороны, вести вроде бы интересные, а с другой стороны, они и не очень интересны для нас с вами.

– Что-то вы загадками заговорили, Николай Петрович. Парадоксы какие-то строите. Но я слушаю вас. Как прошло задержание?

– Удачно. Смогли задержать обоих участников нападения на инкассаторов, а заодно и гостей их гостиничного номера. Один из них оказался в розыске по подозрению в терроризме.

– Ингуш?

– Нет. Татарин. Из Казани. Радикальный исламист, как я понимаю. Второй татарин с ним был – наш, местный. Допрашивали всех по очереди, начиная с одного из убийц. Он получил травму при задержании, оказывал сопротивление и вылетел в окно. Уже после допроса скончался в камере. Второго убийцу допрашивали последним с применением спецсредств. Была такая необходимость. Нам сверху приказали, из Москвы, из антитеррористического управления. После допроса показали задержанному видеозапись, а когда его в камеру отвели, он повесился.

– Что же недосмотрели? Ремень, что ли, оставили?

– Ремень отобрали. Он умудрился как-то свои джинсы на полосы разорвать и сделал веревку…

– Ой как скверно, – перебил майора Ладейщиков. – Ой как скверно… И что теперь делать будем? Хотя бы сказали, где золото?

– Золото уже плывет в Находку. Но нам из Москвы запретили продолжение расследования. Запретили трогать участников. Они это дело ведут уже давно, знают и адреса, куда золото везут, и знают, для чего. Дело проходит по двести пятой статье. Московский уровень. Если наша помощь понадобится, они нас привлекут. А она понадобится. Один из фигурантов остается на свободе, и он не должен подозревать ничего.

– То есть я могу сказать своему руководству, что дело у нас забрали?

– Конечно. Я жду сейчас звонка из Москвы. Мы переслали им все материалы… Подождите, Валерий Львович, старший лейтенант мне что-то хочет сказать, видимо, по существу нашего разговора…

– Я жду.

Майор Лохматый закрыл трубку рукой и вопросительно поднял голову.

– Ткачук до нас не дозвонился, прислал по электронной почте подтверждение, что материалы получены, – доложил старший лейтенант. – Еще раз высказывает настоятельную просьбу никого из фигурантов не трогать, и никак перед ними не светиться. Особенно не волновать Бекхана Дошлукаевича Музарбекова. Ему скоро должны звонить, и он даст подтверждение, что золото отправлено. После этого, когда он свою задачу для следствия выполнит, нам сообщат, что с Музарбековым делать. Возможно, за ним прилетят сюда.

– Понял…

Лохматый снова поднял к уху трубку и продолжил разговор:

– Вот, Валерий Львович, я только что говорил вам, что жду звонка из Москвы, а оттуда не сумели дозвониться, прислали письмо по электронной почте. Категорично запрещают трогать фигурантов дела, даже приближаться к ним не рекомендуют. Я сейчас отправлю ответное письмо. Попрошу, чтобы через Следственный комитет России согласовали вопрос с вашим руководством о передаче дела антитеррористическому управлению нашего главка.

– Буду очень вам признателен, Николай Петрович, а то меня руководство тормошит. Уже дважды домой звонили. Я так и доложу, что от вас услышал. Завтра свяжемся, обсудим ситуацию. До завтра.

– До завтра.

Лохматый положил трубку и посмотрел на Супротивникова.

– Слышал, что я обещал полковнику? Пиши своему Ткачуку, пусть согласует вопрос в Следственном комитете России, чтобы наш комитет не лез, куда не следует. Так и напиши, что новый руководитель проявляет излишнюю активность, чем может спугнуть фигурантов.

Супротивников начал быстро набирать текст. Майор Лохматый всегда завидовал тому, как быстро и ловко тот справлялся с клавиатурой, словно все предыдущую свою жизнь работал секретарем-машинисткой. Сам Николай Петрович мог только одним пальцем «клопа давить», как выражался тот же Супротивников. Но сразу отправить письмо не удалось, снова зазвонил телефон. Майор снял трубку, представился и, выслушав короткую фразу, передал трубку Василию Ивановичу:

– Женщина. Красивая. И не жена.

– Откуда знаете, что красивая?

– По голосу чувствую.

– Старший лейтенант Супротивников. Слушаю красивую женщину. Да-да. Это так майор Лохматый определил по голосу. Извините, товарищ капитан. Да. Слушаю вас. Да. Да. Понял. Спасибо. Нет. Можно прекратить. Весь контроль завершить. Да. Подтверждаю. – Он положил трубку на аппарат и посмотрел на майора. – Вовремя сообщили.

– Что сообщили?

– Во-первых, вам, товарищ майор, выговор. Ваша красивая женщина оказалась мужчиной в звании капитана погранслужбы. Во-вторых, катер геологоразведки благополучно добрался до Охотска, но там наши пассажиры, оплатившие проезд до Находки, внезапно сошли. Как удалось установить, они сразу отправились на такси в аэропорт, где их найти не смогли. Но нашли таксиста, и тот подтвердил, что высадил пассажиров в аэропорту и они вошли в здание. В Охотске метели не было, аэропорт функционирует. Пограничники выяснили, что в течение двух часов оттуда вылетел только легкомоторный частный самолет. В частных самолетах пассажиров обычно тоже регистрируют. В этот раз, согласно документам, в самолете находились трое – пилот, второй пилот и владелец. Как сказали, владелец – какой-то крупный ингушский бизнесмен. Мы их, стало быть, благополучно из своего поля зрения потеряли. Хотя самолет вылетел в Находку, и там их можно встретить. Значит, я эти данные тоже Ткачуку отправляю?

– Отпра-авляй, – согласился майор Лохматый, громко зевая. – И сообщи, что мы домой уходим. Дай подполковнику сотовый номер, лучше – свой. Отправляй, и выключи компьютер, чтобы он не надумал тебе что-то ответить. Эти московские деятели любят на чужой шее поездить…

Он действительно очень хотел спать, даже домой ехать решил не на своей машине, стоящей рядом со зданием ФСБ, а на служебной, дежурный не откажет. А иначе может заснуть за рулем, и слишком велика возможность никогда не проснуться…

Глава шестнадцатая

В ротной казарме было тихо. Единственный оставшийся вне боевых заданий взвод первой роты вернулся с занятий, и солдаты, каждый на свой вкус, распоряжались своим свободным временем, которого в спецназе обычно бывает не много. Одна группа ушла, как слышал священник разговоры за своей дверью, в спортзал. Большинство же сидело в ленинской комнате, как по привычке продолжают в армии называть место, официально давно уже называемое комнатой информирования, досуга и психологической разгрузки, и смотрело телевизор. Обязательных политзанятий, как в былые времена, здесь уже никто не проводил, хотя помощника командира по воспитательной части по-прежнему привычно называли замполитом. Но замполит батальона, как знал отец Георгий, сидел в бригадном городке с меньшей половиной батальона и остатками тех рот, что убыли в командировку. Молодых солдат с собой не взяли, потому что командировка предполагалась серьезной. А серьезные операции в серьезных командировках спецназ ГРУ предпочитает проводить не числом, а умением. Чем меньше людей участвует в непосредственном выполнении задания, тем менее заметна их деятельность. Малообученные в этом случае представляют собой только помеху, способную помешать более опытным товарищам. Основную задачу, поставленную перед командированным отрядом, никто не знал, кроме комбата. Не поставили в известность, естественно, и священника, отца Георгия. Он вообще лицо сугубо гражданское, хотя и бывший солдат того же батальона. Единственное, о чем отцу Георгию сказал перед отправкой замполит бригады, что одна из задач, поставленных батальону, перекрыть дальнюю точку недалеко от административной границы между Чечней и Ингушетией, через которую пробираются по зимней тропе контрабандисты. Где-то они и государственную границу пересекают. Где – не известно никому, иначе границу перекрывали бы пограничники. И потому на одной из троп выставили боевую точку, миновать которую ни один караван практически возможности не имел. Большего и замполит бригады не знал, но просил уделить особое внимание солдатам именно этой точки. Маленькой группе, выброшенной высоко и далеко в горы, нужна моральная и психологическая поддержка. А замполит, сам призванный такую поддержку оказывать, видел в священнике своего помощника. Тем более что хорошо знал, каким солдатом был этот священник, и относился к нему с уважением.

