Янн Мартел

Роккаматио из Хельсинки

Алисе

От автора

На втором курсе университета, когда мне стукнуло девятнадцать, учеба моя застопорилась. Приподнялась завеса над взрослой жизнью, обещавшей несказанную свободу, и возник тревожный вопрос: что делать с этой свободой? Я полагал, ученые степени — бакалавра, магистра, доктора — станут перилами, что поддержат меня на лестнице к успешной жизни. Но в тот год на сочинения Иммануила Канта я смотрел как баран на новые ворота, завалил две темы, и перила рухнули, открыв головокружительную бездну.

Одним из результатов сего юношеского экзистенционального кризиса стали первые творческие потуги: за три дня я накропал одноактную пьесу о молодом человеке, влюбившемся в дверь. Узнав об этой причуде, его приятель разносит дверь в щепки. Герой тотчас кончает с собой. Спору нет, это было кошмарное творение, безнадежно загубленное незрелостью драматурга. Но мне казалось, будто я случайно отыскал скрипку и, прижав ее к плечу, провел смычком по струнам: пусть извлеченный мною звук ужасен, но до чего ж хорош инструмент! Чрезвычайно увлекательно придумать оформление, породить персонажей и, снабдив их репликами, направить по сюжету, тем самым представляя собственный взгляд на жизнь. Впервые нашелся резервуар, в который захотелось излить всю свою мощь.

Я стал писать. Сочинил еще одну пьесу — чудовищный абсурдистский бриколаж — и переключился на прозу. Написал рассказы (все скверные), взялся за роман (ничуть не лучше) и вновь вернулся к рассказам (того же качества). Если продолжить аналогию со скрипкой, своим пиликаньем я доводил соседей до белого каления. Но что-то меня подстегивало. Нельзя сказать, что передо мной замаячила литературная будущность — мысль о том, что мои каракули чем-то сродни книгам на полках, казалась нелепой. Я не считал, что понапрасну трачу время (процесс так увлекал!), но и не строил планов. По правде, я не думал ни о чем вообще, лишь рьяно трудился, как Паганини (только бездарный).

Однако мало-помалу я делал успехи. Порой удавалось извлечь красивую ноту. Я стал понимать, что в основе повествования лежит чувство. Если история не затрагивает эмоционально, она не воздействует вообще. Всякое достоверно переданное чувство — будь то любовь, зависть или апатия — оживляет произведение. Но вместе с тем история, если не хочет стереться в памяти, должна будоражить мысль. Разум, укоренившийся в чувстве, и чувство, укрепленное разумом (иными словами, умная мысль, которая бередит), — вот что было моей возвышенной целью. Когда меня осенила сия волнующая идея и искра вдохновения разгорелась в костер, я испытал доселе неизведанный восторг.

Вдохновение я черпал отовсюду. Книги. Газеты. Фильмы. Музыка. Повседневная жизнь. Встреченные люди. Воспоминания и опыт. А также тот загадочный творческий эфир, откуда нежданно-негаданно возникают идеи. Я стал приёмником историй, которые высматривал и подслушивал. Я смотрел не в себя, но наружу, ибо в себе было скучно. Поиск доставлял истинное наслаждение, он стал моим способом познания, личным университетом. Ничто так не радовало, как исследование мира на предмет какой-нибудь истории.

Меж тем жил я с родителями. Вернее сказать, сидел на их шее, не заботясь о квартплате и пропитании. Подряжался на краткосрочную работу садовником, судомойкой, сторожем, не позволяя службе мешать моему перу. Меня и, слава богу, моих родителей (всякий художник нуждается в покровителях) ничуть не беспокоило, что я не прилагаю усилий для обеспечения собственной будущности; тогда (это лишь один пример) я задумал большой рассказ, можно сказать, новеллу — короче, «Роккаматио». Он был навеян смертью приятеля, погибшего от СПИДа. Заголовок громоздок, вступление неуклюже, развитие сюжета медлительно. Но в нем была жизнь, какую ощущаешь в новорожденном младенце или страстном скрипичном соло, жизнь, от которой все вокруг свежеет, полнится надеждой и делает незряшными все труды. Когда этакая жизнь трепещет в твоих руках, можно ли беспокоиться о крове и жалованье в зрелые годы?

Я рассылал свои произведения. Однажды отправил шестнадцать рассказов в шестнадцать литературных журналов. Получил шестнадцать отказов. В другой раз послал девятнадцать рассказов в девятнадцать журналов. Два приняли. Процент успеха — пять и семь десятых. Неважно. Буду горбатиться в сочинительстве, пока не возникнет что-нибудь иное. Ничто не возникло, ничто не возникает, чему я очень рад.

Четыре рассказа этого сборника представляют собой лучшее из моей писательской юности. Они имели успех. Получили всякие премии. Рассказ «Роккаматио» был инсценирован и экранизирован, «Вариации смерти» также имеет одну кино- и две театральные версии. Впервые опубликованный в 1993 году в Канаде, сборник был издан в шести зарубежных странах. Соседи перестали барабанить в стену и разразились криками: «Браво! Браво!» — отчего охватывал трепет. За что я был и остаюсь благодарен.

Спустя десять лет я счастлив вновь предложить читающей публике эти четыре рассказа; они слегка подправлены: обуздана юношеская тяга к преувеличениям и, надеюсь, кое-где сглажена неуклюжесть слога. Разумеется, есть и другие рассказы, но эти навсегда сохранят для меня восторженную радость премьеры.

СОБЫТИЙНЫЙ ФОН ХЕЛЬСИНКСКИХ РОККАМАТИО

Посвящается Дж. Г.

Пола я знал недолго. Познакомились мы осенью 1986 года в университете Эллис, что в Роу-тауне, к востоку от Торонто. Мне было двадцать три, я начинал последний курс после академического отпуска, в котором поработал и прокатился в Индию. Полу недавно исполнилось девятнадцать, он только что поступил. В начале учебного года кое-кто из старшекурсников посвящает первашей в студенты. Никаких издевок или розыгрышей, старички хотят помочь. Их прозвище «amigos» (кореша), а первокурсников называют «amigees» (корешата) — вот вам свидетельство того, насколько в Роутауне распространен испанский. Я, кореш, воспринимал своих корешат, как жизнерадостный, совсем зеленый молодняк. Мне сразу глянулись спокойствие Пола, его интеллигентное любопытство и скептический склад ума. Мы друг другу понравились и стали держаться вместе. Как старший и более опытный я напустил на себя важность мудрого гуру, а Пол внимал мне, точно юный апостол, но потом иронично вскинул бровь и выдал какую-то реплику, от которой я устыдился собственной напыщенности. Мы рассмеялись и, отказавшись от всяких ролей, стали просто добрыми друзьями.

Потом, едва начался второй семестр, Пол захворал. С Рождества его лихорадило, а к февралю одолел сухой лающий кашель. Сперва мы оба не придали этому значения. Ну, простуда, сухой воздух — наверное, дело в этом.

Постепенно ему становилось хуже. Сейчас я вспоминаю детали, на которые тогда не обратил особого внимания. Тарелки с чуть тронутой едой. Жалоба на понос. Вялость, не свойственная даже флегматику. Однажды мы поднялись в библиотеку по лестнице, которая вряд ли насчитывала двадцать пять ступенек, и остановились на площадке по той лишь причине, что Пол запыхался и хотел передохнуть. Похоже, он терял вес. Из-за толстых свитеров точно не скажешь, но в начале учебы он определенно был осанистее. Стало ясно — что-то неладно, и мы этак вскользь о том поговорили. Я изобразил врача:

— Нуте-c… Одышка, кашель, потеря веса, слабость… Пол, у вас пневмония.

Конечно, я валял дурака, что я в том понимаю? Но оказалось — именно пневмония. На латыни Pneumocystis carinii pneumonia (пневмоцистная пневмония), для понимающих — ПЦП. В середине февраля Пол уехал в Торонто показаться семейному врачу.

Через девять месяцев он умер.

СПИД. Об этом Пол бесстрастно известил по телефону. Его не было почти две недели. Только что вернулся из больницы, сказал он. Меня качнуло. Первая мысль о себе. Не случалось ли, чтобы Пол при мне поранился? Если да, то что? Пил ли я когда из его стакана? Ел из одной с ним тарелки? Я пытался вспомнить, был ли мостик между нашими организмами. Затем я подумал о Поле. Пришла мысль об однополом сексе и тяжелых наркотиках. Но Пол не был геем. Впрямую о том он не говорил, но я знал его достаточно хорошо и ни разу не подметил в нем никакой двойственности. И наркоманом представить его было невозможно. В общем, дело не в том. Три года назад, когда Полу было шестнадцать, он с родителями на Рождество поехал на Ямайку. Попали в автокатастрофу. Пол сломал правую ногу и потерял сколько-то крови. В местной больнице ему сделали переливание. Шестеро свидетелей аварии предложили свою кровь. У троих была нужная группа. Небольшое телефонное дознание выявило, что через два года один из доноров внезапно умер, проходя лечение от пневмонии. Вскрытие показало серьезные токсоплазмозные церебральные нарушения. Подозрительное сочетание.

Пол обитал в Роуздейле, зажиточном районе Торонто. В выходные я его навестил. Ехать не хотелось, было одно желание — вообще не думать о случившемся. Ища повод уклониться от встречи, я спросил, удобно ли сейчас беспокоить его родителей. Ничего, приезжай, сказал Пол. И я поехал. Прибыл. Насчет родителей я оказался прав. Сердце кровью обливалось от состояния его родных в те первые дни.

Узнав о возможном источнике вируса, до конца дня Джек, отец Пола, не проронил ни слова. А наутро спозаранку спустился в подвал, взял ящик с инструментами и, накинув парку поверх домашнего халата, вышел на подъездную аллею, где принялся крушить машину. Хотя на Ямайке он был за рулем другого, прокатного автомобиля, и авария произошла не по его вине. Молотком вдребезги разнес фары и стекла. Изуродовал кузов. Вогнал гвозди в покрышки. Потом из бака отсосал бензин, облил и поджег машину. Соседи вызвали пожарных. Те примчались и погасили огонь. Приехала полиция. Давясь рыданиями, Джек объяснил причину своего поступка. Огнеборцы и стражи порядка проявили понимание; не выдвинув никаких обвинений, полицейские отбыли и лишь спросили, не надо ли подвезти его в больницу. Джек отказался. Первое, что я увидел, подойдя к большому угловатому дому Пола, — обгорелые останки «Мерседеса», покрытые засохшей пеной.

Усердный юрист, Джек занимался корпоративным правом. Когда Пол меня представил, он осклабился и, стиснув мою руку, проговорил:

— Рад познакомиться.

Похоже, больше сказать было нечего. Лицо его было багровым. Мэри, мать Пола, укрылась в спальне. Я видел ее на праздновании начала учебного года. В молодости она защитилась в университете Макгилла, получив ученую степень по антропологии, слыла отличной теннисисткой на любительском уровне и завзятой путешественницей. Ныне на полставки работала в какой-то организации по правам человека. Пол гордился матерью, они очень ладили. Мэри запомнилась мне изящной, энергичной женщиной, но сейчас она походила на сдутый воздушный шарик — калачиком свернулась на кровати, будто лишившись всех жизненных сил.

— Моя мама, — только и сказал Пол, встав в изголовье кровати.

Мэри не шевельнулась. Я не знал, что делать. Сестра Пола, Дженнифер, аспирантка-социолог в университете Торонто, от горя просто обезумела. Выглядела она ужасно — красные глаза, опухшее лицо. Кроме шуток, горевал даже семейный любимец лабрадор Джордж X. Он безвылазно лежал под диваном в гостиной и скулил не смолкая.

Вердикт вынесли в среду утром, и с тех пор (уже заканчивалась пятница) у всего семейства, включая Джорджа X., во рту не было даже маковой росинки. Джек и Мэри не ходили на работу, Дженнифер пропускала занятия. Спали когда и как придется. Однажды утром я наткнулся на Джека, спавшего на полу в гостиной: полностью одетый, он завернулся в персидский ковер, рука его тянулась к собаке, забившейся под диван. Могильную тишину дома нарушали только яростные вспышки телефонных разговоров.

Посреди всего этого царил безмятежный Пол. Он казался распорядителем похорон, который, излучая профессиональное спокойствие, дежурно сочувствует сломленным горем и утратой родственникам. Лишь на третий день моего пребывания в нем зародился какой-то отклик. Однако смерть не могла добиться признания. Пол понимал, что с ним произошло нечто ужасное, но не мог этого осознать. Смерть была где-то вовне. Оставалась теоретической абстракцией. Говоря о своем состоянии, Пол будто сообщал зарубежную новость. «Скоро я умру», — он произносил так, как сказал бы: «В Бангладеш перевернулся пассажирский паром».

Я предполагал остаться лишь на выходные (ждала учеба), но кончилось тем, что я провел там десять дней, в которых было много домашней уборки и готовки. Семья моих усилий не заметила, но это неважно. Пол мне помогал, радуясь, что есть чем заняться. Мы отбуксировали сожженную машину, заменили разбитый Джеком телефон, от подвала до чердака вылизали дом, искупали Джорджа X. (пес получил эту кличку, потому что Пол был без ума от «Битлз»; мальчишкой прогуливая собаку, он шептал: «Никто и знать не знает, что в эту самую секунду битлы Пол и Джордж инкогнито вышагивают по улицам Торонто», — и мечтал, как было бы здорово спеть «Помоги!» на стадионе Ши), накупили продуктов и заставили поесть всю семью. Я говорю «мы» и «Пол помогал», но в действительности все делал я, а он сидел рядышком в кресле. Лекарства дапсон и триметоприм одолевали пневмонию, но слабость и одышка не исчезли. Пол передвигался, точно старик — медленно, долго готовясь к каждому усилию.

Его родным понадобилось некоторое время, чтоб вырваться из хватки шока. Я подметил три состояния, в которых они пребывали, пока болел Пол. Первое чаще всего настигало их дома, где было некуда деться от боли, и тогда они уединялись: Джек ломал что-нибудь неподатливое, вроде стола или бытовой техники, Мэри погружалась в дрему, Дженнифер плакала в своей комнате, а Джордж X. прятался под диван и скулил. Второе состояние обычно наступало в больнице, когда родичи, окружив Пола, разом говорили, плакали, смеялись и шепотом подбадривали друг друга. И, наконец, третье состояние, которое можно бы назвать нормальным: когда находились силы прожить сутки, будто смерти нет вовсе, быть спокойными и мужественными, ибо каждый божий день требовал героизма и обычности. Эти стадии они переживали в течение месяцев, но иногда все три за один час.

Не хочу говорить о том, что СПИД делает с человеческим телом. Представьте ужас, а затем еще больший ужас (деградация невообразимая). Посмотрите в словаре значение слова «плоть» (столь упругого), а потом гляньте слово «истаять».

Однако это еще не самое плохое. Хуже всего вирус противоборства «я-не-умру». Он поражает массу людей, ибо проникает в окружение умирающего, в тех, кто его любит. В меня он попал очень быстро. Я помню точный день. Пол был в больнице. Вовсе не голодный, он дочиста съел весь ужин. Я смотрел, как он ловит вилкой горошины и тщательно пережевывает каждый кусок, прежде чем его проглотить. Так я помогаю организму в борьбе с болезнью. Каждая крошка зачтется, думал он. Эта мысль проступала на его лице, в его позе и даже на стенах палаты. Хотелось завопить: «На хрен эти горошины, Пол! Ты умрешь! УМРЕШЬ!» Однако слова «смерть» и «кончина», все их производные и синонимы были под негласным запретом. И оттого я просто сидел, сохраняя бесстрастное выражение, но подавляя закипавшую злость. Еще тяжелее было смотреть, как Пол бреется. Он был совсем не волосат, на подбородке его пробивался лишь жидкий пушок. Однако Пол стал бриться ежедневно. Каждое утро взбивал на лице холмы мыльной пены, которую соскребал одноразовым станком. Картинка врезалась в память: облаченный в больничный халат, еще относительно крепкий Пол перед зеркалом туда-сюда вертит головой и оттягивает кожу на щеках, дотошно выполняя совершенно бессмысленную процедуру.

Я забросил учебу. Прогуливал лекции и семинары, не писал рефераты. По правде, я и читать-то не мог. Часами таращился в строчки Канта или Хайдеггера, безуспешно пытаясь сосредоточиться и вникнуть в смысл абзаца. Тогда же во мне зародилась ненависть к собственной стране. Канада источала зловоние безвкусия, комфорта и особости. Канадцы по горло увязли в вещизме и по ноздри в американском телевидении. Идеализм вкупе с аскетизмом сгинули. Осталась лишь мертвящая заурядность. Меня мутило от канадской политики в отношении Центральной Америки, коренного населения, окружающей среды, рейгановской Америки и прочего. Абсолютно все в моей стране мне опротивело. Я не чаял сбежать из нее.

Однажды на семинаре по философии (моей профилирующей дисциплине) я делал доклад о гегелевской философии истории. Преподаватель, человек умный и деликатный, перебил меня, попросив уточнить какой-то неясный момент. Я смолк. Оглядел уютную, уставленную книжными стеллажами аудиторию. Отчетливо помню ту секунду тишины, потому что именно тогда, одолев преграду смятения, безудержно хлынула моя циничная злость. Я что-то проорал и, запустив увесистым томом Гегеля в оконное стекло, выскочил из аудитории, что было силы хлопнув красивой филенчатой дверью да еще саданув по ней ногой.

Я хотел уйти из университета, но уже было поздно. Я подал заявление об отчислении и предстал перед Комиссией по рассмотрению апелляций и ходатайств, сокращенно КРАХ. Причиной моего ухода был Пол, но когда председатель КРАХа, тыча в меня пальцем, слащавым голоском спросил, что конкретно подразумевается под «эмоциональным расстройством», я решил, что мучения моего друга не апельсин, который можно очистить и, разделив на дольки, кому-то скормить. На сей раз я не стал устраивать сцену.

— Я передумал и хочу забрать свое заявление. Благодарю за внимание, — сказал я и вышел вон.

В результате я завалил все экзамены. О чем не жалел и не жалею. Я слонялся по городу, весьма удобному, чтоб слоняться.

Однако главный мой замысел — рассказать о хельсинкских Роккаматио. Это не семья Пола (их фамилия Этси) и не моя.

Понимаете, Пол подолгу лежал в больнице. Когда ему становилось лучше, он возвращался домой, но больше я его помню на больничной койке. Теперь жизнь его состояла из хвори, анализов и лечения. Сам того не желая, я освоил слова вроде «азидотимидин», «альфа-интерферон», «имипрамин», «нитразепам». (Рядом с поистине больным понимаешь всю иллюзорность науки.) Я навещал Пола. Приезжал в Торонто раз-другой на неделе и каждые выходные. Если Пол чувствовал себя сносно, мы гуляли, ходили в кино или театр. Однако чаще просто сидели вдвоем. Когда вы заперты в четырех стенах, и все газеты уже прочитаны, когда вам обоим обрыдли телевизор, карты, шахматы, скрэббл и всякие викторины, когда уже вдосталь наговорились об этом и его течении, способы убить время иссякают. Что превосходно. Мы были не прочь помолчать и, слушая музыку, погрузиться в собственные мысли.

И все же мне казалось, это время надо как-то использовать. Не в смысле того, чтобы облачаться в тоги и философствовать о жизни, смерти, Боге и сути всего сущего. Это мы прошли еще в первом семестре, когда не ведали о болезни Пола. Что может быть важнее в жизни перваша, правда? О чем еще говорить ночи напролет? Особенно если только что впервые прочел Декарта, Беркли или Т. С. Элиота. Ведь Полу было девятнадцать. Что ты есть в девятнадцать лет? Чистая страница. Кладезь надежд, мечтаний и неопределенности. Весь в будущем и немного философ. Нет, я полагал, надо придумать что-нибудь дельное — такое, что из ничего создаст нечто, придаст смысл бессмыслице и позволит не болтать о жизни, смерти, Боге и сути всего сущего, а взаправду в них погрузиться.

Я крепко задумался. Времени на раздумья хватало: весной я устроился городским садовником и целыми днями прихорашивал клумбы, подстригал кустарник и лужайки — руки заняты, а голова свободна.

Идея осенила в тот день, когда я, надев защитные наушники, взад-вперед таскал газонокосилку по бескрайним просторам муниципальной лужайки. В голове возникли два слова, от которых я остановился как вкопанный: «Декамерон» Боккаччо. Путешествуя в Индию, я прочел потрепанный томик итальянского классика. До чего ж просто: уединенная вилла в предместье Флоренции; мир гибнет от Черной Смерти; десять человек собрались вместе и надеются выжить; чтобы скоротать время, они рассказывают друг другу истории.

Вот оно! Преобразующее колдовство воображения. Боккаччо сотворил это в четырнадцатом веке, а мы сделаем в двадцатом: будем рассказывать друг другу истории. Правда, теперь больны мы, а не мир, от которого мы вовсе не бежим. Наоборот, наши истории будут напоминать о жизни, воссоздавать ее, заключать в объятья. Да, именно так — два рассказчика раскроют миру объятья и тем самым уничтожат пустоту.

Идея нравилась мне все больше и больше. Мы сочиним историю о большой семье, что позволит вплетать побочные сюжетные линии, обеспечив наше творение продолжительностью и развитием. Пусть семья будет канадской, а время действия — наши дни, это облегчит исторический и культурный антураж. Я буду строго следить за тем, чтобы произведение не скатилось в заурядную автобиографию. Кроме того, я всегда должен быть готов вести повествование один, если Пол станет слишком слаб иль захандрит. Еще придется его убедить, что выбора нет, что сочинительство наше вовсе не игра и не имеет ничего общего с походом в кино или трепом о политике. Он должен понять: важна лишь наша история, все остальное лишнее, даже его отчаянные мысли о бытии, которые пугают зазря. Значимо только воображаемое.

Но оно не может возникнуть из ничего. Если наша история хочет обзавестись прочностью и размахом, однако избежав как буквалистского жизнеподобия, так и неуемного вымысла, ей нужен каркас, этакая путеводная направляющая, вроде тротуарной бровки, по которой мы, слепцы, сможем постукивать белой тростью. Я ломал голову над тем, что может послужить таким каркасом. Требовалось нечто крепкое, но просторное, что нас обуздает и вместе с тем вдохновит.

Решение пришло на прополке сорняков: мы воспользуемся историей двадцатого века. Не в том смысле, что повествование начнется в 1901-м и растянется до 1986-го — сага нам ни к чему. Двадцатое столетье послужит матрицей: каждый год будет отмечен одним событием, как метафорической вехой. В нашем творении будет восемьдесят шесть глав, где каждая — отзвук одного события из каждого года расцветшего века.

План, как использовать время с Полом, меня взбудоражил. Я чуть не лопался от идей. Тягомотные поездки из Роутауна в Торонто мигом обрели иной, творческий, смысл.

В больнице, где Пол проходил очередные тесты, я ему все подробно объяснил.

— Не понял, — сказал он. — Что значит «метафорическая веха»? И когда все происходит?

— Сейчас. Семья живет в наши дни. Отобранные нами исторические события станут параллелью, которая направит нас в сочинении рассказов о наших героях. Ну, вроде того, как «Одиссея» Гомера стала параллелью для Джойса, когда он писал «Улисса».

— Я не читал «Улисса».

— Неважно. Суть в том, что роман повествует об одном дне 1904 года в Дублине, но озаглавлен по имени древнегреческого героя. Десятилетние странствия Одиссея после Троянской войны Джойс использует как параллель для своей дублинской истории. Его сочинение — метафорическая трансформация «Одиссеи».

— Может, лучше вслух прочтем книгу Джойса?

— Но мы ж не хотим быть лишь пассивными зрителями?

— Ох…

— Для начала надо решить, где обитает наше семейство.

Пол одарил меня квелым взглядом. Он устал и был скептичен, однако я наседал, уже слегка досадуя. Брань не звучала, но витала в воздухе. Пол скривился и заплакал. Я тотчас попросил прощенья. Конечно, мы вслух прочтем «Улисса», отличная идея. А после — что такого? — «Войну и мир».

Я уже заходил в лифт, когда меня нагнал истошный вопль из палаты:

— Хельсинки-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!

Я ухмыльнулся. Понимаете, мы с Полом были настроены на одну волну. Оба молоды, а юности свойственна радикальность. Она не увязла в привычках и традициях. Если вовремя спохватится, все начнется заново. Стало быть, история наша произойдет в Хельсинки, столице Финляндии. Хороший выбор. В далеком городе, где никто из нас не бывал, нашей фантазии будет вольготнее, нежели в том, что маячил перед глазами. Я вернулся в палату. Пол еще не остыл от крика.

— Как назовем семейство? — спросил я.

На секунду он задумался, вытянув губы трубочкой и сощурившись. Потом выдохнул:

— Роккаматио.

— Как?

— Роккаматио. Рок-ка-ма-ти-о.

Мне не особо понравилось. Как-то не жизненно. Может, лучше что-нибудь более скандинавское?

Но Пол уперся.

— Роккаматио, Рок-ка-ма-ти-о, — повторял он. — Финская семья итальянского происхождения.

Что ж, быть посему. Семейство получило имя и прописку. Осталось поведать его историю. Условились о правилах: я буду решать, что годится для сочинения, явная автобиография неприемлема. Действие происходит в наши дни, в середине восьмидесятых. Каждую главу, отражающую одно событие соответствующего года двадцатого столетия, сочиняем за один присест. Чередуемся: я беру нечетные годы, Пол — четные. Прикинув, что нам известно о Хельсинки, сошлись в следующем: первое, население города один миллион человек; второе, это столица Финляндии во всех смыслах — политическом, торговом, промышленном, культурном и прочих; третье, это важный морской порт; четвертое, здесь обитает маленькая, но капризная шведская община; пятое, Россия всегда подавляла дух финской нации. И последнее, о чем мы договорились: семья Роккаматио — наш секрет.

Было решено, что после недолгих изысканий и размышлений я приступлю к первой главе. Я принес Полу ручку, бумагу и трехтомную «Историю двадцатого века», а его отец доставил низкую этажерку на колесиках, уставленную тридцатью двумя томами пятнадцатого издания «Британской энциклопедии».

Имейте в виду, вы не услышите историю хельсинкских Роккаматио. Никакого обнародования частной жизни. Просто знайте, что семья эта существовала, вот и все. Рассказывать историю семейства было трудно, и чем дальше, тем труднее. Начали мы браво и уверенно, бесконечно спорили и перебивали друг друга, щеголяя умом и оригинальностью, много смеялись, однако весьма утомительно воссоздавать жизнь, когда ты не на пике здоровья. Не то чтобы Пол уклонялся от нашей затеи (хотя словом или гримасой все еще противился), он просто не имел на нее сил. Даже слушать ему было тяжело.