Но отца Георгия и не должны были бы интересовать боевые действия отряда. Хотя, может быть, и должны были, но только в том случае, когда предстояло благословлять солдат на выполнение задания, что уже само по себе было поддержкой, вселяющей в солдат уверенность. Но, как бывший солдат того же подразделения и участник многих боевых операций, иерей понимал, что все эти выезды на боевые задания – обычная жизнь спецназа, а вовсе не отдельно поставленная задача, о которой говорили многие, но знал лишь один комбат. Для той задачи были зарезервированы два большегрузных вертолета «Ми-26», круглосуточно готовые к вылету. На любые другие мероприятия эти машины использовать запрещалось, но отряд спецназа, как обычно, привлекался для выполнения каких-то локальных задач, и эти задачи тоже считались боевыми. То есть операция из простой всегда за считаные секунды может перерасти в сложную и по-настоящему опасную. Значит, благословение все же необходимо.

Были ли сейчас в казарме, где только один взвод и остался, верующие солдаты, священник не знал, к нему пока никто не обращался. Выйдя из своей комнаты в казарменный коридор, отец Георгий остановился в проходе между двухъярусными кроватями, осмотрелся и сразу увидел младшего сержанта контрактной службы Сережу Соломина. Тот только что сменился с поста у тумбочки дневального и шел, кажется, в сторону ленинской комнаты, поправляя на боку положенный дневальному штык-нож.

– Сергей! – окликнул его иерей.

Соломин обернулся и сразу поспешил на зов.

– Сергей, я тебя попрошу… Ты не знаешь, сейчас в казарме верующие солдаты есть?

– Полно, – легко ответил младший сержант, явно, на взгляд священника, преувеличивая.

– Тебе не трудно будет их ко мне позвать?

– Запросто! Пару минут…

Младший сержант сразу заспешил в ленинскую комнату, а священник вернулся к себе.

Отправляясь на духовное окормление батальона, он больше половины сумки с книгами загрузил молитвословами для солдат и сейчас намеревался бесплатно раздать эти книги верующим бойцам спецназа. Даже сумку из-под кровати выдвинул и замок-«молнию» расстегнул, чтобы подготовиться, но тут в дверь постучали.

– Войдите, – пригласил отец Георгий.

Первым вошел младший сержант Сергей Соломин. Следом за ним в дверь осторожно, почти боком, вдвинулось еще трое солдат.

– Ваше приказание, батюшка, выполнено, – козырнул Соломин.

– Спаси Бог, Сергей. Ты свободен. А вы, ребята, заходите.

– Если что надо будет, зовите, – кивнул Соломин и вышел.

Солдаты прошли в комнату, в которой сразу стало тесно. Стулья отсутствовали, и сесть им было некуда, но солдаты стоять приучены, так что особо и не расстроились.

– Будем знакомиться, – сказал священник. – Нам с вами вместе служить, хотя служба у нас с вами несколько разнится. Меня зовут отец Георгий. Я назначен к вам на должность помощника командира бригады по работе с верующими военнослужащими, значит, нам предстоит вместе с вами жить и служить весь срок вашей службы. Для начала у меня к вам вопрос естественный, который напрямую касается дела, ради которого я сюда и прибыл. Вы утреннее и вечернее правило всегда читаете?

– Никак нет, – ответил один из солдат. – Я вот дома всегда читал, а здесь у меня молитвослова нет, поэтому сейчас не читаю. Здесь, товарищ батюшка…

– Лучше без «товарища», просто батюшка или отец Георгий. Как вам удобнее…

– Понятно, батюшка… Здесь условий для молитвы вообще нет. Ни условий, ни времени на это. Все, что мы успеваем, это перекреститься и прочитать «Иисусову молитву» [30] . Иногда в храм на службу удается сходить, по воскресеньям, когда увольнительную дают.

– Не знаю, правильно или нет, – вмешался в разговор второй солдат, – у нас дома отец всегда вслух читал, а мы крестились. Так у нас в семье заведено было еще от бабушки с дедушкой. Они по-настоящему верующими были, в церковь каждое воскресенье из своего райцентра в областной город ездили, когда у нас церковь закрыли. При советской власти вера ведь не приветствовалась.

– Это правильно, – согласился отец Георгий. – Вернее, допустимо. Ведь семья – это маленькая церковь. А Господь наш, Иисус Христос, сказал, что там, где двое или трое во имя его соберутся, там и Он среди них будет. Он как раз церковь подразумевал. Хотя лучше бы, на мой взгляд, каждому по отдельности читать и добавлять по окончании сугубые молитвы. Каждому же есть, что Господу сказать, конкретно свое, собственное. Хотя святые отцы на этот вопрос по-разному смотрят, и в современном священстве тоже единого мнения нет. Вот, например, святитель Игнатий Брянчанинов считал, что своими словами молиться нельзя, потому что уста человеческие осквернены и нечисты, и ими допустимо только слова святых отцов повторять, которые в молитвослов внесены, а все мысли наши Господь и так видит. Это одно авторитетное мнение. Есть и прямо противоположные. Вот, например, святой Феофан Затворник, наоборот, писал, что у каждого должно быть для Господа свое живое слово, оно до Спасителя быстрее дойдет и будет лучше воспринято, потому что идет не из головы, а из сердца. Это вопрос спорный, может быть, мы когда-нибудь вернемся к нему и вместе обсудим, как нам лучше правила читать. Но это позже, когда все соберутся. Сейчас я о другом сказать хочу. Я привез несколько молитвословов и раздам вам, но с просьбой – обязательно читать утреннее и вечернее правила. Может быть, потом комбат или командир роты выделят специально время для молитв, а пока выбирайте время вы. Используйте личное. Я понимаю, что с вашей службой это сложно, сам в этой же роте служил и хорошо знаю, что такое четырехчасовой сон. Сложно от такого короткого сна время вырывать. Но утреннее правило можно наизусть выучить и читать его во время утренней пробежки. По пути в столовую. Читать же не обязательно вслух. Если Господь даже наши мысли слышит, неужели же он не услышит произнесенные про себя молитвы? Я лично, когда служил, так и делал. Вы согласны со мной?

– Согласны, – ответил за всех первый солдат.

Отец Георгий вытащил из сумки три молитвослова и вручил каждому.

– Батюшка, а у нас когда службы будут проходить? Или вы нас будете в поселковую церковь водить? – поинтересовался третий солдат, до этого только молчаливо слушавший.

– Комбат обещал поставить взводную палатку [31] вместо храма. Стоя, там все наши верующие поместятся. А до этого я должен съездить к местному благочинному [32] , познакомиться и предупредить, что у нас новый, пусть и временный, приход появился. У Владыки я уже был, получил благословение. Теперь только с благочинным поговорить необходимо. Архиерей должен был позвонить ему, чтобы он нам подготовил для палатки большой алтарь, а то у меня есть только маленький походный. Завтра машиной доставят, и начнем проводить службы. Я надеюсь, уже в воскресенье мы сможем отслужить в нашем походном храме Божественную литургию.

– А исповедь будет, батюшка? – спросил второй солдат.

– Конечно, как и полагается, исповедь перед литургией. В девять утра литургия, а в восемь исповедь. Только у меня к вам еще вопросы есть. Я здесь один, как в простой сельской церкви, где службы обычно без дьякона проходят. В этом случае, священник сам исполняет обязанности дьякона, за него читает молитвы. Но мне необходим алтарник и два чтеца [33] . Сумеем найти достойных людей?

– В первом взводе есть парень, – сказал первый солдат. – Он с детства при храме служил. И чтецом, и алтарником был. Они к утру должны вернуться. Могу и я чтецом быть, у меня получается по-старославянски….

– По церковно-славянски, – поправил отец Георгий.

– Да, конечно… У меня получается по церковно-славянски читать без запинки.

– Я тоже могу, – сказал второй солдат. – Вот все трое и поможем.

– Прекрасно. Как вернется, пошлите третьего ко мне, если не трудно.

– Обязательно, батюшка, пошлем…

После ухода солдат отец Георгий выставил иконы, зажег свечу в подсвечнике и стал читать перед образами вечернее правило. Неожиданно раздался стук в дверь, и, не дожидаясь приглашения, вошел подполковник Шумаков.

– Извини, батюшка, помешал, – смущенно проговорил он.

– Заходите, Сергей Владимирович, вы мне не помешали. Домашние молитвы – это дело всегда сугубое, а все люди, пришедшие хоть к священнику, хоть к мирянину, – это дело общецерковное. И приход людей для каждого христианина должен быть важнее молитвы. Так нас святые православные отцы учат.

– Я пришел учиться молитве, – напомнил «подполковник Шумахер». – Как договаривались…

– Читать вы умеете, остальное все просто. Я бы рекомендовал вам для начала на службу в церковь ходить. Хотя бы на воскресные утренние службы или на наши службы, когда мы здесь служить будем. И еще есть обязательное дело. Каждое утро и каждый вечер по полчаса у вас должно уходить на чтение утреннего и вечернего правил. Я только что разговаривал с тремя верующими солдатами, подарил им каждому по молитвослову и тоже настоятельно просил их читать правила. Солдатам труднее выбрать время, чем комбату, хотя у комбата забот, конечно, больше. Но вы сами своим временем распоряжаетесь, а солдаты такой возможности не имеют. Они обещали постараться. А если у них будет перед глазами такой пример, как вы, они даже из простого к вам уважения будут это делать.

– Я все понимаю. Но вот как совмещать воинскую службу и соблюдение религиозных обрядов – это большой вопрос. На мой взгляд, война и Вера – вещи антагонистичные. У меня в голове постоянно сомнения вертятся. Что на это скажешь, батюшка?

– Нас, товарищ подполковник, специально для армии готовили, словно предвидели такие вопросы, и потому сказать кое-что я могу. Для начала задам вам вопрос – какие из русских великих полководцев ни разу в жизни не потерпели поражения?

– Ну, Александр Васильевич Суворов. Это я точно знаю. Кто еще? Есть, наверное…

– Еще адмирал Федор Федорович Ушаков и генерал Михаил Дмитриевич Скобелев. Все трое были беспредельно и глубоко верующими людьми, и ни одной битвы не начинали и не оканчивали без молитвы. Они очень высоко ставили духовно-нравственное воспитание своих солдат, возведя религиозное воспитание в систему, что и давало результат. Большую часть своих сражений они выигрывали тогда, когда противник обладал значительным численным преимуществом, при этом на одного убитого русского солдата приходилось по восемь-десять убитых противников. Для примера можно взять хотя бы знаменитую битву при Рымнике, за которую Суворову было даровано звание графа Рымникского. Турецкая армия Юсуф-паши имела сто тысяч солдат, у Суворова было двадцать пять тысяч. Турки перед бегством потеряли десять тысяч убитыми и вдвое больше ранеными, а русская армия потеряла только пятьсот человек. Перед этой битвой Суворов устроил молебен, в котором принимала участие вся русская армия. Это, как сам генералиссимус говорил, и принесло ему победу.

Федор Федорович Ушаков на кораблях своего флота установил монастырский порядок, сами корабли носили имена русских святых и христианских праздников. Завет адмирала матросам и офицерам флота в форме письменного приказа сохранился до наших дней. Ушаков велел всем читать перед боем псалмы: двадцать шестой – «Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться?», пятидесятый – покаянный и девяностый – «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего находится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю!» В русской традиции девяностый псалом называется «Живый в помощи Вышняго». Во флоте Ушакова родилась традиция – писать этот псалом на специальных повязках и надевать эти повязки на тело. Потом это стало традицией всей русской армии, и псалом стали писать на поясных ремнях. Такие ремни выпускаются до сих пор. А о победах адмирала всем известно. В битве у острова Темра турецкий флот превосходил русский в полтора раза. При этом турки были полностью разбиты, потеряли полторы тысячи убитыми и чуть меньше тысячи ранеными. Русские моряки потеряли всего двадцать человек.

Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев был отравлен в возрасте тридцати восьми лет то ли германскими шпионами, то ли масонами – по-разному говорят. Но за свою короткую жизнь он успел одержать множество блестящих побед. Присоединил к России Среднюю Азию. Если помните, город Фергана назывался одно время Скобелев. Прославленный генерал любил говорить: «Коня готовят к бою заблаговременно, но победа только от Бога!»

– Но у русского оружия и другие победы были, – слабо возразил Шумаков.

– Конечно. Сейчас уже и смешно, и грустно слышать, что в Великой Отечественной войне русский народ победил благодаря Сталину и безбожникам-коммунистам. Русский народ победил, скорее, вопреки этому, кстати, потеряв при этом людей в четыре раза больше, чем фашистская Германия. Только в последнее время историки стали связывать перелом в войне в сорок третьем году с тем, что тогда прекратились гонения на Православную церковь. А что касается полководцев, то хорошо известен факт, что маршал Жуков всегда и везде возил с собой икону Казанской Божьей Матери.

– Ладно. Соглашусь, что Господь верующим людям помогает. Но ведь и противоречий существует множество. Не представляю себе, как солдат сможет выдержать пятидесятикилометровый марш-бросок и последующий бой, если будет держать пост…

– Наш покойный патриарх Алексий Второй, – объяснил священник, – благословил православных воинов на вкушение скоромной пищи во время поста. Он понимал, что в условиях современной армии поститься сложно, особенно если армия эта находится в «горячих точках». Так что здесь можно не опасаться, но все же патриарх рекомендовал, если есть возможность, соблюдать пост хотя бы в среду и в пятницу.

– Хорошо, пусть так. А как быть с заповедью «Не убий»?

Ответить отец Георгий не успел, в дверь снова громко постучали.

– Войдите, – сказал священник.

Вошел младший сержант контрактной службы Соломин и доложил:

– Товарищ подполковник, звонили из штаба мотострелков. Вас из Москвы срочно требуют на узел связи к телефону ЗАС. Звонит командующий войсками спецназа ГРУ полковник Мочилов.

– Иду… – стремительно поднялся Сергей Владимирович и почти выбежал из комнаты священника…

Эпилог

Байшункар Бикбулатов ехал до указанного ему адреса на такси, постоянно держа руку, сжимавшую рукоятку пистолета, под полой своей расстегнутой куртки. Пистолет он получил в Нижнем Новгороде вместе с рюкзаком, который следовало доставить адресату. Оружие и рюкзак передал Музарбек Нохаев, знакомый Байшункара по Магадану. Музарбек жил с Бикбулатовым в соседнем доме, и они время от времени общались. Но только время от времени. До того момента, пока их не свел вместе Абельзада Рахматуллин. Сам Абельзада так и остался в камере подвала здания ФСБ. Его не выпустили вместе с Байшункаром. А Байшункара предупредили, чтобы он подальше держался от таких людей, как «этот Абельзада». Почему не отпустили товарища, никто Бикбулатову не объяснил. Впрочем, он и сам все прекрасно знал. Более того, даже кое-что лишнее с точки зрения порядочности, наговорил на товарища, но это была необходимая мера. Нужно было задобрить оперов и добиться своего скорейшего освобождения, чтобы хотя бы одному сделать то, что должны были делать вместе с Рахматуллиным.

Из Магадана вылететь удалось без проблем. Подписки о невыезде у него никто, к счастью, не брал, да и причины такой не было. Мало ли что, приехал гость, с которым с детства, считай, не виделись. Кто мог предположить, что этот гость в розыске. Впрочем, и про розыск Бикбулатову тоже ничего не сказали. Только высыпали на стол все, что забрали у него из карманов тогда, в гостинице, подсунули опись, заставили пересчитать и расписаться. Потом конвоир с мрачным взглядом рассерженной кобры проводил его до порога. Оставалось радоваться, что пинка не дал, а то крыльцо было скользким, легко можно было покатиться по двенадцати ступенькам и сломать себе руку или шею. Но все обошлось. А через два дня Байшункар вылетел сначала в Находку, оттуда другим самолетом добрался до Хабаровска, а из Хабаровска уже полетел до Нижнего Новгорода. Там его уже ждали Музарбек со своим другом Джо. Они были в курсе того, что случилось с Рахматуллиным, перед вылетом Байшункар сам звонил Музарбеку и все рассказал. Тогда и решили, что он полетит один и один все сделает. Впрочем, он и без этого решения намеревался все сделать в одиночестве. Единственно, Байшункар не знал адреса, куда ему следовало передать груз. Он надеялся, что ему дадут увидеться с Рахматуллиным, какую-нибудь очную ставку придумают, и тогда можно будет по-татарски спросить адрес. Едва ли кто из оперов знает татарский язык. Но адрес знал Джо. Он не написал его на бумажке, а заставил Байшункара двадцать раз повторить, пока не убедился, что тот запомнил. И пять раз заставил повторить пароль и отзыв, по которому Байшункар должен был отдать груз.