Часто повествование велось шепотом. Оно не предназначалось для чужих ушей. Кроме памяти, о той спидовой поре осталась лишь эта запись.

Событийный фон хельсинкских Роккаматио

1901 — После шестидесяти четырех лет правления умирает королева Виктория. Ее царствование знаменует собой невероятный индустриальный рост и повышение материального благосостояния. Пусть в чем-то зашоренная и бредовая, Викторианская эпоха стала наисчастливейшим временем стабильности, порядка, богатства, просвещения и надежды. Победоносно шествуют наука и новые технологии, рукой подать до Утопии.

Я начинаю с кончины патриарха семьи, Сандро Роккаматио. Печальный эпизод позволяет представить членов семейства — все они присутствуют на похоронах.

1902 — Под деятельным руководством Клиффорда Сифтона, министра внутренних дел в кабинете Уилфрида Лорье, заселение Канадского Запада приобретает широкий размах. Сифтон рассылает миллионы брошюр на дюжине языков и накрывает сетью агентов Центральную и Северную Европу. Корабли, в Старом Свете разгрузив канадскую пшеницу, возвращаются с уловом домой. Менее чем за десятилетие население прерий увеличивается до миллиона человек, производство зерна пятикратно возрастает. Лорье заявляет процветающей нации: «Двадцатый век принадлежит Канаде».

1903 — В Килл-Девил-Хиллз, Северная Каролина, братья Орвилл и Уилбур Райт поднимаются в воздух. В первом полете их оснащенный двигателем аппарат «Флайер-1» (ныне часто называемый «Китти Хоук») продержался в воздухе двенадцать секунд, в четвертом и последнем — сорок пять.

1904 — Французский премьер-министр Эмиль Комб вносит билль о полном разделении Церкви и государства, что является прямым следствием «дела Дрейфуса». Законопроект гарантирует абсолютную свободу совести, лишает светскую власть права вмешиваться в назначения церковных иерархов и определять размер их жалованья, а также пресекает всякие связи между Церковью и государством.

В нашем сочинительстве уже выработался некий порядок. Почти ритуал. Перво-наперво мы, точно европейцы, обмениваемся рукопожатием. Полу это заметно нравится. При случае перекидываемся репликами о здоровье и медицине. Затем светская беседа на политические темы, поскольку мы оба — усердные читатели газет. После небольшой передышки сосредотачиваемся и приступаем к Роккаматио.

1905 — Немецкий ежемесячник «Аннален дер физик» публикует статьи Альберта Эйнштейна, двадцатишестилетнего германского еврея, который служит экспертом патентного бюро в швейцарском Берне. Открыта «Специальная теория относительности». Энергия повсюду. Е=mc^2, формула Эйнштейна.

1906 — Нанеся поражение Марвину Харту, боксер Томи Бёрнс становится первым (и единственным) канадцем, завоевавшим звание чемпиона мира в тяжелом весе. За три года он одиннадцать раз подтверждает свой титул и ярким нокаутом побеждает чемпиона Ирландии Джема Роше — этот бой, длившийся одну минуту двадцать восемь секунд, стал самым коротким в истории схваток тяжеловесов за мировое первенство.

Пол немного оправился. Его одолели мелкие хвори (ночная потливость, понос) и слабость, но это поправимо. Он дома; поскольку прежде никогда не болел, нынешний режим ему кажется экзотически интересным. Пол проходит курс азидогимидина и мультивитаминов, еженедельно посещает больницу, где иногда остается на ночь. В больнице ему нравится. Всемогущие люди в белом, их научный лексикон, бесчисленные анализы, безукоризненная чистота — все это изнуряет и обнадеживает. Он в хорошем настроении.

Мы строим планы. Говорим о путешествиях. Я кое-что повидал, Пол в семейных поездках видел меньше, но мы оба воспринимаем путешествия как необходимый элемент развития, способ существования и метафору духовных странствий. Пренебрегая исхоженными тропами, мы воротим нос от Европы. Ведь мы волхвы, а не туристы. Мигнув над Исландией, Португалией, Болгарией и Польшей, наша путеводная звезда призывает нас в иные края: Турцию и Йемен, Мексику, Перу и Боливию, Южную Африку и Филиппины, Индию и Непал.

1907 — В Индиан-Хед, Саскачеван, проходит испытания новый сорт пшеницы «маркиз» — результат обстоятельной научной селекции, плод благородного труда Чарльза Эдвардса Сондерса, семеновода Оттавской экспериментальной фермы. Новый сорт удивительно подходит условиям Саскачевана. Он устойчив к болезням и полеганию, высокоурожаен; мука из него отменного качества. Что весьма важно, этому раннеспелому сорту не страшны заморозки, а потому можно значительно расширить посевные площади под пшеницу в районах Альберта и Саскачеван. К 1920 году «маркиз» составит девяносто процентов ярового сева и превратит Канаду в одну из крупнейших мировых житниц.

Когда не отвлекаюсь на работу, еду, переезды и прочее, я думаю о Роккаматио, они — естественное средоточие моих мыслей. Нужно отыскать исторические события. Затем придумать сюжет, параллель и способ, чтобы мой рассказ напоминал историческое событие, явно или отдаленно, на один символический миг (в начале, конце?) или постоянно. Мысли эти меня донимают, дразнят и подстегивают. Я почти не замечаю свою будничную жизнь.

1908 — Эрнст Сетон-Томпсон, писатель, натуралист и художник, создает канадскую организацию бойскаутов. Ее цель, как и объединения герл-гайдов, созданного двумя годами позже, — привить подросткам патриотизм, воспитанность, любовь к природе и разнообразные практические навыки. Скауты следуют нормам морального кодекса и должны ежедневно совершать добрые дела. В своих лагерях они занимаются плаванием, греблей, велокроссом. Скауты участвуют в общественных программах. Их девиз: «Будь готов!», друг друга они приветствуют левым рукопожатием.

Вот уж не думал, что Роккаматио столь активны: супружества, дочь-беглянка, горький, но избавительный развод, успешная антреприза, любовный роман, лидерство в общине. Динамичная семья. Мы лихо сочиняем ее жизнь. Я предполагал чередовать годы, но пока получается совместное творчество.

Но вот на горизонте появились тучи. 1909-й, мой год. В рассказе мне видятся испытание и ошибка. Пол хочет испытание и обман. Впервые мы поцапались. Меня тревожит его рассказ о 1910-м.

1909 — Исследователь Роберт Э. Пири утверждает, что с третьей попытки достиг Северного полюса. Хоть факт этот признан, из-за неточностей в наблюдениях и невероятной скорости движения на обратном пути он вызывает большие сомнения.

1910 — Стремясь к расширению сферы влияния, безудержно милитаристская Япония аннексирует Корею, дабы исключительно к собственной выгоде эксплуатировать народ и природные ресурсы этой страны. Корейцам отказано в свободе слова, собраний и объединений и даже школьном образовании на родном языке.

Я погружаю Роккаматио в водоворот местной политики!

1911 — В Канаде назначены федеральные выборы. Главный пункт этой кампании — взаимовыгодное сотрудничество, договор Канады и Соединенных Штатов о снижении пошлин. Либеральный премьер-министр Уилфрид Лорье поддерживает взаимодействие. Лидер консервативной оппозиции Роберт Борден его отвергает. Промышленники восточных районов вопят о том, что подобная экономическая сделка станет первым шагом к политическому захвату страны. Похоже, некоторые высказывания влиятельных американцев оправдывают их опасения. «Надеюсь дожить до того дня, когда американский флаг будет развеваться над каждым квадратным футом североамериканских владений Британии вплоть до Северного полюса», — говорит Чамп Кларк, спикер палаты представителей. Лорье и его либералы терпят сокрушительное поражение, Борден становится премьер-министром.

Настроение Пола переменчиво. Кажется, он начинает понимать, что его ждет. Сперва уколы и пилюли были источником радости. Ты поправишься, сигнализировали они, одолеешь недуг. Но здоровье ускользает, заставляя досадовать. Пол добросовестно принимает лекарства, однако сладость их исчезла, они горчат. В 1912 году в Англии принят закон о минимальном жалованье; Роальд Амундсен достиг Южного полюса; в Египте немецкие археологи находят бюст прекрасной царицы Нефертити; Эдгар Райс Берроуз публикует первые рассказы о Тарзане; Марсель Дюшан выставляет «Обнаженную, спускающуюся по лестнице, № 2». Но все это Пол отметает. Его рассказ об уличном ограблении незамысловат и жесток.

1912 — После пятичасовой осады в парижском пригороде Шуаси-ле-Рой убит анархист Жюль Жозеф Бонно. Он и его головорезы, известные как «банда Бонно», терроризировали французское общество налетами на банки, ограблениями домов и угонами автомобилей, во время которых с беспечной лихостью убивали кассиров, охранников, прохожих, полицейских, обывателей и шоферов. К финальной атаке на логово Бонно власти привлекают три артиллерийских расчета и пять полицейских бригад, применивших винтовки, тяжелые пулеметы и динамит. Завернувшегося в матрас Бонно находят еще живым и приканчивают. За осадой наблюдает тридцатитысячная толпа зевак.

Прочному оптимизму нужен один союзник — здравый смысл. Всякий беспочвенный оптимизм непременно разобьется о реальность и создаст еще большие бедствия. Стало быть, покоясь на незыблемой основе здравомыслия, он всегда должен быть освещен мягким, чистым светом разума, и тогда пессимизм предстанет глупой и близорукой точкой зрения. Поскольку обоснованность — вещь весьма неприметная, сие означает, что оптимизм может возникать лишь из маленьких, но бесспорных достижений. В 1913-м я пытаюсь показать себя с лучшей стороны.

1913 — Запатентована застежка «молния».

Пол в больнице. Рецидив пневмоцистной пневмонии. Его держат на дапсоне и триметоприме, которые теперь вызывают побочные эффекты — жар, сыпь на горле и груди. Он жутко исхудал; почти ничего не ест и страдает неудержимым поносом. В нос ему вставили трубку. В его рассказе Марко Роккаматио крепко повздорил с братом Орландо.

1914 — В Сараево девятнадцатилетний Гаврило Принцип, в угоду грезе южнославянских националистов спустивший курок своего револьвера, начинает Первую мировую войну.

Австрия объявляет войну Сербии.

Германия объявляет войну России.

Германия объявляет войну Франции.

Германия объявляет войну Бельгии.

Великобритания (а за ней Канада, Индия, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка и Ньюфаундленд) объявляет войну Германии.

Черногория объявляет войну Австрии.

Австрия объявляет войну России.

Сербия объявляет войну Германии.

Черногория объявляет войну Германии.

Франция объявляет войну Австрии.

Великобритания объявляет войну Австрии.

Япония объявляет войну Германии.

Япония объявляет войну Австрии.

Австрия объявляет войну Бельгии.

Россия объявляет войну Турции.

Сербия объявляет войну Турции.

Великобритания объявляет войну Турции.

Франция объявляет войну Турции.

Египет объявляет войну Турции.

— В 1914-м был открыт Панамский канал, — говорю я Полу. — Может, это сделает твой рассказ более радостным?

— Твоя история предвзята, — отвечает он.

— Твоя тоже, — огрызаюсь я.

— Но моя предвзятость правильная.

— Откуда ты знаешь?

— Она учитывает будущее.

Этого я не понимаю. Я читал о больных СПИДом, проживших долгие годы. Но с каждой неделей его слабость и худоба все заметнее. Лечение идет, однако особого толку нет, разве что пневмония отступает. Пол будто бы ничем не болен, он просто угасает. Чуть ли не жалуясь, говорю с врачом. Задержавшись в дверях, этот огромный небритый человек с воспаленными глазами молча выслушивает мои стенания, потом негромко и размеренно отвечает:

— Делаем… все… что… можем…

Мой черед. Надо быть осторожным. Войну упоминать не хочу. Хорошо бы коснуться предоставления датчанкам избирательного права. Но Пол не примет благостного рассказа. Может, помянуть «Превращение» Кафки? Слишком мрачно. Нельзя идти на поводу, но игнорировать Пола тоже нельзя. Приходится лавировать между полной абстракцией и угрюмой реальностью. Я в растерянности. Угождаю и нашим, и вашим.

1915 — Альфред Вегенер, немецкий метеоролог и геофизик, публикует книгу «Происхождение континентов и океанов», в которой дает классическое изложение спорной теории дрейфа материков. Он постулирует, что около двухсот пятидесяти миллионов лет назад материковая суша расчленилась, и части ее дрейфовали с примерной скоростью дюйм в год, образовав нынешние континенты.

— Дюйм в год? — улыбается Пол. Рассказ ему нравится, но он гнет свое.

1916 — Германия объявляет войну Португалии.

Австрия объявляет войну Португалии.

Румыния объявляет войну Австрии.

Италия объявляет войну Германии.

Германия объявляет войну Румынии.

Турция объявляет войну Румынии.

Болгария объявляет войну Румынии.

Снова анализы. Обнаружен цитомегало-вирус, чем, вероятно, объясняются понос и общая слабость. Чрезвычайно обширная инфекция способна поражать глаза, легкие, печень, желудочно-кишечный тракт, спинной и головной мозг. Ничего нельзя сделать. Эффективного лечения не существует. Пол безмолвен и подавлен. Я ему уступаю.

1917 — Соединенные Штаты объявляют войну Германии.

Панама объявляет войну Германии.

Куба объявляет войну Германии.

Греция объявляет войну Австрии, Болгарии, Германии и Турции.

Сиам объявляет войну Германии и Австрии.

Либерия объявляет войну Германии.

Китай объявляет войну Германии и Австрии.

Бразилия объявляет войну Германии.

Соединенные Штаты объявляют войну Австрии.

Панама объявляет войну Австрии.

Куба объявляет войну Австрии.

В 1918-м Пол хочет прибегнуть к очередным объявлениям войны (мол, Гаити и Гондурас выступили против Германии), но я, впервые воспользовавшись правом вето, заявляю о литературной неприемлемости подобного хода. Я также отвергаю публикацию книги Освальда Шпенглера «Закат Европы», в которой автор утверждает, что цивилизации подобны живым организмам, чьи жизненные циклы подразумевают рождение, расцвет и упадок, а посему западная культура вступила в последнюю стадию неизбежного распада. Все, говорю, хватит. Надежда существует. Солнце все еще светит. Пол негодует, но устал и сдается. Наверное, он ждал моей цензуры, ибо удивляет интересным событием и вполне готовым рассказом.

1918 — После всесторонних исследований шаровидных скоплений — огромных, плотно скученных звездных групп — Харлоу Шепли приходит к выводу: центр нашей галактики, Млечного Пути, расположен в созвездии Стрельца, от которого Солнечная система удалена на расстояние примерно в тридцать тысяч световых лет.

— Грандиозно! — говорю я.

— Вот до чего мы одиноки, — отвечает Пол.

Его рассказ об алкоголизме Орландо отвратителен.

1919 — В Веймаре, Германия, Вальтер Гропиус возглавляет Баухаус — Высшую школу строительства и художественного конструирования. Под его водительством преподаватели школы порывают с прошлым, делая выбор в пользу геометрических форм, гладких поверхностей, ясных очертаний, основных цветов и современных материалов. Что не менее важно, они применяют технику массового производства, что делает их функциональные, эстетически привлекательные объекты доступными каждому. Еще никогда предметы ширпотреба не находили столь многочисленных благожелательных откликов.

— Этот азидотимидин изнуряет, — жалуется Пол.

Лекарство вызывает вялость, и потому регулярны переливания крови.

Из 1920-го я изгоняю труд Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», где основоположник психоанализа говорит о Танатосе — подсознательном разрушительном влечении к смерти, стремящемся покончить с неизбежными жизненными тяготами путем прекращения собственно жизни. Пол меняет исторические события, но его повествование о Роккаматио идет в том же русле.

1920 — Триумф дадаизма. Порожденное в недрах Первой мировой войны, возникшее в Цюрихе и разнесенное по свету компанией отчаянно веселых художников и литераторов, среди которых были Хуго Балль, Тристан Тцара, Марсель Дюшан, Ханс Арп, Рихард Хюльзенбек, Рауль Хаусманн, Курт Швиттерс, Франсис Пикабиа, Георг Гросс и многие другие, это модернистское течение стремилось ниспровергнуть все художественные, общественные и культурные ценности.

По телефону Пол извещает, что у него развивается саркома Капоши. На ступнях и лодыжках появились пурпурно-фиолетовые пятна. Не много, но есть. Врачи сосредоточились на них. Полу назначены курсы интерферона-альфа и облучения. Голос его дрожит. Но мы полностью согласны с тем, что говорят врачи: облучение успешно локализует саркому; поражена лишь кожа ног, болей нет, а с легкими все в порядке. Я обещаю заглянуть в больницу.

Пол спокоен. Он в своей излюбленной позе — лежит, откинувшись на старательно сооруженную пирамиду из трех подушек.

1921 — Фредерик Бантинг и Чарльз Бест открывают инсулин — гормон поджелудочной железы, снижающий уровень сахара. Достигнуты потрясающие результаты в лечении диабета. Спасены миллионы жизней.

Едва начинаю свой рассказ, как Пол меня перебивает:

— В 1921 году в автокатастрофе погиб Альбер Камю.

После этой фразы он умолкает. Я хочу продолжить, но Пол вновь перебивает:

— В 1921 году в автокатастрофе погиб Альбер Камю.

— Нет, Пол. Камю погиб в 1960-м.

— Неправда, Альбер Камю погиб в аварии в 1921-м. Он был пассажиром «Фасель-Вега». Не слыхал о такой машине? Французский вариант «Крайслера», выпущен небольшой серией, плохо испытан. Вместе с друзьями Камю…

— Пол, зачем ты?

— …возвращался в Париж с горного массива Люберон, где на свою Нобелевскую премию приобрел великолепный белый дом. Дорога прямая…

— Ладно, хватит.

— …сухая и свободная. Вдоль обочины росли деревья. По неизвестной причине — лопнула ось? заблокировано колеса? — машина вдруг…

— Ты нарушаешь правила и жуль…

— …слетела с дороги и врезалась в дерево. Камю погиб мгновенно…

— В 1921-м Бантинг и Бест открывают инсулин — гор…

— В 1921-м Камю мгновенно погиб от удара о…

— …гормон поджелудочной железы…

— …дерево…

— …гормон…

— В 1921 году атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, убила…

— Блин! В 1921-м Бантинг и Бест…

— В 1921-м бомба убила…

— Достигнуты потрясающие…

— Бомба убила…

— Потрясающие результаты…

— Бомба уби…

— Результаты.

— Бомба…

— Невероятные результаты.

Он устал. Чувствую, скоро сдастся.

— АТОМНАЯ БОМБА УБИЛА КАМЮ!

От этого вопля продирает мороз, я умолкаю. Пол сверлит меня бешеным взглядом. «Что ж ты наделал, кретин?» — говорю я себе. Пол бросается на меня. Отпрянув, я тотчас понимаю, что он грохнется на пол, и подхватываю его. Какой он легкий! Он дважды тычет мне в лицо кулаком. Сил у него нет, мне ничуть не больно. Он плачет навзрыд.

— Все хорошо, Пол, все хорошо, прости, — мягко говорю я. — Все хорошо, извини, не расстраивайся. Знаешь, есть идея получше. К черту инсулин! В 1921-м Сакко и Ванцетти приговорены к смерти. Сакко и Ванцетти, Пол, Сакко и Ванцетти… Сакко и Ванцетти…

Слезы струятся по его щекам и капают на мои руки. Я укладываю его на кровать.

— Сакко и Ванцетти, Пол, Сакко и Ванцетти… Все хорошо… Прости… Сакко и Ванцетти… Сакко и Ванцетти… Сакко и Ванцетти…

Влажной салфеткой осторожно вытираю его лицо, потом свои руки. Приглаживаю его волосы.

— Все хорошо, Пол… Сакко и Ванцетти… Сакко и Ванцетти… Сакко и Ванцетти… Сакко и Ванцетти…

С ходу сочиняю мрачный рассказ. Бывает, сюжет в наших историях короток, но посредством недосказанности и массы намеков байки обретают сходство с картинами, где все статично, однако полно смысла. Сейчас иное дело. И сюжет с гулькин нос, и смысла ноль. Рассказ спонтанен, неправдоподобен, надуман. Лоретта Роккаматио утопилась.

1921 — Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти, итальянские бедняки-эмигранты и анархисты, приговорены к смертной казни, ибо признаны виновными в двойном убийстве и вооруженном ограблении, совершенном в Саут-Брейнтри, Массачусетс. Невзирая на недостаточные доказательства, судебные нарушения, обвинения в адрес судьи и присяжных в том, что они предвзяты к политическим взглядам и социальному статусу подсудимых, вопреки уликам, указывающим на известную банду, вопреки международным протестам и призывам к милосердию, в 1927 году Сакко и Ванцетти казнены.

Полу назначают курс антидепрессантов: сначала амитриптилин, затем домипрамин. Результат проявится недели через две. Пока же Пол под строгим надзором, особенно ночью, ибо спит лишь урывками. После обеда его навещает больничный психолог. Раз шесть на дню звоню я.

1922 — Тридцатидвухлетний Бенито Муссолини становится самым молодым в итальянской истории премьер-министром и первым европейским фашистским диктатором двадцатого столетия.

— Я чувствую в себе каждый вирус, — говорит Пол. — Вот вместе с кровью он проникает в плечо, пересекает грудь, залезает в сердце, потом скатывается в ногу. И ничего не могу сделать. Просто лежу, понимая, что будет еще хуже.

Он очень слаб. Я вновь ему уступаю.

1923 — Германия не способна выплачивать военную репарацию в размере тридцати трех миллиардов долларов, установленную Версальским договором союзников. Дабы она стала сговорчивее, Франция и Бельгия оккупируют Рур. Немецкое правительство прекращает всякие выплаты и потворствует саботажу. Франция и Бельгия отвечают массовыми арестами и экономической блокадой. Экономика страны разрушена, правительство в коллапсе. Плодородная почва для экстремизма.

Пол ждет меня с нетерпением. Ему скучно. Удивительно, как болезнь, намеревающаяся отнять жизнь, заваливает пустопорожним временем.

1924 — В возрасте пятидесяти четырех лет от инсульта умирает Владимир Ленин, чье здоровье последние полтора года внушало сильные опасения. Генеральный секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Иосиф Сталин, которого Ленин безуспешно пытался устранить, создает немыслимый культ покойного вождя, выставляя себя его верным соратником.

На выходе из больницы сталкиваюсь с родителями Пола. Мы сблизились и полюбили друг друга. Поначалу о своих визитах я уведомлял их по телефону, но вскоре получил ключ от дома и позволенье запросто приходить хоть ежедневно в любой час дня и ночи. Похоже, кроме матушки (отец умер, когда мне было десять), теперь у меня еще два родителя: Джек треплет меня по плечу, Мэри улыбается и, ласково коснувшись моей руки, напоминает, что в холодильнике мои любимые йогурты «мокко».

1925 — Адольф Гитлер публикует «Расплату» — первую часть своего политического манифеста «Майн Кампф» (Моя борьба). «Все низшие расы — это хлам, — пишет он. — Немцы должны озаботиться не только разведением собак, лошадей и кошек, но и чистотой собственной крови». Стиль книги напыщен, в ней много повторов, отступлений, алогичности, обилие грамматических ошибок. Разглагольствование малообразованного психа.

Лучше бы взять другую историю, потому как Пола чуть отпустило: саркома затаилась, но понос почти пропал.

1926 — В Нью-Йорке в возрасте тридцати одного года внезапно уходит в вечность Рудольф Валентино, о чем походатайствовало прободение язвы. В 1913 году перебравшись из Италии в Соединенные Штаты, он работает садовником, судомойкой и танцором варьете, снимается в эпизодах, но лишь забавная роль Хулио в «Четырех всадниках Апокалипсиса» (1921) мгновенно превращает его в величайшую звезду немого кино. Смерть актера потрясает весь мир. Совершаются самоубийства; столпотворение и беспорядки на панихиде — очередь из желающих проститься с кумиром растягивается на одиннадцать кварталов.

Моему другу лучше. Появляется аппетит, диареи нет и в помине. Что-то невероятное с саркомой. Он показывает левую ногу: маленькие пятна исчезли, большие побледнели и съежились. Самое главное, Пол в прекрасном настроении. Только что ему сделали переливание крови, он чувствует себя бодрее. Субботним утром мы с его родными приезжаем в больницу. Все радостны и взволнованы — Пола выписывают. Он облачается в повседневную одежду, которую уже давно не носил. Брюки болтаются, рубашка висит, как на вешалке. Мы это замечаем, однако ни слова не говорим. Пола слегка покачивает. Бессчетно улыбок и рук, которые его поддержат.

1927 — Пребывающая на грани банкротства кинокомпания «Уорнер» выпускает «Певец джаза» с Элом Джолсоном в главной роли. В немую ленту добавлены четыре песни, фоновая музыка, различные шумовые эффекты и несколько синхронных реплик, кое-где заменяющих титры. Благодаря этому сюжет кажется динамичным и захватывающим. Фильм имеет оглушительный успех. Начинается эра звукового кино.

Чтобы чем-то заняться и сохранить выдержку, делаем в комнате Пола перестановку. Пол отдает приказы, я их исполняю. Все превращаем в клоунаду: я натужно пыхчу, поднимая книгу, и, как пушинку, передвигаю кровать. Пол хохочет.

Нынче, в день его рождения, Полу достается 1928 год, выдавшийся чрезвычайно удачным. В Великобритании мужчины и женщины наделены равным избирательным правом; в Париже шестьдесят три страны подписали Пакт Келлога-Бриана об отказе от войны как орудия национальной политики; Амелия Эрхарт стала первой женщиной, на аэроплане пересекшей Атлантику; Александр Флеминг открыл пенициллин, чем вымостил дорогу к невероятно эффективному лечению инфекционных болезней антибиотиками; «Болеро» Равеля получает лавры всемирного хита; канадец Перси Уильямс сотворил сенсацию на Олимпиаде в Амстердаме, завоевав золото в спринте на сто и двести метров. Превосходный фон для истории о Роккаматио. С днем рождения, Пол!

1928 — Миру представлен первый звуковой мультфильм «Пароход Вилли» режиссера Уолта Диснея. Его герой — очеловеченный шаловливый грызун Микки-Маус.

Пол показывает фотографии. На одной два мальчика лет пятнадцати, одетые в джинсы и толстые свитеры, сидят на куче желто-багряных листьев. Губы их расползлись в широких глуповатых ухмылках.

— Слева Джеймс, мой лучший школьный друг.

Кто справа, Пол не говорит — подразумевается, что это он. Мне удается не ахнуть. Вглядываюсь в снимок. Ищу хоть какое-то сходство — волосы? подбородок? нос? огонек в глазах? — и ничего не нахожу. Пол на фото и тот, что рядом, — два разных человека. Пол, что рядом, не замечает мою оторопь. Альбом семейных фотографий обладает удивительным свойством оживить прошлое, исцелить немощь и воскресить из мертвых. Запечатленные мгновенья, в которых он абсолютно здоров, свеж и полон безудержной энергии, приободряют Пола. А я с затаенным ужасом всматриваюсь в изображения крепкого и бодрого призрака моего друга.

Отправляемся на медленную прогулку. Пол шагает осторожно и слегка волочит ноги, боясь оступиться. По-летнему тепло, дует приятный ветерок. Пол чрезвычайно взбудоражен зеленым травяным раздольем и шепотом листьев. Присаживаемся на парковую скамейку. Пол беспрестанно озирается, восхищенный красотой, что нас окружает. Он лучится неизбывным восторгом. Рассказ о 1929 годе получается одним из самых красивых.

1929 — Опубликован альбом комиксов «Тин-тин в Стране Советов» — творение бельгийца Жоржа Реми, больше известного как Эрже. Потом выйдут еще двадцать три альбома, повествующие о захватывающих приключениях отважного репортера. Текст удобочитаем, тщательно прорисованные образы даны в ярких цветах без полутонов и выполнены сплошной линией — этот скупой, но выразительный стиль, придуманный Эрже, станет известен как «ligne claire» (буквально: четкая линия). Целые поколения будут зачитываться приключениями Тинтина.

Уже больше двух недель Пол дома. Жилище его подобно Солнечной системе, в которой он — Солнце, центр всего. Почти в каждой комнате установлено переговорное устройство; система связи включена круглосуточно. Каждое слово Короля-солнце, каждый шорох или чих разносятся по его владениям. Кухня забита провиантом, дабы исполнить любую его кулинарную прихоть. На книжных полках, столах и даже на полу разбросаны медицинские журналы — «Природа», «В мире науки», «Медицинский журнал Новой Англии». Втайне родители ненавидят эти издания, от которых лишь сильнее чувствуют собственное бессилие, но он читает их запоем. Повсюду его вещи — свитер, недопитый стакан апельсинового сока, полуразгаданный кроссворд, электронная игра, но это не знак неряшливости, он просто слаб и рассеян. Домашний распорядок, за которым следят родители и сестра, почти военный: все важное делается точно в срок и весьма тщательно. Ровно в полночь адъютанты поочередно будят своего главнокомандующего, дабы он принял лекарство, и не считают это бременем, наоборот, горят желанием заступить на вахту.

Пол заговаривает о продолжении учебы в Торонтском университете по заочной, а то и вечерней форме. Мы ликуем. Он хочет специализироваться в философии и киноведении.

1930 — Американский астроном Клайд Томбо открывает Плутон, девятую планету Солнечной системы.

На неделю прощаемся с Роккаматио — родители увозят Пола в летний дом на берегу залива Джорджиан Бэй.

— Всё мои лейкоциты, — говорит он. — Не хотят расти. Приволье и свежий воздух пойдут им на пользу.

Похоже, оптимизм его гаснет.

1931 — мой год, но Пол просит его уступить. У меня заготовлен простенький рассказ, основанный на изобретении американского архитектора Альфреда Баттса — игре «Словесный перекресток», больше известной как «Скрэббл». Однако нынче что-то взгрустнулось, и я уступаю свою очередь. Перед отъездом Пол рассказывает странную короткую историю. Становится еще грустнее.

1931 — Математик Курт Гёдель, американец австрийского происхождения, публикует свою «Теорему о неполноте», иначе известную как «Доказательство Гёделя», где заявляет, что в любой математической системе существуют утверждения, которые нельзя доказать или опровергнуть на основе аксиом данной системы, а потому главные арифметические аксиомы способны породить противоречия.

Мэри и Джек спешно возвращаются в Торонто — Пола скрючило от болей в животе. Его тотчас кладут в больницу.

Пять сотен лейкоцитов. Господи. Почти никакой иммунной защиты. Он весь нараспашку.

1932 — В Советском Союзе соцреализм объявлен официальным методом художественного творчества. Построение бесклассового общества становится единственно приемлемой темой и мерилом достоинств любого художественного произведения. Результат — насквозь политизированные и крайне бездарные романы и картины.

Глупо взвешивать горе, и все ж я полагаю, что легче терять брата, нежели сына. Есть ли что убийственнее для души, чем смерть ребенка, гибель будущего раньше прошлого? Родителям, захлебнувшимся безнадежностью, уготовано нечто хуже смерти: угасание. Нельзя приноровиться к неминуемой кончине близкого, и все-таки Дженнифер справляется с этим чуть лучше других. Как и во мне, болезнь Пола задушила в ней веселость и юношескую беззаботность. Она стала сдержаннее, пасмурнее, тише. Говорит, ночью часто не может уснуть из-за мыслей о случайностях, подстерегающих в повседневной жизни. Против ожидания, боится не за себя, а за родителей. Теперь, когда Пол серьезно болен, она чувствует тяжесть их любви и понимает, что не имеет права подвести их собственной смертью. Поэтому в ванной больше не пользуется феном — не дай бог, замкнет на воду. Больше не ездит на велосипеде — не дай бог, встретится открытый люк или неожиданно распахнется дверца чьей-то машины.

Нет желания заниматься 1933-м. По правде, вообще хочется бросить Роккаматио. Приношу восточную игру го, правилам которой недавно обучил меня приятель. Они элементарны (по доске, горизонтальными и вертикальными линиями расчерченной на квадраты, передвигаются черные и белые «камни», цель — захватить территорию большую, чем у противника), но игра сложна, как шахматы, просто доступнее новичкам. Надеюсь, Пол увлечется.

— По-моему, ты что-то забыл, — перебивает он мои объяснения.

— Сегодня не хочется.

— Ты же говорил, это единственное стоящее занятие.

— Ну, пусть так…

— Что произошло в 1933-м?

— В Соединенных Штатах стартовал «Новый курс» Франклина Рузвельта.

— Вторая попытка.

— Мир свихнулся на румбе?

— Третья.

— Пришествие Кинг-Конга и накладных ресниц?

Пол похищает этот год. Марко Роккаматио добивается контроля над группой мелких пайщиков во главе с Орландо и выдворяет последнего из совета директоров их преуспевающей корпорации.

1933 — Адольф Гитлер становится канцлером Германии. В Потсдаме провозглашено создание Третьего рейха. В Дахау, Бавария, на территории бывшего военного завода открыт первый концлагерь.

Поскольку Пол забрал 33-й год, я оставляю за собой 34-й и 35-й. Принуждаю себя. Нет ничего величественнее и прекраснее той любви, какую вызывает новорожденный младенец. Извещаю о появлении на свет Ларса Роккаматио.

1934 — В бедной франко-канадской семье фермера Дионна, обитающего в предместье Калландера, север Онтарио, рождается пять близнецов: Эмили, Ивонн, Сесиль, Мари и Аннетт. Первый и единственный случай в истории, когда все пять однояйцовых близняшек живут дольше нескольких часов. Мир, истосковавшийся по добрым вестям, изумлен и обрадован. Со всех сторон сыплются подношения: деньги, одежда, продукты, грудное молоко, приданое и советы. Специально для младенцев напротив их дома Красный Крест отстраивает ультрасовременную больницу. Однако люди не только щедры, но и любопытны. Все желают собственными глазами узреть удивительных малюток. В скором времени к дому Дионнов начинается паломничество. Семья становится крупнейшей в Канаде туристской приманкой. Больницу расширяют, она превращается в центр комплекса под названием «Квинтлэнд». Бешеный наплыв туристов: за кувырканьем пятерни в манеже сквозь одностороннее стекло наблюдает до шести тысяч человек в день. В общей сложности приезжие оставили в городе пятьсот миллионов долларов. Теперь Калландер — самый известный в мире канадский город с заоблачными ценами на недвижимость. Здесь пруд пруди гостиниц, мотелей, ресторанов и сувенирных лавок. Те, кому не по карману живьем лицезреть близняшек, могут полюбоваться ими в трех голливудских фильмах, хронике кинокомпании «Фокс-Мувитон», на обложках бесчисленных журналов и рекламе продуктов, которые они рекомендуют. Мир желает знать о каждом дне своих сладких малышек.

Через два дня вдохновенно создаю кризис в хельсинкской городской управе.

1935 — Премьер-министр от консерваторов Р. Б. Беннетт объявляет федеральные выборы. Со времен Конфедерации его кабинет вплотную приблизился к облику единоличной диктатуры. Беннетт клялся, что решит проблему Великой депрессии: «Я прошибу путь сквозь наши трудности». В 1935-м те, кто больше не мог осилить покупку бензина, запрягли лошадей в свои машины со снятыми двигателями, окрестив эти повозки «беннеттками». В 1935-м канадский народ вышиб Беннетта. Консерваторы терпят сокрушительное поражение, получив лишь сорок из двухсот сорока пяти парламентских мест. Кресло премьер-министра вновь занимает Уильям Лайон Макензи Кинг.

Вряд ли Пол меня слушает. Улавливаю всхлип. Отрываюсь от черновика своего рассказа. Глаза Пола набрякли слезами, губы дрожат. Умолкаю.

— Просто хочу жить… Ничего другого не надо… — Судорожно вздохнув, Пол плачет. — П-пусть ничего не добьюсь… пусть б-буду чернорабочим…

Подобное уже бывало, и не раз, но именно сейчас я отчего-то теряюсь и паникую. Вскакиваю со стула, бросаюсь к дверям (кого-нибудь позвать?). Потом опять сажусь. И снова вскакиваю. Затем присаживаюсь на кровать.

— Хочу ж-ж-жить…

Пытаюсь найти слова (какие?), но тщетно. Сам готов заплакать, однако понимаю — нельзя. Встаю. С тумбочки хватаю стакан с водой.

— Ужасно несправедливо…

Бросаю взгляд на раздвинутые шторы (может, задернуть?). Сажусь на стул.

— У меня даже девушки нет…

Вскакиваю. Ставлю стакан на место. Сажусь на кровать. Беру Пола за руку.

— Больше не могу… п-просто нет сил…

Оглядываюсь на дверь. Смотрю на простыни (перестелить?). Поднимаю взгляд на Пола.

— Нельзя… — наконец выговариваю хоть что-то, — …нельзя сдаваться, Пол… Надо продержаться, пока не найдут лекарство. Во всем мире… в Штатах, Франции, Германии, Голландии… и здесь, в Канаде… повсюду… на исследования тратят сотни миллионов долларов… Лучшие умы… ученые… еще никогда… Ну, прям «Манхэттенский проект» в медицине… С каждым днем они все ближе к решению… Ты знаешь, ведь сам читаешь все эти научные журналы. Время на твоей стороне, Пол. Надо продержаться.

Он чуть успокаивается. Еще немного разговариваем. Он засыпает. Свой измененный рассказ я шепчу, чтоб не разбудить Пола.

1935 — Великая Депрессия не стихает.

По дороге домой застреваю в пробке на 401-м шоссе. Невероятно, что я это сказал. «Время на твоей стороне». Мудак.

1936 — В Испании начинается гражданская война, беспримерно жестокая и кровопролитная.

Джек не может совладать с несчастьем. Он из того правильного и усердного военного поколения, у которого работа — прямые рельсы, зарплата — мощный локомотив, а запас чувств — купе первого класса. Его счастье обитало внутри четко обозначенной конструкции. В нее попала бомба, и он развалился на куски. Джек никак не может свыкнуться с болезнью сына. Его переживания — поезд, лишившийся тормозов. Изо всех сил он пытается себя обуздать и быть полезным. Он очень сдал, глаза ввалились, в волосах заметно прибавилось седины. Как и Пол, он живет на антидепрессантах.

1937 — Японская армия, вторгшаяся в Китай, подходит к столице Националистического правительства. Следует надругательство над Нанкином. За шесть недель более трети города разрушено, около трехсот тысяч гражданского населения и сдавшихся солдат убиты, десятки тысяч женщин изнасилованы.

Очередное переливание крови. Недолгий прилив сил и, как следствие, эйфория. О 1938-м я ожидаю рассказ, навеянный «Хрустальной ночью» — зверским погромом, вдребезги разбившим иллюзию евреев о возможности уцелеть в нацистской Германии, однако Пол меня удивляет.

— Тебе понравится моя история, — говорит он. И вправду, рассказ мне нравится.

1938 — Ласло Биро, аргентинец венгерских кровей, изобретает шариковую ручку.

Анализы, анализы, анализы. Результаты плохие: кровь бедна кислородом. Вероятен рецидив пневмонии. Пол боится за свои слабые легкие, дыхание его часто и поверхностно. Он не хочет говорить о своем состоянии, но оно постоянно в наших мыслях. Пробираюсь узкой тропкой меж запретных тем.

1939 — Литовский президент Антанас Сметона выступает по радио с последней речью, протестуя против присоединения его страны к Советскому Союзу — беспардонной акции, в результате которой к концу 1940 года литовцы составят четверть населения ГУЛАГа. Сметона не хочет произносить речь на литовском языке, который вне его маленькой отчизны никто не поймет. Он не желает говорить и на языках угнетателей — России и Германии. Свою последнюю речь Сметона произносит на латыни.

Брожу вокруг больницы. Собираюсь с духом. Что-то прояснится. Глубоко дышу. Бывают же удивительные ремиссии. Например, в случаях безнадежного рака. Вдруг и сейчас? Вот больные. Многие провожают меня распахнутым взглядом. Почему они здесь? И у них тоже это? Не хочу знать. Спускаюсь по лестнице, все ближе палата Пола. Ведь бывают же чудеса. Организм его молод и неизношен. В конце коридора замечаю человека лет шестидесяти с лишним: сидя возле окна, он тихонько раскачивается взад-вперед. Ждет. В руках небольшой коричневый пакет. Наверное, гостинец. Одет просто, в его позе терпеливая покорность бесправного существа. Где твой сын, старик? Или дочь? На осмотре? Сдает анализ? Или погружен в медикаментозный сон, что сродни коме? Как это произошло? Случайный секс? На всех один шприц? Вдруг накатывает мысль о зряшности этого человека. Неудачник. Умрет он, умрет его сын или дочь, и никто этого не заметит. Похороны без скорбящих, в углу комнаты пара мешков с одеждой, незастеленная кровать — вот и все. Никаких незаконченных дел, никакого следа, никакой вечной памяти. Вот вам страдание неприметного человека. Вот вам скорлупа боли. Нет, я не готов увидеть Пола. Еще немного поброжу.

1940 — Карл Брандт, рейхскомиссар здравоохранения, личный врач Гитлера, получает от руководства письмо в один абзац. «Следует назначить авторитетных врачей, кои станут даровать милосердное умерщвление пациентам, в результате тщательного всестороннего обследования признанным неизлечимыми». Акция Т-4… («Невероятно! — отвлекается Пол. — Т-4 — сокращенно от Тиргартенштрассе, 4, берлинского адреса разработчиков программы, но именно так называются и клетки иммунной системы, пораженные ВИЧ. Удивительное совпадение, правда?»)...Акция Т-4 запущена в действие. Реквизирован и перестроен Графенек, учрежденный самаритянами приют для убогих; он становится первым из шести центров эвтаназии. Здесь умрут 10 654 «неизлечимых» пациента — в основном умственно отсталые мужчины, женщины и дети, а также физически неполноценные и прочие, кого нацисты считают «лишними ртами». Чтобы сохранить видимость медицинской акции, конвой одет в белые халаты. На первых порах «пациентам» делают смертельную инъекцию или просто морят голодом, но позже прибегают к отравляющему газу, которым наполняют помещения, замаскированные под душевые. Родственникам посылают соболезнующее письмо, фальсифицированное свидетельство о смерти за подписью врача и урну с прахом. Акция Т-4 приберет более семидесяти тысяч жизней. Под нажимом религиозных объединений официально она завершится в августе 1941 года, но негласно будет продолжена и до конца войны умертвит еще сто тридцать тысяч человек. Технологический опыт и часть персонала перебросят за границу (скажем, в Польшу), где у нацистов обширные планы.

Мэри обрела относительное равновесие. В ней живет надежда. Когда невообразимое одолевает, когда надежда поколеблена, Мэри находит в себе какую-то опору и, обессиленная, снедаемая неизбывной печалью, продолжает жить. Во всяком случае, в этом она успешнее Джека. Может, верит в бога, не знаю. Я старательно избегаю разговоров о вере. Кто я такой, чтоб выбивать костыли у калек?

1941 — Во Франции маршал Петэн учреждает День матери.

Говорят, люмбальная пункция безболезненна (в прошлый раз обошлось), но Пол кричит. В нужную точку игла попадает лишь со второй попытки. Кажусь себе спокойным — глядя в глаза Джеку и Мэри, говорю, мол, это не больно, просто повышенная чувствительность, но дело нужное, ибо совсем недолгая процедура поможет с диагнозом, мол, все будет хорошо — кажусь себе спокойным, но вот хочу попить, и рука моя так дрожит, что вода выплескивается из картонного стаканчика. Нагибаюсь и пью из-под крана.

Измученный Пол вновь в своей палате, лежит на боку. Его бледное, страшно исхудавшее лицо поросло клочковатой щетинкой. Стоящие торчком волоски можно пересчитать: вон, на скулах, подбородке и еще чуть-чуть над верхней губой. Я стараюсь завязать легкий разговор:

— Зарос, надо побриться.

Пол молчит и лишь моргает. Потом отвечает:

— Я больше не бреюсь.

Он обессилел. Но я понимаю, что причина в ином: на голове не зарастают проплешины от выпавших волос. Теперь он хочет сохранить каждый оставшийся волосок.

Чувствую, сейчас разревусь. Отказ от ритуального бритья меня подкосил. В костлявых пальцах Пола зажат листок с выписками. Вижу аккуратно подчеркнутый заголовок «Ванзейская конференция». Пятнадцать высших чиновников из важных министерств и ведомств нацистского режима встречаются в берлинском пригороде, чтобы спланировать «окончательное решение еврейского вопроса». Einsatzgruppen (рабочие бригады) хоть чрезмерно круты к местным популяциям, не справляются с поставленной задачей. Теперь вместо передвижных подразделений убийц появятся передвижные жертвы. Политика меняется в корне. Прямой результат вышеупомянутой конференции — создание лагерей смерти Белцек, Собибор и Треблинка; их активно обеспечат материалом лагеря Освенцим, Челмно и Майданек, связанные с ними железнодорожными ветками. Новые лагеря чрезвычайно эффективны, ибо руководство и персонал укомплектованы ветеранами Акции Т-4. Скажем, Белцек, в штате которого состояло лишь тридцать эсесовцев и сотня их помощников из военнопленных украинцев, за десять месяцев своей деятельности умертвил более шестидесяти тысяч евреев — мужчин, женщин и детей.

Пол изнемог.

— Не могу, — выдыхает он. — Сорок вторую главу пропускаем. 1942-й будет годом небытия.

Какие тут могут быть рассказы?

— Ладно. — Я ошеломлен и поражен.

1942 — Год небытия.

Приходят результаты анализов. В спинномозговой жидкости обнаружен грибок Cryptococcus neoformans, который, проникая в мозг, создает опасность менингоэнцефалита. Врачи установят неусыпное наблюдение. При малейших симптомах Пола посадят на амфотерицин-Б и флуцитозин. Пол странно спокоен. Мне хочется обо всем забыть, оказавшись за тысячи миль отсюда.

1943 — Эмиль Ганьян и Жак Кусто изобретают дыхательный аппарат для плавания под водой. Рождение акваланга.

Пол чуть слышно шепчет свой рассказ. Щекой чувствую его дыхание. Рядом с ним я выгляжу кичливым здоровяком. Дабы сгладить это впечатление, я, по примеру сутулящихся верзил, болезненно съеживаюсь.

1944 — Над Средиземным морем сбит автор «Маленького принца» Антуан де Сент-Экзюпери, выполнявший воздушную разведку.

Из-за серьезных побочных эффектов азидотимидин отменен. Пол этому рад, а я ошеломлен — теперь нет даже видимости лечения. Присаживаюсь на кровать. Пытаюсь с собой совладать, хотя в горле комок, глаза печет. Как всегда, у меня готов отшлифованный рассказ: Моника Роккаматио одна в купе, но вот появляется попутчик — опирающийся на трость величавый старик с обезображенным лицом, — и между ними завязывается разговор. Неожиданно для себя беру иной исторический факт и меняю свой рассказ. Получается самая короткая история о семье Роккаматио: убийство. Старик задушил Монику. В финале убийца, скрываясь от возмездия, бежит через поле. Никакого правдоподобия — ни психологического, ни действенного. На полном ходу старик спрыгнул с поезда? Не разъясняю. Но Пол доволен.

1945 — В восемь пятнадцать утра шестого августа японская Хиросима становится первым в мире городом, на который сброшена атомная бомба, носящая кличку «Малыш». Ее доставляет самолет военно-воздушных сил США — бомбардировщик «Б-29», также имеющий собственное имя (накануне командир экипажа полковник Пол Тиббетс окрестил его в честь своей матери «Энола Гей»). Взрыв сопровождают ослепительная вспышка, страшный вихрь и оглушительный рокот. Затем не слышно иных звуков, кроме грохота рушащихся зданий и рева пламени. Мгновенно погибают восемьдесят тысяч человек. Еще большее число людей умрет от ран и лучевой болезни.

После больницы слоняюсь по улицам Торонто. Взгляд мой скользит по заголовкам в газетной витрине: кровопролитие в Шри-Ланке, Иране, Ираке, на Гаити и Западном берегу реки Иордан; Ку-клукс-клан побеждает на выборах в Луизиане; научный журнал бьет тревогу о состоянии океанов. Прекрасно. Это меня заводит. Мир в метастазах! Мы не жизнеспособные особи! Окружающая среда — наш злейший враг! Долгая лета парниковому эффекту и кислотному дождю! Долой животных! Все на поддержку исчезновения тропических лесов, наступления Сахары и обмеления океанов! Голод восполнит закрома. От человечьей крови и выхлопов все станет лучше. Мы чистильщики и должны отскрести планету от всего живого. Смерть — наш жребий, всего талантливее мы в истреблении. Виват войне! Троекратное «ура» нищете! Освищем Международную амнистию, белых носорогов и мать Терезу! Мы верим в Пол Пота и «Сияющий путь» террористов! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ! ДА СГИНЕТ РАЗУМ!

Озираюсь. Я на Блур-стрит, неподалеку от Брансуик-авеню. Передо мной ливанская харчевня. Яркий солнечный полдень. Я оголодал. Вхожу, заказываю фалафель в лаваше. Смотрю, как готовят мой заказ. Расплачиваюсь и выхожу на улицу. У входа в небольшой супермаркет доска объявлений. Потерявшиеся кошки, уроки йоги, мебельная распродажа; требуются соквартиранты и барабанщики; предлагают услуги няньки. Тихие просьбы о доброте и призывы к выгодным сделкам. Шагаю дальше. Вижу кафе. Сплошь нарядная публика. Светловолосая официантка во всем черном, даже очки в черной оправе. Сексуально. Подходит ханыга, просит мелочь. Спрашиваю, на что потратит. В помощь голодающей Африке, отвечает. Даю доллар. Отваливает. Продолжаю путь. Останавливаюсь перед витриной букинистической лавки. Всё интересные книги. Захожу, покупаю «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера и сборник рассказов итальянского писателя Дино Буццати. Иду дальше, разглядывая магазины и прохожих. Приступ бесследно проходит. Щурюсь от яркого солнца. Кто нас разберет. Остаток дня брожу по Блур-стрит, точно рыба, кружащая возле кораллового рифа.

Поймите правильно: я лишь выработал способность радоваться катастрофе.

1946 — В Индокитае начинается война между колонизатором (Францией) и армией Хо Ши Мина. Позже Францию сменят Соединенные Штаты, и в той или иной форме Вьетнамская война продлится до 1975 года.

— Посмотри, — говорит Пол. Его исхудалая рука медленно тянется к макушке. Пальцы ухватывают прядь. Дергают. Прядь чуть неохотно отваливается. — Такой смешной звук. Тебе не слышно, а в моей голове забавно шпокает.

1947 — Прелюдия к окончанию британского правления: Индия разделена на вместилища страхов и чаяний индусов и мусульман. Далее Индия получает независимость, образован Пакистан. Получается географическая нелепость: Восточный Пакистан (ныне Бангладеш) отстоит от Западного Пакистана более чем на тысячу миль. Что еще хуже, новые границы, проведенные через запутанные территории непримиримых общин бенгальцев и пенджабцев, усугубляют и без того уже яростное противостояние индусов и мусульман. Массовый исход беженцев. От семи до восьми миллионов мусульман бегут из Индии в Пакистан. Примерно такое же число индусов устремляется в обратном направлении. Имеют место акты безудержного насилия. Погибают более двухсот тысяч человек.

Мир Пола съеживается. О зарубежном путешествии нет и речи. Поездка домой — уже путешествие. Покинуть палату — уже странствие. Пол очень ослаб, он еле ходит; иногда путь в туалет требует неимоверных усилий. Край больничной койки стал его горизонтом.

1948 — Ганди убит индусом-фанатиком.

Джек всегда увлекался местной историей, но теперь его хобби превращается в страсть. «Семейный договор», доклад Дарэма, несгибаемый губернатор сэр Фрэнсис Бонд Хед, великий губернатор сэр Айзек Брок (ты знал, что родом он с Чэннел-Айлендс?) — все это его бесконечно завораживает, и своим восторгом он делится со мной, я же внимательно слушаю и задумчиво переспрашиваю (Из Джерси? — Нет, Гернси), хотя «Семейный договор», доклад Дарэма, несгибаемый сэр Фрэнсис Бонд Хед и великий сэр Айзек Брок мне ничуть не интересны. Просто я сочувствую его боли. Даже в беседах о битве при Куинстон-Хайтс, трагическом индейском вожде Текумсе, неутомимом губернаторе Джоне Грейвсе Симко, я не могу отделаться от ощущения, что мы говорим о Поле.

1949 — Образована Китайская Народная Республика во главе с председателем Мао Цзэдуном. Наконец восстановлена независимость Китая.