Байшункар, конечно, знал, что за груз везет в своем рюкзаке, и потому опасался. Казань всегда числилась одним из криминогенных центров России, так что опасаться надо было не только ментов и ФСБ, но также и ребят с чересчур длинными руками, которые всегда к чужому тянутся. Но просто так рюкзак он никому, кроме адресата, не отдал бы, поэтому всю дорогу от вокзала, сидя в такси, держал руку под полой куртки. Пистолет был в прицепной кобуре. Плоская широкая пружина просто цеплялась за ремень и прижимала к нему кобуру. Кнопочная защелка была внутренняя и раскрывалась в момент, когда надавишь на нее большим пальцем. Удобная кобура, быстрая. Защелка отстегивается, и пистолет уже в руке. Тоже удобный. Ладонь рукоятку охватывает полностью, большой палец сразу опускает предохранитель вниз, и – можно стрелять в свое удовольствие.

Водитель такси, пожилой татарин, на руку Бикбулатова не посматривал, болтал без умолку, как все на свете таксисты. Наконец-то добрались до места. Нужно было с таксистом расплачиваться, а бумажник, как назло, лежал в левом внутреннем кармане куртки. Пришлось рукоятку пистолета оставить. Бикбулатов полез в карман, вытащил бумажник, раскрыл и стал искать деньги помельче, чтобы заплатить ровно столько, насколько с таксистом договорился. У таксистов же никогда не бывает сдачи.

И именно в тот момент, когда деньги уже готовы были к тому, чтобы перейти из рук в руки, пожилой и вроде бы солидный таксист ударил Байшункара кулаком в нос. Это был, конечно, не смертельный удар, но очень болезненный. На какие-то секунды даже красный туман перед глазами поплыл. Потом он почувствовал, что из носа обильно течет кровь, наверное, нос был сломан. А еще через несколько секунд уже поздно было думать, что следует предпринимать. Байшункар, как во сне, смотрел, как с двух сторон такси блокируют две автомашины. Причем правая даже на тротуар заехала, пользуясь тем, что пешеходов почти не было. Крепкие парни в бронежилетах и с автоматами распахнули дверцу со стороны пассажира и за шиворот выволокли Байшункара вместе с рюкзаком. Он упал на тротуар, прижимая рюкзак к себе и не понимая еще, что произошло, хотя видел на спинах напавших на машину людей наклейки с надписью «Спецназ ФСБ».

– У него, кажется, пистолет на поясе, – сказал болтливый таксист.

Один из спецназовцев наклонился и вытащил пистолет из кобуры, потому что самому Бикбулатову было не до пистолета. Ничего не соображая, он испуганно, но крепко держался за рюкзак. Рюкзак был тяжелым и чем-то напоминал столб, который стремится обнять пьяный человек. Да Байшункар и чувствовал себя сейчас пьяным – соображал туго и медленно.

Его подняли так же, как из машины вытаскивали – за шиворот, и поставили на ноги. А он все рюкзак обнимал и не отдавал, хотя нашлись помощники, желающие понести рюкзак.

– Куда свое сокровище несешь? – спросил кто-то из бойцов.

Он не ответил.

– Ладно. Пойдем. Сами знаем, куда несешь.

Его повели, подталкивая автоматными стволами, во двор дома, рядом с которым такси остановилось, причем не в ближнюю арку, куда хотел было пойти сам Байшункар, а в следующую, потому что двор был перекопан широкой траншеей. Здесь с наступлением зимы начали менять трубы.

Зашли в подъезд, поднялись на третий этаж и остановились у нужной двери. Байшункар смотрел на номер квартиры и никак не мог понять, зачем его сюда провожают. Он же должен был прийти один.

Дверь открылась. Бикбулатова толкнули, и он упал бы, потому что споткнулся о порог, но чьи-то руки там, внутри квартиры, подхватили его и поставили прямо. Рюкзак все же вырвали, а когда он попытался за него уцепиться, ударили автоматным прикладом по рукам. Пришлось разжать их, чтобы еще один удар не получить.

В большой комнате было много людей. Там шел обыск. На диване сидел единственный здесь человек в гражданской одежде. На носу его висели очки с одним стеклом. От второго в оправе остались только осколки, а на скуле светилась впечатляющая красная ссадина.

– Будешь звонить? – спросили у него.

– Давайте трубку. Она в кармане куртки. На вешалке.

Ему принесли его собственную трубку, и он набрал номер:

– Алло, мне Тимирбеков нужен. Это Раджабов Навал Мавлишахович. Да-да… Из Казани… Жду… – Через минуту разговор продолжился: – Орцхо Нохаевич? Здравствуйте. Это Раджабов. Да. Он только что ушел. Все получил. Проверил. Только взвесить еще не успел, у меня весов дома нет. А что мне верить? Я не под расписку проверяю. Сколько дали, столько и дали. И на том спасибо. На благое дело употребим. Да, все в порядке. До свидания. Привет Лорсе Мажитовичу… – Он отключился от разговора и поправил на носу очки с одним целым стеклом.

Другой мужчина в мундире подполковника вытащил свой телефон и сказал в трубку:

– Отследили? Хорошо. Где находится? Спасибо. – Закончив говорить, повернулся к присутствующим. – Тимирбеков находится в доме Мухарбекова. А сам Лорса Мажитович в Грузии. Рядом с российской границей. Все складывается так, как должно было сложиться…

Подполковник Камачо нервничал. Давно уже было бы пора прибыть отряду грузинских командос, а их все не было. Нервничал и Лорса Мажитович Мухарбеков. Трижды за последний час он подходил к подполковнику с одним и тем же вопросом:

– Где же эти вояки застряли?

Эктор Камачо недовольно пожимал плечами, вытаскивал трубку спутникового телефона и набирал номер, задавая один и тот же вопрос:

– Это подполковник Камачо. Вы где?

– Идем… – спокойно отвечал Абессалом Мамукович. – Дорога сложная…

Маршрут, в самом деле, был не из легких. Кроме того, подполковник Камачо знал, что почти все бойцы отряда командос курящие, им особенно трудно преодолевать крутые подъемы, а такими подъемами маршрут изобилует. Но помочь командос было невозможно, и оставалось только ждать.

Нервничал Лорса Мажитович и по другому поводу. Он несколько раз пытался куда-то дозвониться, но его трубка связь теряла раз за разом. В конце концов Мухарбеков не выдержал и попросил спутниковую трубку у подполковника. Камачо молча протянул ее.

Ингуш торопливо и даже суетливо набрал по памяти номер. Разговор был коротким, велся на ингушском языке, и Эктор Камачо ничего из него не понял. Но сам Лорса Мажитович после разговора даже позволил себе улыбнуться и объяснил подполковнику:

– У меня все в порядке. Большой груз уже летит на частном самолете ко мне домой. Я поторопил своих людей, потому что хотел бы, чтобы эти командос подстраховали нас при переходе границы. Там вроде бы все спокойно внешне, но меня, признаюсь, неосознанное беспокойство мучает. И эти люди, что там появились… Тоже мало приятного. Никого там быть не должно в это время года. Там только чабаны с отарами летом проходят.

– Вы же недавно говорили, что не доверили бы им, уголовникам, сопровождение груза, – удивился Камачо. – Я, честно говоря, склоняюсь к мысли, что первое ваше желание было более верным, нежели второе. Они люди почти вольные, хотя и состоят на службе.

– А мы обязаны сообщать им, какой груз они сопровождают? Груз поочередно понесут двое носильщиков, но даже они не будут знать, что несут. Из всех, кто выйдет сюда с караваном, только один Орцхо Нохаевич знает об этом.

– Орцхо Нохаевич – это кто?

– Это мой юрист. Тимирбеков. Надежный и преданный человек.

– Хорошо, когда есть надежные люди. Итак, что у нас получается?

– Как только прилетит самолет, они садятся на машину и едут в нашу сторону до места, куда можно проехать. Дальше пешком через горы. Завтра днем мы должны встретиться.

– Где? Не получится, что мы будем друг друга искать?

– Здесь только один проход открыт. Три тропы, но проход один. Орцхо Нохаевич сам маршрут прокладывал, знает, куда идти. Разойтись мы не сможем. Встретимся у Железного камня.

– Что это такое?

– Есть на маршруте скала, которая обладает магнитными свойствами. Одна на всю округу, спутать невозможно.

– Хорошо, когда есть приметные ориентиры, – согласился Камачо.