Изыди, боль.

1950 — На глазах равнодушного мира Китай захватывает Тибет.

Пола одолела икота. Спазмы измучили вконец. Невозможно ни спать, ни бодрствовать. Он плавает в жутком дурмане. Врачи обеспокоены. Пробуют лекарства, затем гипноз.

На шесть дней покидаем Роккаматио.

Всё хуже некуда, но вдруг ситуация меняется к лучшему. Похоже, наступил период вымученной стабильности. Как по волшебству, икота прекращается. И диарея почти исчезает. Легкие, всегдашний источник беспокойства, в полном порядке (один здешний больной прошел через семь рецидивов пневмонии). Интерферон-альфа давно отменили, и саркома Капоши захватывает новые участки, но до ближайшего зеркала очень далеко, а Пол слишком ослаблен, чтоб тревожиться о наименее мучительной из своих хворей. Он постоянно под капельницей с раствором витаминов и минеральных веществ, много спит и почти не встает. Точно беременной женщине, ему вдруг неймется съесть что-нибудь этакое, но желудок все отвергает.

Глава о 1950-м — последняя, которую он сочиняет. Больше нет сил, чтоб сосредоточиться, подобрать события и придумать рассказ. Теперь Пол — слушатель и критик моих фантазий. Единственная поблажка в том, что он быстро устает и порой засыпает, не дослушав предложения. Он вовсе не хочет спать, сна требует истощенный организм. Сначала я дожидаюсь, когда он очнется, но со временем уже не прерываю свой шепот, хотя знаю, что мой слушатель погружен в дрему.

1951 — Лига арабских государств призывает своих членов усилить экономическую блокаду Израиля, полностью прекратив поставки нефти.

Боли при мочеиспускании. Врачи проверяют катетер. Все в порядке. Видимо, инфицирован мочевой канал. Отказано даже в таком простом удовольствии.

1952 — Верховный суд Южной Африки лишает законной силы инициативы премьер-министра Даниэля Ф. Малана, привносящие в законодательство основы апартеида. Задолго до создания в 1910 году Южно-Африканского Союза отношениями рас управляла система расовой сегрегации, но до сих пор никто не пытался сделать ее столь замысловатой и наделить законным статусом. Вскоре после судейского демарша парламент принимает оплаченный правительством законопроект об ограничении власти Верховного суда. Малан и его преемники, Йоханнес Стрейдом и Хендрик Фервурд, продолжают строительство апартеида.

Пол ничего не ест. Иногда пососет ледяной кубик. Сдуру являюсь к нему, грызя плитку шоколада. Пол смотрит мне в рот. Он не голоден. Его подначивает память о шоколаде. Знаю: хоть крошку съест, его вырвет. Но этот взгляд! Отщипнув крохотную чешуйку в карамельной глазури, кладу ее на его язык, обложенный белым налетом. Пол втягивает язык в рот. Проходит пара секунд. Представляю, как тающая чешуйка отдает свою сладость. Вдруг Пол пыхтит и разевает рот — тошнит! Пальцем сбрасываю треклятую кроху. Другой палец окунаю в стакан с подкисленной лимоном водой и смачиваю Полу язык. Друг мой зажмурился, балансируя между изнеможением и мучительной тошнотой. Жду. Он открывает глаза. Полегчало. Улыбаюсь.

— Зато кариеса не будет, — шучу я.

Пол выдавливает улыбку:

— И прыщей.

Он в хорошем настроении. Я приготовил два рассказа. Выбираю тот, что получше. Джорджио Роккаматио участвует в национальном конкурсе школьных дискуссионных клубов. Он побеждает в дебатах «Полезно ли телевидение для демократии» и получает премию Кекконена, которую ему вручает сам президент Койвисто.

1953 — Даг Хаммарскьолд избран Генеральным секретарем ООН.

Переливание крови тянется долго, но встряхивает организм. Полу легче.

Потом начинается кровавая рвота.

— Внутреннее кровоизлияние, — говорит медсестра.

Все смотрю и смотрю. Не могу прикрыть веки или отвести взгляд. Простыня, руки Пола измазаны кровью и бесцветной жижицей. Руки сестры в полупрозрачных резиновых перчатках ужасно белы. Вдруг накатывает страх перед кровью и самим Полом. «Я сейчас», — бормочу я и выскакиваю из палаты. Запираюсь в туалете. Начинаю закатывать рукава, но, передумав, снимаю рубашку. В дверь стучат. «Занято… тут никого…» — растерянно сиплю я. Обильно намыливаю руки и лицо, моюсь горячей водой. Подношу ладони к лицу и разглядываю каждый квадратный миллиметр кожи, выискивая хоть малейшую ранку, порез или ссадину. Потом возвращаюсь в палату.

— Внутри… (долгая пауза) …жжет… — шепчет Пол.

Выражая сочувствие, легонько похлопываю его по груди, укрытой простыней. По правде, я заставляю себя к нему прикоснуться. Дома в сотый, а то и в тысячный раз читаю о том, что нет ни одного случая заражения через бытовые контакты.

1954 — Опубликован роман Уильяма Голдинга «Повелитель мух». Группа детей очутилась на необитаемом острове. Поначалу они держатся вместе и действуют на общее благо. Однако вскоре почти все перерождаются в дикарей и убийц. Джек правит бал.

Я тут думал… Только чтоб не на больничной койке, это уж точно. Лучше уж в лепешку под скрежет металла и звон стекла, чем в постели под тихий скулеж. Лучше вдруг, без прощаний. Лучше пуля, чем угасанье. Только не на койке, не на койке…

1955 — Киноактер Джеймс Дин погибает в автокатастрофе.

Боль. Вдруг, ниоткуда. Только что все было спокойно, и вот его уже скрутило. Я бессилен, могу лишь смотреть и ждать.

— Б-больно… — стонет Пол, впившись в меня взглядом. (Что? Где?) Он висит над пропастью. Наши взгляды — точно сцепленные руки. Если сморгну, он рухнет и вдребезги разобьется. Гляжу не моргая.

1956 — Советский Союз вторгается в Венгрию, дабы приструнить ослушницу, не пожелавшую маршировать под барабанную дробь коммунистического тоталитаризма. Стране нанесен серьезный урон, двести тысяч беженцев устремляются на Запад.

Пол дремлет. По крайней мере глаза его закрыты. В палате тихо, слышно лишь его дыхание. Сижу неподвижно, скрестив руки и ноги. Хочется заорать.

Проснулся. Блекло улыбаюсь:

— Привет.

Нынче он хочет поговорить о Боге.

— Ты веришь в Бога? — шепчет Пол.

Я слышу тон его вопроса.

— Да, верю.

Молчание. Потом куцый отклик:

— Наверное, я тоже.

Что-то похожее на вздох облегчения. Лоб в испарине. Пол сглатывает и прикрывает глаза. Все наши былые атеистические дискуссии забыты.

— Верю, что Бог всюду, во всяком веществе и всяком проявлении жизни, — добавляю я.

— Я тоже.

— Он с нами ежесекундно и никогда нас не оставит.

— Да.

— Он всех нас любит.

Пол сглатывает и засыпает.

1957 — В Каире Герберт Норманн, канадский посол в Египте и выдающийся японовед, совершает самоубийство, бросившись с крыши жилого дома. Это произошло после того, как в Конгрессе США поднялась новая клеветническая волна обвинений в том, что он коммунист. К списку своих жертв маккартизм добавил еще одного канадца.

Заглядываю в контору больничного попа. Извещаю секретаршу, что больной из палаты такой-то крыла такого-то буквально бредит по́пами, виноват, попа́ми, и хорошо бы его навестить. Хочу еще добавить, что иначе пациент увлечется чтением сектантских журналов (а нам это надо?), но сдерживаюсь и лишь уточняю время визитов попа, чтобы, не дай бог, с ним не столкнуться.

— Почему я перестал есть? — спрашивает Пол. — Мне бы лекарство, вызывающее голод, а? Меня нужно кормить, правда?

Он засыпает, не дождавшись моего ответа. Подле кровати тарелка с нетронутой едой.

1958 — Под давлением советских властей Борис Пастернак отказывается от Нобелевской премии по литературе.

Эта болезнь… От него ничего не осталось. Акулы бы так не обглодали. Огонь бы так не изуродовал. Ничего подобного скачку в вечность. Лишь безжалостное угасание. Под плоским одеялом будто никого нет. Он весит семьдесят восемь фунтов и все еще теряет вес. Уже не ходит. Не контролирует мочевой пузырь и кишечник. Дышит, как паровоз. Лыс, как бильярдный шар. Болезнь превратила его в помойку, откуда несет тухлым мясом, заплесневелым сыром, прогорклым хлебом, однако ж из этой клоаки доносится и слабый дрожащий голос, окликающий меня по имени. Эта болезнь… Пусть бы Бог испытал ее на себе.

Его глаза в огромных черных окружьях. Его тело сплошь в разноцветных точках и струпьях — наследии анализов, инъекций, переливаний, капельниц и саркомы. Восковое полупрозрачное лицо расцвечено всеми оттенками синего, черного, бурого, красного, пурпурного, желтого и зеленого. Он похож на умирающую радугу. Хочется заорать: «Послушайте, доктор! У него жар, диарея, пневмония, саркома Капоши и куча иных непроизносимых недугов, с которым вы не можете справиться. Но хоть объясните, отчего он позеленел?!»

1959 — Рождаются первые жертвы талидомида — препарата, который в сорока с лишним странах был рекомендован беременным как средство от утренней тошноты. Вскоре обнаруживается, что он вызывает страшные уродства: младенцы рождаются с фокомелией («тюленьи конечности» — врожденная аномалия, при которой отсутствуют трубчатые кости рук и ног, отчего кисти и стопы расположены близко к туловищу, точно тюленьи ласты), без ушей, с дефектами глаз и пищеварительного тракта.

Новое десятилетие я хотел отметить более жизнерадостным рассказом, однако у Пола нелады с глазами. Видимо, сказался питомегаловирус. Сделать ничего нельзя. Пол вне себя от страха. Просит медсестру задушить его подушкой. Ему прописывают нитразепам, который должен снять «острую тревогу».

— Хочу на волю… Здесь мне плохо… Надоело быть подопытной свинкой… Хочу на волю, хочу на волю, хочу на волю, хочу на волю… — безостановочно повторяет Пол.

Я держу листок с записью: «1960 — Энн Секстон публикует свой первый поэтический сборник „В Бедлам и на попятную“. Глубоко личные и предельно откровенные стихи повествуют о преодолении глубокой депрессии. Использованы яркие образы, в тоне слышна сардоническая усмешка, но вместе с тем угадывается уязвимость автора. Книга мгновенно завоевала читательское признание». Сминаю листок. С Роккаматио покончено. Хочу на волю.

На выходе из палаты сталкиваюсь с попом. Ему за пятьдесят, седые волосы уложены идеально.

— А, вы друг Пола? Как поживаете?

Мягкий голос. Мягкая рука. Наряд вовсе не церковный: ни креста на шее, ни пасторского воротничка. В руках лишь черная книжица.

— Спасибо, хорошо.

— Тяжко вам?

— Да.

— Не стану вас задерживать. — Он входит в палату. — Может, хотите поговорить?

— Мне пора, сэр.

Выхожу из больничного корпуса; я так напряжен, что всего колотит. Шагаю по дорожке. Хруст гравия под ногами мгновенно доводит до бешенства. Топаю ногами, воплю. Ушиб ногу. Бросаюсь прочь с дорожки. Бегу вдоль красно-кирпичного забора. Останавливаюсь. Прижимаюсь спиной к забору. Пальцы мои словно крючья. Падаю на четвереньки и царапаю ногтями черную неподатливую землю. Утыкаюсь в нее лбом. Чувствую ее жесткость и прохладу. Распластываюсь на земле и замираю. Дышу. Не шевелюсь. Дышу. Не шевелюсь. Дышу.

Через кошмарные окраины Торонто, поглотившие львиную долю южного Онтарио, еду домой. Да, покинув Пола, я чувствую облегчение — будто вырвался из тисков клаустрофобии и, до хруста потянувшись, сладостно расслабился, — но вместе с тем я подавлен. Рядом с ним ощущаешь себя чертовски живым. Вдали от него попадаешь в среду, оскорбляющую своей мелочностью, торгашеством и вульгарностью и наполняющую невыразимой тоской. Через бесконечный кошмар окраин рулю домой. Думаю лишь о Поле и Роккаматио.

К двери палаты приколота записка: «Извещаем посетителей, что мистер Этси ослеп. Войдя в палату, назовите себя, пожалуйста». Тупо смотрю на текст. Бросаюсь в туалет и торчу там минут двадцать.

Вхожу в палату. Пол меня ждет. Глаза его открыты и повернуты к двери. Меня трясет. Язык не слушается. Потом неожиданно для себя выпаливаю:

— Б-блин… ты ослеп…

Впервые не могу совладать со своею тоской. Я сломлен. Из груди рвутся безудержные лающие рыдания.

Ну надо же: он меня утешает.

— Ш-ш-ш… все… (пауза) …хорошо… — Голос его чуть слышен. — Чья… (пауза) …очередь? Какой год? — Пауза. — Мой черед?

Да пошло оно все! С ходу сочиняю безысходный рассказ.

1961 — В авиакатастрофе погибает Даг Хаммарскьолд: самолет миссии ООН рухнул в реку Конго.

— Да, — только и говорит Пол. Каждые двенадцать часов ему делают укол морфия.

Он в кресле-каталке. Приезд сына домой — подарок для Мэри, у которой нынче день рождения. Пол закутан — вязаная шапочка, шарф, свитер, перчатки — и укрыт одеялом; он в темных очках, видны лишь нос и верхняя губа. Середина октября, бабье лето. Я в одной рубашке. Но Пол — кожа да кости. При каждом толчке каталки его руки и ноги дергаются, как у марионетки.

Последнее воспоминание о больнице: я иду по коридору и сквозь открытую дверь палаты замечаю безделушку на прикроватной тумбочке — розовая фарфоровая рука держит ярко-красное сердце. Отчего дурной вкус так тяготеет к смерти?

Пол просветлен. Лежит в своей кровати. Он счастлив быть дома и не хочет возвращаться в больницу. Соседнюю комнату обустраивают для круглосуточного дежурства медсестры.

— Я сочиню… (пауза) …еще один рассказ… — шепчет Пол.

— Мы остановились на 1962-м.

— Нет. Это тебе. Я… (пауза) …возьму другой год.

— Ладно. Какой? Помочь с подбором событий?

— Нет. — Пауза. — Я возьму… (пауза) … 2001-й. — Пауза. — Выйдет… (пауза) …столетие… (пауза) …Роккаматио…

— Отлично, Пол!

— Да.

Он дремлет или впадает в забытье, не знаю. Теперь он все время в полудреме. У меня готов 62-й год — рассказ основан на выходе книги Рейчел Карсон «Безмолвная весна», посвященной пагубному влиянию пестицидов на живую природу.

Вхожу под битловский мотив «Друзья подсобят». Битл Пол улегся на бочок, подушка между ног. Неизменно верный битл Джордж устроился под кроватью.

— Ну что 2001-й? — спрашиваю я.

— Еще нет.

Что тут скажешь? Надо ждать. Под «Люси на небе в алмазах» он засыпает.

На кровати оставляю ручку и стопку листов.

Нынче лейтмотив — битловский «День жизни». Пол спит.

Смерть имеет запах. Им пропитан весь дом.

— Ну что?

— Еще… (пауза)…думаю…

Джек дарит мне пестрядевую рубашку. Пару дней назад я преподнес ему букинистическое издание «Плодородного моря» Йокио Мишимы, и он все искал, чем бы отдариться. С болезнью сына Джек неузнаваемо изменился. На работе взял большой отпуск, но очень сомнительно, что вернется вообще. Мысли и чувства его обращены к иному. Равновесие его все так же шатко. Он полон тревоги. Джек спрашивает о моих планах. Отвечаю уклончиво: мол, куда-нибудь съезжу, потом вновь за учебу. Больше меня волнует его будущее.

— Ну как?

— Пока… (пауза)…нет…

Выгуливаю Джорджа X. Наши прогулки мне нравятся — бесцельность обретает смысл. Терпеть не могу, когда хозяева общаются с любимцами, точно с людьми, но вдруг ловлю себя на том, что сам беседую с существом, у которого мозг размером с лимон. Пес утратил былую игривость. Поджав хвост, вяло обнюхивает кусты и столбики. По-моему, он отощал. Бросаю палочку. Джордж X. провожает ее взглядом, не двигаясь с места. Спрашиваю Мэри, отчего пес такой квелый. Глянув в его блестящие черные глаза, она достает лакомство:

— Плохо ест. Послушай, псина, хватит нам одного больного. На!

Мэри бросает лакомство. Пес уныло хрумкает. Я улыбаюсь. Потом ухожу в подвал поплакать.

— Как дела?

— Я… (пауза)…придумал… — Пауза. — Позже…

Битлы играют «Жизнь в честь мистера Кайта». Слушаю. Альбом «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» начинается заново. Пульс сто шестьдесят. Давление шестьдесят на тридцать. Он при смерти. Задремывает.

Джордж X. приладился лежать рядом с хозяином, но так, чтобы его не тревожить. Пес тихонько скулит. Губы и ноздри Пола слегка посинели. Зову сиделку.

— Цианоз, — говорит она. — В смысле, недостаток кислорода в крови.

— В смысле, ПЦП?

Сестра кивает.

О, господи. На круги своя. Все понапрасну, лишь затянувшаяся мука.

На листке что-то накарябано, однако ни слова не разберу.

Силы иссякли: он безмолвен и недвижим. Лишь изредка моргает. Три часа назад ему вкололи морфий.

— Пол… это я…

Дрогнули веки.

Низко склонившись, касаюсь его уха. Чуть потираю мочку. Кажется, ему приятно. Ватной палочкой чищу ухо — снаружи и очень осторожно внутри. На головке желтоватая сера. Его губы дрогнули в подобии улыбки.

— Не волнуйся, — шепчу, — я быстро.

Он силится что-то сказать. Но нет дыхания, чтоб породить слово. Натужно кривятся губы, и вот чуть слышно доносится:

— Две…

Наверное, две тысячи первый.

Прихожу ежедневно. Мэри говорит, временами ему лучше — раз даже сел в кровати и немного поговорил. Но этих мгновений я не застаю. Спрашиваю, не просил ли он что-нибудь мне передать. Нет, ничего.

На седьмой день около трех ночи Джордж X. заходится лаем. Мэри, задремавшая на кушетке, тотчас просыпается. Через минуту в комнате сиделка (час назад она заглядывала), Джек и Дженнифер. Оскалившись, Джордж X. стоит враскоряку — хвост палкой, на загривке шерсть дыбом — и бешено лает. Такого лая от него никто не слышал.

На очереди шестьдесят третья глава о Роккаматио. Год, когда застрелили Кеннеди, когда на улицах плакали люди. Год моего рождения.

Меня извещают по телефону. По отдельности слова обычны, но все вместе вышибают дух. Сломя голову мчусь к Этси.

Сижу в коридоре перед комнатой Пола. В доме тишина. Кто-то берет меня за плечо. Сиделка. Дружелюбная, толковая женщина лет пятидесяти с хвостиком. Подсаживается рядом.

— Сочувствую вам.

Не откликаюсь.

— Вчера часов в десять вечера ему полегчало. Пару минут мы поговорили. Он попросил кое-что записать и передать вам. Надеюсь, все расслышала верно, потому что говорил он, знаете, не очень внятно.

Она отдает мне аккуратно сложенный листок.

Отчего-то меня удивляет ее почерк: округлые буквы, точки над «ё» и черточки над «т». Каллиграфия. Сам-то я пишу, как курица лапой.

— Пусть это останется секретом, хорошо? — говорю я.

— Конечно.

Она встает и секунду молча смотрит на меня.

Потом вдруг легонько гладит по голове:

— Бедный ты, бедный.

2001 — После сорока девяти лет правления умирает королева Елизавета II. Её царствование знаменует собой невероятный индустриальный рост и повышение материального благосостояния. Пусть в чём-то зашоренная и бредовая, вторая Елизаветинская эпоха стала наисчастливейшим временем.

Извини, лучше не придумал. Рассказывать тебе.

Пол.

КАК Я СЛУШАЛ СОЧИНЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО КОМПОЗИТОРА ДЖОНА МОРТОНА «РЯДОВОЙ ДОНАЛЬД ДЖ. РЭНКИН, КОНЦЕРТ ДЛЯ СТРУННЫХ С ОДНОЙ ДИССОНИРУЮЩЕЙ СКРИПКОЙ»

Молодым человеком (я и сейчас не стар: мне двадцать пять, а рассказ мой об октябре прошлого, 1988 года) я приехал в Вашингтон, дистрикт Колумбия, навестить старого школьного друга. Прежде в Соединенных Штатах бывать не доводилось. Товарищ мой служит в отделе менеджмента и консалтинга бухгалтерской фирмы «Прайс Уотерхаус», работающей с авиакомпаниями. Парень он смышленый (в Гарварде закончил Школу управления имени Джона Ф. Кеннеди) и хорошо зарабатывает. Суть в том, что весь день он был занят по службе, погода же стояла теплая и солнечная, и я в одиночку гулял по Вашингтону. Бродил там, где здания, имеющие собственный почтовый индекс, занимают целый квартал, и все ноги собьешь, пока доберешься до их монументального парадного входа, где даже зелень лужаек излучает самонадеянность, ибо лишь чрезвычайно уверенная в собственной значимости нация позволит себе необъятные газоны в центре города, где много чего интересного и достойного восхищения.

Затем переместился на окраины, что кое-кто счел бы рискованным. Несколько дней кряду углублялся в районы, вовсе не предназначенные для праздных глаз. Бродил по улицам и переулкам без всяких исторических особенностей. Заходил в угловые магазинчики и харчевни. Изучал витрины и автобусные павильоны, газетные стенды и объявления на столбах, неухоженные дворы с мусорными курганами и граффити на стенах, потрескавшиеся тротуары и развешанное в окнах белье. На парковой скамейке говорил о политике с бомжем, чьи пожитки уместились в магазинной тележке. Отведя взгляд от купола Капитолия, парившего, точно воздушный шар, увидал дохлую крысу. Все казалось интересным, потому что было частью Вашингтона, нового и незнакомого. Для богатого и влиятельного города, в некотором роде мировой столицы, в нем чересчур много ветхости. Похоже, божеский вид целых районов отложен на завтра, подобно решениям делать зарядку или сесть на диету.

Однажды по пути домой взгляд мой зацепил вывеску, дугой изгибавшуюся на витринном стекле: ТЕАТР МЕРРИДЬЮ. Кое-какие буквы соскоблили, остались лишь их контуры. Читалось: ТЕ Р МЕР И Ю. В нижнем левом углу витрины виднелась картонка с красно-белой надписью: «ЦИРЮЛЬНЯ МЕЛА». Сквозь стекло я разглядел два парикмахерских кресла, стоявшие в помещении, которое, видимо, некогда принадлежало театру. В одном сидел негр, другой чернокожий (Мел?) его подстригал. Похоже, театр сгинул. Однако справа от двери висел прозрачный ящик, из которого выглядывал листок. Признак жизни? Я подошел ближе.

Уникальный концерт в Театре Мерридью.

Камерный ансамбль барокко ветеранов Вьетнамской войны из Мэриленда

исполнит произведения

Альбинони

Баха

Телеманна.

А также состоится премьера:

Джон Мортон, «Рядовой Дональд Дж. Рэнкин,

концерт для струнных с одной диссонирующей скрипкой».

Четверг, 15 ноября 1988 г., 8 вечера.

МИЛОСТИ ПРОСИМ ПО ОДНОМУ И СКОПОМ!

Билеты при входе: всего 10$

Завтрашний вечер.

Прелестно. Новый объект для исследования, очередная мозговая извилина, еще одна сердечная камера Вашингтона. Нельзя сказать, что я особо интересовался Вьетнамской войной. Это была чужая боль, американская рана. Я видел художественные фильмы и хронику, прочел мудреную многословную статью, знал, что война эта угробила президентство Линдона Джонсона, но все равно она оставалась чем-то из разряда фольклора (наподобие Второй мировой войны), чем-то давнишним, что ныне превратилось в хлам из кричащих цветных плакатов и киношных героев. Цена билетов тоже не играла роли. В любой момент я мог послушать Баха на стереосистеме. Меня прельстил не вечер классической музыки, но шанс зрелища, события. Хотя название концерта («с диссонирующей скрипкой») заинтриговало. Я спросил приятеля, не хочет ли он пойти. С моего приезда мы почти не виделись.

Но в ту пору его фирма готовилась заключить сделку с техасскими авиакомпаниями, а Нью-Йорк неожиданно быстро откликнулся на предложение вести бухгалтерию аэропортов имени Кеннеди и Ла Гуардиа. Друг был занят.

Так что где-то без пяти восемь следующего вечера я один стоял перед Театром Мерридью. Толкнул дверь. Открыто. Слева был вход в цирюльню Мела, прямо шел коридор, в конце которого виднелся пришпиленный к стене листок. Мимо ряда закрытых дверей я прошагал вперед. СЮДА, извещал листок, а нарисованная стрелка указывала на дверь слева.

Я вошел и очутился в театральном фойе. Справа увидел двойные стеклянные двери парадного крыльца. Наверное, они выходили на улицу, перпендикулярную той, с которой я проник в театр. Точно сказать не представлялось возможным, ибо парадные двери с кое-где выбитыми стеклами были заколочены досками. На пороге покоилась очень длинная ковровая дорожка, скатанная в рулон. С противоположной стены на меня смотрели окошки касс, мутные от пыли. Вообще-то толстый слой серой пыли покрывал все фойе. Никаких сомнений: театр закрыт, а я вошел через бывший служебный вход. Однако я был уверен, что не напутал со временем и местом концерта, ибо везде горел свет, а двери впускали. Чуть впереди, подле объемистой колонны, я заметил столик, за которым сидели двое: один чернокожий, другой белый в инвалидной коляске. Они посмотрели на меня. В голове мелькнули слова «незаконное вторжение».

— Здравствуйте. Тут состоится концерт, верно?

— Состоится, — ответил чернокожий.

— Вот и хорошо. — Я подошел к столику. — Один билет, пожалуйста.

— С вас десять долларов.

Я протянул десятку белому в инвалидном кресле. Тщательно разгладив, он присоединил ее к купюрам в коробке из-под сигар, стоявшей перед ним, и подал мне программку.

— Я не слишком рано?

— В самый раз. Возьмите стул и садитесь, где понравится. — Небрежным взмахом руки негр указал на груду складных пластиковых стульев оранжевого цвета.

Стул я взял, но не мог сообразить, куда с ним деться. Концерт будет на улице, что ли? Где-нибудь на парковке? Погода-то теплая…

— Вон туда. — Теперь чернокожий показал на створчатые двери в глубине фойе.

— Спасибо.

Прошагав к дверям, я на секунду задержался:

— Ремонт?

— Что, простите?

— Театр ремонтируют?

— Да нет, сносят.

— Ах, так…

Стало быть, этот концерт — секретная операция ветеранов, подумал я, и, толкнув створку, по трехступенчатой лесенке поднялся в зрительный зал.

Дверь туда-сюда колыхалась, я же изумленно замер. И впрямь, здание шло под снос. В большом зале с ярусами и прочими архитектурными излишествами было на что посмотреть, но ошеломило другое: пустой, без единого кресла партер. Зал, из которого грубо выломали ряды кресел, чем-то напоминал поле битвы времен Первой мировой войны: меж потемневших от грязи зеленых половиков (ничейная земля где-нибудь во Франции) зияли щербатые дыры (окопы), торчали проржавевшие болты (пехотные заграждения). Затхлая вонь несомненно исходила от желтовато-бурых, испещренных черными прожилками пятен плесени, что замысловато изрисовали стены, придав им сходство с огромными средневековыми картами, на коих отмечалось шествие Черной Смерти. Вдоль противоположной от меня стены, на бруствере траншей Вими Риж и под метками зачумленных средневековых городов, грудились останки древних греков — масса вдребезги разбитых, псевдоантичных гипсовых скульптур. Руки, ноги, головы, торсы, щиты — равномерные кучки расчлененных богов.

Я ступил в эту мешанину цивилизаций. Публики набралось с полторы сотни человек. В основном мужчины. Некоторые в инвалидных креслах. Один с немецкой овчаркой. Зрители негромко переговаривались. Похоже, только я пришел без спутника. Присмотрев местечко, я отшвырнул ногой цементные ошметки, установил свой стул и обратил взгляд на сцену. В центре чисто выметенных и ярко освещенных подмостков полукругом расположились двенадцать оранжевых стульев и двенадцать пюпитров, перед которыми стоял еще один пюпитр. Ну, хоть для искусства нашелся опрятный пятачок. На левой стороне программки значилось:

Томазо Альбинони: Первый концерт си-бемоль, опус девять

Восьмой концерт соль минор, опус десять

Иоганн Себастьян Бах: Шестой концерт си-бемоль мажор

Концерт ля минор Концерт ре минор

Георг Филипп Телеманн: Концерт соль мажор. Антракт

Джон Мортон: «Рядовой Дональд Дж. Рэнкин, концерт для струнных с одной диссонирующей скрипкой»

(исполняется впервые).

Справа:

Камерный оркестр барокко ветеранов Вьетнамской войны из Мэриленда

Состав:

Стаффорд Уильямс; дирижер

Джо Стюарт; первая скрипка

Фред Брайден, Питер Дэвис, Рэнди Дункан, Збиг Керковски, Джон Мортон, Келвин Паттерсон; скрипки

«Лауреат» Стэн Макки, Джим Скотфорд; альты

Ланс Густафсон, Луиджи Мордичелли; виолончели

Люк Смит; контрабас

Особая благодарность Файфу, Джеффу, Марвину, Фрэнчи;

неполной средней школе в Морроу-Хайтс;

администрации мэра Вашингтона, ДК;

Марвелосу Марвину.

Отдельное спасибо Билли, в нужный момент давшему нам пинка.

На обороте программки была реклама пиццерии Марвелоса Марвина.

Стало быть, автор премьерного концерта — скрипач из оркестра… Надо будет заглянуть в эту пиццерию… Свернув программку, я сунул ее в нагрудный карман и вновь огляделся, впечатленный невероятной обстановкой.

Четверть девятого в зале появилась пара, продававшая билеты. Инвалид с денежной коробкой на коленях проехал к первым рядам, чернокожий сел возле дверей. На секунду из-за сценического портала высунулась чья-то голова, затем свет в зале погас.

На освещенную сцену вышли тринадцать мужчин в смокингах, все, кроме одного, с инструментами. Их появление сопроводили крики и свист зрителей, точно на стадионе. Музыканты улыбнулись и, поклонившись, расселись по местам, дирижер Уильямс встал к пюпитру. Я попытался вычислить Джона Мортона. Скрипки расположились слева. Я смекнул, что крайний стул занял Джо Стюарт, первая скрипка. Интересно, скрипачи сидят в алфавитном порядке или согласно иной иерархии? Если по алфавиту, то Джон Мортон — вон тот полноватый белый: на вид за сорок, одутловатое лицо, длинные волосы с вьющимися кончиками гладко зачесаны назад. Шестая скрипка.

Музыканты поправили пюпитры, подстроили инструменты. Стаффорд Уильямс, чернокожий гигант, повернулся к публике и глубоким басом пророкотал:

— Начальник городской пожарной охраны уведомил меня, что курить на мероприятии запрещается. Можно…

— Значит, нельзя дернуть косячок? — крикнул кто-то из публики.

Зал рассмеялся.

— Нельзя. — Уильямс поднял руки, и все тотчас смолкли. — Альбинони, концерт си-бемоль.

Он повернулся к оркестру. Вскинул правую руку. Смычки взлетели к струнам.

Миг тишины.

Дирижер уронил руку, и грянула музыка.

Именно громкость ее ошеломила. Мгновенье назад театр нырнул в тишину, и вдруг его накрыло огромными волнами звуков. Будто опустошенное легкое внезапно наполнилось свежим воздухом. Нечто бесплотное, неуловимое и ужасно притягательное заполонило собой все пространство зала, вплоть до последней дырочки и трещины. Уверен, все обитавшие здесь мышки, все до единого тараканы тоже очарованно замерли. И сотворили это маленькие коричневые скрипки.

Я впитывал согласованность действий: слаженный взлет смычков, перебеги по грифам пальцев, похожих на паучков, плетущих паутину, преобразование взмахов Уильямса в их музыкальный эквивалент, главенство Стюарта, ведущего за собой остальных. Как достигаются этакие умение и ловкость? Что чувствует человек, способный сотворить подобное?

Концерт си-бемоль был в трех частях. В музыке я профан и толком описать не сумею, но первая часть была оживленной, точно веселый танец. Я представлял кружащиеся пары, развевающиеся пышные платья. Мелодия будто взбегала на пригорки, с которых вприпрыжку неслась вниз, потом вилась изящным серпантином и вновь скакала по холмам. Затем она стремительно скрылась вдали. Вторая часть походила на степенную прогулку по прямой тропе, временами взбиравшейся на гребень высокой горы, где разреженный воздух покалывает горло. Третья часть повторяла беготню первой, хоть и не столь проворно.

Музыка. До чего ж она удивительна и волшебна! Наконец-то смолкает болтливый мозг. Ни сожалений о прошлом, ни тревог о будущем, ни безумного сплетения мыслей и слов. Лишь паренье прекрасного абсурда. Отныне мыслим звуками, кои посредством мелодии, ритма, гармонии и контрапункта обрели притягательность и понятность. Отброшены хрюканье языка и занудство семиотики. Музыка — птичий ответ на тяжеловесную шумливость слов. Она погружает разум в состояние пьянящей немоты.

Слушая концерт си-бемоль, я мыслил звуками. Позабыл все слова, отдавшись легкому трепетному ощущению: пребыванию внутри музыки.

По окончании пьесы раздались аплодисменты и одобрительные крики. Музыканты встали, поклонились и опять сели. Уильямс взмахнул руками, вновь полилась музыка — Альбинони, концерт соль минор.

Он тоже впечатлил, хоть помню его смутно. Откровенно говоря, внимание мое рассеялось. В голову полезли слова. Я стал думать о Техасской авиакорпорации. Друг мой растолковал всю сложность того дела. Президентом корпорации, расположенной в Хьюстоне, был некто Фрэнк Лоренцо. Корпорация (приятель назвал ее холдинговой компанией) не занималась собственно перевозками, но владела двумя авиалиниями: Восточной и Континентальной. Первая базировалась в Майами и, похоже, испытывала серьезные финансовые трудности. Увязнув в спорах с тремя профсоюзами о зарплатах, условиях труда и пенсионных выплатах, она неуклонно теряла клиентов. Дабы уменьшить потери и аккумулировать наличность для финансовых операций, корпорация продавала активы авиакомпаний, сокращала персонал и число рейсов. Например, за триста шестьдесят пять миллионов долларов продала Дональду Трампу[1] выгодные маршруты Нью-Йорк — Бостон и Нью-Йорк — Вашингтон. Однако профсоюзы утверждали, что подобная стратегия… Аплодисменты, возгласы — концерт соль минор завершился.

Музыканты встали, поклонились, ушли за кулисы, потом вернулись и опять расселись по местам. Уильямс вскинул руку, призывая публику к тишине, вновь зазвучала музыка. Достав программку, в отсвете сценических прожекторов я разглядел, что играют шестой концерт си-бемоль мажор Баха. Первую партию вели альты Макки и Скотфорд. Они были точно скалолазы в связке, что карабкаются по утесу: вот Макки чуть продвинулся вверх, потом Скотфорд с ним поравнялся и обогнал, но Макки поднатужился и вновь оказался выше. Прочие инструменты создавали фон, сродни гулу голосов на вечеринке, позволяющему двоим вести приватный разговор. Однако вторая часть произведения показалась скучной, и я снова отвлекся.

Профсоюзы утверждали, что подобная стратегия суть жульничество: мол, продажа рейсов и урезание зарплат — часть плана по банкротству Восточной авиакомпании, которое даст возможность разорвать контракты, назначить нищенское жалованье и провести реорганизацию, избавляющую от профсоюзов. В 1983 году именно это Лоренцо провернул с Континентальной авиакомпанией. Затяжной яростный спор перешел в настоящую войну, и огласка вышла боком: транспортные агенты сообщали, что клиенты больше не желают пользоваться услугами Восточной авиакомпании, даже когда ее рейсы явно удобнее прочих. Аналитики просчитали: если конфликт затянется еще на пару месяцев, компания уже не сможет… Овация. Шестой концерт завершился. На очереди концерт ля минор. Помнится, Стюарт имел в нем большую партию.

Ситуация запуталась. «Прайс Уотерхаус» надеялась достичь соглашения с профсоюзами, и оттого каждый вечер мой друг возвращался домой с кипой бумаг, над которыми работал до двух ночи. В перекурах он рассказывал мне о развитии событий (последние ходы Лоренцо, судебные постановления, угрозы АФТ-КПП[2]), а я делился с ним дневными впечатлениями.

Мерридью. Интересно, кто это? Не тот ли Государственный секретарь, что купил у русских Аляску? Нет, того звали Сьюард[3]. «Глупость Сьюарда», вот как говорили. Не Мерридью.

Я огляделся. Пять дней назад в университетском городе Роутаун я, не особо несчастный, но и не шибко счастливый, раздумывал, как обустроить свою жизнь, а теперь вот в Вашингтоне, в театре, напоминающем разбомбленный Бейрут, слушаю Баха в исполнении какого-то ветеранского оркестра. Еще немного проваландаюсь, но в январе вернусь к учебе и в конечном счете получу степень бакалавра философии. А дальше? Что делать, к чему стремиться? Я прикидывал различные карьерные варианты. В какую ракушку забраться песчинкой?

Концерт ля минор закончился. Я сверился с программкой: на очереди концерт ре минор. В нем были прелестные скрипичные партии, но я все не мог отвлечься от собственных мыслей. Вновь заглянув в программку, я отметил, что имя композитора и название пьесы разделены двоеточием, а имена музыкантов и их роли в оркестре — точкой с запятой. Вспомнился Джозеф Конрад[4], у которого удивительная пунктуация. Один пример из его первого романа «Каприз Олмейера» навеки врезался в память. Двадцать лет Олмейер горбатится в богом забытом уголке Малайского архипелага. Он ненавидит эти места, но терпит все невзгоды, ибо хочет вернуться в Европу богачом, и все это ради Нины — красавицы дочери-полукровки. «Я хочу видеть, как белые мужчины склоняются перед властью твоей красоты и твоего богатства», — говорит Олмейер. Но двадцать лет на архипелаге — это годы разочарований, унижений и нищеты. Последней каплей становится решение Нины, которая не знает иной жизни, кроме жизни на сем тропическом острове, и здесь счастлива, вопреки воле отца мечтая выйти за своего малайского возлюбленного Дайна. Дочь не хочет уезжать в Европу. Олмейер раздавлен. Все потеряно. Титанические усилия пропали втуне. Но так не должно было случиться. Подчас казалось, что удача, успех и слава вот-вот улыбнутся, однако всякий раз им мешала какая-то неурядица, какая-то крохотная ошибка.

Заботливое лицо дочери заставило его вскочить, опрокинув стул:

— Пойми же! Все было совсем рядом; вот; лишь стоило протянуть руку.

Какое блистательное использование точек с запятой! Полюбуйтесь конструкцией: четыре слова в начале предложения и четыре в конце балансируют на опоре единственного словечка, что несет на себе весь груз и напряженье фразы. Заурядный писатель окружил бы сию опору запятыми. Или прибегнул к тире. Но выделенное точками с запятой, «вот», не превращаясь во вводное слово, обретает подлинную ударность. Окантованное двумя словесными группами, что подобны беспомощно воздетым рукам или пылающему отчаянием взору, оно вопит о рухнувших двадцатилетних надеждах. Пунктуация фразы продуманна, мощна и динамична. Пунктуация подлинного мастера.

Наконец музыканты одолели концерт ре минор, показавшийся бесконечным. Я глянул на часы: всего полдесятого. До антракта еще Телеманн. Может, уйти? — мелькнула мысль. Но я приказал себе остаться. Потерпи, убеждал я себя, ведь здесь композитор новой пьесы. Интересно, что это за «диссонирующая скрипка»? Вдруг что-нибудь отменное? Вспомнился голландский скрипач, которого я слушал в Монреале. Он исполнял пьесу, представлявшую собой долгое заунывное пиленье, перемежаемое оглушительно пронзительными нотами и яростными пиццикато. Никакого намека на мелодию и ритм, одно лишь терзанье нервов, заставившее часть зрителей быстренько собрать манатки. А мне понравилось. В этом было столько жизни! Еще припомнился концерт украинско-канадского композитора в Роутауне. Свое творение он назвал «непрерывной музыкой»: пальцы его, точно медлительные волны, перебирались по фортепьянной клавиатуре, порождая гипнотически тягучую мелодию. Возможно, и нынче будет что-то из ряда вон. Не пропущу ни за какие коврижки.

Вторая часть концерта Телеманна оказалась весьма энергичной, отчего мысли мои примолкли. Финальный пассаж сопроводили аплодисменты, свист и выкрики. Оркестранты раскланялись и покинули сцену, прихватив инструменты. В зале вспыхнул свет.

Уф! Антракт.

Я вздрогнул от крика «ЕСТЬ „МИМЕЛОБ“, „ОЛД МИЛУОКИ“, „КОРОНА“, А ТАКЖЕ „ЛОУН СТАР“!» Возле дверей орал чернокожий кассир. Его напарник с выручкой проворно подъехал к нему и припарковался рядом с пятью объемистыми синими кулерами. Началась торговля пивом. «Легально ли?» — задалась вопросом моя канадская натура. Решив размять ноги, я прошелся по полю брани и на стене осмотрел одно особо живописное пятно от плесени, весьма смахивавшее на изображение средневекового города. Казалось, и впрямь можно разглядеть улицу, по которой плетется бюргер, обеспокоенный странными волдырями под мышками и с утра мучившим жаром. Говорят, Черная Смерть прибрала треть населения средневековой Европы. Я потрогал стену: сгнившие обои были готовы отвалиться полотнами.

На полу, средь осколков скульптур, я приметил голову Афины в шлеме. Она единственная, кого я узнал. Прочие останки выглядели безымянными символами физического совершенства древних греков, мужчин и женщин. Грубо расчлененные скульптуры — острые края обломков голов, конечностей и торсов, выставленное напоказ гипсовое нутро — обрели некую горестную прелесть. Нагнувшись, я повернул лицом вверх голову Афины. Некогда безучастный, теперь ее взор полнился стоическим трагизмом. Захотелось собрать и склеить все изваяния.

Публика беседовала, разбившись на группки. Я чувствовал себя незваным гостем, а потому, плюхнувшись на свой стул, вновь погрузился в пустяшные мысли.

Минут через сорок вдруг явственно возникло какое-то напряжение. Разговоры смолкли, посерьезневшие зрители вернулись на свои места. И тогда я смекнул: Альбинони, Бах и Телеманн были всего лишь на затравку.

Свет погас.

Под предводительством Стаффорда Уильямса музыканты вышли на сцену. Было слышно, как поскрипывают половицы. Одиннадцать человек расселись, двое остались на ногах. Алфавитная версия подтвердилась — Джон Мортон был вычислен мною верно. Он что-то шепнул Уильямсу. Тот кивнул. Встав слева от дирижера, Мортон поднес скрипку к плечу и, прижав ее подбородком, легонько пробежал пальцами по грифу. Затем вскинул смычок над струнами. В моей голове возник образ фрески Сикстинской капеллы «Сотворение Адама»: наэлектризованный просвет между пальцами Создателя и его Детища, тянущимися друг к другу. Мортон взглянул на дирижера. Уильямс поднял руку. Единым движением музыканты вскинули смычки. Взгляд Мортона застыл на правой руке. Смычок опустился на струны… Как же описать то, что я услышал?

Если б музыка имела цвет, зал превратился бы в калейдоскоп красок, и тогда я говорил бы о темной синеве, истекавшей от контрабаса, лазури и зелени, порожденных альтами и виолончелями, оранжевой желтизне, струившейся от скрипок. Но прежде всего я сказал бы о красном и черном цветах, которыми полыхала скрипка Мортона. Если б музыка имела цвет, а я был бы хамелеоном, я бы раз и навсегда сменил свою окраску на оттенки этого концерта.

Я воспринимал музыку бесцветным оком, которое видело только сцену. Исчезли руины зала, исчезла публика. Осталась лишь сцена, а на ней только Джон Мортон. Я видел, как неказистость превратилась в красоту. Неказистость имела рачьи глаза, поросячье рыльце и брюшко, выпиравшее из-под прокатного смокинга. Разряженный красавчик скукожился и сгинул. На моих глазах неказистость превратилась в страдание и красоту.

Пьеса длилась меньше десяти минут, музыканты сбились и смяли финал, но эти мгновенья вымели из моей жизни все мелочное, зряшное, мучительное — облака рассеялись, и я узрел небесную высь.

Начало было официозно, в духе дворцового бала: вообразите величавых кавалеров и дам, которые досконально знают свои и партнерские па. Но вскоре мелодия свернула в иное русло, став оживленной и столь естественной, что я бы легко предсказал ее течение, если б мне вдруг предложили. Затем она по крутой спирали стала забираться на верха, и на каждом витке высокие ноты трепетали, словно блюдца, вращающиеся на палках китайского циркача, а после безудержным весенним потоком, рокоча и ликуя, ринулась вниз.

Тему вел Мортон. Зачинщик, он убегал вперед, и оркестр азартно бросался в погоню, многоголосо вторя его россыпи нот. Мелодия была замысловата: левая рука солиста скакала по всей длине грифа, задерживаясь для вибрато, смычок, как безумный, метался по струнам. С самого начала Мортон ошибался. Уточню главный момент: исполнение было неважным. Даже мое неподготовленное ухо различало смазанные или неточные ноты и замедление темпа, ибо Мортон просто не успевал. Но это не мешало. Напротив. Вся мощь пьесы выражалась через посредственную игру солиста. Каждая фальшь таила в себе недосягаемое совершенство, каждый сбой раскрепощал. Ничего подобного я не слышал. Механистической безупречности не было и в помине. Воистину живая, эта музыка, подобно панк-року или творениям Джексона Поллока и Джека Керуака[5], являла собою смесь идеальной красоты и очистительного изъяна.

Музыка замедлилась. Альты и виолончели испускали спокойные лазоревые ноты. Похоже, сочинение на пару с автором переводило дух: Мортон отер левую руку о смокинг и облизал губы. Его напряженное лицо слегка перекосилось.

Ансамбль воспрянул на низких протяжных полутонах.

Мортон вновь повел соло. Вот теперь я не сумею передать своего впечатления. Наверное, существуют специальные термины, которые точно охарактеризуют его исполнение, но мне они неизвестны. Как сказать на музыковедческом языке, что из меня вынули душу и, подбросив ее в воздух, растеребили на ворсинки? Как сказать, что я жил и дышал в согласии с музыкальными взлетами и паденьями? Как обозначить ноты, что вихрятся иль колышутся, уподобляясь то угасающему трепетному шепоту, то когтистой тигриной лапе, и всякая, идеальная и смазанная, полна нежности, от которой щемит сердце? Как назвать звуки, что одновременно возносят и швыряют в бездну, возвеличивают и сокрушают?

И вот в сем блаженном страдании возникла диссонирующая скрипка. Она звучала менее полминуты. Оркестр изливался парящей синевой, зеленью и желтизной, когда вдруг на высоких красных нотах Мортон взлетел в поднебесье, а затем на низких черных ринулся в преисподнюю. Если звук способен выразить чувство, то именно это и произошло: глубокое переживание стало слышимым, сильное чувство идеально перевоплотилось в звук, а потом вновь стало чувством. В те секунды меня охватила глубочайшая, рвущая душу скорбь, я с головой окунулся в муку.

Вдруг диссонирующая скрипка смолкла, ансамбль резко перешел на однообразную нотную зыбь. Внезапный сбой, попытка вернуться в прежнее русло. Но Мортон вконец растерялся — он беспрестанно ошибался, а затем, сдавшись, прекратил игру и понуро замер, в левой руке зажав скрещенные скрипку и смычок. Несмотря на отчаянные усилия дирижера выправить курс, вскоре и другие партии разбрелись кто куда, безнадежно заблудившись. В зале царил мутный серый звук. Один за другим музыканты оставляли позиции, последним отступил Стюарт, первая скрипка. Зал окутало тишиной.

Будто разжалась чья-то хватка, позволив рухнуть обратно на стул. Сердце мое колотилось, я громко дышал открытым ртом. Хотелось взлететь на сцену к Мортону, только что сотворившему нечто беспредельно мощное и прекрасное, чему я был свидетелем.

Никто не аплодировал. Висела наэлектризованная тишина. Казалось, дотронься до стен или пола, и они вздрогнут.

В зале зажегся свет. Я не шелохнулся. В моем бытии пали все преграды, я наслаждался изумительным чувством свободы, чувствуя себя опустошенным, распахнутым, преображенным.

Постепенно я стал воспринимать посторонние звуки — чей-то судорожный вздох, ерзанье, скулеж овчарки. Потом зрители начали тихонько расходиться, словно после церковной службы. Музыканты гуськом покинули сцену. Мортон ушел третьим.

Я все сидел. Огляделся. Театр изменился: теперь он казался не руинами, но величественным храмом.

Вошел чернокожий кассир. Кроме меня, зрителей не осталось. Негр стал шумно складывать оранжевые стулья. Я решил помочь. Убрав штук пятнадцать, счел, что заслужил небольшую беседу:

— Великолепная пьеса.

Чернокожий сложил четыре стула и лишь тогда буркнул:

— Угу.

Я убрал еще пять стульев:

— У него есть записи?

— Нету.

Очередная пятерка.

— А другие сочинения?

— Нет. Единственное, на что сподобился.

Следующая пятерка.

— Он женат?

Дурацкий вопрос. Не знаю, почему я его задал. Первое, что пришло в голову безотносительно к музыке. Путаное желание узнать о связи Мортона с миром.

— Женат? — переспросил негр, впервые глянув в мою сторону. — Ага, повенчан. С бутылкой.

«Лучше оставить его в покое», — подумал я, на прощанье оглядывая зал.

— Спасибо. Всего доброго.

Чернокожий не ответил. Я вышел в фойе.

За столиком инвалид пересчитывал выручку. Глянув на меня, он кивнул. Я подождал, пока закончится пересчет десяток.

— Замечательная пьеса.

— Понравилось? — улыбнулся инвалид. — Жалко, не доиграли.

Он казался дружелюбнее. Выговор выдавал в нем южанина, высокий голос был чуть надсаден, как при ангине.

— По-моему, и так вышло здорово.

— Да-да, полностью согласен. Так тоже отлично.

— Еще что-нибудь он сочинил?

— О да, конечно. Но больше ничего столь законченного.

Инвалид стал пересчитывать пятидолларовые банкноты.

— Хороший сбор?

— Как раз хватит, чтоб расплатиться за смокинги и стулья.

— Всегда здесь выступаете?

— Нет, обычно играем в школьном актовом зале, но ради Джона решили устроить концерт в настоящем театре. Понимаете, это была премьера.

— Я видел в программке. Хорошо бы сделать запись. Честно, это было нечто.

— Конечно, хорошо бы. Но тяжко, тяжко. Мы не профессионалы, а классическая музыка плохо продается. Однако Билли еще раз попытается.

Он принялся считать однодолларовые купюры. Позади меня кто-то кашлянул. Я обернулся.

Джон Мортон. Простые мешковатые брюки, в тон им зеленая рубашка. В одной руке скрипичный футляр, в другой — пластиковый пакет. Одно дело видеть его на сцене и совсем иное — вот так, рядом. Оробев, я отшагнул в сторону.

— Привет, Файф, — сказал Мортон. Его выговор был близок к канадскому.

Инвалид отвлекся от пересчета.

— Привет, старина. Классный концерт, ей-богу, классный.

— Не думаю.

— Да чего ты? Вот, мы только что говорили, как все было здорово, правда? — Файф взглянул на меня.

— Да, ничего подобного я не слышал. Невероятно!

— Но я ж не закончил. И…

— Это совсем неважно! — перебил инвалид. — Все равно вышло превосходно!

Я энергично кивнул. Широкое лицо Мортона приковало мой взгляд.

Музыкант недоверчиво покачал головой и, поставив футляр на столик, протянул инвалиду пакет.

— Возьмешь?

На пакете с надписью: «Прокат смокингов», был изображен лис в вечернем наряде. Я впился взглядом в футляр. Казалось, в нем спрятан хищный коричневый зверек, покорный лишь рукам дрессировщика.

— Давай. — Файф раскрыл пакет. — Здесь всё?

— Да.