Он не любил оценку «хорошо», всегда предпочитал «отлично». Но для Лорсы Мажитовича дважды за короткий промежуток времени дал такую оценку. «Отлично» Эктор Камачо приберегал для себя…

В дверь к отцу Георгию постучали, и вошел младший сержант Соломин.

– Батюшка, тебя подполковник Шумаков к телефону зовет. – Наедине Соломин позволял себе обращение на «ты».

– У тумбочки дневального?

– Нет, в канцелярию.

– Иду.

– Просил срочно. Сказал, если спишь, поднять.

– Иду.

Священник еще не ложился, привычный к тому, что каждый вечер допоздна читал молитвы. Утром тоже вставал рано и читал молитвы, ощущая от этого прилив сил и душевный подъем.

– Слушаю, товарищ подполковник, – сказал он, взяв трубку.

– Батюшка, ты хотел на дальнюю точку съездить? Завтра отправляю туда вертолет. Будь готов. Вертолет ждать не будет. Может, проведешь там литургию? Вертолет подождет.

– Литургию там провести будет сложно, товарищ подполковник. Для литургии алтарь нужен. Наверное, можно провести молебен с чтением акафиста. Это тоже хорошо.

– Тебе виднее. Я не очень понимаю разницу. Значит, летишь?

– Обязательно, Сергей Владимирович. Во сколько вылет?

– Как только вернется старший лейтенант Красо́та. С ним и полетишь. Можешь не морщиться, капитан Столяров в резерве.

– Я и не морщусь. Я готов, товарищ подполковник, с людьми лететь.

– Даже с отъявленными воинствующими атеистами?

– Даже с отъявленными воинствующими атеистами…

Орцхо Нохаевич Тимирбеков выглядел гораздо моложе своих лет, потому что всегда тщательно следил за собой. Никогда не курил и не пил, в ветреную погоду старался не выходить на улицу, много времени проводил в тренажерном зале, успешно совмещая беговую дорожку и силовые тренажеры.

Отправив машину на спортивный аэродром за прилетевшими Джогиргом и Музарбеком, Орцхо Нохаевич минут пять простоял перед большим зеркалом, разглядывая седину, проступившую на висках. От этого занятия его оторвала молодая жена Лорсы Мажитовича, которая подошла и положила на плечо юристу обе руки.

– Как ты считаешь, мне седину закрасить нужно? – спросил он.

– Мне ты и так хорош, – улыбнулась Забра.

– А твой муж не подумает, что я старею? А то еще захочет найти себе адвоката помоложе.

– Он в тебе души не чает, шагу без тебя ступить не может. Вас таких у него всего двое – ты да Джогирг. Бедный Лорса считает, что за вами он, как за каменный стеной, закрыт от всех беспокойств мира.

– В чем-то он и прав. А мы уважительно к его возрасту относимся и бережем как его самого, так и его нервы. Ты тоже, надеюсь, бережешь. Сейчас Джо приедет, и мы с ним к твоему мужу отправимся. Он звонил, говорит, что без нас чувствует себя неуверенно.

– Про меня не забудешь?

– Не забуду, – с улыбкой пообещал Тимирбеков, потрогал еще раз свою седину на виске и, мягко высвободившись от рук молодой женщины, перешел за компьютерный столик у другой стены. – Извини, мне подготовиться нужно. Я уже забыл весь маршрут. Хоть по карте память свою проверю.

Память ему проверять необходимости не было. Просто от Забры трудно вырваться, она от природы нудная и привязчивая. Мало ей, что он всю ночь провел в ее постели, она и сейчас готова его туда же затащить.

Топографические карты всей Ингушетии, Чечни и Грузии, некогда секретные, сейчас можно было легко скачать из Интернета, чем Орцхо Нохаевич всегда и пользовался. И сейчас занялся подробным изучением карты и маршрута до самого Железного камня. За этим занятием и просидел вплоть до приезда Джогирга. Тот вошел в комнату один и занес тяжелый рюкзак.

Тимирбеков встал, поприветствовал Джогирга и сразу перешел к делу:

– Недавно Лорса Мажитович звонил. Требует, чтобы мы с тобой отправились к нему. Встречаемся у Железного камня. Идти придется всю ночь без остановки.

– Далеко… – поморщился Джогирг. – И что мне сейчас делать?

– Отправляйся за своими людьми. Группа в полном вооружении. Сколько у тебя сейчас человек?

– Два десятка наберу.

– Годится. Действуй.

Джогирг вздохнул и поднялся с кресла…

Ночью отец Георгий проснулся от шума за дверью. Что это за шум, он хорошо понимал, потому что помнил еще время своей службы в спецназе. Вернулся с задания один из взводов, а может быть, и сразу два. Послышался и голос старшего лейтенанта Красо́ты. Это означало, что скоро предстоит отправляться на точку. Отец Георгий посмотрел на часы. Было половина пятого. Скорее всего, солдатам дадут поспать до шести утра, а потом поднимут по тревоге. Самого священника поднять никто не поторопится, и потому, чтобы успеть помолиться, он поставил будильник в своей трубке на половину шестого и сразу заснул.

Все оказалось так, как отец Георгий и предвидел. Он успел помолиться и умыться, прежде чем в казарме снова послышался шум. Это второй взвод подняли. Священник оделся и вышел вместе с сумкой, которую подготовил еще с вечера. Солдаты уже выстроились в казарме, и во главе строя стоял старший лейтенант. Значит, ждали появления подполковника Шумакова.

– Благословлять будешь? – спросил старлей, избегая как-то называть священника. – Тогда подожди, комбат подойдет, а потом уж и ты…

– Комбат приказал быть готовым к вашему выезду. Я с вами отправляюсь, – сообщил священник. – Возьмете в компанию?

– И даже на довольствие поставим, – усмехнулся Красо́та. – Если ты с нами, следовательно, загоняют на «точку». Будем менять четвертый взвод. Не понимаю только, почему так срочно, машина с продуктами ведь еще не пришла.

– Пока не было.

– Значит, что-то там произошло.

За спиной священника раздались торопливые шаги комбата и его голос:

– Произошло. Красо́та, за мной в канцелярию, майор Лысенков уже карты разложил. Доброе утро, батюшка. Как спалось на новом месте?

– Спаси Бог. Выспался. Готов лететь.

– И отлично. По прогнозу у нас снегопад в горах обещают. Плохая видимость. Не очень плохая, но сильно ограниченная. Потому машину ждать не будем. Твои вещи, батюшка, я прикажу в комнату к тебе занести. Ты сам-то как планируешь, с четвертым взводом вернешься или со вторым останешься? Они там на две недели застрянут, но как только погода позволит, я вертолет с продуктами подошлю, и тогда можно будет вернуться. По прогнозу погоды, это два-четыре дня.

– Тогда я останусь, – неожиданно для самого себя решил отец Георгий.

– Отлично. Обстановка там сложная. Были замечены бандиты. Одного наши бойцы сумели подстрелить, остальные ушли в Грузию и унесли на себе раненого. Надо солдат поддержать, настроить. Кстати, старлея Красо́ту воспитывай, – и подполковник посмотрел на командира взвода так, словно приказал тому срочно перевоспитаться…

Джогирг уехал, и в комнату вошла Забра. Она сразу направилась к рюкзаку, знала, что там. Тимирбеков, вынужденный соблюдать легкую покровительственную нежность, подошел к ней и вытащил из раскрытого рюкзака стандартный контейнер с уже сорванной пломбой. Кодовый замок поддался сразу после введения кода. Орцхо Нохаевич открыл крышку, и Забра сразу подала ему стакан.

Тимирбеков с улыбкой наполнил стакан золотым песком до половины, передал женщине и спросил:

– Сколько уже?

– Шестая порция, – ответила она с тяжелым вздохом. – Не жадничай, подсыпь еще. Это для нашего с тобой будущего.

Свое будущее Тимирбеков представлял смутно, и уж совсем не представлял его вместе с ней, но предпочитал об этом не говорить. Предпочитал не говорить и о том, что иногда просматривает запись с камер видеонаблюдения, установленных в доме, чтобы стереть ненужные для него лично, на случай, если их вдруг пожелает посмотреть сам хозяин дома. Но Орцхо Нохаевич знал, что первую половину стакана Забра обычно получает от Джогирга и говорит ему те же слова о том, что это для них. Верит ли ей Джогирг, неизвестно, поскольку даже скрытые камеры видеонаблюдения не могут читать человеческие мысли. Но сама Забра уверена, что она в состоянии обмануть всех. Дура! Она в свою красоту верит и не понимает, что красота без присутствия человеческого обаяния выглядит уродством. Даже самая совершенная.