— Лады. — Инвалид откинул пакет к кучке таких же возле кресла.

— Спасибо. Ну, пора бежать. — Взъерошив волосы, Мортон шагнул к выходу.

— Было здорово, Джон, — сказал инвалид.

— Где Билли?

Файф кивнул на дверь в зал.

— Чего он там?

— Наверное, ломает стулья.

— Что-нибудь говорил?

— Ну-у… — протянул Файф —…в какой-то момент он чуть не оторвал мое правое колесо, так что, полагаю, ему понравилось.

— Думаешь?

— Уж поверь. Все путем — так прекрасно, что невозможно закончить.

Мортон кивнул.

— Завтра встречаемся?

— Конечно.

— Ладно. Спокойной ночи. Спасибо, Файф.

— До завтра, Джонни. Гордись собой и не бери в голову.

Мортон снова кивнул, прощаясь с нами, и вышел в коридор. Я смотрел ему вслед. Файф занялся подсчетом мелочи. Может, осмелиться? Да нет, слишком поздно. Нет, не поздно. Поздно. Нет. Вдруг я решил: не поздно.

— Ну, пойду. Знаете, это было изумительно… Честно, лучший концерт в моей жизни. До свиданья.

— Здорово. Большое спасибо. Счастливо.

Промчавшись по коридору, я выскочил на улицу как раз в тот момент, когда Мортон отъехал от тротуара и свернул направо. Драндулет его тарахтел, словно буксир.

Не мешкая, я кинулся вдогонку. Затрудняюсь ответить, чем я думал, но вообще-то машины не преследую, ни бегом, ни в другом авто. Мортон скрылся за углом. Благодаря светофорам, неспешности драндулета, медлившего на поворотах, и собственной стайерской усердности, которой позавидовала бы самая злобная шавка, ненавистница автомобилей, на всем весьма долгом пути я умудрился не отстать. Уж не знаю, какие бандитские районы я миновал. Завидев меня, прохожие распластывались по стенам. Когда я настиг припаркованную машину, Мортона рядом не было. Хватая ртом воздух, я рухнул на тротуар. Пот лил в три ручья, сердце пыталось выпрыгнуть из груди, ноги отваливались.

— Черт, и все зря… — пропыхтел я.

Через какое-то время я немного оклемался. Встал, обошел машину. Где он живет? Можно ли выяснить?

А потом я его увидел. На другой стороне улицы, за банковской витриной. Разумеется, в половине двенадцатого ночи банк был закрыт, но внутри кое-где горел свет. Вышагивая вдоль кассовых прилавков, Мортон толкал тележку с раскрытым мусорным мешком, метлами, щетками, тряпками и чистящими средствами.

Он служил уборщиком.

Выкатив тележку на середину зала, Мортон дважды приложился к бутылке с этикеткой «Мистер Чист». Потом мягкой оранжевой шваброй подмел пол. Закончив, подтолкнул тележку к прилавкам и скрылся из виду.

Через минуту он выкатил тяжелый полотер с большой круглой щеткой, который, включив в розетку, стал возить по мраморному полу. Сквозь стекло звук не проникал, но было ясно, что машина изрядно гудит. Казалось, Мортон, который неспешно таскал полотер взад-вперед, пребывает в созерцательном покое.

Что я мог ему сказать? Ничего, лишь выразить благодарность и восхищение. Как он это воспримет? Сочтет назойливостью? Вот, опять глотнул из бутылки. Пьет с радости или горя?

Довольно скоро Мортон расправился с полом и, отключив машину, стал обматывать ее шнуром.

Надо было что-то решать. В ночную темень отмахал полгорода — чего теперь-то бояться?

Я пересек улицу и постучал по витринному стеклу.

Мортон недоуменно оглянулся, но через секунду продолжил возню со шнуром.

Я снова постучал.

Он опять оглянулся. Я показал на входные двери справа от себя.

Он развел руки и пожал плечами.

Вытянув левую руку, правой я изобразил движение смычка.

Мортон подошел к стеклу. Я вновь показал на дверь, потом на свой рот и на Мортона: поговорить.

Он постучал себя по запястью: знаешь, который час?

Я дернул плечом: ну и что? Затем опять сыграл на скрипке.

Мортон кивнул, но остался на месте.

Закончив игру, я поаплодировал и прижал ладонь к сердцу: это было великолепно.

Мортон снова кивнул, разглядывая меня. Я уже потерял надежду, когда он ткнул пальцем вправо от себя — мол, пройди на ту сторону.

Мы шли рядышком. Оба свернули: я обогнул угол дома, он — кассовую стойку. Направляясь к служебному входу, Мортон махнул рукой — мол, ступай до конца витрины. Верхняя часть стеклянной двери была прозрачной, нижняя — матовой. Мортон щелкнул выключателем, осветив коридор, и настороженно подошел ко входу.

Послюнявив палец, на стекле задом наперед я написал: Рэнкин.

Мортон кивнул, потом вывел вопросительный знак и показал на меня.

Я начертал восклицательный знак и показал на него.

Смерив меня взглядом, он достал из кармана тяжелую связку ключей. Вставил ключ в стенную скважину, на четверть оборота повернул его и отодвинул засов. Потом другой. И третий. Дверь открылась.

— Послушайте, я лишь хотел сказать, что ваш концерт — нечто фантастическое, — забормотал я. — Меня просто сдуло. Ничего подобного я не ожидал. Эта диссонирующая скрипка…

— Нельзя держать дверь открытой. Войдите.

Я поспешно шагнул внутрь.

— Спасибо, только не хочу вас беспокоить…

— Все нормально.

Мортон запер дверь, повторив процедуру в обратном порядке.

— Ничего подобного диссонирующей скрипке я не встречал. Это самое прекрасное, что слышал в своей жизни.

Не глядя на меня, Мортон усмехнулся:

— Приятно, приятно. Спасибо. Кх-м… Работа ждет. Поговорим, пока я убираюсь.

— Хорошо.

Мы ступали по только что вычищенному полу.

— У вас еще есть сочинения?

— Полно всякой ерунды. Может, пока оботрете телефоны? Я покажу, как надо.

— Конечно, охотно.

Взяв из тележки тряпку и белую пластиковую бутылку, Мортон подвел меня к кассовым прилавкам.

— Значит, так: смачиваете тряпку… — Он плеснул на тряпицу спиртовой жидкости и снял трубку. — …протираете корпус… рычаги утопить… вокруг них не надо… и кнопки. Потом трубку. Непременно обтереть микрофон. Кладете трубку и стираете следы пальцев. Ясно?

— Понял.

Банк имел уйму телефонов. Взяв флакон «Уиндекса» и чистую тряпку, Мортон стал протирать плексигласовые панели, разделявшие кабины кассиров. Мелькнула мысль: среди ночи на пару с Моцартом я прибираюсь в вашингтонском банке.

— Хорошо, если бы ваш концерт передали по радио.

— Мы не профессионалы. Однажды кто-то назвал нас «развлекательным оркестром».

— Может, найдется профессиональный оркестр, который захочет его сыграть?

— Хорошая мысль.

Только безнадежная — догадался я по его тону.

Я закончил с телефонами.

— Скажите, Дональд Рэнкин ваш друг?

— Да, был.

Без пояснений. Я выбрал не тот путь. Зайдем иначе.

— Столы протереть?

— Весьма обяжете. — Мортон подал мягкий замшевый лоскут. — Просто обмахните. Если что-нибудь передвинете, потом верните точно на место, пожалуйста. Особенно бумаги.

— Есть!

Банк имел уйму столов. Мортон стал протирать панели с другой стороны. Работали молча.

— Жалко, не доиграл, — наконец сказал Мортон. — Когда репетируем, все замечательно, а на публике я ужасно волнуюсь. Наворотил кучу ошибок. Хотел, чтоб получилось идеально.

— По-моему, Файф верно сказал: это неважно.

Он не ответил. Я продолжил работу.

Закончив с панелями, Мортон тоже взялся за протирку столов.

— Знаете, Бах неотъемлем. Если его убрать, что-нибудь рухнет. Останется брешь. В Германии, в нас. Что я такое? Досуговый инвентарь. Теннисный мячик. Болван-соперник в карточной игре и всевозможных викторинах. Пожалуй, и болван — слишком громко. Я горбачусь тут одиннадцать лет. В служебной раздевалке повесил афишу. Подчеркнул свое имя. Человек, который одиннадцать лет за вами прибирает. Премьера. Думаете, хоть один пришел? Никто. Вот еще, тратить время на всякую хрень. Я за пылесосом.

Укатив полотер, Мортон вернулся с пылесосом. Я предполагал увидеть нечто громоздкое и бочкообразное, но штуковина на трех колесиках и с очень длинным шнуром оказалась миниатюрной. Мортон подключил ее к розетке и, заметив мое удивление, поделился:

— Пылесосы, они, как собачонки, — чем мельче, тем заливистее.

Он щелкнул тумблером. И впрямь: машинка из породы чихуахуа ревела, будто самолетная турбина.

— СДВИНЬТЕ… — прокричал Мортон, но затем выключил пылесос. — Сдвиньте кресла и мусорные корзинки, а я буду пылесосить, ладно?

Я кивнул, и он вновь запустил агрегат, обладавший устрашающей тягой. Удивительно, что палас не засосало целиком. Я откатывал кресла и приподнимал корзинки.

Банк имел уйму паласов.

Мортон заговорил, не обращая внимания на шум. Похоже, он был ему рад.

— ОДНАЖДЫ Я ПРОЧЕЛ В ЖУРНАЛЕ О ХОРЕОГРАФЕ, КОТОРЫЙ СМЕЯЛСЯ… ВЫСМЕЯЛ ТЕХ, КТО СЧИТАЛ ТАНЕЦ ЗАБАВОЙ. ТАНЕЦ — ЖИЗНЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ, СКАЗАЛ ОН. ЗДОРОВО — «ЖИЗНЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ». ЗНАЕТЕ, КОГДА МУЗЫКА ДОСТАВЛЯЛА МНЕ НАИБОЛЬШУЮ РАДОСТЬ? РАССКАЗАТЬ?

Да-да-да, закивал я.

— ВО ВЬЕТНАМЕ. МНЕ БЫЛО ДЕВЯТНАДЦАТЬ. ДУМАЛ, ЖДУТ ПРИКЛЮЧЕНИЯ. ТУДА Я ПОПАЛ В ОКТЯБРЕ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМОГО, А В ЯНВАРЕ ОЧУТИЛСЯ… ЗНАЕТЕ ГДЕ? КХЕСАНЬ! СЛЫХАЛИ? НЕТ? ОСАДА НАШЕЙ БАЗЫ. ДО ЧЕРТА СОВРЕМЕНОГО ОРУЖИЯ, НО ВСЕ БЫЛО ТОЧНО В СРЕДНИЕ ВЕКА. НАС ОКРУЖИЛА АРМИЯ СЕВЕРНОГО ВЬЕТНАМА. ДУБИНА УЭСТМОРЛЕНД[6] ПРИКАЗАЛ ДЕРЖАТЬСЯ. ОСАДА ДЛИЛАСЬ СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ ДНЕЙ. ЕЖЕДНЕВНЫЙ РАКЕТНЫЙ И МИНОМЕТНЫЙ ОБСТРЕЛ. ПОДЛИННЫЙ АД. В ЛАБИРИНТЕ ТРАНШЕЙ МЫ ЖИЛИ, ТОЧНО КРЫСЫ. ВОТ ТОГДА-ТО Я ВСТРЕТИЛ ДОНА РЭНКИНА. ЗНАЕТЕ, ОТКУДА ОН РОДОМ? МОСКОУ-МИЛЛЗ, МИССУРИ. КАКОВО? МЫ ВОЮЕМ С УЗКОГЛАЗЫМИ, А ПАРЕНЬ ИЗ ГОРОДКА С МОСКОВСКИМ НАЗВАНИЕМ! МЫ ЧУТЬ НЕ ПРИСТРЕЛИЛИ ЕГО, КОГДА УЗНАЛИ. И СЕЙЧАС СМЕШНО. ВООБЩЕ-ТО Я ТАМ БЫВАЛ, В МОСКОУ-МИЛЛЗ.

Мортон помолчал, невидяще глядя перед собой, затем продолжил плавно возить щеткой по ковру.

— ЗНАЕТЕ, В ПИСЬМАХ ДОМОЙ Я О МНОГОМ ХОТЕЛ РАССКАЗАТЬ. НО НЕ МОГ. УВЯЗАЛ В СЛОВАХ. КОСНОЯЗЫЧНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ТРЕБОВАЛИ ОТДУШИНЫ. К ТОМУ ЖЕ НЕ ХОТЕЛОСЬ ПУГАТЬ РОДИТЕЛЕЙ И СЕСТРУ. И ТОГДА ОТ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ Я СТАЛ ЗАПИСЫВАТЬ ПЕСНИ, КОТОРЫЕ СЛЫШАЛ ПО РАДИО. ЗАПИСЫВАЛ И СЛОВА, НО ЧАЩЕ СОЧИНЯЛ СВОИ СОБСТВЕННЫЕ. МОЖЕТЕ ПРЕДСТАВИТЬ, КАК НА СКРИПКЕ ЗВУЧИТ ЭЛВИС ПРЕСЛИ? ИЛИ МОТАУН? ИЛИ «МАМЫ И ПАПЫ»[7]? МНЕ НРАВИЛОСЬ ИГРАТЬ «ПОНЕДЕЛЬНИК, ПОНЕДЕЛЬНИК».

Мортон широко ухмыльнулся.

— В САЙГОНЕ Я РАЗДОБЫЛ СКРИПКУ. НОТНУЮ ГРАМОТУ Я ЗНАЛ — В ШКОЛЕ ДАВАЛИ УРОКИ МУЗЫКИ. СЛАВА БОГУ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛА ЭТА СКРИПКА. ТАК ВОТ, Я ЗАПИСЫВАЛ НОТЫ, СОЧИНЯЛ СЛОВА И ОТПРАВЛЯЛ ПЕСНИ РОДИТЕЛЯМ — КАК ЗНАК, ЧТО Я ЖИВОЙ, МОЛ, СО МНОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ. НОТ ОНИ НЕ ЗНАЛИ, НО ЧИТАЛИ ТЕКСТ, БУДТО МОИ ПИСЬМА. НАВЕРНОЕ, ЭТО ПОЛНАЯ ДУРЬ, НО ТАК ОНО И БЫЛО. ПОТОМ НАДОЕЛО КОРЯЧИТЬСЯ ВОЗЛЕ РАДИОПРИЕМНИКА, УГАДЫВАЯ ТОНАЛЬНОСТЬ И НОТЫ. ЗАХОТЕЛОСЬ ЧЕГО-ТО… КАК ЖЕ СКАЗАТЬ-ТО?

Мортон покрутил рукой.

— ЧЕГО-ТО СОВСЕМ ДАЛЕКОГО ОТ ВОНЮЧЕГО ВЬЕТНАМА, ТАКОГО, ЧТО ВЕРНЕТ МНЕ РАССУДОК. ВОТ ТОГДА Я СТАЛ СОЧИНЯТЬ СОБСТВЕННЫЕ ВЕЩИЦЫ. ВОЙНА СДЕЛАЛА ИЗ МЕНЯ КОМПОЗИТОРА. ГЛЯДЯ НА ИЗРЫТЫЕ БОМБАМИ ЗЕЛЕНЫЕ ХОЛМЫ, Я СЛЫШАЛ МУЗЫКУ СКАРЛАТТИ, БАХА, ГЕНДЕЛЯ, КОРЕЛЛИ. В КХЕСАНИ СТИЛЬ БАРОККО ОБРЕЛ СМЫСЛ. В ЗАТИШЬЯ МЕЖДУ СТЫЧКАМИ И ДОЖДЯМИ Я НАХОДИЛ СУХОЙ ТЕНИСТЫЙ УГОЛОК И СОЧИНЯЛ. РЕБЯТАМ НРАВИЛОСЬ. ПОМНЮ, ОДНАЖДЫ УИЛБУР, ЕЩЕ ОДИН МОЙ ДРУЖОК, СЛУЧАЙНО ПОРВАЛ СТРУНУ. ВИДЕЛИ Б ВЫ ЕГО ЛИЦО! НИЧЕГО СТРАШНОГО, У МЕНЯ БЫЛИ ЗАПАСНЫЕ СТРУНЫ, НО ОН ТАК ПЕРЕЖИВАЛ — Я ДУМАЛ, ЗАСТРЕЛИТСЯ. ЗНАЕТЕ, ЧТО ОН СДЕЛАЛ? УИЛБУР БЫЛ РАДИСТОМ. НЕ ВЕДАЮ, КАК ОН УМУДРИЛСЯ, НО В СЛЕДУЮЩЕМ СБРОСЕ БЫЛ ЗАПАС СТРУН, КОТОРОГО ХВАТИЛО Б НА МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН. ЕЩЕ ОН ЗАКАЗАЛ НОТНУЮ БУМАГУ. ДА, РЕБЯТАМ НРАВИЛОСЬ. ЕСЛИ Я НАЧИНАЛ ИГРАТЬ, ВСЕ ТОТЧАС ВЫКЛЮЧАЛИ ПРИЕМНИКИ. ВОТ ГДЕ МУЗЫКА ДОСТАВЛЯЛА НАИБОЛЬШУЮ РАДОСТЬ — В АДУ, В ОТХОЖЕМ МЕСТЕ, В НУТРЕ ВОЙНЫ.

Мы закончили. Мортон выключил пылесос. Тишина показалась благодатью.

— С тех пор ничего путного в жизни не было.

Мортон выдернул шнур из розетки.

— Выпьете?

— Нет, спасибо.

Достав бутылку «Мистера Чиста», он грустно усмехнулся:

— Маскировка.

Сделал глоток и уставился в пространство. Повисло молчание. Мортон тихонько покачивал бутылкой, держа ее за горлышко.

— Зараза, что ж я сплоховал-то!

— В следующий раз все будет хорошо.

Он кивнул. Неуверенно.

Пробиться к нему не удавалось. Я б согласился на долю одинокого пьяницы, профукавшего жизнь, но чтоб в обмен создать нечто столь же прекрасное. Конечно, сказать легче, нежели так прожить. И все же. Все же.

— Да, Дональд Рэнкин был моим другом. — Мортон глубоко вздохнул и шумно выдохнул. — Уберу пылесос.

— Работа дрянная и нудная, — вернувшись, сказал он, — но кормит, и никто тебя не дергает — чего ж лучше? Правда, есть один приятный момент. Закончив уборку, я напоследок всегда это делаю. Проверяю. Гляньте: вот, вот и вот. — Он показал на три стола. — В основном здесь работают женщины.

Мортон выдвинул левый верхний ящик первого стола. Ничего неожиданного — обычные канцелярские причиндалы.

— Вон там. — Его палец показал в дальний уголок, где что-то чуть выглядывало из-за конвертов с банковским логотипом.

Прокладка.

Мортон перешел ко второму столу. Выдвинул ящик.

— Вон.

Прокладка.

Третий стол. Третий ящик. Третья прокладка.

— Тут полно женщин, но другие ничего подобного в столах не хранят. Или оставляют в запертых ящиках. Или держат в сумочках. Не знаю.

Мортон осторожно взял прокладку в сморщенной затертой упаковке.

— Единственный живой знак в этом заведении. Всякий раз думаю: кровь… секс… дети… любовь. Помню, однажды в Филадельфии увидел надпись на заборе: «Я колдунья! Пять дней истекаю кровью и не помираю!» Мне понравилось. Все прочее тут мертво. Мертвое и бескровное. Ненавижу эту контору. Потому что днем она мне ужасно нравится. Тут уютно и тепло, милые люди, понятно, чего от тебя ждут. Приходит мысль: может, устроиться сюда на дневную работу? Жалованье больше, общение с людьми, нормальные часы — ну, чего ты? Но я себя одергиваю. Местечко чертовски коварное и опасное. Исподволь прибирает тебя к рукам. Ты привыкаешь к распорядку, начинаешь думать, что все это разумно, иначе не бывает. Моргнуть не успеешь, как просвистят сорок лет, и жизнь кончена. Иногда днем с улицы смотрю сквозь витрину и думаю: почему эти люди не хотят большего? Знаете, был еще четвертый стол. С год назад прокладка исчезла. Здорово, подумал я. Видать, прихватило неожиданно. Наверное, она чертыхалась: надо же, угораздило! Но потом, опорожняя корзинку, я нашел целенькую прокладку. На другой день встал пораньше и пришел на работу до закрытия банка. За тем столом сидела женщина лет пятидесяти с хвостиком. Лора Брукс.

Мортон кивнул на стол, где стояла серая пластиковая табличка: имя оттиснуто черными буквами.

— Я разглядывал ее молча, делая вид, что читаю брошюру. Когда к ней обращались, она скупо улыбалась, но потом лицо ее тотчас обретало серьезное выражение — мол, я очень занята. Мне стало грустно. Климакс. Личная драма в публичном месте. Я взялся за концерт «Лора Брукс». Все свои вещи я озаглавливаю именами. Помогает сосредоточиться. Концерт в двух частях для флейты и скрипки с оркестром. Скоро закончу.

Мортон вернул прокладку на место, дотошно придав ей исходное положение.

— Да, поднатужусь и закончу.

Он повернулся к настенным часам. Половина второго ночи.

— М-да… Здесь мы закончили, но еще полно офисов в том крыле и наверху, а посторонним тут нельзя.

— Конечно, конечно, не буду вам мешать. Давно уж пора домой.

Мы направились в коридор.

— Знаете, я покажу вам, где всегда сочиняю.

Свернули направо. Мортон открыл третью дверь слева и включил свет. Обычный кабинет: кресло, стол, перед которым два стула, пара шкафов, растение, на стене цветной эстамп — корабль в море.

— Перед уборкой, иногда во время нее или после, в общем, когда захочется, прихожу сюда и сочиняю музыку. Пюпитр держу в чулане. Не знаю, почему работаю именно здесь. Есть другие кабинеты, красивее и просторнее. Наверное, привычка.

— Здесь вы написали концерт «Рэнкин»?

— Нет, его я сочинил давным-давно. Но многие другие вещи родились тут. — Он помолчал. — Я люблю этот кабинет. Здесь мне хорошо.

Мортон выключил свет. Мы прошли к стеклянной двери служебного входа.

— Я рад, что вам понравился мой концерт. Для меня это важно.

— Сногсшибательная пьеса. Навсегда ее запомню.

— Приятно, приятно.

Вставив ключ в стенную скважину, он отпер дверь.

— Большая честь познакомиться с вами, мистер Мортон.

— Тронут. Спасибо за помощь.

Рукопожатие.

Я вышел на улицу. Мортон придержал дверь.

— Когда в следующий раз приеду в Вашингтон, буду искать вашу афишу.

— Да, поглядывайте. Мы стараемся выступать два-три раза в год.

— Непременно.

— Вот и хорошо, спасибо. До свиданья.

— Всего доброго.

Затворив дверь, Мортон включил сигнализацию. Улыбнулся и помахал рукой.

Свернув за угол, я пересек улицу и подошел к его машине. В темноте я был неразличим, но сам хорошо видел Мортона, который покатил тележку в глубину банка.

Домой я добрался лишь к половине третьего. Друг мой еще не спал и был взбудоражен своим плодотворным вечером: прочел груду отчетов, исписал кипу бумаги. Удивительно, сколько во времени параллельных путей: мой вечер и его вечер. Друг спросил о концерте. Я не знал что сказать. В тот момент почему-то не хотелось рассказывать о Джоне Мортоне и диссонирующей скрипке. Вдруг перехватило горло. Сделав глубокий вдох, я ответил, что концерт был «очень хороший».

— Я даже не слышал о Театре Мерридью, — хмыкнул приятель.

Я спросил, как прошел его день. Он рассказал последние новости о Восточной авиакомпании.

Наутро первым делом я поехал к Мемориалу ветеранов Вьетнама. Удивительно трогательный памятник. Стена из черного гранита, на которой высечены имена погибших солдат, расположена в углублении, ее верхний край вровень с лужайкой. Памятник «контактный» — его можно трогать. Вообще-то тебя просто тянет прикоснуться к выбитым именам. Он был там. Я нашел его. Дональд Дж. Рэнкин. Я осторожно коснулся букв. Потом отошел в сторонку и поплакал над войной, к которой не имел никакого отношения и о которой почти ничего не знал.

Прошло больше полугода. Сейчас лето 1989 года. Наверное, оркестр Уильямса где-нибудь играл. Возможно, прозвучала пьеса «Лора Брукс, концерт для флейты и скрипки с оркестром».

Поначалу я рассказывал о вечере в Театре Мерридью. Но отклик слушателей не вдохновлял. Слова «композитор Джон Мортон» не производили впечатления, не помогал даже расширенный вариант «американский композитор Джон Мортон» — лица собеседников оставались безучастны. Может, требовалось сказать «американский композитор по имени Джон Мортон», но это бесило. Никто ж не говорит «австрийский композитор по имени Вольфганг Моцарт». Теперь эту историю я держу при себе.

Мой друг уехал из Вашингтона. Он по-прежнему служит в «Прайс Уотерхаус», но теперь в нью-йоркском отделении. Мы поддерживаем связь.

Восточная авиакомпания обанкротилась. Заваруха еще тянется, но я перестал за ней следить. Последнее, что слышал — этим делом занялся Питер Юберотт, организатор Олимпиады 84-го года в Лос-Анджелесе.

Я поступил в юридический колледж. Законником быть не собираюсь, но, как говорят, юридическая степень — хороший трамплин. К чему? Многие считают, что у меня светлая голова, но сам я не знаю, чего хочу. Мечусь. Мне страшно, что когда-нибудь на службе — галстук, стол, кабинет, распорядок — я подниму взгляд на окно и в глазах человека, смотрящего с улицы, прочту вопрос: почему он не хочет большего?

Мне страшно, что однажды поздним вечером я кому-нибудь расскажу невероятную историю о музыканте-уборщике, а потом вскочу, опрокинув стул, и во все горло завоплю: «Пойми же! Все было совсем рядом; вот; лишь стоило протянуть руку!»

ВАРИАЦИИ СМЕРТИ

Вариация смерти № 18

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешенье, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал овощной суп с крекерами, индейку под соусом (только белое мясо), горошек, морковь и картофель, салат «Цезарь», красное вино, творожный пудинг. Ни к чему из вышеперечисленного он не притронулся.

А также отверг услуги отца Престона.