– Хватит, а то заметно будет.

Он потряс контейнер, выравнивая золотой песок внутри, чтобы не видно было следов стакана, и закрыл крышку.

Со двора послышался звук дизельного двигателя. Значит, Джогирг приказал готовить микроавтобус. Внедорожный «Фольксваген Панамерикан» как раз годится для такой поездки. Хотя, в любом случае, где кончится дорога, там уже придется идти пешком. Осталось только дождаться Джогирга и его людей. Они на своем транспорте приедут, так что, в микроавтобусе не будет тесно, даже с парой автоматчиков…

Группа командос прибыла с наступлением темноты. Шумно прибыла, как уличная толпа, а совсем не как подразделение спецназа. Подполковник Камачо окинул взглядом растянувшуюся по берегу колонну. Да, так и есть, шестьдесят человек. Пусть и необстрелянных, но качественно обученных, к тому же отчаянных парней. Это хорошее прикрытие. Но объяснять командос, какой груз они будут охранять, Эктор Камачо не пожелал, как не желал этого и Лорса Мажитович.

Абессалом Мамукович, которому по возрасту следовало бы полковничьи погоны носить, был всего лишь старшим лейтенантом. Он вяло козырнул подполковнику и присел, привалившись спиной к камню, чтобы перевести дыхание. Это зря, подумал Камачо, сидя дыхание не восстановишь, но указывать командиру командос не стал.

С Лорсой Мажитовичем уже все было согласовано, и потому подполковник сразу сказал:

– Устраивайте свой отряд на отдых, господин старший лейтенант. Сейчас вы идти не сможете, и до утра следует хорошо отдохнуть. Выходим перед рассветом.

Абессалом Мамукович только кивнул, не имея сил ответить, и сделал кому-то знак рукой. Послышалась невнятная команда, и отряд расползся по берегу. Утром, когда перейдет через перевал и спустится к реке наряд грузинских пограничников, они долго будут рассматривать следы и гадать, кто же тут прошел…

В большегрузном «Ми-26» легко смогли бы поместиться два взвода солдат, да он и рассчитан на перевозку по воздуху семидесяти десантников в полной экипировке. Но держать на «точке» два взвода было излишней роскошью, поскольку спецназовцам, как считало командование, и без того сфера деятельности находилась.

Машина была старая, шумная и трясущаяся всей своей обшивкой. Разговаривать внутри грузопассажирского салона было невозможно из-за рокота двигателя. Отец Георгий молился и время от времени рассматривал в иллюминатор горы, над которыми они пролетали. У «Ми-26» большой полетный «потолок» [34] , тем не менее экипаж, не желая забираться слишком высоко, предпочитал самые высокие горы облетать стороной, а хребты миновать над перевалами. До места добрались быстро, никто даже устать от полета не успел. Высадка произошла не десантированием, а посадкой на площадке с плотным, утрамбованным ветром снегом. Слой снега был небольшой, ветер не позволял ему здесь задерживаться, и колеса вертолета почти не провалились в наст.

Четвертый взвод был уже готов к загрузке, точно так же, как второй к выгрузке. Вертолетные винты пилоты не останавливали, и ветер поднялся такой, что солдаты четвертого взвода, подойдя ближе, закрывали лица трехпалыми солдатскими рукавицами, чтобы щеки не посекло снегом…

Асфальтированная когда-то, давным-давно, дорога незаметно перешла в простую грунтовку. Но пока еще можно было ехать. И ехали до того момента, пока эта дорога не оказалась занесенной снегом человеку по пояс. Все вышли. На охрану машин Таштемиров оставил двух человек, а с остальными двинулся в маршрут. Карты он распечатал только для себя и Джогирга, и потому им поочередно приходилось идти в передовой группе, торившей тропу. А это нелегко. Ведущие постоянно менялись, переходя в конец цепочки, чтобы иметь возможность отдохнуть. Чем дальше к концу цепочки идешь, тем легче дается путь. Это старая истина, и таким манером ходят по снегу группы во всем мире. Внизу, в долинах, уже стемнело, на склонах же, особенно на высоте, видимость была еще отличная, поэтому старались идти как можно быстрее, так как в темноте темп неминуемо упадет.

Тимирбеков запланировал в пути четыре привала – через каждые полтора часа маршрута. После привалов входить в темп тяжело, и устраивать больше привалов Орцхо Нохаевич не хотел. Джогирг, как командир боевой группы, несколько раз останавливался, чтобы подогнать тех, кто отставал. Его слушались, потому что знали жесткость характера Джо, и отставших не было. К рассвету преодолели около половины маршрута. Но группа уже основательно устала и двигалась значительно медленнее…

Стандартная взводная палатка была с трех сторон прикрыта скалами, поэтому стояла в безветренном месте. На устройство жилья старший лейтенант отрядил одно отделение, а два других сразу отправил на осмотр места контроля, выделив каждому командиру отделения по карте с указанием маршрута. Вышли отделения в полной боевой экипировке.

Сам старший лейтенант вместе со священником устроились за пологом в углу палатки. Но полог приходилось держать постоянно поднятым, иначе плохо поступало тепло от двух печек-«буржуек», которые топили заранее заготовленным углем.

– Ты, батюшка, хотел молебен проводить? Так комбат сказал? – Красо́та, кажется, стеснялся произносить слово «батюшка» только прилюдно, наедине же это ему давалось легко.

– Намереваюсь.

– Когда?

– Как только командир взвода даст «добро».

– Тогда будь готов часа через три. Отделения с маршрута вернутся, выставят только по паре часовых, а все остальные будут в лагере.

– Хорошо, через три часа, – согласился священник.

– А что за молебен будет?

– Обычный молебен Господу Богу нашему и акафист святому Георгию Победоносцу.

– Это долго по времени?

– Немногим больше получаса, я думаю. У вас во взводе, товарищ старший лейтенант, верующие есть? Настоящие, которые в церковь на службы ходят…

– Два солдата.

– Как с ними поговорить? Мне на молебен помощник нужен.

– Оба на маршруте. Один из них даже в семинарии учился, только недоучился, бросил, говорит, по семейным обстоятельствам, пришлось работать пойти. Как вернутся, я тебе их подошлю.

– А я пока помолюсь за тех, кто в маршрут ушел. Мало ли что…

Старший лейтенант кивнул и вышел из палатки…

Границу перешли уже в полной темноте. Лорса Мажитович выделил из своих людей опытного человека, и тот повел группу по каменной осыпи, чтобы не оставлять следа на снежном покрове. След от отряда, общей численностью в восемьдесят человек, оставленный на снегу, не может не заинтересовать пограничников. А командос совершенно не желали идти, не оставляя следов, даже окурки на снег бросали, что вообще было очень скверной привычкой.

И все же границу миновали благополучно. Ближайшие прилегающие к границе полкилометра прошли с теми же предосторожностями, чуть не ломая ноги на камнях. Но дальше идти стало легче, да и прятаться необходимости уже не было. Только в месте, где группа Мухарбекова была обстреляна, проявили осторожность, выслав вперед разведку. Но разведчики ни с кем не встретились, и отряд двинулся дальше. Мухарбеков требовал идти быстрее. Его люди подчинялись, но движение тормозили командос. Подполковник Эктор Камачо уже начал было жалеть, что привлек их к рейду за границу, когда пришло время убедиться, что привлек он грузинских бойцов не зря.

Две автоматные очереди уложили сразу троих из передовой группы. Стреляли, судя по звуку, со средней дистанции, и достаточно точно…

Когда собрались вместе все солдаты взвода, исключая выставленных в двух направлениях двух пар часовых, отец Георгий уже устроил себе аналой из тумбочки, поставленной на большие камни, и разжег кадило, а на аналое выставил икону Георгия Победоносца. К сожалению, не было подсвечников, чтобы возжечь свечи, что сразу заметил старший лейтенант Красо́та и спросил с долей ехидства в голосе:

– А свечи на молебне не обязательны?

– А какую роль вы, товарищ старший лейтенант, отводите свече?

– Я слышал, что это жертва Богу.