Периодический контроль показал, что Кевин, с вечера возбужденный, всю ночь не сомкнул глаз. Он расхаживал по камере, сидел на койке и, вцепившись в решетку, смотрел в окно.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном, и он согласился. О чем они говорили, известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

В шесть пятьдесят в сопровождении дежурного наряда я вошел в камеру: Кевин и отец Престон стояли возле окна. Ваш сын был бледен и заметно взволнован. Зачитав приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, я объявил, что уполномочен привести его в исполнение. На мой вопрос, ясна ли суть происходящего, Кевин не ответил, но, полагаю, он все понял. Я попросил его следовать за мной. Ввиду озноба, препятствовавшего его самостоятельному передвижению, потребовалась помощь двух охранников, но, заверяю Вас, насилие не применялось.

Подобная помощь была оказана и в коридоре, ибо Кевин еле держался на ногах. При виде виселицы тяжелое дыхание Вашего сына стало еще более шумным и хриплым.

Доктор Лоу заверил Кевина в безболезненности процедуры, что соответствует действительности. Вцепившись в руку врача, Кевин дрожащим голосом поинтересовался, откуда это известно. Доктор Лоу объяснил: при повешении смерть наступает вследствие не удушения, но перелома шейных позвонков, что приводит к мгновенной потере сознания, не оставляя времени почувствовать боль. Врач твердо заверил: физические мучения исключены.

В медицинской карте значилось, что Кевин курит, и я предложил ему последнюю сигарету, каковая была им принята, но так и осталась в его руке. Известив, что у него есть минута, дабы собраться с силами, я предложил ему стул. Он сел, устремив взгляд долу.

Через минуту я справился, желает ли он произнести последнее слово или передать какое-либо послание. Задыхаясь, Кевин ответил: «Скажите маме, я ее люблю». Я заверил, что непременно это передам. Он хотел еще что-то сказать, но его вдруг охватило столь сильное заикание, что я, как ни старался, не разобрал ни слова.

На прощание я пожал ему руку.

Мистер Ротуэй и конвоиры препроводили Кевина на помост, поставив его точно над люком. Мистер Ротуэй связал ему руки, укрыл капюшоном голову и накинул петлю. Кевин обмочился.

В семь ноль одну люк раскрылся, и сын Ваш Кевин Барлоу без мучений почил.

Поверьте, я разделяю Вашу скорбь.

Искренне Ваш

Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм[8]

Вариация смерти № 213

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешенье, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал вареный картофель, но съел лишь одну картофелину, попросив оставить тарелку в камере.

Священник провел с ним двадцать одну минуту. О чем они говорили, известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

Периодический контроль показал, что Кевин был спокоен. Он расхаживал по камере и, вцепившись в решетку, смотрел в окно. Примерно в час ночи Кевин лег в койку и, укрывшись одеялом, по всей видимости, заснул.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном, но он не ответил.

В шесть пятьдесят в сопровождении дежурного наряда я вошел в камеру: бесчувственный Кевин лежал под одеялом. Доктор Лоу тотчас его осмотрел и констатировал смерть.

Кевин покончил с собой. Вскрытие показало, что смерть наступила вследствие удушения, вызванного картофелиной, которую Кевин, сунув в носок, затолкал в собственное горло. Установлено, что это произошло между часом и тремя ночи.

Я полагал, все будет иначе (совсем иначе), но, возможно, тот факт, что Кевин это сделал по собственной воле и собственному решению, послужит Вам утешением.

Поверьте, я разделяю Вашу скорбь.

Искренне Ваш

Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

Вариация смерти № 319

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешение, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал половинку авокадо в салатном соусе, семгу в масляно-лимонной заливке, морковь и картофель, австралийское белое вино и шоколадное мороженое. За исключением мороженого, которого попросил добавки, ни к чему из вышеперечисленного он не притронулся.

Священник провел с ним шестнадцать минут. О чем они говорили, известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

Периодический контроль показал, что Кевин, с вечера возбужденный, всю ночь не сомкнул глаз. Бурча себе под нос, он безостановочно расхаживал по камере или, вцепившись в решетку, смотрел в окно.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном, на что он ответил лишь хохотом и несвязным бормотаньем.

В шесть пятьдесят в сопровождении дежурного наряда я вошел в камеру: Кевин сидел на койке и хихикал, чему-то явно радуясь. Увидев меня, он покатился со смеху. Ваш сын был так возбужден, что раскраснелся. Невзирая на его безудержный смех, я, зачитав приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, объявил, что уполномочен привести его в исполнение. На мой вопрос, ясна ли суть происходящего, Кевин ответил хохотом. Встревожившись за его рассудок, я спросил доктора Лоу, можно ли считать приговоренного вменяемым, ибо в противном случае законность экзекуции будет поставлена под сомнение. Врач вынес заключение: смех вызван психологическим стрессом, но никак не безумием, и узник вполне осознает происходящее. Я попросил Кевина следовать за мной. Не двигаясь с места, он все смеялся. Поначалу Кевин воспротивился помощи конвоиров (отдергивал руки, увиливал), но затем уступил ей. Заверяю Вас, насилие не применялось.

Подобная помощь была оказана и в коридоре, ибо от смеха Кевин еле держался на ногах. Вид виселицы лишь пуще развеселил его. Я встревожился, ибо он побагровел и хватал ртом воздух. Доктор Лоу заявил, что теперь уже ничем не поможешь, но приступ не особо опасен и грозит лишь обмороком от нехватки кислорода.

Он заверил Кевина в безболезненности процедуры, что соответствует действительности, но вряд ли Ваш сын его слышал.

В медицинской карте значилось, что Кевин курит, и я предложил ему сигарету, но он никак не откликнулся. Известив, что у него есть минута, дабы собраться с силами, я предложил ему стул, на каковой он рухнул, сотрясаясь от смеха.

Через минуту я справился, желает ли он произнести последнее слово или передать какое-либо послание. Похоже, Кевин меня не слышал. Пытаясь перекрыть раскаты хохота, я втуне повторил свой вопрос.

Затем я хотел пожать ему руку, но он, точно балуясь, прятал ее за спину, приговаривая «опаньки!». Я простился словесно.

Мистер Ротуэй и конвоиры препроводили Кевина на помост, поставив его точно над люком. Мистер Ротуэй связал ему руки, укрыл капюшоном голову и накинул петлю. До самого конца Кевин прыскал от смеха.

В шесть пятьдесят восемь люк раскрылся, и Ваш сын Кевин Барлоу почил без мучений.

Поверьте, я разделяю Вашу скорбь.

Искренне Ваш

Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

Вариация смерти № 534

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешенье, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал икру, шампанское, сигариллы. Просьба необычная, но мы ей уступили. В один присест заглотнув икру и вино, Ваш сын вновь потребовал шампанского. Я распорядился подать еще полбутылки, каковые исчезли столь же быстро. На просьбу повторить я ответил отказом. Всему есть предел.

Он грубо отверг услуги отца Престона.

Периодический контроль показал, что Кевин, с вечера возбужденный, всю ночь не сомкнул глаз. Сидя на койке, одну за другой курил сигариллы, расхаживал по камере и, вцепившись в решетку, смотрел в окно. В десять-одиннадцать вечера мне сообщили, что он желает со мной повидаться. Его вопли я услышал издалека. Он спросил, чего мы волыним, почему нельзя вздернуть его прямо сейчас. Я объяснил: существует законная процедура, каковой необходимо придерживаться. Приписав подобную браваду нервному напряжению, я дал ему еще коробку сигарилл.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном, но он ответил, что предпочел бы гологрудую официантку с подносом выпивки, и опять стал громогласно требовать моего визита.

В шесть двенадцать в сопровождении дежурного наряда я подошел к двери камеры, сотрясавшейся под пинками Кевина, который призывал нас «пошевеливаться». Когда дверь открыли, он пулей выскочил в коридор, и конвой был вынужден применить минимальное, заверяю Вас, насилие, дабы водворить его обратно. Ваш сын раскраснелся, проявлял раздраженность и нетерпение. Я стал зачитывать приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, но Кевин беспрестанно перебивал меня. Скомкав чтение, я объявил, что уполномочен привести приговор в исполнение, и осведомился, ясна ли суть происходящего. Не дав мне договорить, Кевин проорал: «Да, да, да, да, да!» — и вытолкал нас из камеры. Я опустил просьбу следовать за мной.

Несмотря на усилия конвоя, по коридору мы передвигались скорее бегом. Завидев виселицу, Кевин еще наддал, и уведомление доктора Лоу о безболезненности процедуры, что соответствует действительности, застало его уже на ступеньках к эшафоту. «Но хоть быстро?» — через плечо бросил Кевин. Охранники стащили его с помоста.

Я предложил ему последнюю сигариллу, каковую он отверг. Известив, что у него есть минута, дабы собраться с силами, я предложил ему стул, каковой он раздраженно отпихнул.

Не упорствуя, я справился, желает ли он произнести последнее слово или передать какое-либо послание. «Хватит тянуть кота за хвост», — был ответ.

На прощание я подал ему руку. Кевин ответил нетерпеливым рукопожатием, затем столь же стремительно поручкался с доктором Лоу, отцом Престоном и мистером Ротуэем, всем пожелав скорейшего продвижения по службе.

Оттолкнув конвоиров, он первым взлетел на помост, накинул петлю на шею и стал подпрыгивать на люке. Мистер Ротуэй связал ему руки и укрыл капюшоном голову.

В шесть шестнадцать люк раскрылся, и ваш сын Кевин Барлоу почил без мучений.

Поверьте, я разделяю Вашу скорбь.

Искренне Ваш

Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

Вариация смерти № 541

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешение, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал салат с сыром «Рокфор», два королевских чизбургера с выдержанным «Чеддером», мясные пирожки, газированную воду, яблочный пирог и ванильное мороженное. Он все съел, за исключением пирожков, каковые, завернув в салфетку, оставил на тарелке, после чего попросил еще минеральной воды.

Священник провел с ним час двадцать две минуты. О чем они говорили, известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

Периодический контроль показал, что Кевин, с вечера очень возбужденный, всю ночь не сомкнул глаз. Он безостановочно расхаживал по камере или, вцепившись в решетку, смотрел в окно.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном. Кевин согласился, но, едва дверь открылась, предпринял попытку бежать. Отец Престон получил удар в лицо. Охрана водворила Кевина в камеру и заперла дверь, однако он требовал встречи со священником. Отец Престон был готов с ним побеседовать. Меня уведомили об инциденте, и я, подозревая Кевина в злоумышлении, распорядился, чтобы беседа шла через зарешеченное дверное оконце. Всему есть предел. Разговор длился три минуты. О теме его известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

В шесть пятьдесят в сопровождении дежурного наряда я вошел в камеру, чему Кевин пытался препятствовать, заклинив дверь одеялом, просунутым между створкой и полом. Он стоял возле окна и громогласно требовал оставить его в покое. Ваш сын был бледен, возбужден и чрезвычайно агрессивен. Невзирая на его безумолчный крик, я, зачитав приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, объявил, что уполномочен привести его в исполнение. На мой вопрос, ясна ли суть происходящего, Кевин ответил отрицательно. Я все повторил, но он твердил, что ничего не понимает. Вновь заподозрив злоумышление, я попросил его следовать за мной, однако получил отказ. Как ни печально, возникла яростная потасовка, в которой конвоирам пришлось прибегнуть к насилию, но, заверяю Вас, лишь в мере, необходимой для обуздания строптивца.

Неистовое сопротивление, продолжавшееся и в коридоре, при виде виселицы перешло в безумство.

Доктор Лоу заверил Кевина в безболезненности процедуры, что соответствует действительности, но вряд ли Ваш сын его слышал.

В медицинской карте значилось, что Кевин курит, однако я воздержался от предложения последней сигареты. Известив, что у него есть минута, дабы собраться с силами, я также воздержался от предложения присесть. Кевин так буйствовал, что конвоирам пришлось повалить его на пол.

Через минуту я справился, желает ли он произнести последнее слово или передать какое-либо послание, для чего удалил кляп, но ответом был поток брани.

Я попрощался, однако без рукопожатия, поскольку руки Кевина были связаны.

Мистер Ротуэй и конвоиры втащили Кевина на помост, поставив его точно над люком. Мистер Ротуэй натянул капюшон на его голову и накинул петлю. До самого конца Кевин буйствовал.

В семь ноль четыре люк раскрылся, и Ваш сын, Кевин Барлоу, почил без мучений.

Поверьте, я разделяю Вашу скорбь.

Искренне Ваш

Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

Вариация смерти № 760

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешение, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал грушу. Однако не съел.

А также отверг услуги отца Престона, взамен попросив перо и бумагу. Ему выдали шариковую ручку и пятьдесят линованных листов.

Периодический контроль показал, что вечером и ночью Кевин был спокоен. Он расхаживал по камере; вцепившись в решетку, смотрел в окно; писал, примостившись на полу и используя койку, как стол. В час четырнадцать ночи попросил еще бумаги. Ему выдали сто листов.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном, но он опять отказался.

В шесть пятьдесят в сопровождении дежурного наряда я вошел в камеру: сидя на полу, Кевин писал. Он был заметно бледен и очень спешил. Прежде чем я вымолвил хоть слово, он взмолился дать ему еще толику времени, дабы закончить. Слева от него высилась внушительная кипа густо исписанных листов. Я спросил, сколько времени ему нужно. «Чуть-чуть, — ответил он. — Еще три страницы». В подобных ситуациях я наделен правом поступать по собственному усмотрению. «Известите, как закончите, но поторопитесь», — сказал я. Мы вышли из камеры, оставив его одного.

В семь восемнадцать Кевин позвал нас. В сопровождении дежурного наряда я вошел в камеру; вцепившись в решетку, он смотрел в окно. На койке высилась аккуратная пачка листов. Ваш сын был бледен, но спокоен. Поблагодарив за отсрочку, он попросил большой конверт, за каковым я делегировал охранника. Зачитав приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, я объявил, что уполномочен привести его в исполнение. На мой вопрос, ясна ли суть происходящего, Кевин ответил утвердительно. Я попросил следовать за мной. Прижав к груди бумаги и конверт, он вышел из камеры.

Я возглавлял нашу маленькую процессию, конвоиры ее замыкали; на ходу Кевин упаковал листы и запечатал конверт. При виде виселицы он испуганно ойкнул и крепче прижал к груди свою ношу, каковая, похоже, его успокоила.

Доктор Лоу заверил его в безболезненности процедуры, что соответствует действительности. Кевин кивнул.

В медицинской карте значилось, что он курит, и я предложил ему последнюю сигарету, от каковой он отказался. Известив, что у него есть минута, дабы собраться с силами, я предложил ему стул. Он сел, устремив взгляд на конверт.

Через минуту я справился, желает ли он произнести последнее слово или передать какое-либо послание. Задыхаясь, Кевин ответил: «Скажите маме, я ее люблю, пусть не печалится. Скажите, тут все обо мне». С этими словами он передал мне конверт, каковой я прилагаю к своему письму. Я заверил, что Вы непременно узнаете о его словах и получите сей конверт.

Затем я пожал ему руку на прощание.

В сопровождении мистера Ротуэя и конвоиров Кевин поднялся на помост и встал над люком. «Жизнь прекрасна, не правда ли?» — проговорил он. Я с ним согласился. Мистер Ротуэй связал ему руки, укрыл капюшоном голову и накинул петлю.

В семь двадцать девять люк раскрылся, и Ваш сын, Кевин Барлоу, почил без мучений.

Поверьте, я разделяю Вашу скорбь.

Искренне Ваш

Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

Вариация смерти № 985

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешение, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал две жареные на гриле сосиски с гарниром; картофель фри; рутбир[9]. Он съел все, кроме сосисок, каковые, завернув в салфетку, оставил на тарелке и попросил добавки рутбира.

Священник провел с ним сорок пять минут. О чем они говорили, известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

Периодический контроль показал, что Кевин, с вечера возбужденный, всю ночь не сомкнул глаз. Он расхаживал по камере, сидел на койке и, вцепившись в решетку, смотрел в окно. В два тридцать шесть ночи мне сообщили, что он желает со мной повидаться. Кевин спросил, нельзя ли ему выйти на воздух. В подобных ситуациях я наделен правом поступать по собственному усмотрению. Я распорядился, чтобы его препроводили в надежный внутренний двор и в разумных пределах предоставили свободу действий. Вплоть до утра Кевин подтягивался, отжимался, качал пресс и выполнял прочую гимнастику: прыжки на месте, упражнения для шеи, пробежки вперед лицом и спиной, бой с тенью. Лежа на земле, смотрел в небо. Ночь стояла ясная, звезд было бессчетно.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном, и он согласился. О чем они говорили, известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

В шесть пятьдесят в сопровождении дежурного наряда я вошел во внутренний двор: Кевин и отец Престон прогуливались на пару. Ваш сын был бледен и возбужден. Зачитав приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, я объявил, что уполномочен привести его в исполнение. На мой вопрос, ясна ли суть происходящего, Кевин кивнул. Я попросил его следовать за мной, и мы вышли со двора.

Я возглавлял нашу маленькую процессию, конвоиры ее замыкали; на ходу Кевин боксировал. При виде виселицы он выдал яростную серию джебов, хуков и апперкотов.

Доктор Лоу заверил его в безболезненности процедуры, что соответствует действительности. Кевин кивнул.

В медицинской карте значилось, что он курит, и я предложил ему последнюю сигарету, от каковой он отказался. Известив, что у него есть минута, дабы собраться с силами, я предложил ему стул. Кевин кивнул, но остался на ногах, продолжая бой с тенью.

Через минуту я справился, желает ли он произнести последнее слово или передать какое-либо послание. Задыхаясь, Кевин выговорил: «Нокаут… в первом раунде…»

На прощание я пожал ему руку.

В сопровождении мистера Ротуэя и конвоиров Кевин неспешно взбежал на помост и встал над люком. Мистер Ротуэй связал ему руки, укрыл капюшоном голову и накинул петлю. Кевин учащенно задышал, не прекращая бег на месте.

В семь ноль-ноль люк раскрылся, и Ваш сын, Кевин Барлоу, почил без мучений.

Поверьте, я разделяю Вашу скорбь.

Искренне Ваш

Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

Вариация смерти № 991

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын Кевин Барлоу претерпел казнь через повешение, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин заказал мясо на косточке, зеленую фасоль и картофель, пиво, фисташковое мороженое. Кроме мороженого, ни к чему из вышеперечисленного он не притронулся.

А также отверг услуги отца Престона.

Периодический контроль показал, что Кевин, с вечера возбужденный, всю ночь не сомкнул глаз. Он расхаживал по камере, сидел на койке и, вцепившись в решетку, смотрел в окно. В десять двадцать четыре вечера он попросил какие-нибудь журналы. Ему выдали подшивку изданий о спорте, природе и политике. В одиннадцать ноль три меня известили, что он желает повидаться со мной. В камере Кевин спросил, не хочу ли я сыграть в нарды. Не являясь поклонником игр, я согласился и делегировал охранника за доской. Всю ночь мы играли в нарды и разговаривали; в основном говорил Кевин. Я справился, не угодно ли ему записать нашу беседу, что стало бы прощальным подарком Вам. Кевин согласился; в камеру доставили магнитофон. К письму прилагаются четыре пленки. В нарды Кевин меня разгромил.

В шесть ноль-ноль ему вновь было предложено повидаться с отцом Престоном, но он опять отказался. Я спросил, не пора ли закончить игру, однако он пожелал продолжить.

По окончании партии в шесть пятьдесят две я сказал, что время вышло. Кевин кивнул. В камеру вошел дежурный наряд. Зачитав приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, я объявил, что уполномочен привести его в исполнение. На мой вопрос, ясна ли суть происходящего, Кевин кивнул. Я попросил его следовать за мной. Прижимая доску к груди, Кевин покинул камеру. Конвоир хотел забрать игру, но Кевин воспротивился, и я велел оставить его в покое. Заверяю Вас, насилие не применялось.

В коридоре Кевину потребовалась помощь конвоя, ибо он тяжело дышал и еле стоял на ногах. При виде виселицы он испуганно ойкнул.

Доктор Лоу заверил его в безболезненности процедуры, что соответствует действительности. Кевин кивнул.

В медицинской карте значилось, что он курит, и я предложил ему последнюю сигарету, от каковой он отказался. Известив, что у него есть минута, дабы собраться с силами, я предложил ему стул. Кевин сел, устремив взгляд долу. Задыхаясь, он с трудом выговорил: «Шибко обо всем жалею». Я сказал, что разделяю его чувство.

Через минуту я справился, желает ли он произнести последнее слово или передать какое-либо послание. Кевин повторил: «Шибко обо всем жалею». Я подтвердил свою солидарность с ним. Он хотел еще что-то сказать, но его вдруг охватило столь сильное заикание, что я, как ни старался, не разобрал ни слова.

Я намеревался пожать ему руку, но он не желал расстаться с доской. Я попрощался словесно.

Мистер Ротуэй и конвоиры препроводили Кевина на помост, поставив его точно над люком. Мистер Ротуэй обвязал его веревкой, приторочив к груди руки, занятые доской, укрыл капюшоном голову и накинул петлю. Кевин обмочился.

В семь ноль три люк раскрылся, и Ваш сын, Кевин Барлоу, почил без мучений. Поверьте, я разделяю Вашу скорбь. Искренне Ваш Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

Вариация смерти № 1096

Уважаемая миссис Барлоу.

В соответствии с законом «О свободе информации» я, начальник исправительного учреждения Кантоса, хочу известить Вас о том, как Ваш сын, Кевин Барлоу, претерпел казнь через повешение, к каковой был приговорен за совершенные им преступления.

На последний ужин Кевин ничего не заказал. Я уведомил: можно потребовать практически любое блюдо, но он ответил, что не голоден. Если передумаете, сказал я, дайте знать охране.

Священник провел с ним весь вечер и всю ночь. О чем они говорили, известно лишь отцу Престону и Всевышнему, ибо подобные встречи строго конфиденциальны и регламентированы этическим кодексом.

Периодический контроль показал, что Кевин, с вечера очень возбужденный, всю ночь не сомкнул глаз. Он расхаживал по камере, сидел на койке и, вцепившись в решетку, смотрел в окно. Еще он плакал, умостившись на полу и уткнувшись головой в колени священника.

В шесть пятьдесят в сопровождении дежурного наряда я вошел в камеру: Кевин сидел на полу под окном, отец Престон — на койке. Увидев меня, Кевин заплакал. Ваш сын был бледен и весьма испуган. Зачитав приговор к смертной казни, в соответствии с законом вынесенный здешним правомочным судом, я объявил, что уполномочен привести его в исполнение. На мой вопрос, ясна ли суть происходящего, Кевин лишь всхлипнул, но, полагаю, он меня понял. Я попросил его следовать за мной. Не двигаясь с места, Кевин залился слезами. Конвоиры шагнули вперед, и тогда он, зарыдав, стал безумолчно молить о пощаде. Я объяснил, что, к сожалению, сие вне моих полномочий. Кевин оказал легкое сопротивление (отдергивал руки, вырывался), но, заверяю Вас, насилие не применялось. Ввиду озноба, препятствовавшего его самостоятельному передвижению, потребовалась помощь двух охранников.

В коридоре он плакал и беспрестанно просил о помиловании. При виде виселицы обмочился и стал метаться. Потом вдруг схватился за левую руку и, вскрикнув: «Мне плохо!», рухнул на пол. Доктор Лоу, тотчас его осмотревший, диагностировал остановку сердца. Невзирая на реанимационные действия, в семь ноль шесть врач констатировал смерть. Запомнились суета вокруг неподвижного тела Вашего сына и его глаза, устремленные на меня.

Я полагал, все будет иначе. Совсем иначе. Поверьте, я разделяю Вашу скорбь. Искренне Ваш Гарри Парлингтон,

начальник исправительного учреждения Кантоса.

ГП: йм

ФИРМА «ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ». ЗЕРКАЛА, ЧТО ДОЖИВУТ ДО ЦАРСТВИЯ НЕБЕСНОГО

— Помню, как мы познакомились.

Муж мой, дорогой и любимый.

Лето 1928 года. Мне шестнадцать,

я во всем в белом. И в соломенной

шляпке, что была маловата, ее

беспрестанно сдувало ветром.

Это было в Гранде-Ривьере,

куда мы приехали на пару

летних недель, отец Буйон и я.

Стоя на веранде, я раздумывала:

отправляться ли на прогулку

в этой шляпке, которую придется

постоянно придерживать рукой,

или надеть другую, что по размеру,

но хуже сочетается с платьем.

Гадаю, как поступить, и тут

футах в пятидесяти перед домом

останавливается машина, где

сидят двое мужчин. Вышел шофер.

Врач, догадалась я, потому что

тогда на машинах врачей

были особые номера. Он открыл

капот и стал копаться в моторе.

Похоже, спешил. Второй мужчина

безучастно сидел в машине. Потом

я узнала, что мой будущий муж

вез пациента в больницу. Повозившись

с мотором, он взял заводную ручку.

Крутанул, мотор заурчал. Врач сел в

машину. Замерев, я молча наблюдала

за этой сценой. Врач меня не заметил.

А тот, второй, видел. Машина скрылась

вдали, и тут ветер сдул мою шляпку. Я…

бла-бла-бла-бла — Господи, нескончаемо.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Вечно одно и то же.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Сейчас голова лопнет.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Меж тем машинка усердно пыхтела. Прикоснувшись, я почувствовал вибрацию.)

бла-бла-бла-бла-

…на другой день, погожий

выдался денек, возвращалась я

с почты и повстречала ту самую

машину. Солнце светило шоферу

в глаза, а щитков в машине не было,

и он надел бейсбольную кепку.

Когда машина подъехала ближе,

на кепке я разглядела надпись

яркими красными буквами:

«ИЩУ НЕВЕСТУ». Разумеется,

он был не женат. Позже

рассказал, что кепку ему подарил

приятель. Ну вот, едет он и

щурится, будто и впрямь

выглядывает невесту. Меня же

опять не заметил. В нем была

такая милая рассеянность. Однажды он…

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Гостя у бабушки, в подвале я нашел эту машинку, которую вначале принял за обычный деревянный ящик.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Тут до черта всякого хлама, подумал я.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Бабушка, знаете ли, трясется за свои пожитки. Ничего не выбрасывает. Всё ценно. В молодости она пережила Великую депрессию, а вскоре после войны умер муж, предоставив ей одной поднимать четверых детей. Она прошла через потери, одиночество, нищету и прочие тяготы. Пластаясь на многочисленных работах, обдуманно вкладывая деньги и на всем экономя, она исхитрилась весьма успешно вырастить детей: журналиста, медика, дипломата-стихотворца и удалившуюся от мира монахиню-бенедиктинку. Но каждый успешный шаг по трудной дороге оставил в памяти неизгладимый след. Слишком долгое знакомство со словом «нужда» отбило способность воспринимать его антоним «достаток». Она уподобилась золотоискателю из рассказа Джека Лондона: избежав голодной смерти, тот еще долго прячет съестное в карманах и всевозможных уголках.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

…несу поднос с чаем и печеньем.