– Это не совсем так. Так считают обычно люди, которые приходят в храм, ставят свечки и уходят, считая, что она должна за них молиться. У нас в народе значение свечей чрезмерно преувеличено. Великий святой подвижник пятнадцатого века Симеон Солонский писал, что чистый воск свечи означает чистоту и нескверность людей, самою свечу возжигающих. Свеча возжигается в честь нашего раскаяния. Мягкость и податливость воска говорит о нашей готовности послужить воле Божьей. Сам процесс горения свечи олицетворяет собой обожжение человека, его превращение в новую тварь действием огня Божественной любви. Это все только символизм, который не есть обязательное действо во время службы, хотя и дает определенный настрой людям. Но, если нет возможности возжигать свечи, можно и без них обходиться.

Чтеца отец Георгий нашел себе сразу по возвращении одного из отделений. Им оказался как раз бывший семинарист. Поставив его справа от себя, священник с кадилом прошел перед строем солдат и, вернувшись к аналою, громко и басовито пропел:

– Благословенно Царство Отца и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков.

Чтец так же громко, хотя и менее басовито, отозвался:

– Аминь.

– Миром, Господу помолимся…

– Господи помилуй…

И в это время тишину разорвали две далекие автоматные очереди. Все, кроме священника и чтеца, обернулись в сторону выстрелов. И тут же с противоположной стороны, но совсем близко, раздались еще две автоматные очереди. Теперь все повернулись в другую сторону, а священник продолжал:

– О Свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся.

– Господи помилуй…

– О мире всего мира, благостоянии [35] Святых Божьих Церквей и соединении всех Господу помолимся.

– Господи помилуй…

– Тревога! К оружию! – дал команду старший лейтенант.
Солдаты бросились к выходу, а отец Георгий показал рукой на чтеца, прося разрешения оставить его с ним. Командир взвода согласно кивнул – пусть, дескать, остается.

– О святем храме сем и с верою, благоговением и страхом Божьим входящих вонь [36] . Господу помолимся

– Господи помилуй…

Старший лейтенант Чернота оставил в лагере только одно отделение, приказав всем занять боевую позицию и залечь, а сам с двумя отделениями устремился в сторону ближних выстрелов. И не успел отец Георгий перейти от молебна к акафисту, как с той стороны раздались яростные звуки боя. Стреляли автоматы и подствольные гранатометы. Стреляли по-разному. Священник различал стрельбу предельно короткими очередями, которую демонстрировали спецназовцы, от разрозненной ответной стрельбы.

Снова с той стороны послышались очереди, но какие-то неорганизованные. Видимо, оттуда подходил большой, но плохо обученный отряд. Вскоре старший лейтенант со своими солдатами вернулся, но задерживаться в лагере сначала не захотел и уже руку поднял, чтобы отмашкой показать направление, когда кто-то крикнул:

– Часовые наши бегут!

Священник продолжал читать акафист:

– Видя гонение нечестивых на христианы, не убоялся еси козни их и мучительства, богомудре, но яко добрый воин Христов, вся своя нищим раздав, волею потекл еси на совет их неправедный, Христу вождю и Богу своему поя: Аллилуиа.

Среди выстрелов отчетливо и громко зазвучал голос чтеца:

– Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа!

А часовые уже оказались на площадке совсем рядом с аналоем.

– Большой отряд, около ста человек. Наступает, – доложили они.

– Занять оборону. Нельзя пропустить! – прозвучала команда.

И минуты не прошло, как стал виден наступающий отряд. Старший лейтенант Красо́та дал команду открывать огонь, и тридцать стволов ударили одновременно. Но ответный плотный огонь из автоматов мешал вести прицельную стрельбу и не давал поднять голову над камнями, заменяющими бруствер.

– Безумный мучитель дышущий на тя убийством, страстотерпче Георгие, жаждал бо крове твоея яко пес алчный, повелевая распяти на колесе тело твое, и злейшим мукам предати: ты же, возмогая о Господе, с твердым упованием к Богу взывал еси: Аллилуиа.

– Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа!

Бойцы спецназа поднялись в полный рост, продолжая стрелять, но бандитам удалось прорваться вплотную, и теперь они готовились к рукопашной схватке.

И схватка началась. Но в этом был просчет того, кто командовал бандитами. В рукопашной схватке мало кто может соперничать со спецназом ГРУ. В жестокой рукопашке сказалось умение спецназовцев работать своими малыми саперными лопатками, отточенными до остроты бритвы. Бандиты шли с ножами, но удар лопатки обрубал кисти рук, а потом раскалывал голову. Потеряв численное преимущество, ряды противника быстро таяли. Но все же три человека прорвались за спины цепи спецназа и оказались около священника и чтеца, которые были не вооружены. А отец Георгий, словно не видя угрозы, продолжал читать акафист:

– Видеша народи чудеса силы Божия, яве на тебе бываемыя, с кротостию учение Христово от тебе прияша и возопиша глаголюще: воистинну велик Бог христианский! Сего ради и мы восхваляя тя, достославне Георгие, взываем сице: Радуйся, светоносным спасения словом, тьму неверия разгнавый.

Ближайший бандит громко хохотнул, выругался по-русски, оглянулся и поднял автомат. Отец Георгий, не обращая внимания на наставленный на него ствол, не прекращал молитву.

Лицо бандита исказилось в гримасе, и он в ярости нажал на спусковой крючок, выпуская сразу все патроны из магазина. Было непонятно, в священника он хотел стрелять или в икону на импровизированном аналое. Но в последний момент кто-то вдруг резко метнулся вперед и оказался между священником и бандитом, приняв выстрелы на себя. Этим храбрецом оказался старший лейтенант Красо́та, упавший лицом в лужу собственной крови. Второго из бандитов настиг удар чьей-то саперной лопатки, но третий наставил автомат на чтеца, который продолжал выводить свое:

– Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа!

И тут отец Георгий словно проснулся. Лежащее на камне рядом с тумбочкой кадило оказалось в руке, звякнули цепи от быстрого движения, и кадило, тут же превратившись в кистень и очертив в воздухе полукруг, обрушилось на голову бандита до того, как он успел дать очередь в чтеца. Положив кадило на прежнее место, отец Георгий снова приступил к чтению акафиста. Чтец устойчиво пел свои слова:

– Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа!

Бой подходил к концу. Оставшихся бандитов не добивали, их просто скрутили.

Отец Георгий, закончив читать акафист, склонился над телом старшего лейтенанта Красоты.

– Жалко. Так и умер атеистом, – проговорил чтец.

– Атеист не будет защищать православие и священника. Тем более своим телом закрывать… Я буду отпевать его, как крещеного православного воина…

Примечания

1

Пистолет-пулемет «Скорпион», производится в Чехии. Имеет три основных боевых калибра: 7,65х17 мм, 9х17 мм и 9х18 мм (в спортивной модификации – 9х19 мм). Имеет высокую среднюю скорострельность – 850 выстрелов в минуту. Отличается компактными размерами. Длина со сложенным прикладом всего 27 см. Зарекомендовал себя надежным оружием в любых условиях эксплуатации и в разных климатических условиях. Среди недостатков специалисты отмечают невысокую эффективную дальность – около 25 метров. В сравнении с размерными аналогами за счет невысокой скорострельности (у «MikroUzi» и «Ingram M11», имеющих схожие размеры скорострельность до 1200 выстр./мин.). «Скорпион» отличается высокой кучностью при автоматической стрельбе. Среди аналогов по кучности уступает только российскому «ПП-2000». Считается удобным оружием для применения в закрытых помещениях, салоне автомобиля или самолета, и потому часто бывает использован террористами. Может оснащаться глушителем.

2

Отряд – подразделение исправительно-трудовой колонии.

3

Американская автомобильная фирма «Инфинити» полностью принадлежит японской компании «Ниссан» и специализируется на выпуске люксовых автомобилей, которые поставляются, помимо американского рынка, еще в 35 стран мира.

4

Согласно уставу Русской православной церкви, будущий священник обязательно должен сначала послужить клириком в соборе, только после этого он может быть рукоположен в дьяконы, а через семь дней его можно уже рукоположить в пресвитеры (священники). В современной действительности процесс этот ускоряется, человек может пробыть дьяконом только несколько часов и в тот же день пройти чин рукоположения в пресвитеры.

5

Окормление духовное – пастырское попечение о спасении, заключающееся в духовном наставничестве и молитве. Окормление духовное есть особая форма пастырского служения, заключающаяся как в смиренном учительском действии пастыря, так и в содействующем ему действии благодати Божией.

6

С 1 декабря 2009 года в Вооруженных Силах Российской Федерации введены должности помощника командира части по работе с верующими военнослужащими. Эта должность отнесена к гражданскому персоналу воинских частей и отводится для священников. При этом должности помощников командиров по воспитательной работе не упразднены, и военные священники не должны дублировать их действия.