И кто ж стоит посреди гостиной?

Вот как сейчас его вижу: прямая

осанка, ласковое лицо, чарующий

взгляд. Он самый, доктор «Ищу невесту».

Улыбнулись друг другу. Его пригласил

отец Буйон — мол, в нашем доме тьма

симпатичных девушек. Мы

перемолвились и потом еще беседовали,

всякий раз, как он заглядывал. Такой

серьезный и внимательный. Позже он

рассказал, что в тот первый день на

прощание шепнул отцу Буйону: «Вот

моя жена». Я думала, он…

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Я уж хотел отпихнуть ящик. Искал-то я другое — бабушкину обувку для снегоступов. В холодном подвале, стоя на четвереньках, рылся в чулане с одеждой. Бабке вздумалось походить на снегоступах. Но красивый ящик из полированного ореха оказался неожиданно тяжелым — добрых пятнадцать фунтов.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Снедаемый любопытством, я вытащил ящик на свет божий: примерно пятнадцати дюймов в длину, двенадцати в ширину и восьми в высоту. Оказалось, это вовсе не ящик, ибо крышки не было. Скорее какое-то устройство. По всей длине одной из боковин, ближе к низу, тянулась полудюймовая щель, изнутри отороченная губками красного бархата, сквозь которые просматривался ряд в десяток катков. Явный выход для какого-то изделия. Над щелью, ближе к левому торцу, в панель была утоплена стеклянная трубка с двумя красными метками: сверху — МАКС., снизу — МИН. На противоположной боковине имелась выдвижная дверца, украшенная медной пупочкой и надписью: «ТОЛЬКО КАЧЕСТВЕННЫЙ БЕЛЫЙ ПЕСОК». На одной из филенок дверцы, открывшейся со щелчком, виднелось предупреждение ЗАСЫПАТЬ НЕ ВЫШЕ ЛИНИИ. Я вгляделся в нутро машинки, но ничего не увидел и вновь затворил дверцу. На верхней плоскости имелись три отверстия и табличка. Маленькую дырку, расположенную вровень со стеклянной трубкой, окружала надпись «ТОЛЬКО КАЧЕСТВЕННОЕ ЖИДКОЕ СЕРЕБРО»; отверстие на другом краю имело виньетку из слов ТОЛЬКО КАЧЕСТВЕННОЕ МАСЛО; третья дырка, побольше и равноудаленная от торцов, была заткнута пробкой. В центре панели красовалась продолговатая табличка, искусно прибитая золочеными гвоздиками: ФИРМА «ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ», ПОРТ ХОУП, ОНТАРИО. ЗЕРКАЛА, ЧТО ДОЖИВУТ ДО ЦАРСТВИЯ НЕБЕСНОГО.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Сверху донесся полный нетерпения голос:

— Ну что, нашел? Можно спускаться?

— Еще нет. Минутку.

Вновь нырнув в чулан, в бессчетном множестве ботинок, сапог, тапок и кед я отыскал башмаки для снегоступов, а заодно прихватил серый войлочный мешок с логотипом фирмы «Вечная жизнь», покоившийся возле машинки. Словно дотошный археолог, я подровнял потревоженную обувную шеренгу и плечики с одеждой и, взяв в охапку результаты раскопок, выбрался наружу.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Бабушка ждала на лестничной площадке. Ей чуть за восемьдесят. Благородно тщеславная, она хорошо одевается, и в любом ее наряде неизменно присутствует тот или иной оттенок ее любимого багрянца. За исключением естественных возрастных изъянов — катаракта (прооперированная), терпимый артрит и некоторая обвислость, — бабуля пребывает в отменном здравии. Поскольку ею скоплены все беседы, не состоявшиеся в ее одиноком бытии, говорит она безумолчно. Собеседника слушает, но не слышит; для нее чужие высказывания — что-то вроде меню, из которого она выбирает слово или фразу для старта в нескончаемую говорильню. Убеждения ее тверды, незыблемы, почти несокрушимы, взгляды хоть относительно терпимы, но неизменны. Вечные Вопросы ее больше не тревожат, ей хватает тех, что пребывают в границах Вечных Ответов, всю жизнь приносивших утешение. Конечно, она, по-своему, меня любит. Мое безбожие ее огорчает, а мои метания (проиллюстрированные тем, что я, будучи гораздо ближе к тридцати, нежели к двадцати годам, так и не обзавелся стабильной работой, напортачил с учебой и в жизни почти ничего не достиг) ей непонятны и раздражают. Бабуля считает, я заплутал. Мол, человек должен быть подобен прочному дому, а не качкому кораблю. Дескать, Господь так управил, что в нашем мире добродетель и усердие всегда вознаградятся, а за порочность и леность неизбежно покарают. В карты она играет еще хуже меня и жульничает. Мы друг друга любим, что не означает, будто мы всегда ладим.

— Что это? — вопрошает бабушка.

— Вот я и хотел узнать.

Она вглядывается.

— О, господи! — Голос ее дрогнул. — Совсем забыла об этой штуковине. — Она погладила полированный бок машинки.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Бабушкин дом подобен берлоге, где мебельное разностилье, ни одного столового сервиза, постельного комплекта или кухонного набора, но лишь их ветераны, уцелевшие в шестидесятилетием домоводстве, зато изрядно религиозных атрибутов: над парадной дверью — распятие, в коридоре — литографии Иисуса и Девы Марии, на камине — чужеземные иконы из сувенирной лавки, на двери черного хода — крупные деревянные четки, в гостиной — обрамленные цветные фото Папы и тому подобное. Когда дети выпорхнули, бабушка увлеклась групповыми турпоездками, из которых навезла кучу безделушек: лампа в форме древней бутылки, псевдоантичные вазы, фигурки истуканов с острова Пасхи, африканские маски, швейцарские ходики с кукушкой, огромная тихоокеанская раковина, тунисская птичья клетка, русские матрешки, китайский фарфор и прочее. Полно всякой всячины для ее увлечений — рыбалки и садоводства. Кубометры барахла. Бабуля — этакий царь Мидас: все, к чему она прикоснется, становится вечным. Кажется, я не сказал, что в ее крохотном доме стоит пианино.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Избавившись от башмаков, я поставил машинку на кухонный стол:

— Ну, так что это?

— Старинный аппарат. Зеркальная машина. — Бабушка кивнула на большое зеркало над камином гостиной.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(В обрамленном прямоугольнике отражались седая шевелюра, покатые старушечьи плечи и молодая серьезная физиономия.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Какая еще зеркальная машина?

— Которая изготавливает зеркала. Раньше мы их сами делали.)

Никогда о том не слышал.

— И что, работает?

— Наверное. Давай попробуем…

Присев к столу, бабушка скрюченными пальцами развязала войлочный мешок. Я примостился рядом. Она достала серый пластиковый флакон, на котором серебристыми буквами было выведено ЖИДКОЕ СЕРЕБРО. Свинтив колпачок, бабушка поднесла перевернутый флакон к дырочке на верхней панели машинки. Однако рука ее дрогнула, и тяжелая капля плюхнулась на полированную поверхность.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Погоди, дай-ка сюда, — сказал я. Флакон оказался тяжеленький. Изучив серебряную кляксу, я поднес к ней пластмассовый носик, потом чуть сжал и отпустил емкость, благополучно втянув каплю обратно.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Вот хорошо, — обрадовалась бабушка. — Серебро-то дорого).

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Вставив носик в отверстие, я вновь сжал емкость: в стеклянной трубочке возник серебристый столбик.

— Хватит, — сказала бабушка, когда он поднялся до середины между отметками МИН. и МАКС.

Выждав еще секунду, я перевернул флакон.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Из мешка бабушка достала пузырек с маслом и черно-бело-желтую коробку с песком, на которой был изображен негр в соломенной шляпе и ненатурально живописных лохмотьях. Стоя у кромки моря, он широко ухмылялся от счастья жить под колонизаторами. В небе над его головой изгибалась надпись: ЯМАЙСКИЙ МЕЛКИЙ БЕЛЫЙ ОТ НОВАКА. Рядом виднелся почти неразличимый герб в окружении слов «Поставщик мелкого белого песка ко двору Его Величества».)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Некоторые использовали дешевый местный песок, — сказала бабушка. — Но тогда зеркала получались мутные. Лучший песок с Карибского побережья.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Через дверцу она засыпала песок, в дырочку я налил масло.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Последний раз я это делала лет пятьдесят назад, — вздохнула бабушка. — Уже тогда машинка считалась устаревшей рухлядью. Нынче куда как проще. Идешь в скобяную лавку и покупаешь ясное фабричное зеркало какого хочешь размера и формы.)

Она умолкла, глядя пред собой. Губы ее дрогнули.

— Ох, и ярился ж твой дед, завидев машинку! А уж на что был покладист. Бывало, вскочит, чтобы сию секунду бежать в лавку за зеркалом. Нам не по карману, говорю, денег-то нет. Коли имеем машинку, надо ее использовать. А он прямо кипит. Но денег-то и вправду нет. Чего ты хочешь? Он был бессребреник. Зачастую лечил даром, а то и сам покупал лекарства, им же выписанные. Иди, говорю, погуляй, почитай, развейся. Сама справлюсь. Давай, уходи. Но он лишь полыхнет расчудесными глазами, потом сядет рядышком, и мы работаем на пару.

Бабушка судорожно вздохнула.

— Дело долгое, кропотливое. Не счесть, сколько времени угроблено.

Бабушка сглотнула; ее глаза покраснели.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(В иное время я бы пресек поток воспоминаний и в лоб спросил, как штуковина работает, однако нынче, сам не знаю почему, не противлюсь этому неспешному кружению по извилистым тропам прошлого. Вновь взглядываю на зеркало над камином. И прежде я замечал его изъяны. В доме все зеркала небезупречны: волнистые стекла в темных точках предлагают чуть искаженное отражение. Причиной тому я полагал их возраст, но никак не рукотворную природу.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Бабушка растерла лицо.

— Интересно, работает ли еще, — пробормотала она.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Из мешка появилась чрезвычайно странная деталь: раструб. Как от граммофона, только маленький. Узкий конец его окаймляла блестящая латунная насадка с резьбой, широкий смахивал на раскрывшиеся цветочные лепестки. Этакой детали надо бы быть пластмассовой, однако раструб являл собой изделие из возмутительно подлинной слоновой кости, бело-кремовой в темных прожилках. Снаружи его украшали причудливые узоры, изнутри в горловину убегала спираль. Откупорив центральное отверстие в крышке, бабушка ввинтила раструб, свободно делавший полный оборот кругом.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Полностью укомплектованная, старинная машинка смотрелась необычно и красиво.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Только я хотел спросить о принципе ее работы, как бабушка исторгла тяжелый вздох.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Какой же он славный. Денно благодарю бога, что послал мне такого человека. После двадцати двух лет блаженства его у меня забрали, но даже если б боль разлуки была вдесятеро сильнее, я бы согласилась все повторить, ибо время с ним того стоит.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(О деде, задолго до моего рождения умершем от рака поджелудочной железы, я слышал не впервые. Сколько себя помню, его преподносят как образчик добродетели. Добрый и тактичный, верный муж, превосходный отец, великолепный врач, человек большого ума и высокой культуры, любитель природы; мудрый, вдумчивый, щедрый, чуткий, благопристойный, разумный, осмотрительный, рассудительный, уравновешенный, здравомыслящий, скромный, спокойный, серьезный, целомудренный, он был начисто лишен столь распространенных пороков, как зависть, леность, лицемерие, пристрастие к бутылке, распутство, непунктуальность; никто не видел его раздраженным, надменным, капризным, грубым; знаком его великодушия служили волшебно синие глаза, жалкое подобие коих являют мои блеклые выцветшие гляделки.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Для меня он лишь дяденька на черно-белых снимках, так что я не могу удостоверить ни одного из его качеств, включая синеглазость. На фото невысокий полноватый мужичок: намечающаяся лысина, вытянутое лицо, усики. Не красавец и не урод. Все прочие его особенности покрыты тайной. Я не раз пытался вообразить личность незнакомца, замершего на обрамленных фотографиях. С виду и впрямь добряк, лишенный высоких амбиций, вполне согласный на тихую семейную жизнь. Похоже, застенчив. Наверное, говорит тихо.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Ну, и как же она работает? — врезаюсь я в паузу.

— На воспоминаниях.

— Что?

— Говорю же, на воспоминаниях. На мыслях, рассказах, памятках о прошлом.

Вдруг бабушку охватывает приступ кокетства: она игриво оправляет волосы и кхекает.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Воспоминания?)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Подавшись к рупору, бабушка четко произносит:

— Помню…)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Что-то громко щелкнуло, а потом раздалось чудное пыхтение, словно некий крохотный локомотив отправился в путь. Звуки явно шли из машинки.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Надо же, работает! — Бабушка прихлопнула ладонью рот. — Господи боже мой!)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Вот тут она и начала.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(— Помню, как мы познакомились. Муж мой, дорогой и любимый. Лето 1928 года. Мне шестнадцать, я во всем в белом. И в соломенной шляпке, что была маловата, ее беспрестанно сдувало ветром. Это было…)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

…возвращаясь в Левис, он

спросил, можно ли нам

переписываться. Я сохранила

все его письма. Тридцать семь

штук — чуть больше чем за

месяц. В последнем он извещал,

что едет просить моей руки.

Специально купил новый

костюм, вымыл и навощил

машину. Для моральной

поддержки и свидетелем

своей порядочности

прихватил с собой отца Буйона.

Была суббота в начале

сентября. Условились

встретиться возле церкви.

Подъехала его машина. Мы

оба ужасно волновались. Когда

отец Буйон на минутку отлучился,

мой суженый, тридцатилетний

мужчина, но робкий, как девица,

сделал мне предложение. Он

хотел меня поцеловать, и я бы

не воспротивилась, но вокруг

было полно прохожих. Я

помчалась домой. Дожидаясь

назначенного часа, пыталась

читать, но не видела строчек,

ибо сердце мое лопалось от

счастья и пело «Да! Да! Да!».

Он пришел ровно в четыре,

мой прекрасный рыцарь. Отец

Буйон, который в письмах к моим

родителям не раз в самых

лестных выражениях поминал

своего друга-врача, для священника

был слишком многословен, но

все прошло хорошо. Следующей

весной мне исполнилось

семнадцать, и я стала докторской

женой, а еще через полгода — женщиной.

До тех пор он меня не трогал, вот

какой заботливый, внимательный и

нежный человек. Как же мне с ним

повезло, какая благодать! Лучшего

мужа не сыскать. Денно благодарю

Господа за такой дар. После его

кончины многие ко мне сватались,

но никто не смог бы заменить моего

любимого. Боже мой, как же я

ис… исстрадалась!

Плачет.

(Ничуть не смущаясь подобной задержкой, машина, пощелкивая и покрякивая, лишь прибавила ходу.)

— Умирая, он сказал: «Я спокоен за

наших детей, у них хорошая мать».

Я рвала жилы, чтобы отец их мог

бы ими гордиться. Бог свидетель,

как было тяжко в те времена вдове

с четырьмя детьми… Но я справилась.

Все делала как надо. Отец бы ими

гордился! Они хорошие дети. Тоже

кое-чем жертвовали. Отцовский пример…

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Ох уж эта бабушка.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Мягкие, бледные, морщинистые щеки.

бла-бла-бла-бла — Зеленые глаза с покрасневшими веками.

бла-бла-бла-бла — До боли родное лицо, ужимки которого,

бла-бла-бла-бла — прекрасно известные нашей семье, не

бла-бла-бла-бла — передать словами. Она всегда была в

бла-бла-бла-бла — в моей жизни.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Наверное, теперь уж ненадолго.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Что от нее останется?

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла— Пожитки. Горы хлама.

Терпеть не могу…

…ладно, детка? А?

Что, прости?

Ты что, оглох? Говорю,

передай мне альбомы с

фотографиями.

Да, сейчас.

(Строй альбомов на этажерке возле пианино. Одни, самые старые, в деревянных переплетах с пружинкой, в них бархатистые страницы из плотной черной бумаги, другие, современные, с клейкими листами и прозрачными конвертами.)

— Спасибо. Так, посмотрим…

Вот он! Это…

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Фото человека-загадки. Портрет выпускника мединститута.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла— Терпеть не могу ее барахло. Оно словно

бла-бла-бла-бла— душит.

бла-бла-бла-бла-

(За обеденным столом, смотрит в объектив.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла — Короткое замыкание — и все дела.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(На лесной тропинке, в руке трость.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла — Она отлучится, а тут маленький пожар наведет

бла-бла-бла-бла — порядок.

бла-бла-бла-бла-

(На каменистом берегу Сент-Лоренса, ветер растрепал ему волосы.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла— Уж я наверняка так жить не стану.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(На корме ялика. На носу — молоденькая женщина, моя бабушка.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла — Счастье — не галантерейный ассортимент,

бла-бла-бла-бла — не ширпотреб.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(В садовом кресле, приобнял двух мальчиков, один из которых — мой семилетний отец.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла— Не стану жить ради вещей.

бла-бла-бла-бла — Они не возбуждают.

бла-бла-бла-бла-

(Перед палаткой со всеми детьми.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла — Пусть красивые вещи обитают в музеях.

бла-бла-бла-бла— Или в природе.

бла-бла-бла-бла-

(Сидит в снегу, искрящемся под солнцем, бабушка лучезарно улыбается.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла— Важнее обставить голову, нежели квартиру.

бла-бла-бла-бла — Нет ничего красивее пустых комнат.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Фото анфас, незадолго до смерти.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла— Пакгаузы, полные света и пыли..

бла-бла-бла-бла — Пустые мансарды с видом на…

бла-бла-бла-бла— Побережья.

бла-бла-бла-бла — Прерии.

бла-бла-бла-бла-

(Укрытый одеялом, спит в мягком кресле; начало болезни.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла — Вот где во всей полноте я чувствовал себя

бла-бла-бла-бла — человеком.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(На скамейке, отвернулся.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —«Блаженны нищие духом». Верно.

бла-бла-бла-бла —Ибо духовно богатые неимущи.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(Групповое фото, второй слева.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Не желаю быть рабом вещей.

бла-бла-бла-бла — Хочу быть человеком, только и всего.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

(В полный рост, смотрит в объектив, фон нечеток, руки в карманах пиджака, лишь выпущены большие пальцы.)

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

…А потом он умер.

Сердце разрывается!..

Опять плачет.

(Машинка раскочегарилась, аж подрагивает.)

— Почему, Господи? Почему из всех людей

на свете Ты выбрал моего любимого?

Не сомневаюсь в Твоей прозорливой

мудрости, но почему именно его?

Всем своим существом я любила этого

человека и двадцать два года была

с ним счастлива. Все двадцать два года

было счастьем засыпать, пробуждаться

и целый день жить. И вдруг… вдруг…

такой невообразимый конец. Спросишь,

как я выжила? Я умерла. В тот день

часть меня сгинула и уже никогда

не воскреснет. До самого смертного

часа я…

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла —Хочу быть человеком, только и всего.

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла-бла-бла-

бла-бла… ВСЁ! А?

(Неожиданный финал. Последнее слово бабушка выкрикнула. Машинка громко щелкнула и басовито загудела.

— Готово? — спросил я.

— Не так быстро.

Раздался писклявый скрежет, который через минуту стих. Звякнули катки. Что-то пролезло сквозь красные бархатные губки и плюхнулось на стол.

Овальное зеркальце.

Бабушка в него посмотрелась.

— Ну вот, хорошо сработано, — удовлетворенно сказала она. — Без мути. Иногда зеркала побольше получаются мутноватые, особенно в уголках. Когда долго говоришь, разные участки чуть отличаются. Но для маленького оно в самый раз.

Я взял зеркальце. Еще теплое. Тыльная сторона свинцово-серая. Я взглянул на свое отражение.

Что-то зацепило мой взгляд. Я присмотрелся, повернув зеркало под углом к свету.)

— Это пройдет, — сказала бабушка. — Как только оно совсем высохнет.

Она имела в виду отпечатки слов. Серебристая зеркальная поверхность состояла из многослойных строчек, аккуратно пересекавшихся под прямым углом.

(Теперь я в некотором роде специалист по данному вопросу. В старых зеркалах есть места, где с помощью лупы можно разглядеть отпечатки: под истончившимся слоем серебра на краях и особенно в окисленных пятнышках. Дважды я сумел распознать слова. Один раз в нью-йоркском антикварном магазине я известил хозяина, что симпатичное зеркальце с ручкой — немецкой работы, ибо в пятнышке различил слова «ganz allein»[10]. И второй раз, когда снова приехал к бабушке. На краешке зеркала в спальне я изловчился прочесть «ортнёф». Теряясь в догадках, спросил бабулю, что бы это значило. «Сен-Реймон де Портнёф», — ответила она. Так я узнал, откуда родом мой дед.

Современные зеркала промышленного производства не интересны. Они абсолютно чистые. В них ничего не увидишь.)

(Последний спирит двадцатого века — вот кем была моя бабушка. В каждой ее вещи обитала бессмертная душа, напоминавшая о ком-то или чём-то из ее долгой жизни. Бабушкины пожитки были посредниками между нею и теми, кто пребывал во блаженном успении. По сути, ее маленький дом на южном берегу Сент-Лоренса являл собою огромный город, кишащий духами.)

(Она отдала мне то зеркальце. «Хозяином» я так и не стал: квартира пуста, одежды мало, вещей почти нет, но зеркальце — моя драгоценность. Часто в него смотрю, пытаясь вспомнить все те слова, что так глупо пропустил мимо ушей.)

Примечания

1

Дональд Джон Трамп (род. 1946) — американский бизнесмен, известная личность на телевидении и радио, писатель. Трамп стал знаменит благодаря экстравагантному стилю жизни и откровенной манере общения, а также успешному реалити-шоу «Кандидат», где выступает как исполнительный продюсер и ведущий.

2

АФТ-КПП — Американская федерация труда — Конгресс производственных профсоюзов.

3

Уильям Генри Сьюард (1801–1872) — американский государственный деятель, в 1861–1869 двадцать четвертый Государственный секретарь США, соратник Авраама Линкольна. С его именем связана покупка у Российской империи Аляски. Современники недооценили приобретение 1 518 800 квадратных километров земли за 7 200 000 долларов (то есть по цене 4,94 доллара за квадратный километр). Госсекретарь и президент Эндрю Джонсон подверглись критике прессы. Ныне в последний понедельник марта Аляска празднует День Сьюарда.

4

Джозеф Конрад (псевдоним Юзефа Теодора Конрада Коженёвского, в устаревшей форме Теодора Иосифа Конрада Корженевского, 3 декабря 1857, Бердичев, Киевская губерния, Российская империя — 3 августа 1924, Бишопсборн близ Кентербери) — английский писатель. Поляк по происхождению, он получил признание как классик английской литературы.

5

Пол Джексон Поллок (1912–1956) — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX века. Джек Керуак (1922–1969) — американский писатель, поэт, представитель литературы «бит-поколения». Имевший успех у читателей, но не избалованный вниманием критиков, сегодня Керуак считается одним из самых значительных американских литераторов. Спонтанный исповедальный язык «короля битников» вдохновлял таких авторов, как Том Роббинс, Ричард Бротиган, Хантер Томпсон, Кен Кизи, Уильям Гибсон, Боб Дилан.

6

Уильям Чайлдз Уэстморленд (1914–2005) — американский военачальник, в разное время занимавший посты главнокомандующего американскими войсками во Вьетнаме и начальника штаба армии США. Получил известность как один из главных военных деятелей США периода Вьетнамской войны.

7

Мотаун Рекордз, также известна как Тамла Мотаун или просто Мотаун — американская звукозаписывающая компания, сейчас входит в состав Universal Music Group. Созданная афроамериканцем, она специализировалась на продвижении чернокожих исполнителей в мейнстрим мировой поп-музыки. В 60-е годы здесь было разработано особое направление ритм-энд-блюза — так называемое «мотаунское звучание» (Motown Sound). Под маркой компании выступали звезды афроамериканской музыки тех лет — Стиви Уандер, Марвин Гэй, Дайана Росс, Смоки Робинсон, Лайонел Ричи и Майкл Джексон, квартет Boyz II Men.

«The Mamas & the Papas» (буквально: «Мамы и папы»; название на обложке первого альбома было «The Mama’s and the Papa’s» — «мамин и папин») — успешный американский музыкальный коллектив второй половины 60-х годов, состоявший из двух певцов и двух певиц, просуществовавший около трех лет и создавший несколько хитов, таких, как «California Dreamin’». Состав: Джон Филлипс (1935–2001) лидер группы, автор песен, «Мама» Касс Эллиот (настоящее имя Эллен Наоми Коэн, 1941–1974) — вокал, Мишель Филлипс (настоящее имя Холли Мишель Гиллиам, род. 1944) — вокал, Дэнни Доэрти (1940–2007) — вокал.

«Понедельник, понедельник» — песня этой группы.

8

Акроним, принятый в официальных письмах: первые две буквы — инициалы того, кто диктует, вторые — секретаря.

9

Рутбир, или корневое пиво, также известное как Сарсапарилла — газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафраса. Безалкогольный рутбир готовят из экстрактов или сиропов с добавлением газированной воды; алкогольный рутбир получается при сбраживании смеси экстракта и сахара с дрожжами, напиток содержит 0,4 % алкоголя.

10

Ganz allein — совсем один (нем.).

Content

Янн Мартел
Роккаматио из Хельсинки

От автора

СОБЫТИЙНЫЙ ФОН ХЕЛЬСИНКСКИХ РОККАМАТИО

КАК Я СЛУШАЛ СОЧИНЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО КОМПОЗИТОРА ДЖОНА МОРТОНА «РЯДОВОЙ ДОНАЛЬД ДЖ. РЭНКИН, КОНЦЕРТ ДЛЯ СТРУННЫХ С ОДНОЙ ДИССОНИРУЮЩЕЙ СКРИПКОЙ»

ВАРИАЦИИ СМЕРТИ

ФИРМА «ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ». ЗЕРКАЛА, ЧТО ДОЖИВУТ ДО ЦАРСТВИЯ НЕБЕСНОГО

Примечания