7

Система подготовки солдат спецназа ГРУ во многом основывается на постоянном ощущении себя в опасности. Это приучает бойца в боевой обстановке не попадаться в ловушки противника. Так, новичок в казарме увидит на своей тумбочке яркий красивый журнал, возьмет в руки, и тем самым активирует взрывпакет. Протягивание проволоки, имитирующей «растяжку» в самых тесных и темных углах казармы, является привычным и самым безобидным делом. Молодой боец спотыкается, и опять активируется взрывпакет. Казарменная жизнь солдат спецназа ГРУ предусматривает множество таких элементов. Научившись не попадаться в казарме, солдат не попадается на уловки противника и в боевой обстановке.

8

Статья 206 УК РСФСР предусматривала наказание за хулиганство.

9

У внедорожника «Ниссан Пасфайндер» запасное колесо крепится снизу под багажником.

10

Епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения православного священника и епископа – длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь.

11

Енколпий – наперсный крест священника.

12

Когда священник кого-то благословляет, он складывает пальцы так, что они изображают буквы: Ис. Хс., то есть Иисус Христос. Это значит, что через священника благословляет людей сам Господь Иисус Христос.

13

Поручь – вид нарукавников, они надеваются на рукава подрясника, а при полном облачении на рукава подризника. Поручи знаменуют собой Божью силу, крепость и мудрость, даваемые священнослужителям для совершения божественных таинств. Знамение креста на поручах означает, что не человеческие руки священнослужителя, а сам Господь совершает таинство своей Божественной силой.

14

Суггестия – внушение в гипнозе.

15

Псалом пятидесятый царя Давида, называемый также «покаянный».

16

Метод «вытеснения» – изначально создавался двумя группами спецназа КГБ СССР «Зенит» и «Гром» (основа будущей группы «Альфа») при подготовке к штурму Дворца президента Амина в Кабуле. Потом был благополучно забыт и в Советском Союзе, и в России, но был изучен и отработан подразделениями спецназа разных стран. Позже этот метод российские спецназовцы изучали уже по зарубежному опыту. Основан на том, что бойцы делятся на тройки, каждый боец получает под контроль пространство в секторе, равном семидесяти градусам. Тройка продвигается одной линией, держа оружие у плеча и стреляя на любое движение – летящую птицу, падающий кирпич, бегущего человека. Стрельбу ведет боец, контролирующий свой сектор. При этом каждый захватывает десять градусов соседнего сектора. Скрытые участки, углы, скопления больших камней, густые кусты, за которыми можно укрыться, предварительно обрабатываются гранатами. Помимо штурма Дворца Амина, известны и другие примеры успешного проведения боев методом «вытеснения». Так, во время войны в Боснии, русский «Черный батальон», составленный из наемников славянских стран СНГ, воюющих на стороне сербов, при наступлении выбил из города Висограда целый полк боснийцев, численностью втрое превосходивший «Черный батальон».

17

Схимник – монах, посвященный в схиму – высшую степень монашества, предписывающую затвор и соблюдение строгих правил. Обычно схимники жили в своей келье, не общались даже с монастырской братией, которая приносила им ограниченную пищу и ставила у двери кельи. Из кельи схимник выходил только для участия в богослужениях по великим церковным праздникам. Схимники Андрей Ослябя и Александр Пересвет погибли в Куликовской битве. Пересвет вышел на поединок против татарского богатыря Челубея, известного поединщика. Челубей имел руки чудовищной силы, и они могли держать копье, превосходящее длиной любые другие копья. И потому он поражал своим копьем противника до того, как тот мог к нему приблизиться для нанесения ответного удара. Чтобы достать Челубея своим копьем, Пересвет вообще отказался от защитных доспехов и вышел на поединок в простой белой рубахе. Копье Челубея пробило Пересвета насквозь, но не выбило из седла, как было бы, если бы Пересвет оставался в доспехах. И он, с копьем в груди, сам успел достать Челубея и убить его. Андрей Ослябя несколько часов дрался в первых рядах русской рати, не зная усталости и отбивая одну за другой атаки татар. Тело его нашли заваленным целой горой татарских тел. Андрей Ослябя и Александр Пересвет причислены Русской православной церковью к лику святых.

18

Евангелие от Иоанна, 15, 13.

19

Церковная и правильная, первоосновная форма современного слова «спасибо».

20

Скополамин – психотропный препарат, называемый «сывороткой правды», «развязывателем языков» и т. п. Воздействует на отдельные участки коры головного мозга и вызывает у человека непреодолимые приступы болтливости. При воздействии препарата следует только направлять в нужное русло речь допрашиваемого, и он будет сам все рассказывать. Судом результат такого допроса не принимается. Тем не менее в оперативной обстановке обычно дает результат. Официальное применение скополамина строго регламентируется законом. И как правило, использование допускается только в особо важных случаях. Неофициальное применение встречается достаточно часто.

21

Каботажное судно – совершающее рейсы вдоль берегов, не выходя в открытое море. Как правило, даже не имеет соответствующих средств навигации.

22

УСБ – Управление собственной безопасности, то же самое, что раньше называлось Служба собственной безопасности (ССБ).

23

Святой Михаил Тверской почитается не только в Твери, но и на Северном Кавказе. Именно на Северном Кавказе находилась Орда, куда князь Михаил Ярославич отправился на суд к хану. Там его заковали в цепи и наложили на шею тяжелую колоду. Князя несколько месяцев унижали и мучили, пока князь Георгий, желавший смерти Михаила Ярославича, не подослал к нему убийц. По свидетельству летописцев, люди видели в небе над хлевом, в котором лежало тело убитого князя Михаила Тверского, огненное свечение в виде креста. Позже на этом месте возник город Святой Крест. В семидесятых годах прошлого века его переименовали в Буденновск. Многие православные христиане Северного Кавказа до сих пор считают святого Михаила Тверского своим небесным покровителем.

24

Проскомидия – первая часть Божественной литургии, на которой совершается приготовление хлеба (просфор) и вина для совершения таинства Евхаристии (причастия). Проскомидия совершается священником на жертвеннике, при закрытом алтаре, вполголоса. Для проскомидии используют пять просфор в воспоминание о чудесном насыщении Иисусом Христом пяти тысяч человек пятью хлебами. Из просфор священник копием вырезает частицы, употребляемые затем в причащении. Первая просфора называется «агнцем», вторая – «богородичною», третья – «девятичной», из четвертой вырезаются частицы за живых, из пятой за мертвых. Одновременно читаются молитвы за живых и мертвых, упомянутых в списках, поданных прихожанами. Обряд проскомидии издревле считается самой мощной защитой людям в сложных ситуациях и самой действенной помощью усопшим.

25

Сто пятая – статья 105 УК РФ предусматривает наказание за убийство.

26

Двести девятая – статья 209 УК РФ предусматривает наказание за бандитизм.

27

Двести двадцать вторая – статья 222 УК РФ предусматривает наказание за незаконное приобретение, хранение, перевозку или ношение оружия и взрывных устройств.

28

Двести пятая – статья 205 УК РФ предусматривает наказание за терроризм.

29

Двести двадцать седьмая – статья 227 УК РФ предусматривает наказание за покушение на жизнь государственных и общественных деятелей.

30

«Иисусова молитва» – самая короткая и, как считается, самая действенная молитва для всех обстоятельств жизни: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного». Считается, что в этой молитве заложен весь смысл Евангелия.

31

Взводная палатка – большая палатка, рассчитанная на тридцать спальных мест, как правило, выставляется вместе с разборным щитовым деревянным полом.

32

Благочинный – глава благочинии, единицы административного деления в Русской православной церкви. Все епархии делятся на несколько благочиний, как области делятся на районы. Благочинным может быть и протоиерей, и уважаемый всеми иерей, и даже иеромонах.

33

Алтарник и два чтеца – низшая часть церковного клира, церковнослужители, участвующие в службе, но не имеющие сана священника или дьякона. Алтарник (прежнее название – пономарь) помогает священнику во время службы, разжигает и подает кадило, выносит свечи, чтецы читают псалмы и отдельные молитвы, в малых храмах исполняют обязанности хора, читают и, если умеют, поют богослужебные тексты.

34

Практический «потолок» «Ми-26» составляет 6500 метров.

35

Твердом стоянии в правде.

36

В него.

Content

Самаров Сергей Васильевич Стон земли

Сергей Самаров Стон земли

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Эпилог